Архив Фан-арта

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив Фан-арта » nadin » Ты есть


Ты есть

Сообщений 1 страница 20 из 29

1

ТЫ ЕСТЬ

Навеяно фиком Palen "Бес в ребро"

Рейтинг: R.
Пейринг: Катя, Павел, Герман.
Жанр: пусть будет мелодрама.
Герои: Катя, Герман, Павел, Андрей, Коля и др.
Сюжет: Кате с Павлом судьба подарила несколько счастливых лет совместной жизни. Но вскоре Павел умирает и Кате предстоит учиться жить без него.

Вместо эпиграфа

Желтых огней горсть в ночь кем-то брошена.
Я твой ночной гость, гость твой непрошеный.
Что ж так грустит твой взгляд, в голосе трещина?
Про тебя говорят: странная женщина.

Я не прошу простить. Ты промолчишь в ответ.
Я не хочу гостить и уходить в рассвет.
В грустных глазах ловлю редкие радости,
Я так давно люблю все твои странности.

Странная женщина, странная,
Схожая с птицею раненой,
Грустная, крылья сложившая,
Радость полета забывшая.
Кем для тебя в жизни стану я?
Странная женщина, странная.

Глава 1.

Она стояла в приемной нотариуса среди остальных, пришедших сюда людей, одинокая, растерянная и отстраненная от всех и вся. Хрупкая женщина с потухшим взором, в глубинах которого черной пропастью разверзлась безысходность. Весь мир, доселе наполненный жизнью, надеждами и каким-то почти осязаемым счастьем, сузился теперь до размеров этой чужой, неуютной комнаты.
Как бы ей хотелось сейчас отключиться от ужаса случившегося, забыться, погрузиться в отрешенность, чтобы, как в замедленной съемке, не касаясь сознания, перед глазами размытыми пятнами поплыли предметы интерьера, силуэты, лица.
Лица… Она не хотела их видеть. Среди них не было ни друзей, ни сочувствующих, ни даже просто равнодушных. Напротив, они были враждебны. И она, эта маленькая женщина в строгом черном платье, облегающем точеную фигурку, делающем свою обладательницу так неуместно соблазнительной, была для них врагом номер один. Всем своим видом они давали понять, что ей здесь не место, но при этом никто не осмелился бы указать ей на дверь, поскольку ОНА имела полное право находиться здесь, тем самым, поправ их собственные права. Права, которые, по их мнению, бесстыдно украла у них, так же, как три года назад украла того, чье имя даже после его смерти они не могут не делить.
Она стояла, отвернувшись к окну, обхватив себя обеими руками, как будто старалась согреться, не желая встречаться с ними взглядом, в который раз безуспешно пытаясь сбежать от реальности. Но мозг отказывался впадать в прострацию, и мысли с омерзительной ясностью выстраивались в стройные ряды, приводя к очередным ничего незначащим выводам.
- Общее горе. Даже оно не в силах объединить нас, - думала она.
Только теперь, здесь она поняла, до конца осознала абсолютную истину, таившуюся в услышанной когда-то фразе: «Человек всегда одинок в своем горе… всегда одинок». О да, теперь ей не нужно объяснять смысл этих слов, теперь она сама – убедительное им подтверждение.
Это сделанное ею только что открытие визгливой мигренью забилось в висках, отчего она зажмурилась так сильно, что солнечный пейзаж за окном запестрел черными пятнами.
ОДНА. Совсем одна. Без него. Без него? Господи, как же больно!

***

- Екатерина Валерьевна… Екатерина Валерьевна, прошу вас, пройдемте, все уже собрались, - из задумчивости ее вывел голос помощника нотариуса. Одной рукой он показывал на дверь, в которую ей следовало войти, а другой придерживал ее за локоть, подталкивая в нужном направлении.
Она вошла, мельком взглянув на присутствующих, и опустилась на оставшийся свободный стул.
Маргарита, Андрей и Кира держались вместе. Сейчас они были едины, как никогда. Сейчас они были семьей. Семьей в состоянии отечественной войны, вынужденной временно укрепить свои рубежи.
Марго была подавлена. Губы в горькой складке то и дело подрагивали на бледном лице. Кира бросала обеспокоенные взгляды то на свекровь, то на мужа. Андрей был собран и сосредоточен, как будто ожидал подвоха.
На Пушкареву никто из них больше не смотрел. Каждый завернулся в свой кокон и смаковал свою боль в одиночестве.

***

По мере того, как нотариус зачитывал завещание Павла, постепенно расправлялась напряженная складка на лбу Андрея, как будто тяжелый груз талой горной лавиной сползал с его плеч. И тому были причины. Ведь это его отец, поддавшись влиянию этой лживой вертихвостки, подверг сомнению благосостояние всех членов некогда крепкой семьи, женившись на ней на старость лет и людям на смех.
Содержание завещания не стало для Андрея новостью, но стало долгожданным облегчением и подтверждением того, что слово Павла Жданова дорогого стоит (даже после его смерти).

+1

2

Глава 2.

Лишь спустя месяц после их почти фантастического воссоединения они смогли, наконец, поверить в свое случившееся счастье. Позади остался нелегкий разговор с родителями Кати, не менее трудный разговор Павла с Андреем, хлопоты, связанные с ее переездом и работой (переводом  в швейцарское представительство фирмы Полянского). И как-то незаметно пришло осознание того, что никто и ничто уже не покушается на их союз, не тянет за душу ложью, не омрачает минуты близости предстоящей разлукой. И все реже они вздрагивали по ночам от тревожных снов, успокоенные теплом любимых рук.
Они обживали свой новый дом уже вдвоем, согревая его заботой и любовью. И вскоре каждый уголок их уютной крепости был пропитан трепетной нежностью, которую ее хозяева дарили друг другу в своем упоительном помешательстве.
Из окна гостиной открывался восхитительный вид скалистых холмов над Локарно, где, возвышаясь над всем миром, как будто благословляло их святилище Мадонны Дель Сассо. Они любили проводить здесь вечера, отгородившись от суеты. Разжигали камин и отдавались во власть своих чувств.
В один из таких вечеров они сидели, обнявшись, утопая в мякоти огромного кресла, завороженные предсмертной агонией затухающего пламени. Катя с бокалом белого вина, Павел – коньяка.
- Знаешь, - выдохнул он ей в макушку, - у нас осталось одно неоконченное дело.
Она вопросительно вскинула бровь.
- Мы забыли пожениться.
- Ты все еще женат, Паша. А чтобы жениться вновь, придется затевать развод. Вот только я уже и не знаю, надо ли.
- Что ты хочешь этим сказать? – спросил он, убирая с ее лица непослушный локон.
- Паша, - улыбнулась она, - у меня есть все, о чем совсем недавно я и мечтать не могла… У меня есть ты. Нет, конечно, я бы хотела… да, очень хотела бы…, но подумай, не слишком ли высока цена этой «декларации независимости»? Зачем доказывать всему миру то, о чем нам с тобой и так известно? Ведь развод не пройдет бесследно. Для Маргариты это будет последним ударом. Раздел имущества… И Андрей не одобрит, это уж точно. Я помню, Паша, я знаю, что и в нынешнем положении он не кинется меня благодарить,… но я не хочу обострять и без того непростую ситуацию. Они и так обеспокоены судьбой семейного состояния, а в случае нашей с тобой женитьбы, боюсь, начнутся бои без правил. Паша, Андрей будет драться за то, что принадлежит ему по праву, а я не хочу, чтобы ты лишился единственного сына. Он может быть тысячу раз неправ, но от этого он не перестанет быть твоим сыном. Дай ему время, не настраивай его против себя.
- Какая рассудительная у меня девочка, - сказал он. – Обо всех подумала, кроме себя. Катюша, жизнь научила меня смотреть дальше, чем видно, и принимать меры загодя. И ты права, наш брак – вопрос скорее деловой. Тем более, с его решением не стоит затягивать.
Он хотел сказать ей, что боится даже подумать о том, что будет с ней, если с ним что-нибудь случится. Совсем не радужные картины предлагало ему воображение. Марго Катю не пожалеет, раскатает асфальтовым катком за все свои обиды, да и Андрей не преминет постоять за честь семьи. Подумал, но вслух не произнес. Коснулся рукой ее щеки и сказал:
- Катюш, давай не будем откладывать в долгий ящик. Пора тебе стать моей законной владелицей.
Не смогла сдержать улыбки. Поцеловала его в раскрытую ладонь, и прижала ее к груди. Помедлив, ответила:
- Хорошо... Но с условием.
- Каким же?
- Мы подпишем брачный договор, - медленно проговорила она, не выпуская его пальцев из своих рук, - по которому я не буду иметь прав на твое имущество. И еще одно… - Она задержала дыхание, как будто собираясь с силами. – Ты оформишь НОВОЕ завещание (у тебя ведь есть завещание?), в котором не будет упоминаться мое имя. Но и это еще не все. Содержание обоих документов ты доведешь до сведения Андрея.
- Уф, - выдохнул он. – Катя, ты хоть понимаешь, о чем меня просишь?
- Очень хорошо понимаю. Потому и прошу.
- Девочка моя, я просто хочу обезопасить тебя.
- А я тебя, - тихо, но уверенно ответила она.
- Ладно, сказал Павел после минутной паузы. – Мы что-нибудь придумаем.
Она забралась к нему на колени, усевшись верхом, и обвила руками шею.
- А ты будешь представлять меня своей женой всем-всем?
- Да.
- Деловым партнерам и старым друзьям?
- Да.
- И соседям?
- Да.
- И почтальону?
- Да.
- И служащим в супермаркете?
Он рассмеялся.
- Да.
- Я люблю тебя.
- И я тебя люблю.
Он отодвинул с ее плеча и без того уже съехавший воротник тяжелого банного халата и вдохнул аромат ее кожи.
- Но фамилию я оставлю свою.
- ?
- ОНИ не поймут.
Мгновение он смотрел на нее, не мигая, а затем прижал к себе так сильно, что у нее перехватило дыхание и желание, вмиг родившееся в паху, шаровой молнией прокатилось по телу и затуманило разум.

***

Нотариус закончил оглашать завещание.
Все имущество Павла (ценные бумаги, включая акции «ЗимаЛетто», недвижимость в Москве и Европе, средства на счетах в банках) все было распределено между Маргаритой и Андреем. Но Катино имя в завещании все же обнаружилось. Дважды. Ей оставался их дом в Локарно и… Ивэл – редкой красоты конь вороной масти, которого Павел так и не решился перевезти из России в Швейцарию.
Катя сидела неподвижно с неестественно прямой спиной, глядя в одну точку. Маргарита, направляясь к выходу, окинула ее снисходительным взглядом. Нет, в нем не было злорадства, но было какое-то глубокое удовлетворение мыслью о том, что содержание недвижимости в Европе, как впрочем, и лошадей в России, требует значительных средств, которых у Пушкаревой быть не могло.
Андрей еще что-то уточнял у помощника нотариуса, когда сам нотариус обратился к Кате:
- Екатерина Валерьевна, не могли бы вы задержаться? – Все присутствующие непроизвольно устремили на него свои взгляды. – Вам необходимо подписать кое-какие бумаги.

0

3

Глава 3.

Дождавшись, когда остальные посетители покинули кабинет, нотариус открыл сейф и извлек из его недр черную кожаную папку.
- Екатерина Валерьевна, - начал он. – Ваш покойный супруг поручил мне одно деликатное дело. Он просил передать вам это.
Мужчина придвинул папку ближе к Катерине.
- Признаться, сначала я был удивлен его просьбой, так как это дело не имеет отношения к наследству, да и к моей практике вообще, но он сказал, что вы все поймете.
- О чем вы? – спросила она.
- Я думаю, вам лучше самой взглянуть на это, - сказал нотариус, открывая папку и предлагая Кате ознакомиться с ее содержимым.
Катя скользнула взглядом по первому листу. Реквизиты швейцарского банка и Лондонской брокерской конторы, какие-то отчеты… о доходах или…
- Что это?
- Это ваша собственность, Катя.
- ?
- Вернее сказать, информация о ваших капиталовложениях.
- Я не понимаю…
- Дело в том, Катя, - он снова назвал ее просто по имени, - что вы владеете весьма существенным пакетом ценных бумаг. Все они успешно инвестированы и приносят стабильный доход. Вы можете убедиться в этом, просмотрев отчеты вашего брокера. Здесь есть его визитка. Если у вас возникнут какие-нибудь вопросы или пожелания, просто позвоните ему. Это очень хороший специалист. Я и сам пользуюсь услугами этой фирмы. Да, и счет в банке на ваше имя… - Он перевернул страницу, нашел нужную строку и ткнул в нее пальцем, - на очень солидную сумму.
Какое-то время она просто молчала. Затем подняла глаза на нотариуса:
- Как давно? – спросила Катя треснувшим голосом.
Мужчина как-то странно посмотрел на нее.
- Вы действительно не знали?
Она отрицательно качнула головой.
- Ну, насколько я понимаю, почти три с половиной года. Все это время ваш капитал «работал», а поскольку средства из оборота не изымались, то на сегодняшний день ваше состояние даже преумножено…
Катя судорожно выдохнула и сжала холодными пальцами переносицу.
- Вам совершенно не о чем волноваться, - не унимался нотариус. – Я довольно давно занимаюсь делами Павла Олеговича, и поверьте мне, в финансовых делах вы можете полностью положиться на его деловое чутье. Он обо всем позаботился. И даже…
Но Катя его уже не слышала. Она спряталась лицом в ладонях, и ей почудилось, что Павел стоит за ее спиной, гладит теплой рукой по волосам и улыбается.
Напряжение последних дней вязким комом подкатило к горлу и подобно фонтану свежей крови из разорванной аорты вырвалось наружу безудержными рыданиями.
Никто не сдерживал ее и не пытался успокоить. Ни тот, что просто сидел напротив с уже наполненным стаканом воды в ожидании окончания истерики, ни она сама.

***

В тот день Павел вернулся домой поздно. Он не позвонил, чтобы предупредить. И она волновалась. Не раз бралась за телефон, чтобы просто услышать его голос и убедиться, что с ним все в порядке, но всякий раз одергивала себя. Не будет же она уподобляться ревнивым истеричкам, в самом-то деле!
Он пришел, когда уже почти стемнело. Она шагнула ему навстречу и облегченно расправила плечи. Он виновато развел руками.
- Катюша, прости, родная. Знаю, надо было позвонить. Прости, – и обнял ее.
Она отстранилась от него с улыбкой.
- Устал?
- Немного.
- Тогда ужин? Или ты неголоден?
- Ужин?  Отлично.
Он ждал, когда Катя задаст какой-нибудь невинный вопрос о том, как он провел день, или поинтересуется, что так сильно его задержало. Но она не спрашивала. А он все ждал, уже точно зная, что если все-таки спросит, то он солжет, и от этого на душе становилось еще тяжелее.
Павлу позвонили еще вчера и просили приехать лично. К назначенному времени он не опоздал, но разговор затянулся. Освободившись, он не поехал домой, а долго бродил по тихим улочкам Локарно, вдыхая его пьянящий воздух.

Катя накрывала ужин в столовой. Павел следил за ее нехитрыми передвижениями, бросая на жену странные взгляды, как будто искал в ней точку опоры. Она заметила его напряжение.
- Со мной сегодня что-то не так? - спросила она, продолжая расставлять столовые приборы.
- Пожалуй, - ответил он.
- Расскажешь, что именно?
- Сегодня ты особенно красива.
От его голоса, прозвучавшего прямо у нее за спиной, она вздрогнула и обернулась. Он стоял совсем близко. Провел рукой по ее щеке и повторил:
- Невероятно красива.
Взяв в руки ее лицо, вглядывался в каждую его черточку, словно видел впервые.
- Паша… - голос сорвался.
- Девочка моя… иди ко мне, - выдохнул он и потянулся к ней губами.
Он целовал ее так, как будто упивался ею и не мог напиться, обнимал так, как будто боялся, что она выскользнет из его рук и исчезнет навсегда.
Его искусные пальцы уже скользили по ее телу, и она, запрокинув голову от наслаждения, подставляя шею поцелуям, покачнулась, оступилась и взмахнула руками, пытаясь сохранить равновесие. Он поймал ее и, недолго думая, посадил на стол. Она раскрылась ему навстречу и под звуки бьющейся об кафельный пол посуды крепко обвила его ногами.
С трудом оторвавшись от него на мгновение, она спросила, тяжело дыша:
- Паша, а может, поднимемся… наверх?...
Он покачал головой:
- Нет… у нас мало… времени…
Ответ ее обескуражил, но новый вопрос, вот-вот готовый сорваться с губ, утонул в поцелуе.

В эту ночь они занимались любовью самозабвенно, с каким-то необъяснимым отчаянием и почти кричащей нежностью.
Позже, лежа в его объятиях, Катя все же спросила:
- Паша, у тебя что-то случилось?
- Я тебя напугал?
- Нет, что ты, - спохватилась она. – Все было чудесно. Как никогда. Просто… - она запнулась, подбирая слова, - как будто в последний раз…
Он посмотрел на нее так, если бы у нее было три глаза. И этот самый третий глаз прожигал его насквозь, до самой сути, до той самой лжи, которая теперь не давала ему покоя.

***

Немного успокоившись, Катя взяла в руки стакан с водой и сделала глоток. Окинула взглядом кабинет. Дорогая обстановка. Огромное окно, в которое с лучами по-летнему наглого осеннего солнца вливалась жизнь. И все более настойчивым и менее контролируемым становилось желание разбить это чертово окно тяжелым прибором для канцелярских принадлежностей из натурального малахита.

0

4

Глава 4.

(Локарно)

После той ночи жизнь четы Ждановых раскололась надвое: до и после.
Дни теперь тянулись мучительно долго. Павел как-то притих и совсем закрылся в себе. Ссылаясь на какие-нибудь неотложные дела в городе, пропадал из дома до темноты. Когда возвращался уставший, о себе предпочитал не рассказывать и прямого взгляда жены не выдерживал, отводил глаза. А по ночам с бесстрастной нежностью обнимал ее за плечи и тихо дышал в затылок.
Оба делали вид, что спят, не решаясь сделать первый шаг и порвать, наконец, с мучительной недосказанностью, так нелепо отдалившей их друг от друга, наполнившей их дом тревожным ожиданием беды.

Как-то утром за завтраком Катя сказала:
- Паша, сегодня приезжает очередная группа москвичей на стажировку. У них там, - махнула рукой в неопределенном направлении, - произошла какая-то накладка. Оказалось, что ими совсем некому заняться… В общем, меня просили их встретить. Так что, сегодня у меня короткий день. Как только закончу с земляками, сразу домой.
Он кивнул ей в ответ, допивая свой кофе.
- А ты? – робко спросила она. – Может быть, и ты сможешь освободиться пораньше?
Она подошла к нему вплотную и, поймав его взгляд, сказала:
- Я так скучаю по тебе. Что с нами происходит, Паша?
Пытаясь поймать ртом воздух, он притянул ее к себе и, шумно выдохнув, поцеловал в висок.
- Я люблю тебя, детка. Больше жизни. Ты ведь знаешь об этом?
Он подбородком ощутил ее согласный кивок на своей груди.
- Ты только не сомневайся в этом, ладно? Я не буду задерживаться. Обещаю.

Провожая Катю, Павел еще раз ободряюще обнял ее, поцеловал и, шутливо приказав не лихачить на дороге, закрыл за ней дверь.
Он долго стоял у окна в гостиной, спрятав руки в карманах брюк, как в рукавах смирительной рубашки. О многом передумал он за последние недели, но так ничего и не решил. Мысли блуждали по кругу, словно арестанты в тесном дворике-колодце для прогулок, и неизменно возвращались к исходной точке. Он почувствовал себя заключенным в одиночной камере с почти исчерпанным лимитом незамысловатых благ казенной жизни. Еще немного и он останется наедине лишь с самим собой в холодном пространстве, сужающемся вокруг него с катастрофической скоростью до размеров тюремного карцера, перекрывая кислород.
Из раздумий Павла вывела трель мобильного телефона. Он машинально снял с ремня свой и посмотрел на дисплей. Пусто… Ну конечно, это же Катин.
Пройдясь по дому, он поискал глазами источник звука, который вскоре обнаружился в столовой. На дисплее высветился последний пропущенный вызов «Полянский».
Вскоре зазвонил и домашний телефон. Павел взял трубку. И снова Полянский.
- Добрый день! Полянский беспокоит, – послышался в трубке спокойный голос.
- Здравствуйте, Герман, это Жданов.
- Прошу прощения за вторжение, Павел Олегович, но мне нужна Катя по очень срочному делу. Я не стал бы беспокоить вас, но Кате дозвониться я не могу, ее мобильный не отвечает, так что пришлось звонить вам домой.
Герман вкратце изложил суть дела, из которого следовало, что намеченная на завтра встреча со швейцарскими партнерами, для которой Катя готовила документы, была неожиданно перенесена на сегодняшний день. Соответственно необходимые документы требовались ему уже сейчас.
- Герман, Катя уехала примерно час назад. И боюсь, дозвониться до нее сегодня вы, действительно, не сможете. Она забыла телефон здесь. Но, может быть, я смогу чем-то помочь? В последние дни она много работала дома. Возможно, я найду то, что вам нужно. Одну минуту…
Павел прошел в кабинет и взял со стола предусмотрительно выложенную на видное место папку, которую, по всей видимости, Катя собиралась взять с собой, но и ее тоже забыла.
- Бедная моя девочка, - подумал Павел. – Совсем извел ее старый дурак. А вслух произнес:
- Так… вот, здесь что-то есть. – Прочел название. – Оно?
- Точно, это то, что нужно. А я могу подъехать к вам, чтобы забрать документы?
Павел уже было собрался сказать «да, пожалуйста, в любое время», но осекся на полуслове и выпалил в трубку:
- Знаете, Герман, лучше я сам. У меня как раз есть дела в городе. К которому часу вам нужны документы?
- Встреча назначена на два часа дня.
- Хорошо. Я буду в полдень. И… мне нужно с вами поговорить. Это возможно?
Обсудив последние детали, собеседники разъединились и призадумались каждый о своем.

***

Герман был удивлен. Нет, не тем, что Жданов лично собирался доставить ему бумаги (в конце концов, может, и вправду по пути), а предстоящим разговором, о предмете которого Полянский мог только догадываться. Общих тем для беседы у них не было. Все деловые вопросы он решал со Ждановым-младшим. Андрей успел вырасти из птенца, оперился и весьма успешно справлялся с управлением «Зималетто». Единственной нитью, незримо соединяющей обоих мужчин, была Екатерина Валерьевна Пушкарева. Но только то дело прошлое, да и было ли оно, это дело?

Он не на шутку озадачился тогда, узнав, что Катя не вернулась со стажировки в Швейцарии вместе со своей группой. Но, к счастью, под рукой был безотказный автомат для выдачи последних сплетен по имени Алина, которая с превеликим удовольствием, все еще будучи под впечатлением, поведала Полянскому свою версию событий. А через день прилетела и сама Катя.
Как только он ее увидел, то сразу понял, что осколки ее разбитого сердца собраны и склеены тем самым безымянным мастером, на месте которого так хотелось оказаться самому Герману. Только слепой мог не увидеть моря счастья, плескавшегося в ее глазах. Та спокойная, непоколебимая решительность влюбленной женщины, с которой Катя появилась в дверях его кабинета, сказала ему больше, чем все ее слова.
Катя сообщила, что обстоятельства у нее изменились, и ей придется сменить место жительства. На вопрос, где же она решила поселиться, Катя ответила: «Я буду жить в Швейцарии. С любимым человеком», - и не смогла сдержать улыбки.
В тот же день состоялось минисовещание, на котором присутствовали генеральный директор, Полянский и Катя. В свете предстоящего открытия в Швейцарии представительства фирмы было решено, что Катя будет полезна в Европе.

Со Ждановым-старшим Полянский пересекался нечасто, а за несколько последних лет, когда Павел практически отошел от дел и вновь женился, они виделись всего-то пару раз. Но лишь однажды Герман видел Жданова вместе с Катей.
Полянский Случайно увидел их спустя полгода после совещания в закрытом загородном клубе под Москвой. Он приехал сюда с другими акционерами и топменеджерами своей фирмы, чтобы отметить два важных события: заключение важного контракта, которое, собственно, и стало возможным только благодаря усилиям Полянского, а также приобретение Германом части акций компании.
Сперва Полянский решил, что ему померещилось, но когда понял, что это все же Катя, неспешно шагает по лугу в обнимку с высоким мужчиной, держащим за уздцы вороного жеребца, то собрался было ретироваться, но опоздал, он был уже замечен.
Каково же было его удивление, когда в спутнике Катерины он узнал Павла Олеговича Жданова. Несколько дежурных фраз и сдержанных улыбок - и каждый пошел дальше своей дорогой. Глядя им вслед, Герман не мог не отметить того, как светятся любовью их глаза. А Жданов… Да он помолодел лет на десять!
- Так вот какой ты, северный олень… - подумал Герман, не сразу сообразив, что сказал это вслух.

0

5

Глава 5.

(Локарно)

Павел встретился с Полянским в кафе на крыше торгового центра. Жданову нравилось это место. Столики утопали в сочной зелени кадочных растений, создававших неповторимый уют, и посетителей обычно было немного. С балкона можно было рассмотреть весь город как на ладони. Там, на балконе за столиком на двоих в тени раскидистой пальмы уже ждал его Полянский с чашкой кофе. Увидев приближающегося Жданова, он встал и протянул руку для приветствия.
- Павел Олегович!
- Добрый день, Герман! – Павел пожал ему руку. – Рад вас видеть.
- Взаимно, - улыбнулся Полянский и, жестом указав на меню, спросил: - Что-нибудь закажете?
Он отметил про себя, что Жданов выглядит иначе. Совсем другим запомнился он  Герману с их последней встречи. Теперь во взгляде сквозит какая-то обреченность… или усталость? Постарел…
Павел заказал кофе.
- Да, вот то, о чем вы просили, – сказал Павел, протягивая Полянскому папку.
- Даже не знаю, как вас благодарить, - совершенно искренно улыбнулся Герман.
- Ну что вы, пустяки.
С «официальной частью» беседы покончили разом, а о погоде и прочих мелочах ни один из собеседников упоминать не стал, и на какое-то время повисло неловкая пауза.
Первым нарушил молчание Жданов.
- У меня тоже будет к вам просьба, Герман. Надеюсь, вы мне не откажете.
- Если это в моих силах… разумеется.
- Думаю, что сделать это вам будет нетрудно.
Герман кивнул, давая понять, что внимательно слушает.
- Дело в том… - продолжил Павел, - обстоятельства складываются так, что очень скоро Кате придется вернуться в Москву.
- Вы решили снова перебраться на Родину?
- Нет, только Катя.
Герман нахмурился.
- Я не совсем понимаю…
Павел встал, сделал шаг к перилам балкона, опустил руки в карманы, и устремил взгляд на город, раскинувшийся под ними. Он постоял так немного, обдумывая свои дальнейшие слова, и продолжая смотреть куда-то вдаль, произнес:
- Дело в том, что я болен. Как выяснилось, давно и серьезно. Если верить докторам, то времени у меня не то, что мало – его просто нет. Но сейчас речь не обо мне. Речь о Кате. О ней я хочу с вами поговорить.
Герман приготовился услышать что-то такое, отчего, как ему казалось, он будет чувствовать неловкость и выглядеть полным идиотом. Внутренне он весь напрягся, ожидая, что Жданов сейчас повернется к нему и попросит приглядеть за его вдовой, которая таковой пока не является, утешить, жениться и нарожать кучу детишек, как в дешевой мыльной опере. Но, тряхнув головой, опомнился. Что за бред лезет в голову? Герман мысленно чертыхнулся, кляня себя последними словами. Вот уж, и вправду, идиот!
- Мне бы не хотелось, чтобы... после… Катя оставалась в Швейцарии, - продолжал Павел, по-прежнему не глядя на Германа. Но здесь работа, и она тоже будет тянуть Катю сюда.
Павел повернулся к Полянскому.
- Герман, вы ведь не последний человек в компании, да к тому же акционер… Вам не составит особого труда устроить так, чтобы Катя осталась в Москве. Нельзя, чтобы она сюда возвращалась. Здесь она останется совсем одна… наедине со своей болью. А в Москве родители, старые друзья… Ей нужна будет их поддержка. Вы понимаете меня?
Герман не знал, что ответить, как теперь себя вести, но согласно кивнул.
А Павел вдруг понял, что уже не может остановиться. Впервые за долгое время он позволил себе кому-то открыться и излить душу. Ему необходимо было все объяснить, оправдаться, да хотя бы и перед Полянским. Уже все равно. Все уже неважно.
Он снова сел за столик и потер костяшками пальцев пульсирующий висок.
- Она была счастлива здесь. И если вернется, то, скорее всего, закроется в нашем доме, как в ореховой скорлупе, будет жить воспоминаниями и мучить себя мыслями о том, что изменить все равно не в силах.
Павел серьезно посмотрел на Полянского, и произнес без тени улыбки:
- Она – самое дорогое, что у меня есть. Я не знаю, чем заслужил такое счастье на старость лет. Да наверное, ничем. Но все случилось так, как случилось… Конечно, я знал, что рано или поздно все закончится, но я даже не надеялся, что она будет со мной так долго. Думал, остынет и уйдет в свою новую жизнь… и не увидит моего конца.
Он тяжело вздохнул.
- За все в жизни приходится платить. Наверное, это расплата... Пора отдавать долги.
Павел выговорился, и повисло тягостное молчание.
Герман первым разбил тишину, задав короткий вопрос:
- А Катя знает?
Павел отрицательно покачал головой.
- Нет. Я не могу взвалить на нее все это сейчас. Я слишком ее люблю… Пусть поживет еще немного в спокойном неведении.
Герман смотрел, как Павел мешал миниатюрной ложечкой нетронутый, давно остывший кофе, и отчетливо понимал, что он и человек, сидящий сейчас напротив, на расстоянии всего лишь вытянутой руки, безумно далеки друг от друга, как жители разных планет. И что бы Герман сейчас ни сказал, все это будут просто слова, звуки в пустоту, потому что, чтобы подобрать то самое заветное словечко, надо всего-то оказаться на месте другого – на ТОМ берегу.

***

Проехав уже полпути, Катя вспомнила о забытых ею документах. Она должна была завезти их в офис, чтобы завтра их смог забрать Полянский. Если не привезти документы сегодня, придется перекраивать весь завтрашний день, тогда слишком многих надо будет предупредить об отмене или переносе запланированных встреч. Нет, уж лучше сделать лишний круг сейчас. Она взглянула на часы: время еще есть.
- Что ж, бешеной собаке миля – не крюк, - произнесла она вслух и подмигнула себе в зеркало заднего вида.
Когда Катя вернулась, Павла дома уже не было. Она прошла в дом и, обнаружив в столовой еще и забытый телефон, обозвала себя недозрелой склеротичкой и направилась в кабинет, правда, забытых документов там не обнаружила. Постояв немного в раздумьях посреди комнаты, она пришла к выводу, что склероз ее все-таки дозрел, потому что ни вспомнить, ни даже предположить, куда могла запрятать запропастившиеся документы, она так и не смогла.
- Значит, будем искать, - сказала она себе. Сняла пальто и один за другим начала выдвигать ящики письменного стола.
Кабинет в их доме был один, и он был общим, так же, как и письменный стол в нем. Личными были только ящики в столе: верхние Катины, нижние – Павла.
Безрезультатно обшарив свою территорию, Катя резонно предположила, что по своей рассеянности могла запрятать документы ниже. Выдвинула первый ящик мужа. Сверху лежала довольно объемная стопка счетов и деловых писем. Вряд ли здесь, но вдруг? Пока перебирала пальцами правой руки плотно сложенные папки в надежде обнаружить ту единственную, левая рука, неудобно захватившая слишком большое количество писем, лишилась сил и выпустила свою ношу.
- Растяпа, - с досадой выдохнула Катя. – Склеротичка и растяпа!
Она опустилась на ковер и спешно стала собирать письма. Взгляд ее остановился на конверте с незнакомым штампом отправителя. Зачем-то руки сами потянулись к нему. На штампе значилось «Онкологический центр». Недоумение сменилось тревогой. И медленно почему-то трясущимися руками она вытряхнула содержимое конверта. На пол вывалился фирменный бланк результатов диагностических исследований. Обследуемый – Жданов Павел. Сердце ухнуло вниз.
Она сидела на полу в кабинете и в который раз перечитывала диагноз.
- Не может быть! Нет, так просто не может быть! – причитала она. – Должен же быть повторный анализ и не один! Ну где же он?
Она выбросила на пол остальные письма и с надеждой кладоискателя, уже позвякивающего лопатой по неведомой находке,  принялась их перетряхивать.
Нашла. Вот оно. Адреналин впрыснул в кровь лошадиную дозу. Голова закружилась. Открыла. Прочла… То же самое. Дата? Дата обследования трехнедельной давности.
Не вставая с пола, Катя стащила со стола телефон и набрала номер, указанный в письмах. На другом конце провода ей ответили, что разговор нетелефонный и предложили встретиться. И да, можно прямо сейчас.
Уже из машины она позвонила в офис и, извинившись, перепоручила свои дела сотруднику, взявшему трубку, и, не слушая возражений, отключилась.
Разговор с лечащим врачом Павла (а именно к нему Катю услужливо направил администратор клиники) был тяжелым. Ей обстоятельно и подробно, насколько это вообще возможно в такой ситуации, разъяснили природу недуга и его последствия. Выяснилось, что болезнь запущена и обнаружена на той стадии, когда какое-либо медицинское вмешательство не гарантирует никакого результата. Нет, они, конечно же, несмотря ни на что предложили обычную в таких случаях терапию, но пациент отказался, с чем они (то есть медики) в общем-то абсолютно согласны.

Катя мерила шагами гостиную, размазывая по щекам слезы, не в силах остановиться. Она отказывалась верить в случившееся. Но факты  - штука упрямая, а факты, изложенные весьма уважаемыми и компетентными людьми, упрямы вдвойне и пресекают на корню все возможные «но» с их невнятными, а порой и просто смешными аргументами. А когда линия защиты вопрошающего разбита до основания, на ум приходит только один, последний вопрос: ПОЧЕМУ? Но он всегда остается без ответа.

Уже с порога Павел почувствовал неладное. Он полдня размышлял над тем, как и когда лучше сообщить Катерине о своей болезни, так, чтобы это не стало слишком сильным шоком для нее, но и не мучило ее напрасно сколько… сколько еще дней?
Катя встречала его в гостиной с какими-то бумагами в руках. Она выглядела расстроенной и даже виноватой, но в покрасневших глазах… в глазах было абсолютное понимание.
Он подошел к ней и впервые за много дней не отвел глаз от ее прямого взгляда.
- Ты злишься на меня? – спросил он тихо.
И тут же на ее глазах предательски выступили слезы. Она хотела что-то сказать, но не смогла, а просто бросилась ему на шею, вцепившись в него с такой силой, как будто могла удержать его на краю пропасти и не дать свалиться вниз.
Они проговорили всю ночь, то и дело повторяя друг другу «прости», и уснули уже под утро совершенно вымотанные, покончив, наконец, с недомолвками.
На следующий день Катя позвонила Полянскому и сообщила, что берет бессрочный отпуск, когда вернется – не знает, но Герман и не спрашивал.
Больше Катя с Павлом не расставались и не притворялись, что ничего не происходит. Она скрашивала его существование уже одним своим присутствием, без истерик и заламывания рук. Она просто ЖИЛА рядом с ним, и за это он был безмерно ей благодарен.
Через месяц Павла не стало.

0

6

Глава 6.

(Последний день в Локарно)

Из клиники Катя приехала домой только под утро. Неуверенной походкой вошла в дом, обнимая бумажный пакет с немногочисленными вещами мужа, и остановилась посреди гостиной. Дом встретил свою хозяйку пугающей тишиной, в унисон которой гнетущей пустотой отозвалась ее душа. Каждая пылинка напоминала о НЕМ, каждая мелочь дышала теплом его недавнего присутствия здесь, но она уже знала, что прямо сейчас неизбежно и необратимо остывают без него родные стены.
Слез не было. За эту бесконечную ночь там, у его постели, она выплакала, казалось, их все. И сейчас, иссушенная своим необъятным горем, как изуродованная трещинами твердь выжженной пустыни, застыла в анабиозе.
Из оцепенения Катю вывела трель мобильного телефона. Он все звонил и звонил, настойчиво пробиваясь через броню ее отрешенности. Она машинально сунула руку в карман и достала аппарат. То была мама.
- Катюша, - взволнованно начала она. – Здравствуй, доченька. Как ты? Мы вечером звонили, звонили... но никто трубку не брал. Как у вас там дела? Может, мы с папой все-таки приедем?
- Нет… не надо. – услышала Катя собственный голос. – Теперь... уже не надо. Я сама… прилечу… Наверное, завтра…
Послышалось, как сдавленно охнула мама. Слишком хорошо Елена Санна знала этот глухой, надтреснутый голос дочери. Боль и немое отчаяние обожаемого чада в мгновение ока преодолели тысячи миль, и ядовитыми стрелами вонзились в материнское сердце. Елена неслышно вздохнула и тихо заплакала в трубку за них обеих.
- Катенька... крепись, родная. - всхлипнула мама. - Мы с тобой, слышишь? Как же ты там одна? Может, пусть хоть Коля приедет?...
- Я справлюсь, мам... справлюсь, - ответила Катя, как будто смягчившись. - Вы за меня не волнуйтесь, не надо. Скоро я буду дома... там и поговорим, да? Ну, тогда все.
Катя первой закончила разговор, сбросив вызов.
- Вот и все. Вот и все. – повторяла она обреченно. – Все.
Сделала несколько шагов, сбросила с плеч пальто. Потом, вдруг вспомнив о чем-то важном, резко опустилась на пол и нервными движениями принялась выворачивать его карманы, в поисках сотового телефона.
Обнаружив, наконец, пропажу, Катя долго не решалась набрать номер, но знала, что должна, просто обязана сделать это. Сморщившись, словно от боли, в который раз за последние сутки она пыталась дозвониться на знакомый номер, но снова безуспешно. Она звонила и на домашний, однако, страшась предстоящего разговора, в глубине души все же надеялась, что ей снова не ответят. Но маленькие молоточки, отдаваясь тупой болью в мозгу, назойливой морзянкой отбивали слово «надо».
И Катя решилась. Прослушав череду бесстрастных гудков, дождалась сигнала автоответчика и после некоторого замешательства произнесла в никуда:
- Андрей, это Катя… Пушкарева. Я никак не могу до тебя дозвониться, - и после мучительной паузы продолжила: - Твой отец… умер сегодня ночью. Завтра я привезу его… (она не могла заставить себя выговорить «его тело»). Завтра мы будем в Москве.
Она понимала, что сообщать такие новости на автоответчик недопустимо. Это неправильно, это жестоко, в конце концов, все равно, что послать SMS. Но разве у нее был выбор?
Это последнее дело, которое Катя обязала себя выполнить, окончательно лишило ее сил. Она почувствовала себя заслуженным донором крови, из которого выкачали все до последней капли. И теперь по ее возмущенным венам гудела пустота, со свистом проталкивая себя через карманы и клапаны самого главного сосуда, словно ветер в трубах.
Она не знала, сколько времени просидела так на полу, зажав в руке телефон, но удивительный в своей непосредственности инстинкт самосохранения заставил ее очнуться и направиться в кухню, чтобы пополнить давно уже иссякшие запасы жидкости в организме.
Залпом осушив стакан воды, Катя двинулась в столовую, зачем-то прижимая к груди мокрое стекло, и обессилено опустилась на стул. Беспомощно зажав в коленях ладони, она приложилась щекой к прохладной поверхности старого стола, словно прислушиваясь к вздохам, стонам, вибрациям их с Павлом близости, память о которых, несомненно, хранил этот безмолвный свидетель чужого счастья.

***

Наверное, она уснула или просто забылась, но чьи-то неуверенные руки трясли ее за плечи, призывая вернуться в реальность.
- Катя, Кать, да что с тобой, Катя? Может, ей воды надо? – послышался знакомый голос.
- Да, я сейчас, - ответил другой.
Она разлепила веки и, превозмогая свинцовую тяжесть во всем теле, заставила себя поднять голову. Тут же перед ней замельтешило перепуганное лицо Зорькина.
- Уф, Кать, как ты нас напугала-то! – пробормотал он.
- Коля? Ты как здесь?... – сказала так тихо, что сама себя не услышала.
- Прилетел. Да какая разница? Главное, что я здесь. Кать…
- Вот. – услышала она за спиной второй голос.
Сознание окончательно к ней вернулось. Катя обернулась и увидела серьезные глаза Германа. Он стоял позади, протягивая ей стакан с водой.
- Я здесь уже неделю… Примчался, как только узнал. А тут Николай уже… - сказал Полянский, внимательно разглядывая Катино лицо.

Они сбивчиво поведали ей, как столкнулись практически нос к носу прямо у двери ее дома. Звонили – никто не открывал. Но поскольку Катина машина стояла не в гараже, а под открытым небом, да еще и с ключами в замке зажигания, они решили, что хозяйка все же внутри, и просто толкнули входную дверь. Она была не заперта. Пройдя в дом, мужчины наткнулись на разбросанные по полу Катины вещи и заволновались, а обнаружив ее в столовой, безжизненно стекающей со стола, с осколками битого стекла по ногами, и вовсе перепугались.
Катя слушала вполуха. От их торопливого повествования ее отвлекали собственные ощущения -  ее мутило.
Зорькин, как будто угадав состояние подруги, внимательно посмотрел на нее и спросил:
- Кать, ты когда ела в последний раз?
- Я не хочу есть.
- Пушкарева, - повторил он более требовательно, - сколько дней назад ты ела в последний раз?
- Не помню. Коля, я не могу есть, меня тошнит, - выдавила она из последних сил.
- Катя, тебя тошнит от голода! Ты это понимаешь? Сейчас ты съешь то, что я тебе дам. И никаких возражений. Понятно?
Препираться не было мочи, есть, впрочем, тоже, но Коля с упорством надсмотрщика, следил, как давясь, она проглатывала круасан, найденный впопыхах среди нехитрых запасов съестного в ее кухне. Тем временем Герман приготовил кофе. Подумав немного, добавил молока и, отдав чашку Зорькину в руки, продолжил наблюдать за экзекуцией.
Закончив с кормежкой, мужчины заставили Катю прилечь, уложив ее, уже не особо сопротивляющуюся, на диван в гостиной.
- А ты молодец, - сказал Герман. Ловко справился.
Как-то легко и незаметно для обоих они перешли на «ты».
- Она никогда не ест, когда ей плохо. И не плачет. Это хуже. Если накормить ее еще можно, то заставить выплакаться - практически нереально. Она доведет себя до ручки. И мне кажется, что сейчас она сама этого хочет.
- А если попытаться спровоцировать?...
- Что? Истерику? И кто из нас двоих будет «Доктором Зло»?
Герман пожал плечами, соглашаясь с тем, что сморозил глупость.
- Хотя, - закивал Зорькин, - может, ты и прав. Только я не представляю, чем ее сейчас можно пронять так, чтобы не ранить еще сильнее.

Катя лежала на диване, свернувшись калачиком, успокаивая свой урчащий живот и предаваясь воспоминаниям. Сон не шел. Напротив, в голове поселилась поразительная ясность, непредвещавшая покоя на много дней вперед.
Зорькин с Полянским обосновались в кухне и о чем-то негромко переговаривались. Впервые за весь вечер Катя осознала, что под этой крышей в заботах о ней сошлись два совершенно незнакомых человека и, кажется, даже поладили.
Поднявшись с дивана физически совершенно разбитая, но с отвратительно трезвой головой, не сделав и двух шагов, Катя покачнулась, задев ногой напольную фарфоровую вазу у камина, и вяло оперлась о подлокотник тяжелого кресла. На звон осколков, разбивших тишину, в один вмиг примчались Герман и Николай.
Они появились в дверном проеме, как «двое из ларца», взъерошенные, встревоженные, готовые выполнить любое ее желание, с немым вопросом в глазах. И если бы ситуация не была так трагична, то могла бы вызвать улыбку, на деле же спровоцировав взрыв неконтролируемого истерического хохота.
Не имея возможности даже отдышаться, Катя, содрогаясь всем телом, осела на пол, согнувшись в конвульсиях, но уже не безудержного смеха. Она рыдала. Горько, безутешно, в голос. А Герман с Колей так и стояли в дверях, не шелохнувшись, понимая, что самое важное на сегодня лекарство «больная» уже приняла.
- Вот, и злить не пришлось, - пробурчал Коля себе под нос.

Глаз за всю ночь так никто и не сомкнул. А утром все трое уехали.

0

7

Глава 7.

Первый месяц в Москве. Первые недели без Павла. Они дались Кате особенно тяжело. В эти дни она в полной мере ощутила, как чувствует себя человек, лишившись ноги или руки. Она представляла себя инвалидом, у которого отняли какую-то очень важную часть тела, только, не знала какую именно, а та продолжала незримо присутствовать в жизни своей хозяйки, постоянно напоминая о себе изнуряющими фантомными болями. Катерина не знала, куда ей деться от этой боли, не осознавая, что сама держит ее изо всех сил,  потому что отпустить означало бы предать забвению того, с потерей которого она никак не желала смириться. Так и жила, как будто совершала заплыв на длинную дистанцию: вдох – выдох, нырнула – всплыла и снова вдох – выдох… Только никто не говорил ей, куда и для чего она плывет, и измученной неизвестностью, ей так хотелось перевернуться брюхом кверху и забыться, чтобы уже совсем не думать о том, как вынырнуть снова.
Пережив похороны, ставшие для нее очередным испытанием, и последнюю встречу с близкими мужа, Катя совсем раскисла. Она не хотела видеть людей и пряталась от них в тесноте своей детской комнаты под родительской крышей. Апатия стала ее постоянной спутницей, безразлично плетущейся на полшага впереди, предупреждая любое ее движение, искореняя его в самом зародыше.
Дни тянулись долгие, серые и пустые. Даже родители старались не докучать дочери наставлениями и все больше отмалчивались. Катя слонялась по квартире как тень, мама украдкой плакала. Отец беспомощно разводил руками, обнимал жену и обещал, что все наладится, все будет хорошо, дай только срок. Только Коля стал бывать у Пушкаревых реже, чем обычно. Ему тоже было нелегко. Но когда он все же бывал у них, не оставлял попыток отвлечь Катерину от тягостных мыслей, а иногда приносил работу с просьбой проверить какие-нибудь расчеты, высказать свое мнение или просто помочь. Разговоров о будущем он не заводил, справедливо полагая, что Кате нужно время, чтобы оплакать Павла и свое горе, пожалеть себя.
Но сегодня Зорькин был настроен решительно. Он шагнул в Катину комнату с блюдом пирожков, заботливо приготовленных Еленой Санной, в надежде, что удастся накормить и Катю тоже.
- Так, рота, подъем! – скомандовал он.
Катя вяло поморщилась.
- Коля? Который час? - спросила она.
- Нет, ну вы на нее посмотрите! Время всех мыслимых завтраков уже прошло, а она еще в пижаме, воротнички не накрахмалены, шнурки не наглажены!
- Зачем?
- Что зачем?
- Вставать зачем?
- Ааа, разговор у меня к тебе есть. Поднимайся. Будешь умницей – помогу.
- С чем?
- Со шнурками. Кать, вставай, а? Одному мне это не съесть, – сказал он с улыбкой, показывая на горку горячих румяных пирожков.
Катя нехотя поднялась на постели и исподлобья посмотрела на друга.
- С каких это пор, Коля, тебе требуется чья-то помощь в поедании маминых пирожков?
От ее взгляда ему стало как-то неуютно, и он чуть было не ляпнул, что с тех пор, как она вернулась, ему вообще кусок в горло не лезет, но вовремя сдержался, а вслух произнес:
- Давай-ка, марш-бросок до ванной и обратно. С неумытой и непроснувшейся разговаривать не буду, - сказал Коля, откусывая пирожок.
Катя встала и поплелась в ванную.
Елена Санна, заметив дочь, всплеснула руками и засуетилась.
- Катенька, проснулась уже… Так я вам сейчас чайку согрею.
- Я не хочу мам, спасибо.
- Очень кстати, теть Лен,  чайку мы с удовольствием, - встрял Зорькин, посылая Елене Санне ободряющий кивок.
Через некоторое время, Катя нашла Зорькина на кухне за чашкой чая. Остановилась в дверном проеме, привалившись плечом к косяку, и выжидательно посмотрела на друга.
Коля перестал жевать. Кинул взгляд на Катю и сказал:
- Чего стоишь? В ногах правды нет. Присоединяйся.
Катя продолжала стоять на прежнем месте, но уже с еле заметной улыбкой. Надо же, а он совсем не меняется, как будто и не было этих лет. Только, если раньше Коля просто стоял на довольствии при маминой кухне, то теперь преспокойно здесь командует.
- Ну, не хочешь есть, не ешь, - продолжал Коля. - Но могла бы хотя бы вид сделать. Тетя Лена вон уже извелась вся, на тебя глядючи. Ты сама-то давно себя в зеркале видела? Бледная, как поганка, а скоро и вовсе позеленеешь.
Катя, уже не скрывая улыбки, села за стол. Коля придвинул к ней ее чашку чая.
- С молоком, как ты любишь.
Какой же он родной, и как она, оказывается, по нему скучала.
- Я чего пришел-то… - начал Коля. – Тебе Полянский когда звонил?
Катя неопределенно пожала плечами.
- Не помню, на той неделе, кажется, звонил.
- Угу, - кивнул Коля. - И на прошлой, и на позапрошлой, и вчера тоже звонил. Ты уж прости, но за тебя я с ним поговорил. Мама тебя будить не стала. Ну, так у него новость: он теперь не только акционер, но и генеральный директор. Очень просит тебя вернуться. Кать, он там под тебя целый отдел организовал. Он же здорово помог тебе когда-то, помнишь? Не отказывайся, Кать, позвони.
Катя грустно покачала головой.
- Коля, ну какой из меня сейчас помощник?
Коля хотел возразить заранее заготовленной фразой, но передумал. Встал из-за стола и заходил по кухне, загребая пятерней волосы на затылке. Потом резко опустился на стул напротив Кати и тихо сказал, глядя ей в глаза:
- Кать, два месяца прошло. Два. Пора уже встряхнуться. Я понимаю, нелегко тебе, но надо же с чего-то начинать. Соглашайся, Кать. Тебе же нравилась твоя работа, к тому же тебя там ценят, ты им действительно нужна.  А Полянскому помочь ты просто обязана.
Она слушала Зорькина, напряженно сдвинув брови, подбирая нужные слова, чтобы возразить ему, но он ее опередил.
- Ты думаешь, тебя больше нет? Думаешь, тебя нет без него? – тихо спросил Коля, сосредоточенно глядя ей в глаза, чтобы не отпустить ее взгляда. - Ты думаешь, что без него ты ничто? Но ты ошибаешься. Ты есть, Катя. И ты живее всех живых. Ты сама это знаешь, только поверить в это не хочешь. И я могу тебе это доказать.
Катя закрыла лицо руками и отрицательно замотала головой.
- Тебе все еще больно, Кать, ведь больно?
Не отнимая рук от лица, она утвердительно закивала.
- Ну вот, каких еще доказательств тебе не хватает? Если ты чувствуешь боль,  Кать, значит, ты есть. Надо только захотеть вернуть себя прежнюю, – и помолчав немного, добавил: - А кое-кому тебя так не хватает…
Катя подняла на него покрасневшие глаза.
- Нет,  ты не подумай, конечно, я тоже по тебе скучаю, но речь не обо мне. Есть кое-кто, кто был лишен твоего общества гораздо дольше. А между тем, ты обещала мужу позаботиться о нем.
В ее глазах недоумение. Довольный произведенным эффектом, Зорькин ухмыльнулся.
- Ох уж эта память девичья! Собирайся, отвезу тебя на конюшню.
Пока Катя растерянно хлопала ресницами, Зорькин, дожевывая свой пирожок, изрек:
- А если б у тебя была собака, Кать? Представляешь, в любую погоду, хоть в дождь, хоть в снег, а на пешую прогулку - будьте любезны.

0

8

Глава 8.

(Ивэл)

- Да… да, вот этот поворот, кажется? – говорила Катя, выглядывая в окно автомобиля и пытаясь вспомнить дорогу.
- Так этот или следующий, или, может, предыдущий? – волновался Коля. – Кать, ты сколько раз там была?
- Много раз, Коля, много, но за рулем-то ни разу, поэтому и не помню точно. Там дальше шлагбаум должен быть… О, вот он… Возле будки охранника притормози…
Зорькин облегченно выдохнул.
Предъявив охране Катин пропуск, друзья благополучно двинулись дальше, но, не проехав и ста метров, Катя попросила:
- Коля, останови, пожалуйста… Отсюда я сама.
Николай выполнил просьбу, и оба замолчали на минуту.
- Хочешь, я пойду с тобой? – спросил Зорькин.
- Ты настоящий друг, Коль, но я сама должна, понимаешь?
Он согласно кивнул.
- И не жди меня, езжай домой, а я обратно такси возьму. Кто знает, сколько я здесь пробуду.
Она уже собралась выйти, толкая дверцу машины, как Коля, будто вспомнив о чем-то важном, выпалил:
- Кать, а деньги-то у тебя есть?
- Ну, да… - ответила она, припоминая, что, покупая хлеб для Ивэла, держала кошелек в руках. И достав его из сумки, продемонстрировала Зорькину.
- Да я не про мелочь, Кать, я про ДЕНЬГИ, - пояснил он. Достал из кармана несколько купюр и протянул Катерине.
- Зачем мне столько? На такси до Чукотки я сегодня не планировала.
- Нет, - вздохнул Коля с видом педагога, уставшего в энный раз разжевывать нерадивым студентам элементарную задачу. – Это не на такси. Это на налаживание контактов. Налаживание новых и восстановление старых.
Катя нахмурилась, а потом, грустно усмехнувшись, подняла на Колю глаза.
- Я совсем несносная, да?
- Бывает, - улыбнулся он.
Взяв деньги, Катя вышла из машины и, помахав Коле рукой, зашагала вперед. А Зорькин, прежде чем тронуться в путь, высунулся из машины и прокричал:
- Кать, а если ты все-таки умудришься заблудиться, выбрось свой компас и доверься коню. Конь - животное умное, выведет куда надо.
- У меня нет компаса, Коля! – обернулась она.
- Есть, эксклюзивная модель в черепной коробке, только ни чертА не работает!
- Да ну тебя, - махнула на него рукой и отправилась прочь, уже не оглядываясь. А про себя подумала: - А ведь прав… - и не смогла сдержать улыбки.

***

Катя шла по широкой еловой аллее, не торопясь вдыхая пьянящий аромат хвойного леса. Все те же ели сказочные, все те же домики игрушечные… Все как будто то же. Или нет? Или она сама другая? Верно, другая. Тогда – счастливая, сегодня – потерянная. И одинокая. Никогда еще не бывала она здесь без Павла. А теперь идет, словно в гости, и разрешения спросить хочется, и зайти боязно. Он был здесь своим, а она всего лишь при нем.
Задумалась и не заметила, как добрела до бревенчатой избы, где хозяйничала Мария  Петровна. Остановилась у порога. Огляделась в нерешительности. Их всегда здесь привечали по-особому. Других таких гостей тут не бывало. Мария Петровна по началу все головой качала, но вскоре оттаяла и только посмеивалась украдкой в сторону Павла с Катей, мол, что с них возьмешь, с влюбленных. А Павла про себя окрестила везунчиком. С тех пор в разговорах с мужем своим, Василичем, иначе Павла и не называла.
Неожиданно из-за плеча раздался голос Василича:
- Катерина, ты что ли? А чего стоишь, как не родная? Чай не лето, ноябрь месяц на дворе. Ну-ка, пойдем в избу, - и, прихватив ее за руку, потянул в дом.
- Петровна, ты посмотри, какого гостя я тебе привел! Ни за что не угадаешь.
Мария Петровна вышла на голос мужа и, увидев Катю, радостно всплеснула руками.
- Катюша! Приехала, значит… А мы уж и не ждали… Да ты проходи, проходи, сейчас я тебя чайком согрею, а то вон и нос уже красный, и руки поди озябли.
На один только миг взглянув на хозяйку, Кате стало понятно: все знает. Ну и хорошо, не придется ничего объяснять.
- Здравствуйте, Мария Петровна. От чая не откажусь, но позже. А сейчас я в конюшню хотела... Василь Василич, можно?
- Отчего ж нельзя? Иди, милая. Коняка твой уже заждался. Ведь, как чуял стервец, уж больше месяца никого к себе не подпускает.
Подошла к конюшне. Сердце замерло в прыжке. Воспоминания нахлынули лавиной: вот она знакомится с Ивэлом и самозабвенно целуется с Павлом, вот уже вполне самостоятельно сидит в седле, а он над ней слегка подтрунивает, а вот он несет ее в постель после долгой верховой прогулки, и откуда ни возьмись берутся силы и открывается второе дыхание…
Несмелым движением Катя толкнула дверь конюшни и прошла к стойлу.
- Ну, здравствуй, мой хороший, помнишь меня еще? - всхлипнула она. – Вот мы с тобой и осиротели.
Не поднимая скорбно опущенной головы, Ивэл скосил глаза в сторону Кати.
- Ты тоже по нему скучаешь, правда? Ну, так знай, ты не один.
Катя открыла стойло и вошла. Обняла Ивэла за шею и тихо заплакала, понимая, что, наконец-то, обрела того, с кем могла разделить свое горе. Так и стояли они обнявшись. Катя роняла слезы, прислонившись щекой к шелковой шерсти Ивэла, а он, тихо фырчал ей в макушку.
Послышался скрип старых дверных петель и глухой стук закрывающейся двери. Ивэл навострил уши, Катя оторвалась от коня и огляделась. Никого. Ветер, наверное.
- Ты уж прости меня, ладно? – сказала она, снова обернувшись к животному. – Больше я тебя не брошу. Обещаю.
Ивэл не возражал. Он как будто понимал и соглашался, и Катя это чувствовала.
- Ой, что же это я? Совсем забыла… У меня же для тебя гостинец есть. Давай отметим нашу встречу? – проговорила она, быстро извлекая из сумки небольшую буханку хлеба. Отломила кусок и протянула Ивэлу: - Смотри, как ты любишь, я помню, черный с курагой и орехами, так ведь?
Немного помедлив, Ивэл заглянул в глаза своей новой хозяйки и потянулся за угощением. А Катя гладила его гриву и приговаривала: «Вот и умница, хороший мальчик».
Снова скрипнула дверь, и на пороге конюшни появился Василич.
- Ну как, не серчает? – обратился он к Катерине, кивая на жующего Ивэла.
- По-моему, мы друг друга поняли, - с улыбкой ответила Катя. – Василь Василич, а можно его оседлать?
- Да ты чего, девка, конь-то норовистый, он же никого окромя Пал Олегыча, царствие ему небесное, да еще конюха нашего, Саньки, к себе не допускал. А теперь и Саньке не подойти. Взяла б уж лучше Динку что ли, иль какую другую кобылку, а?
- Это не для меня. Я Ивэла хочу прогулять. Давайте попробуем. А не пустит в седло, под уздцы поведу. Мне все равно, главное, чтобы он был не против.
Василич неодобрительно покачал головой.
- Ну смотри, Катерина, как бы не покалечилась.
- Не покалечусь, - ответила Катя. – Он меня не обидит.
Василич позвал Саньку, тот помог оседлать коня, изумляясь при этом внезапной перемене настроения Ивэла и его непривычной покладистости.
Катя вывела лошадь из конюшни и, сама себе удивляясь, легко запрыгнула в седло. А в мыслях улыбнулась, отметив, что из тех многочисленных вещей, которым учил ее Павел, кое-что она все-таки усвоила.
От непривычной высоты голова немного кружилась. Но в стороне стояли нахмурившийся Василич и довольно заинтересованный Санька, так что об отступлении и речи быть не могло. Слегка отдав поводья, Катя осторожно придавила шенкелями бока лошади и припустилась легкой рысью. Привычным маршрутом объехала конюшню, бревенчатые домики и свернула в лес. А когда поняла, что скрылась из вида наблюдавших за ней людей, слегка осадила коня и расслабилась, упала грудью ему на холку и, обхватив руками шею, уткнулась носом в мохнатую гриву. Так и шли они, слившись воедино, бесцельно, не торопясь, плутая по дорогам своей памяти, прислушиваясь к дыханию друг друга, разделяя общую боль.
Прошло, вероятно, немало времени, прежде чем Ивэл принес свою ношу  обратно. Уже смеркалось, похолодало, и изо рта валили клубы белого пара. Катя отвела Ивэла в стойло и передала на попечение Саньки, но уходить не спешила. Стояла, переминаясь с ноги на ногу, словно собиралась с силами, но все же решилась и, покраснев, обратилась к конюху:
- Саша, я хотела вас попросить… присмотреть за Ивэлом получше. Он мне очень дорог.
Сказала и решительно протянула ему бумажные купюры. Деньги Санька взял и привычным жестом отправил в карман куртки, деловито заверив гостью, что все будет выполнено в лучшем виде.

Покинув конюшню, Катя поняла, что голодна как никогда. И ноги сами понесли ее в избу к Петровне. Лишь только ступила на порог, как пахнУло дурманящим ароматом домашней выпечки, с пылу с жару из русской печи. На встречу выскочила, улыбаясь, Мария Петровна:
- А, вот и Катюша вернулась. Я уж заждалась. Специально для тебя блины затеяла. Ты проходи, проходи, - распоряжалась хозяйка.
- Пахнет как… закачаешься, - повела носом Катя. Похоже, я на запах и пришла.
- И не только ты, - усмехнулась Петровна. Не так давно последних гостей разогнала, вон, один Вадим Максимыч и остался.
Только тут Катя поняла, что они с Марьей Петровной не одни в доме. За столом, отодвинув от себя огромную дымящуюся кружку, сидел гость и бесцеремонно разглядывал Катерину, отчего она тут же смутилась. Мужчина Катино смущение заметил, и его это, как будто, позабавило.
- Вот уж не думал, что в нашем лесу встречаются такие феи, - сказал он. Марья Петровна, где ж вы таких красавиц от меня прячете?
- Ты, Вадим Максимыч, не балуй, - ответила Петровна. Вижу, и добавка уже не впрок. Ты беги уже, еще своих догонишь.
- Не, хуже нет - ждать да догонять. Теперь я и сам доберусь, сказал он, по-прежнему рассматривая Катерину.
Марья Петровна усадила Катю за стол, поставила перед ней такую же огромную, как у гостя, кружку с травяным чаем и поближе придвинула блюдо с горкой ароматных блинов.
Катерина, отметила, что мужчина довольно молод. Слишком молод, а для «Максимыча» и подавно. Но осознание какой-то собственной значимости придавала ему уверенности в себе, от которой его просто распирало. Катя, подумав немного, плюнула на смущение и принялась за еду.
- Ты как, Катюш, заночуешь? – спросила Мария Петровна. - Так я домик ваш приготовлю…
Упоминание об их с Палом пристанище здесь заставило Катю замереть. И, отрицательно покачав головой,  она твердо ответила, рассматривая остатки чая в  своей кружке:
- Нет. Не останусь. Вызову такси и домой.
- Какое такси? Зачем такси? – встрял Вадим. Если до Москвы, то я с удовольствием подвезу!
Катя вопросительно посмотрела на Марию Петровну, а та, одобрительно махнув рукой, бросила:
- Поезжай Катюш. Дело уж скоро к ночи. Когда твое такси приедет-то, кто знает… Езжай. А насчет Вадима Максимыча ты не переживай, он мне сейчас пообещает не паясничать. Так ведь, соколик? – спросила Петровна, бросив строгий взгляд на Вадима.
- Обижаете, Мария Петровна! – притворно разобиделся тот. Можете на меня рассчитывать.
На том и порешили, быстро собрались и отправились восвояси. Всю дорогу Вадим пыжился изо всех сил, пытаясь добиться внимания своей спутницы, но тщетно. Катя была далеко, лишь иногда кивала из вежливости, соглашаясь с чем-то, о чем даже не слышала.

На следующий день Катя сама позвонила Полянскому и сказала, что готова приступить к работе.

0

9

Глава 9.

В середине ноября Катя вышла на работу. Полянский предложил ей на выбор либо вернуться в финансово-экономический отдел на прежнюю должность, либо возглавить отдел маркетинга и сбыта. Возвращение к финансистам означало бы существование в чисто женском коллективе с непременными сплетнями, пересудами и беспрестанными попытками вторжения в ее личную жизнь. А к этому Катерина была не готова. Как выяснилось, она вообще отвыкла от людей, совершенно одичав в своем добровольном затворничестве. Теперь ей придется учиться жить заново: учиться улыбаться при встрече мало знакомым людям, отвечать на пустяковые вопросы,  самой обращаться за помощью и при этом не чувствовать себя виноватой. Ей предстоит вновь осваиваться в коллективе, смирившись с чересчур повышенным вниманием к ее персоне. И, поразмыслив немного, Катя выбрала второе. Полянский такому решению был рад и даже признался, что если бы она сделала иной выбор, ему пришлось бы уговаривать ее передумать.
Что ж, в распоряжении Катерины был отдельный кабинет, общая приемная на двоих c первым замом, личный секретарь – совсем молоденькая девочка Настя, и целая рота сотрудников, которым предстояло работать под ее руководством, а также сметы, бизнес-планы и договоры, договоры, договоры (Герман хотел, чтобы все крупные сделки проходили через ее руки). Валерий Сергеевич, посмеиваясь, предлагал помочь дочери в вырабатывании командного голоса, ведь теперь она – начальство, а он по старой памяти и большому блату уж так и быть, дал бы ей несколько уроков.
Выпроводив Катю на службу, родители как будто вздохнули с облегчением. Ну, и что, что уходит ни свет, ни заря и приходит еле живая, валясь с ног от усталости. Пусть, лишь бы не хоронила себя заживо в четырех стенах. От переутомления они ее вылечат, а от фантомных болей в сердце – лишь она сама. Вот только самой ей сейчас трудно, а работа – весьма действенное обезболивающее средство. Да, уколоться и забыться, и чем больше доза, тем лучше. А работы было, действительно много, и, окунаясь в нее с головой, Кате и в самом деле удавалось забыться на время.
Катина секретарша оказалась совсем неопытной. Выяснилось, что, закончив какие-то компьютерные курсы, а также курсы по делопроизводству, девочка довольно ловко управлялась с бумагами, но панически боялась компьютера. Об этой фобии своей помощницы Катя узнала на следующий день их совместной работы, когда поручила Насте набрать и распечатать список новых клиентов, и наткнулась на ее совершенно невменяемый взгляд. В ее глазах было все: и ужас перед железным монстром и собственным бессилием, и мольба о помощи (и заранее – о прощении), и готовность, тем не менее, выполнить задание способом «пока не знаю как, но сделаю непременно».
Глядя на пунцовые щеки девушки, Кате стало смешно. Еще совсем недавно она сама вот так же смущалась и краснела на рабочем месте. Недавно? А кажется, что минула целая жизнь… Подумать только, когда-то она могла убиваться по невыполненным отчетам, всерьез бояться увольнения и переживать из-за трений с начальством... Смешно.
Катя взяла с Настиного стола пухлую папку с данными о клиентах и, намереваясь выполнить работу самостоятельно, направилась в свой кабинет. Но вдруг остановилась на полпути, обернулась, посмотрела на сжавшуюся в комочек девушку и внезапно передумала. Вернулась, придвинула к секретарскому столу свободный стул, уселась рядом и начала объяснять той азы работы с компьютером. Объясняла терпеливо, обстоятельно, не спеша, с каждым словом все больше и больше поражая свою горе-помощницу, в конце концов, приобретя в ее лице не только преданного секретаря, но и искреннюю поклонницу.
За этим интересным занятием и застал их Полянский, зашедший поинтересоваться делами Катерины. Но, увидев идиллическую картину полного взаимопонимания «отцов и детей», немало удивился. Катя не только не возмущалась нерадивой секретарше, напротив, она улыбалась. Улыбалась! Ну, если так, то он готов нанять ей хоть дюжину желторотых девчонок, только бы она улыбалась! Постоял задумчиво в дверях приемной и незамеченным удалился.

***

Декабрь на всех парах мчался к своему апогею. Народ носился по улицам, взбудораженный праздничной суетой. Офис гудел новогодними приготовлениями и лихорадочной возней в упорном стремлении завершить оставшиеся незаконченные дела еще до конца года. Дамы обсуждали наряды, а мужчины уже подсчитывали убытки. Казалось, даже воздух был пропитан безудержным весельем. И некуда было спрятаться от этого праздника жизни. Он без спроса проник во все щели и поры, заставляя каждый винтик, гайку, шестеренку крутиться по его указке.
Чем меньше дней оставалось до встречи Нового года, тем более подавленной ощущала себя Катя. Близился час «Х». Для кого-то он был пропуском в новую жизнь, возможностью начать все сначала с прежними  надеждами и новыми планами. Для Кати же – всего лишь чистый лист, пустой и равнодушный, как белая пустыня. Еще одно испытание, от которого просто так не отмахнуться. Господи, не сойти бы с ума.

***

Утро липкими щупальцами неумолимо пробиралось в сознание. Так не хотелось размыкать ресницы. И сон был такой чудесный... Ей снился Павел в колпаке Санта Клауса на оленьей упряжке. Он несся по заснеженным просторам Лапландии и так заразительно смеялся… как тогда… Катя зарылась лицом в подушку. Ей вспомнилась их первая совместная встреча Нового года. Это было в Финляндии среди заснеженных пейзажей, наряженных улиц и веселых финнов. Они радовались как дети, валялись в снегу, катались на оленях, фотографировались с Дедом Морозом и даже клянчили подарки. Павел тогда пообещал, что ощущение той неповторимой сказки Катя запомнит до конца дней. И она запомнила. На всю жизнь.
Сквозь полудрему  До Катерины доносились голоса… Мама... папа... снова мама… и, кажется, Коля… Она резко распахнула глаза: «Лучше бы мне совсем не просыпаться».

За дверью Зорькин проявлял завидную активность.
- Пушкарева, подъем! Так-то ты встречаешь утро новой жизни?
Катя села на постели и обхватила руками голову. Неожиданно, рождая во всем теле паралитическую дрожь, задребезжал будильник.
- Значит, действительно пора, - сказала она себе и спустила ноги на пол.
Николай не унимался:
- Пора, красавица, проснись, открой сомкнуты негой взоры…
Катя накинула халат и резко распахнула дверь своей комнаты. Удар пришелся Зорькину прямо в лоб, отчего Катерина окончательно проснулась.
- Коля, - Катя виновато разглядывала лицо Зорькина, от которого пыталась отнять его руки. – Ты чего?
- Я-то? Да ничего. Вот, шел мимо, дай, думаю, заскочу к старой подруге, поздравлю с днем рождения… Я ж не знал, что послов доброй воли здесь принято встречать нокаутом.
Катя замерла, прикрыв глаза.
- Я … - начала она, но Зорькин ее перебил.
- Знаю, знаю – забыла. Зато мы не забыли и тебе напомним.
Откуда ни возьмись появился букет цветов, показались улыбающиеся лица родителей, посыпались поздравления. Катя всех обняла и расцеловала и, уже скрывшись в ванной, услышала снова жующий голос Зорькина:
- Кать, сегодня я твой навеки, то есть, я хотел сказать, твой личный шофер. Доставлю, куда скажешь. Хотя, как я понимаю, первым делом самолеты…

В офис Катя приехала непривычно вовремя. Настя была уже на месте. Сияя, как начищенный самовар, она поздоровалась с начальницей и проводила ее до кабинета, не пряча хитрых глаз. Лишь только шагнув на свою территорию, Катя поняла, почему. На столе в нарядном ведерке красовался огромный букет, нет, то была охапка разноцветных тюльпанов. Что-то защемило в груди. То ли нежность, то ли благодарность… Зная, что тюльпаны не пахнут, Катя все же не удержалась, провела носом по пестрым бутонам и задержала дыхание. «Почему же не пахнут? - подумала она, - Очень даже пахнут. Ммм… Весенней свежестью пахнут». Повернулась к Насте и послала ей благодарную улыбку.
В листве обнаружилась записка. Прочла и потянулась к телефону. Услышав на другом конце провода приветственное «да», сказала в трубку: «И тебе, Герман, спасибо».

День пролетел незаметно. Офис опустел. Катя, как обычно, коротала вечер за работой, изучая детали предстоящей сделки. Неслышной поступью в дверях кабинета появился Полянский.
- Кать, ты все еще здесь? Бросай все, поехали по домам.
- Я хотела перепроверить…
- Кать, ну только не сегодня. Все завтра. Поехали, я отвезу тебя домой. Возражения не принимаются. В конце концов, я твой босс! - изрек Полянский и, отобрав у Кати документы, увлек ее к выходу.

Уже во дворе ее дома, прощаясь в машине, Катя сказала:
- Герман, а ведь я так ни разу и не поблагодарила тебя за все, что ты для меня сделал…
Полянский нахмурился и хотел возразить, но она его опередила:
- А сделал так много… мне давно уже следовало сказать…
- Кать, не надо, я все понимаю…
- И за понимание тоже.

0

10

Глава 10.

(Ресторан - Катя)

Как и следовало ожидать, последний рабочий день в уходящем году, выдался совершенно бестолковым. Сотрудники пришли на службу приятно расслабленными и, открыто забросив свои трудовые обязанности, слонялись по офису, вдохновенно обсуждая подробности предстоящей корпоративной вечеринки по случаю встречи Нового года. Дамы прихорашивались и сплетничали, мужчины убивали время в курилке за праздными разговорами.
Весь этот день Катерина пряталась от людей в стенах своего кабинета, старательно делая вид, что занята какими-то неотложными делами. Поначалу она всерьез надеялась найти себе хоть сколько-нибудь полезное применение, но вскоре пришлось отказаться от этой мысли. Препятствием послужили ее собственные стахановские подвиги последних недель. Чем занять себя в одиночестве в преддверии всеобщего веселья? Разве что скрепки пересчитать.
В дверь тихонько постучали, и на пороге материализовалась Настя. В вечернем платье, в полной «боевой раскраске», когда только успела?
- Екатерина Валерьевна, там народ уже собираться начал… Я вам еще нужна?
- Нет, Настя, нет. Иди, конечно.
- А… вы? – замялась Настя, - пойдете?
Настасья, конечно же, была в курсе печальной истории своей начальницы, о которой в первые же дни их совместной с Пушкаревой работы ей поведали осведомленные сослуживицы. И теперь, смутно подозревая, что своим невинным вопросом она все-таки перешла грань дозволенного, стояла смущенная, как провинившаяся школьница.
- Да… но я… позже, - ответила Катя. - А ты беги.
Настя с готовностью кивнула и скрылась в приемной, но тотчас же в дверном проеме снова появилась ее голова:
- А давайте я вам кофе сделаю?
Катя открыла рот, чтобы возразить, но Настя не позволила ей начать.
- Я все равно сделаю, а вы уж там решите, надо или нет, ага? Я быстро, – протараторила девушка и скрылась из виду.
Возражать было уже не кому, и Катя лишь пожала плечами.

Конечно, на банкет Катерина идти не хотела, да и не собиралась вовсе (не вовремя все это и… не в ее положении), но на шесть часов вечера была назначена важная встреча с деловыми партнерами, а Полянский очень настаивал на ее личном присутствии. Пришлось сделать над собой нешуточное усилие и целый час просидеть за шумным столом, пока не закончилась официальная часть и появилась возможность незаметно покинуть торжество.
Всю дорогу до ресторана Герман украдкой поглядывал на Катерину. Устала, это заметно. Еще бы! Полтора месяца отпахала как заяц на барабане. За такой короткий срок смогла наладить работу своего отдела, успела подготовить и провести две крупные сделки, на доходы от которых можно кормить всю фирму в течение полугода. Вот только на себя совсем махнула рукой. Хотя, может, так и надо пока?..
Разумеется, он понимал, что никакими увеселительными мероприятиями Катерину сейчас не пронять, более того, все это будет ей в тягость. Но так хотелось вытащить ее в свет, растормошить немного, побыть с нею, пусть и не вдвоем. Хотя бы и на деловом ужине. Он просто не удержался. И, глядя на ее бледное лицо, сейчас  уже сомневался, правильно ли он поступил. Вполне ведь мог справиться самостоятельно, не в первый раз, но тем не менее, нашел для нее тридцать три убедительных довода своей полной несостоятельности без ее поддержки в переговорах.
- Устала? -  спросил Герман лишь для того, чтобы выловить Катю из забытья, – Думаю, уже можно расслабиться. Клиент почти созрел. Все основные моменты уже утрясли, осталось только расставить акценты и можно праздновать победу, - и ободряюще ей улыбнулся.
- Кстати, мы уже на месте, - сказал Полянский. Припарковал автомобиль и помог Кате выйти из машины.
Катя вышла, вдохнула морозный воздух и замерла. Только сейчас она поняла, что это место ей знакомо. Она подняла взгляд на сияющую неоновую вывеску. Ну да, конечно, ресторан «Модерн». Тот самый, в котором целую жизнь назад она рассказывала Павлу о делах «Никамоды»… Что же делать? В ногах свинец – ни войти, ни сбежать. Объяснить? Слишком долго придется объяснять, клиенты разбегутся.
- Кать… Катя… Все в порядке? – Герман держал ее за локоть, вглядываясь в побелевшее лицо.
Катя рассеянно кивнула в ответ.
- Тогда пойдем?
И они вошли. Их проводили в випзал. Интерьер с тех пор изменился, столики расставлены иначе, окна какие-то другие… витражи? Да, витражей тогда не было… Она вспомнила прохожих за окном, теперь их не видно. Все иначе, как будто и не было ничего, словно ЕГО не было. В груди больно кольнуло. «Все тебе, Пушкарева, не так, - отругала она себя, - А если бы ничего не изменилось, было бы лучше? Как бы тогда тебе дышалось в этих стенах? Довольно, возьми себя в руки и скажи уже что-нибудь умное».

Как и предполагал Полянский, все прошло без сучка, без задоринки. Ужин плавно перетек из делового русла в дружеское. Мужчины отошли от темы бизнеса и переключились на обсуждение предстоящих рождественских каникул, горнолыжных курортов и автосалонов. Но при этом, не оставляя свою даму без внимания, следили, чтобы ее бокал был постоянно полон.
Весь вечер Герман наблюдал за Катей. Вино сделало свое дело, и на сдержанном поначалу лице заиграл лихорадочный румянец, глаза заискрились неровным блеском, губы задрожали в улыбке. Он с удивлением отметил, что единственным человеком за этим столом, который не замечал ее привлекательности, была сама Катя. Она была чертовски хороша. Маленькое черное платье, облегающее хрупкую фигуру, могло бы сделать его обладательницу аскетично неприметной, если бы не нитка жемчуга на тонкой Катиной шее, превратившая универсальный наряд из строго делового в изысканно соблазнительный.
Невесомый макияж лишь подчеркивал пренебрежительное отношение Катерины ко всякого рода условностям. Она ничего специально не делала, чтобы нравиться, но по этой же причине вопреки собственным ожиданиям приковывала к себе взоры окружающих. Она была настоящей, без тени фальши и напускного лоска. Кажется, только руку протянуть, и почувствуешь ее живое тепло. Но нельзя. В глазах чернота - пропасть потери. И каким-то парадоксальным образом эта пропасть не отдаляла, а лишь сильнее засасывала.

Неожиданно жалобной коровой замычал Катин мобильный. Извинившись перед мужчинами, она встала из-за стола и вышла в холл, где у гардероба чуть ли не лбом столкнулась со смутно знакомым лицом. Лицо растянулось в довольной улыбке:
- Ба, не уж-то и здесь лесные феи встречаются? Катенька, какими судьбами? Забыли меня? Вижу-вижу, что забыли, да я не в обиде… Лес… избушка… блины Петровны… Ну  как, вспомнили?
- Да-да, конечно… Вадим… Максимыч… правильно?
- Он самый, - продолжал улыбаться тот, - Какая приятная неожиданность… А вы прекрасно выглядите, Катенька, - и смерил ее удовлетворительным взглядом снизу вверх и обратно.
Катя снова смутилась, и так же, как тогда, Вадима это позабавило. Ловким движением он завладел обеими руками Катерины и поднес их к своим губам. Она попыталась отнять руки, но он не позволил.
- Катенька, раз уж мы так удачно встретились, может, составите мне компанию и поужинаете со мной?
Катя вновь попыталась высвободить руки, но с тем же успехом. «ПаЯц», - мысленно ругнулась она, а вслух сказала:
- Боюсь, Вадим Максимыч, это невозможно. Я здесь по делу, компания у меня уже есть и давно меня дожидается.
- Как жаль, - театрально закатил глаза Вадим, - вы снова разбили мне сердце.
И с удовольствием наблюдая за тем, как нервничает Катерина, медленно поцеловал по очереди сначала одну, а затем и другую руку.

Насладиться этим маленьким спектаклем довелось лишь скучающей гардеробщице да четверым только что вошедшим гостям, перед которыми швейцар услужливо распахнул двери.
- Опа! Веселая вдова – картина маслом, - хохотнул первый.
- Вот, значит, как… - пробурчал второй и, оторвавшись от пола, медленно двинулся в направлении Катерины и ее спутника.
Такого подарка судьбы он уже и не ждал. Но есть, есть в жизни справедливость! Недобро усмехнулся и, бесшумно приблизившись к парочке, остановился прямо у Кати за спиной.
- Не помешал? – услышала она знакомый вкрадчивый голос и, вздрогнув, резко обернулась.
Криво усмехаясь, над ней возвышался Жданов.
- Андрей?..
- Катерина наша Валерьевна! Сколько лет, сколько зим! Вижу, времени вы даром не теряете.
Краем глаза Катя заметила у входа Малиновского в обнимку с двумя девицами по метр восемьдесят каждая, с неподдельным интересом наблюдавшего мизансцену. Девицы же, повиснув на нем шнурками, откровенно скучали.
Жданов окинул Вадима пренебрежительным взглядом и, наклонившись к Катерине, отчего та шарахнулась в сторону, прошептал ей в ухо:
- Уже нашла новую жертву?
Она смотрела на него во все глаза, интуитивно понимая, что лучше с ним сегодня не связываться. И, кажется, он был пьян. Или нет? Хотя… все же пьян немного. Не так, чтобы это бросалось в глаза, но было достаточным для того, чтобы выйти из себя. А каким мог быть Андрей Жданов в бешенстве, она еще помнила. И призвав на помощь остатки куда-то подевавшегося самообладания, Катя отступила от него на шаг и спокойно сказала:
- Здравствуй, Андрей.
- Не познакомишь меня со своим кавалером? – спросил Андрей и, отзеркалив ее же движение, сделал шаг вслед за ней.
- Прости, но не сегодня.
Катя хотела развернуться и просто уйти. Препираться с ним сейчас у нее не было ни сил, ни желания. Но каким-то дьявольским чутьем Жданов почувствовал ее решительность и поймал за руку, крепко схватив чуть выше локтя.
- Но-но! – подал голос Вадим. – Полегче!
В ответ Жданов метнул на него такой взгляд, что Вадим Максимыч осекся,  противно почувствовав себя выскочившим из штанишек и почему-то уже не Мксимычем.
Катя дернулась. Да что же это такое, что ж ее сегодня всякие… хм… за руки-то хватают?
- Что, - выдавил Жданов, - переключилась с престарелых дураков на юнцов зеленых?
Удар пришелся в самое больное место. Она перестала дергаться, внутренне вся напряглась и застыла.
- Оно и понятно, - не унимался Андрей, - так надежней, не надо опасаться снова быть вычеркнутой из завещания… можно просто жить себе припеваючи с каким-нибудь безмозглым молокососом и наставлять ему рога, пока не вышвырнет… Хотя… тебя так просто не вышвырнешь… умеешь ты…
Жданов неприятно цокнул языком и, видя, что Пушкарева не пытается вырываться, отпустил ее руку.
- Слушай, - процедил он с издевкой, - а ты ни разу не пожалела, что променяла меня на отца? А то все старики да дети…
- Ты, - не выдержала Катя, - да ты мизинца его не стоишь… ни тогда, ни теперь, - отчеканила она еле слышно, но, судя по меняющемуся выражению лица Андрея, каждое ее слово достигло своей цели.
- Мизинца, может, и не стОю… а вот всего остального… - прошипел он и двинулся на нее.
Катя неосознанно попятилась, снова отступив назад, и уперлась спиной в стену. В какой-то миг паника заплясала в ее глазах, она рванулась в сторону, но поздно, Жданов вцепился  мертвой хваткой, ожесточенно впился в нее, больно прикусив губу.
Она вырывалась, как взбесившаяся кошка, беспомощно метясь в кольце его рук, но недолго. Кто-то оттащил его от нее. Ее трясло и колотило. Она по-прежнему стояла, прислонившись к стене, зажав ладонью укушенную губу, пока не увидела перед собой испуганное лицо Германа.

0

11

Глава 11.

Такого не ожидал никто. Конечно, Жданов не подарок, он мог быть вспыльчив и несдержан, но чтобы вот так, средь бела дня в людном месте в яростном остервенении кидаться на женщин?.. Обычно они сами на него вешались. В пылу ссоры он мог запросто дать в морду противнику, невзирая на весовую категорию и социальное положение, наорать так, что несчастных, попавших ему под горячую руку, приходилось откачивать всем, что только можно найти среди скудных запасов офисной аптечки… Но Жданова Андрея, поднимающего руку на представительниц противоположного пола, не видел никто и никогда. А тут такое!
Все случилось так быстро, что даже Малиновский не сразу сориентировался в происходящем. Когда же до него дошло, что ситуация явно вышла из-под контроля, одним невообразимым прыжком он преодолел расстояние, отделяющее его от Жданова, и с обезьяньей грацией сиганул ему на плечи.
- Эээээ!.. Палыч, Палыч… ты чего? – затараторил Малиновский, хватая Жданова за руки в попытке отлепить его от Пушкаревой.
Андрею пришлось оторваться от Катерины, чтобы сбросить со спины Малиновского. Он резко развел локти, размашисто развернулся к другу и грубо оттолкнул его от себя.
Роман предусмотрительно выбросил вперед обе руки в останавливающем жесте и, поймав блуждающий взгляд Андрея, с фальшивой беззаботностью в голосе проговорил:
- Спокойно, Андрюх... спокойно…
Жданов стоял, набычившись, посреди холла, постепенно приходя в себя. Тяжело выдохнув, он запустил пятерню в шапку густых волос, словно сбрасывая наваждение, пошатнулся и, решительно крутнувшись на каблуках своих дорогих ботинок, ринулся к выходу, не оглядываясь.
Вслед за ним, воровато озираясь, поспешил раздосадованный Малиновский.
В последнее время Жданов охотно составлял ему компанию в вечерних посиделках с бабОчками, но все чаще утраивал беспричинные дебоши, сводившие на нет все усилия Малиновского в организации приятного, ни к чему не обязывающего времяпрепровождения. Вот и теперь, предчувствуя, что полноценной культурной программе все равно уже не состояться, сунул денег на такси недовольным девицам и, отпустив их восвояси, направился к Жданову.
Андрей стоял возле своей машины в распахнутом настежь пальто, пытаясь непослушными пальцами выбить сигарету из пачки. Ничего не получалось. И он подумал, что если сейчас, сию же минуту не сделает хотя бы одной затяжки, поубивает всех, к чертовой матери! Наконец, удалось заполучить злосчастную сигарету и зажать ее в зубах. Рассеянно хлопая по карманам, он запрокинул голову в небо, подставляя лицо холодным снежным хлопьям, и почувствовал себя окончательно протрезвевшим.
Подошел Малиновский. Выжидательно глядя на закадычного друга, протянул ему горящую зажигалку, подождал, когда тот затянется, и закурил сам.
- Ну что, успокоился? - задал вопрос Роман.
Жданов не ответил, только умело выпустил изо рта дымовое колечко и задумчиво проводил его взглядом.
- А теперь, - продолжал Малиновский, - не торопясь и по порядку, растолкуй мне, недалекому, ЧТО ЭТО БЫЛО?
- Что это было? - повторил Жданов. И после недолгой паузы, как-то странно взглянув на приятеля, словно оценивая его умственные способности, с деланным спокойствием сказал: - Ничего... Перебрал.
Всем своим видом Андрей давал понять, что разговор окончен, и распространяться на эту тему он не собирается, отчего Малиновский мгновенно взбесился.
- Так, значит, да?! Как проблемы за тобой разруливать, так Малиновский, а как объясниться, так рылом не вышел?! Тебе не кажется, что я имею право знать... Андрюх... Жданов, да что происходит?!! - раздраженно выкрикнул он.
Андрей затянулся в последний раз, отшвырнул окурок, молча отодвинул беснующегося Малиновского со своего пути, сел в машину и был таков.

***

Жданов гнал автомобиль по вечерней Москве. На душе было скверно. Он сильнее вдавил педаль газа и, поймав свой взгляд в зеркале заднего вида, невесело усмехнулся: "Ну что, можешь себя поздравить: отличился, нечего сказать. Дорвался Тузик до грелки... И как, полегчало?".
Но облегчения он не испытывал, наоборот, чувствовал себя еще гаже. Последние несколько месяцев он жил как в тумане. Во сне его преследовали кошмары, в которых ему являлся отец. Он ничего не делал, просто смотрел на сына и молчал. И это было невыносимо. А мать… Он до сих пор не мог поднять на нее глаз. И даже говорить с ней не мог. Сколько времени прошло, а в ее взгляде по-прежнему читался немой укор. А Пушкарева!.. Пигалица эта! Как же хотелось прихватить ее «с поличным», вздернуть за шкирку и растоптать, растереть в порошок, чтобы все поняли, что никакая она не святая, а такая же, как все, как он, чтобы не смела его винить, чтобы не было у нее такого права – глядеть на него с укоризной - и быть не могло уже никогда! А тут такой случай представился… вот и понеслась.
В то черное воскресенье, когда он, мучимый похмельем, ввалился в свою квартиру уже под утро, Кира не спала, она ждала прихода мужа, чтобы сообщить о смерти его отца. И Маргарите эту новость сообщила тоже Кира… Кира, а не он. Мать ждала, что Андрей поедет в Швейцарию и привезет тело, возьмет на себя организацию похорон так, как того заслуживал Павел, как хотела она сама, в надежде отвоевать у Пушкаревой хотя бы эту последнюю малость. Но время шло, а Андрей не появлялся и найти его не представлялось никакой возможности. А когда он все же явился, чем он мог объяснить свое отсутствие, что мог сказать в свое оправдание? Что после очередной ссоры с Кирой плюнул на все, сорвался из офиса, а на очередном отрезке пути из бара в бар снял каких-то девиц, лиц которых на следующий день он даже вспомнить не мог, и завис с ними на целые сутки? Что желая досадить жене, не удосужился даже отключить телефон и просто не отвечал на звонки? А ведь мог, мог хотя бы раз, хоть мельком, когда еще мозг способен был отличать действительность… мог взглянуть на дисплей… Он мог успеть. Он все проверил позже: Пушкарева звонила весь день и всю ночь на все его телефоны. Тогда еще отец был жив. А утром… На рассвете было уже поздно… да и сам Андрей к тому времени уже не помнил себя. Он мог бы утешить себя, если бы Катя не позвонила или звонила недостаточное количество раз, или сообщила о случившемся слишком поздно, или… или, или, или… Но этих «или» попросту не существовало. И всякий раз, когда в памяти всплывало  несчастное лицо Пушкаревой с глазами побитой собаки, лишившейся хозяина, Андрей не мог подавить в себе желание добить ее, чтобы не отравляла ему жизнь напоминанием о его собственной вине, тяжелой надгробной плитой давившей на плечи.
В последний месяц перед смертью Павел звонил Андрею чаще, чем обычно, просил сына приехать и всякий раз как бы невзначай упоминал о своем неважном самочувствии. Это было на отца совсем не похоже, раньше тот никогда не жаловался.  Наверное, другой, более внимательный и менее эгоистичный сын, заподозрил бы неладное. Но не Андрей. Каждый раз он обнаруживал важные неотложные дела, препятствующие поездке, среди которых, впрочем, не оказалось ни одного (сейчас он это ясно понимал), на которое нельзя было бы просто плюнуть.
Бесцельно поколесив по городу, Жданов выехал на кольцевую, съехал на обочину, заглушив двигатель, и давно уже сидел неподвижно, продолжая мысленный диалог со своим отражением.
Он снова вспомнил лицо Пушкаревой сначала с непонимающими, а затем расширенными от ужаса глазами, ее отчаянные попытки дать ему отпор… Жданов, Жданов… да ты чудовище! Скоро тобой детей пугать будут! И непривычно серьезные глаза Малиновского с вопросом «Что это было?»… А действительно, что это было, а, Жданов? Что? Что… Избиение младенцев, вот что! Ты так хотел зацепить ее посильнее, пнуть побольнее… Что ж, можешь собой гордиться. Вот только, унизив и оскорбив женщину, которую любил твой отец, ты оскорбил, прежде всего, его, память о нем. Вот она, твоя правда, Жданов. И как ты собираешься с нею жить? Не знаешь?..
Невеселые размышления Андрея прервала мелодия мобильного телефона. Он посмотрел на фото звонившего и обреченно усмехнулся.
- Кира, Кира… Черт бы тебя побрал, Кира! – проорал он и, швырнув аппарат куда-то вглубь салона, сказал уже тише: -  Говорил же отец «Не совершай моих ошибок»… говорил.
«Эх, папа, - подумал Андрей, поворачивая ключ в замке зажигания, - где же ты сам совершил ошибку, где не доглядел, когда твой золотой мальчик, превратился в форменную скотину?».

0

12

Глава 12.

Катя задерживалась. В холле какая-то возня, звуки странные. И словно почувствовав неладное, Полянский извинился перед деловыми партнерами и, подорвавшись с места, быстрым шагом направился к выходу из зала.
Первое, что увидел Герман, это огромные возмущенные глаза гардеробщицы, а затем по кругу: две девицы модельной внешности у стойки гардероба, устремившие раздосадованные взгляды к тяжелым входным дверям, за которыми уже скрывались спины чем-то неуловимо знакомых мужчин, дальше – растерянный и сконфуженный молодой человек, который то ли решался что-то сказать, то ли протянуть руку к… Кате… Катя! Она стояла, прислонившись к стене, практически позади него, зажав рот ладонью, и мелко вздрагивала. В глазах застыли слезы, вот-вот готовые пролиться.
Внезапно Герман понял, кого напомнили ему двое спешно удалившихся мужчин. Сердце сжалось в нехорошем предчувствии. Он пока не имел представления о том, что именно здесь произошло, но уже точно знал, кто в этом виноват. Какие-то доли секунды он раздумывал над следующим шагом, сосредоточенно глядя то на захлопнувшиеся двери, то на сжавшуюся в комочек женщину и, приняв единственно верное решение, бросился к Катерине.
Полянский не сразу поймал ее затравленный взгляд, но когда понял, что она его все-таки идентифицировала, постарался удержать связующую их ниточку тихим «Кать...».
- Кать, Катя… Что… что случилось? – вопрошал Герман, отнимая ее руку от лица.
Взору представились мертвенно бледные щеки Катерины с чуть распухшей, нездорового вида нижней губой. Ярость колючим ежом подкатила к горлу, в голове пулей пронеслось: «Сволочь!».
- Он что… он что, ударил... тебя?
От этих слов Катерина встрепенулась, отвела глаза и попыталась втянуть укушенную губу, как будто стараясь спрятать позорное клеймо, но тут же сморщилась от боли. Повернулась к Герману непострадавшим боком и отрицательно покачала головой.
- Нет. Просто… Мне надо… Я сейчас… - пролепетала она и, робко высвободившись из рук Полянского, неуверенной походкой двинулась по направлению к дамской комнате, но, не сделав и трех шагов, поскользнулась, нелепо взмахнув руками, пошатнулась и угодила в объятия подоспевшего Германа.
В решающий момент он успел подхватить Катерину, но в следующее мгновение изогнулся сам, выписывая в воздухе немыслимые пируэты, однако сумел удержать равновесие, устоять на ногах и не выпустить из рук свей добычи. Мысленно чертыхаясь, Полянский все же проводил Катю до цели и потом несколько секунд стоял неподвижно у захлопнувшейся перед самым носом двери. Затем резко развернулся, не поднимая глаз, и зацепился взглядом за одинокую жемчужную горошину  на полу. Тут же обнаружилась еще одна и еще… Весь пол был усыпан жемчугом. Герман понял, на чем поскользнулся. И снова в мозгу закипело: «Убью!».
Время шло. Ситуация требовала быстрых, выверенных действий. Герман, подумав немного, решительно направился к молодому человеку, который по-прежнему оставался в холле и наблюдал за Полянским, а, поняв, что Герман движется именно к нему, поспешно выбросил руку для приветствия.
- Русаков. Вадим… Мы с Катей знакомы… немного.
Протянутую руку Герман пожал.
- Герман Полянский. Коллега Кати, – ответил он, пристально разглядывая нового знакомого. – Вы были здесь и все видели?
- Дда. - Вадим едва заметно смутился.
Уловив заминку в голосе нового знакомого и то, как Русаков сразу подобрался и распетушился, Полянский интуитивно понял, что тот будет просто нагло врать. Как же, был здесь, занял лучшие места в партере и «наслаждался» спектаклем. Просто наблюдал и бездействовал. Да, точно, так и было. Ведь и стоял поодаль, и дыхание вон ровное… Харизму берег. Ну-ну, знаем мы таких, повидали.
- Вадим, - обратился к нему Полянский. – Не окажете услугу? Надо быстро раздобыть льда.
- Что, простите?
- Льда. Ну, спросите у администратора или на кухне… Должен же быть здесь лед, это же ресторан.
- Ааа, - понимающе закивал Вадим, - да-да, конечно, я сейчас…
А Герман уже повернулся к гардеробщице, превратившись в саму галантность. Вот кто поведает ему подробности случившегося во всех красках. Еще бы, в один вечер и развлечение и благодарный слушатель. Сегодня явно ее день.
Немолодая и, судя по всему, азартная женщина возбужденно и с удовольствием, спешила поведать этому интересному, внушающему доверие молодому мужчине о событиях последних двадцати минут. И хоть не все слова ей удалось расслышать, но видела-то она все, от начала до конца и собственными глазами.
Она тараторила без остановки, перебивая саму себя, сначала показывая обеими руками в направлении удалившегося Русакова, затем в сторону распахнувшихся перед новыми гостями входных дверей, и снова в сторону Русакова… Чем больше узнавал Полянский, тем мрачнее он становился. Час от часу не легче! С чего бы это Жданов переквалифицировался в Отелло? И чего такого ему вообще могло понадобиться от Катерины, да так, что крышу снесло напрочь?
Однако время. Полянский взглянул на свой «Rolex». Собственно, картина относительно ясна, а прояснять ее дальше здесь в его планы не входило. Поблагодарив гардеробщицу, он метнулся в зал к уже заждавшимся деловым партнерам. Там извинился за себя и Катю, сославшись на ее неважное самочувствие, пожелал им доброго здравия и откланялся (благо, ужин уже можно было считать состоявшимся, а сделку заключенной). По пути к выходу поймал официанта, обслуживающего их столик, сунул ему денег за ужин и еще сверху, с просьбой позаботиться об оставшихся посетителях.
Кати в холле не обнаружилось, значит, она еще не выходила. Зато как нельзя кстати появился Русаков с небольшим запечатанным пакетом льда в руках. Герман уверенно завладел пакетом, поблагодарил Вадима и коротко попрощался. Несмотря на некоторое замешательство, ненадолго задержавшее его на пороге дамской комнаты, он решительно толкнул дверь и вошел.

***

Лишь только за Катей захлопнулась дверь, отгородив ее от сочувствующих взглядов, она без сил опустилась на низкий пуф и, уронив лицо в ладони, горько разрыдалась от переполнявшей ее обиды. Совсем как в детстве, когда, получив незаслуженное наказание, пряталась в каком-нибудь темном углу, раздавленная чувством вселенской несправедливости, и глотала непрошенные слезы.

Герман шагнул к ней и присел на корточки, пытаясь разглядеть ее лицо, а она упрямо качала головой, как маленькая девочка, стесняясь посмотреть ему в глаза. Он прихватил ее за плечи и одним рывком поднял с пуфа. Осторожно, но настойчиво, невзирая на ее сопротивление, отцепил от лица руки и увидел то, что в общем-то и ожидал увидеть, но все равно оказался не готов. Пострадавшая губа посинела, ее заметно разнесло. Веки болезненно покраснели и припухли. А Катя блуждала взглядом по его груди, старательно рассматривая узел модного галстука. Герман судорожно сглотнул, приложил лед к Катиной щеке, зафиксировав пакет ее же ладонью, притянул девушку к себе и обнял. Катерина не сопротивлялась. Напротив, уткнувшись шмыгающим носом ему плечо, всхлипывала все реже, физически ощущая, как медленно покидает тело напряжение этого бесконечного дня.
Дверь распахнулась, впустив важного вида женщину. Дама, опознав мужчину в женском туалете, сначала остановилась при входе, как вкопанная, а затем, недовольно поджав губы, демонстративно прошла в кабинку.
- Кать, - тихо позвал Герман, - пойдем отсюда, а? Пока меня не приняли за извращенца и не выставили с охраной…
Он не мог видеть, скорее почувствовал, как она улыбнулась, и увлек ее к выходу. Задержавшись на секунду у гардероба, Полянский накинул Кате на плечи шубу, запрыгнул в свою дубленку и, крепко держа Катерину за руку, вышел на улицу.
По дороге домой она попросила Германа остановиться. Ей необходимо было прийти в себя и окончательно успокоится, чтобы своим неприглядным видом не напугать родителей, которые еще, наверное, не спят. Она долго стояла, оперевшись на бампер машины, ловя ртом снежинки, пытаясь вернуть хотя бы видимость душевного спокойствия.
Уже у подъезда своего дома Катя впервые после инцидента открыто посмотрела на Полянского, может, потому, что уже смогла взять себя в руки, а может, просто потому, что было темно.
- Незавидная у тебя доля, - сказала она, - вытаскивать меня из неприятностей. Прямо злой рок какой-то. Прости.
- Ну, что ты? – улыбнулся он. – Зачем же тогда нужны друзья? И для этого тоже. Ведь так?
Он ободряюще приобнял ее за плечи.
- Кать, все проходит… И это тоже пройдет. Жизнь как зебра: полоса белая, полоса черная. Скоро все наладится, вот увидишь.
Она неопределенно кивнула в ответ.
- И еще, - добавил Герман. – С наступающим, Кать. Обязательно загадай желание. Уже завтра. Обещаешь?
- Обещаю, - ответила она, благодарно поцеловала Германа в щеку и скрылась в подъезде.

0

13

Глава 13.

Как только за спиной захлопнулась дверь его холостяцкого жилища, Полянский почувствовал себя совершенно разбитым. Усталость, накопившаяся за день, вязким болотом обволокла тело, наполнив конечности противной тяжестью. Он с трудом стащил с себя дубленку и даже пристроил ее на вешалке, присел на низкий пуф в прихожей и принялся расшнуровывать ботинки. Пальцы отчего-то не слушались. Вот ведь пытка! Тот, кто выдумал шнурки, наверное, был знатным шутником. Нда… здравствуй, детский сад, штаны на лямках… Да что же это такое, он с семилетнего возраста превосходно управлялся со шнурками, но именно сегодня они завязались в узел, не позволяя освободить правую ногу.
Герман вскочил и с усиливающимся раздражением принялся разутой ногой ломать ботинок, подминая пятку, в попытке вытащить застрявшую ногу. Спустя какое-то время, ему все-таки удалось отшвырнуть злосчастный ботинок, как кусачую блоху, которая одним своим присутствием на теле была способна превратить жизнь в ад. Почувствовав неимоверное облегчение, Герман снова опустился на пуф, но тут же подумал, что если сию же минуту не поднимется, то рискует отключиться прямо здесь, под вешалкой, как свинья в хлеву. От такого сравнения он даже поморщился. Ну уж нет, в душ, прямо сейчас! И собрав остатки сил, встал и поплелся в ванную.
В просторном помещении ванной комнаты привычным жестом снял часы, сбросил пиджак, нетерпеливыми движениями растормошил галстук, освободив шею, и стянул его через голову, затем рубашка, брюки, белье, и вот она, долгожданная свобода! Шагнул в душевую кабину и пустил воду. Он долго стоял, оперевшись обеими руками в стену, подставив совершенно пустую голову под горячие струи, пока скопившийся пар в кабинке не стал затруднять дыхание. И тогда, как обычно, он перекинул рычажок крана в противоположном направлении, приняв ушат ледяной воды. Вытерпев сколько хватило сил, выскочил из ванной просветленным и помолодевшим, не чувствуя собственного веса.
Усталость ушла, зато мысли вернулись. Мысли о Кате. Снова о ней.
С тех самых пор, как Павел рассказал ему о своей болезни, Полянский потерял покой. Он и сам не знал, с чего бы это, и видимых причин не находил, но все чаще заставал себя в задумчивости, возвращаясь к событиям почти четырехлетней давности. Тогда он думал, что все прошло, не успев начаться. Его недвусмысленно щелкнули по носу, не оставив ни единого шанса. И он принял это спокойно, с достоинством и, как ему казалось, отрезал раз и навсегда. Он вернулся к прежней жизни свободного мужчины и завидного жениха, встречался с женщинами (правда, слишком близко никого не подпускал), а с последней даже прожил несколько месяцев под одной крышей, уступив ее внешне ненавязчивым, но на самом деле весьма настойчивым намерениям переехать в его квартиру. Но и с Ольгой как-то не склеилось. А после того судьбоносного разговора с Павлом он стал ловить себя на мысли о том, что по его дому ходит совершенно чужая женщина. И если бы вид ее, снующей туда-сюда, оставлял Германа равнодушным, было бы полбеды, но дело в том, что она его раздражала, и одно ее присутствие в его личном пространстве вынуждало призывать на помощь все свое самообладание, чтобы просто не сорваться.
Ольга была красивой женщиной, превосходной любовницей и отличной спутницей на вечеринках и презентациях, но никак не хранительницей очага, для которого сам Герман уже давно созрел. Ей было тесно в четырех стенах, и каждый час, проведенный ею не в спальне, был потрачен зря. Она не стремилась к уюту, напротив, она бежала от него, но при этом совершенно однозначно намеревалась заполучить Полянского в мужья. Но не о такой семье, не о такой жене мечтал сам Герман. Мечтал? Да, когда-то предполагал, а теперь уже мечтал. А после смерти Жданова-старшего часовой механизм в его мозгу заработал с предельной скоростью. И теперь Полянский мог сказать себе, почему.
Затянув потуже пояс банного халата, Герман ощутил непреодолимую потребность выпить. Вообще-то спиртное никогда не было его страстью, но сейчас ему было просто необходимо, чтобы крепкий алкоголь отрезвляюще обжег гортань. Он достал из бара чуть початую бутылку коллекционного коньяка и плеснул немного на дно бокала. Болтнул янтарную жидкость по внутренней окружности выпуклого стекла и сделал первый глоток.
Да, пора уже признаться… какой смысл лгать самому себе… С того самого дня, как Жданов открылся тебе, ты просто ждал, ждал и уже строил планы… неосознанно, не решаясь признаться себе, ждал, когда освободится место. Ну что ж, вот и дождался.
Полянский никак не мог понять, как он пропустил в себе такой значительный момент, когда попал в западню. Или он и не выпадал из нее, а просто законсервировал невостребованные чувства на три с лишним года, убедив себя в собственной неуязвимости. Эти мысли уже привычно занимали его вечерами. Вот и сегодня сон ушел, уступив место размышлениям. А может, все-таки Павел? Или нет… Нет, откуда ему было знать? Не будь идиотом, Полянский, конечно, он знал. Да, знал. Знал даже больше. Даже то, от чего ты сам отмахивался, как от ночного кошмара. И этот взгляд его в самую душу… Неужели он с самого начала все видел, все понял и верно рассчитал? А ты бычком на веревочке… и уже не в силах отвязаться. Вот ведь старый лис! Или все же не он, а ты, ты сам, Герман, вообразив себе райские кущи, принял его последнюю просьбу за руководство к действию? Нет, все… все, хватит! Жданова уже не спросишь, а сам ты хреновый аналитик. Да и какого черта? Прими как данность, все равно увяз уже по уши - не выбраться. Ну сколько можно? Все, спать! Поставил пустой бокал на прикроватную тумбу и прикрыл глаза. Нет, а Андрей? Ему-то что в голову ударило? Говорил, роман у них был… Может, соврал индюк самодовольный и не было у них ничего?..  Ага, у тебя тоже было-не было и что? А может, это ревность к Павлу? В конце концов, она предпочла ему, всеобщему любимцу, престарелого отца… И потом, столько времени она являлась открытой угрозой финансовому благополучию семьи… Да, но теперь этот вопрос снят, ведь по завещанию Катя практически ничего не получила… Слухи ходят, а дыма без огня, как говорится… Нет, все, довольно, теперь уже точно… Спать, я сказал! О, Боже, овец что ли посчитать?
Сопроводив Катю из Швейцарии сразу после кончины Павла, Герман, ведомый какой-то необъяснимой решимостью, в тот же вечер серьезно поговорил с Ольгой. Он был банален, но неумолим, а она, будучи женщиной умной и расчетливой, решила, что оставить свои позиции на время, сейчас гораздо уместнее, чем устраивать бурные истерики и слезные прощания. На следующий день она собрала свои вещи, предусмотрительно забыв кое-что из мелочей, пометив все еще ее территорию, и съехала, позволив Герману вздохнуть с облегчением.
Сон по-прежнему не шел, и Герман то и дело возвращался к событиям минувшего вечера. С одной стороны, он был готов придушить  Андрея собственными руками за свинство, которое тот учинил, а с другой… С другой стороны, если бы не эта дикая выходка Жданова, он бы даже не посмел протянуть руку и прикоснуться к ней, прижать к себе… Боже, Полянский, по тебе психушка плачет.
Он вспомнил ее судорожные рыдания на своей груди, и в сердце снова больно кольнуло. Он мог лишь обнять ее и только ждать, когда истерика сойдет на нет, и она успокоится. Успокоится и отстранится от него. А что еще ему оставалось? Что он мог? А ведь мог… Мог привезти ее к себе, вот прямо сюда, бережно уложить в постель, придавить тяжестью своего тела, согреть, зацеловать до беспамятства, зализать каждую царапину на ее коже… Он представил, как входит в нее, медленно, осторожно, едва улавливая ее тихие стоны, собирая губами слезинки с висков, радостно осознавая, как с каждым новым толчком его плоти ее редкие всхлипы боли и обиды перерождаются в удовлетворенное животное урчание… Если бы она захотела, если бы только позволила, он бы на изнанку вывернулся, он бы смог…
В глазах запрыгали и померкли темные пятна. Герман спал.

0

14

Глава 14.

Проснулась Катя поздно, почти к полудню, с тяжелой головой и ватным телом. Долго щурилась, пытаясь рассмотреть время на настенных часах, а когда поняла, что проспала почти до обеда, обреченно вздохнула и заставила себя подняться. Завернулась в теплый домашний халат и вышла из комнаты. Тут же нос защекотал терпкий еловый запах. На пороге квартиры в тесной прихожей топтались раскрасневшиеся с мороза Зорькин с отцом, затаскивая в дверь огромную душистую елку.
- Говорил же, связать надо было, а он не надо, не надо! Ветки помнем – дерево обидится! Тьфу, ты! Где только набрался ахинеи-то этой? - ворчал Валерий Сергеевич. - А теперь вот стой тут, жуй иголки, раз такой умник. Сам напросился.
На шум из кухни выбежала Елена Санна.
- Красота-то какая! - всплеснула она руками, завидев зеленое чудо. - Ох, и Катюша наша проснулась.
- Привет, Пушкарева! – заулыбался Зорькин, забавно вытягивая шею из-за густых колючих ветвей. – Долго же почивать изволите. Мы тут уже по семь ковров навышивали… А что это у тебя с лицом?
В груди разом похолодело. Забыла. Как она могла? Даже в зеркало на себя не взглянула и сразу пред светлы очи…
- Где? – растерянно выдавила Катя, поймав на себе озабоченный взгляд матери, и инстинктивно провела по губам тыльной стороной ладони.
- Да вот, Катюш... на простуду похоже… Надо же, так не кстати… - покачала головой Елена, разглядывая лицо дочери. Да ты не переживай, доченька, у меня облепиха протертая есть. Приложишь, и все как рукой снимет.
- Да, - поспешно закивала Катерина, - я посмотрю только, - и рванула в ванную.
Как же хорошо, что есть облепиха! И врать не придется, останется лишь благодарно принять мамины заботливые хлопоты, не разрушая ее иллюзий.
Заперла дверь изнутри и подняла глаза на свое отражение. На нее смотрела несчастная женщина. Взгляд сосредоточенно придирчивый. Веки припухшие, измученные полночными слезами и бессонницей. На голове бардак. Леший в дремучем лесу и тот милее. А губа... Да ничего вроде... Вид, правда, нездоровый, но следов криминала не наблюдается, уже хорошо. Да уж, красавица, нечего сказать. Не Квазимодо, конечно, но и не фея. Нет, феями здесь и не пахнет. Так, поганка болотная... Боже, неужели это я?.. Сокрушенно вздохнула и потянулась за зубной щеткой.

Катя задумчиво стояла у окна в своей комнате, обеими руками упираясь в подоконник, прислонив лоб к прохладному стеклу. Этот последний день в году выдался необыкновенно погожим, снежным и солнечным, став желанным новогодним подарком для всех и особенно для шалящей во дворе детворы, чей радостный галдеж беспрепятственно проникал в жилище сквозь щели старых рам. Глядя на их веселую возню, трудно было удержаться, чтобы не позавидовать их удивительной способности так искренно и неподдельно радоваться жизни.
Облачившись в старые удобные джинсы, Катя твердо решила не изводить себя печальными мыслями и не омрачать родным праздник. Только не сегодня. Сейчас пойдет и найдет себе полезное занятие. На кухню соваться не стоит, там мамина вотчина. Разве что полы надраить или елку нарядить?.. Да, точно, елка! Ах, даже руки зачесались от нетерпения, как в детстве. Ну надо же...
- Пушкарева! - в комнату без стука ввалился Зорькин. - У тебя совесть есть? Меня без тебя за стол не пускают! Ну-ка, живо пошли со мной! И нечего, нечего упираться, ты мой пропуск в рай. Неужели ты думаешь, что из-за твоей  необъяснимой тяги к дистрофии я пожертвую твоему отцу свою порцию, заработанную, заметь, тяжким трудом на галерах этого дома?
Он втолкнул Катерину в кухню, довольно потирая руки, плюхнулся на свой стул и, клюнув носом в «сиротскую» посудину свежего наваристого борща прямо перед собой, блаженно закатил глаза в предвкушении.
Валерий Сергеевич, удовлетворенно ухмыльнувшись, изрек:
- Вот! Главное правильно обозначить солдату задачу и результат, как говорится, налицо. Лен, а Катюшке-то щей?
- Сейчас-сейчас, - проворно хлопотала Елена над своими едоками.
- И мяса ей положи, да побольше кусок, - скомандовал отец.
- Пап… - попыталась возразить Катя.
- Разговорчики в строю! – оборвал ее тот. – Приказы не обсуждаются! Ешь, а то совсем отощала, кожа да кости… да глаза вон одни… скоро закрываться перестанут. А этому обормоту, - проворчал отец, хитро прищурившись на Николая, - мяса можно было и не давать. От него и так одни убытки.
Коля перестал позвякивать ложкой и, возмущенно ловя ртом воздух, парировал:
- Кккак это… какие убытки? Я ж, как вы и велели, дядь Валер, задание выполнил! На разведку сходил и языка, вон, привел, - кивнул он в сторону улыбающейся Катерины.
- Ну, если только за языка… Ладно, с довольствия не снят.
- Что значит не снят? Да мне за мои ратные подвиги вообще дополнительный паек положен!
- Нет, ну ты посмотри, Лен,  каков наглец, дашь ему палец, так он всю руку…
- Да будет вам уже, - прервала мужа Елена, - вы ешьте лучше, пока не остыло. А елку-то кто наряжать будет, решили уже?
- Я, - ответила Катя и почувствовала на себе удивленные взгляды трех пар глаз. Пожала плечами и невозмутимо добавила: – Но если кто-то хочет присоединиться, я не против.

Елку украшали все вместе. Зорькин сражался с гирляндой. А Валерий Сергеевич, достал из дальнего угла антресолей пыльные ящики с игрушками и, выудив из одного из них видавшую виды пятиконечную звезду, с любовью стер с нее пыль и торжественно водрузил на верхушку хвойной красавицы. Даже Елена Санна оторвалась от приготовления праздничного ужина и внесла свою скромную лепту в общее дело, повесив на ветку старый-престарый зеркальный шар – ровесник Катюши.
Катя аккуратно перебирала елочные игрушки, цепляя к металлическим ушкам канцелярские скрепки (изобретение, которым Пушкаревы искренно гордились), думая о том, как причудливо в этом старом ящике переплелись воспоминания всей семьи более, чем за тридцать лет. Вот Колькин самолетик. Он всегда, сколько она себя помнила, висел у них на елке и никогда не оставался в коробке. А вот и ее любимая игрушка – сосулька в виде леденца. Когда-то их было две, но одна разбилась, отчего ее уцелевшая сестра была теперь еще дороже. А вот необыкновенный шар ручной росписи с пузатыми шмелями на ромашках – чей-то подарок родителям. Надо же, уцелел. Она уже и не помнила, когда именно он появился у них, но до сих пор хранила в памяти то ощущение трепетного восторга, с которым впервые собственноручно пристраивала это сокровище среди сосновых ветвей.
Каждая безделица имела свою историю и многое могла рассказать о домочадцах. Но только присутствия Павла не помнила ни одна вещь в этом доме, как будто нарочно изгоняя его из ее жизни, вытесняя даже из памяти. От этой мысли защипало в глазах, и задрожали руки. И чтобы заглушить вновь всколыхнувшуюся боль, всю свою отчаянную энергию Катерина обрушила на наведение кристальной чистоты. Проигнорировав новомодную швабру, вооружилась ведром с водой и половой тряпкой, согнулась пополам и по старинке принялась размашисто, с остервенением натирать полы.

Ближе к полуночи, как и полагается, собрались за праздничным столом, провожая старый год.. И как обычно, Валерий Сергеевич на правах главы семьи взял слово.
- Трудный выдался год для всех нас… Но он прошел. Ну, да и Бог с ним. Мы, Пушкаревы, на судьбу роптать не привыкли. Отпустим его с миром и будем жить дальше. Так ведь?
Отец храбрился, старался выглядеть спокойным, но голос предательски задрожал на последних словах, и все поняли, что обращался он, главным образом, к дочери и только от нее ждал ответа.
«Бедные мои, как же я вас замучила», - подумала Катя, а вслух сказала:
- Сейчас я вижу всех, кого люблю… Здесь вся моя семья, - сказала она, обведя взглядом присутствующих, и про себя добавила: «все, что от нее осталось».
- И моя, - тихо вклинился Коля, - моя семья тоже вся здесь.
- И твоя, конечно, - подтвердила Катя, накрыв ладонью его руку.
- Так вот и тост! – поспешил разрядить ситуацию отец. – Значит, выпьем за нашу большую дружную семью, ура!
Аккомпанируя тосту, запиликал Катин мобильный, получив новое SMS-сообщение: «С новым годом! Не забудь про желание».

В начале первого часа ночи, когда отзвенели бокалы с шампанским и за окном загремели ракеты, петарды, салюты и фейерверки, родители вытолкали молодежь на улицу полюбоваться чудесами пиротехники.
Как когда-то, они стояли во дворе ее дома, взявшись за руки, задрав головы к небу. Но если раньше замирали от восторга с раскрытыми ртами, то теперь наблюдали за происходящим с едва заметным интересом. Наверное, они просто повзрослели. Время, когда друзья спешили поделиться друг с другом самым сокровенным, прошло, уступив место личным тайнам и неразделенным переживаниям. Но, несмотря на это, они по-прежнему оставались близкими и родными, как и двадцать лет назад.
Ухватив Колю под руку, Катя спрашивала себя, а что она знает о своем друге детства, Николае Зорькине, теперешнем? А знала она то же, что и четыре года назад, не считая того, что в прошлом году умерла его мама, и семья Пушкаревых теперь действительно стала и его семьей, причем единственной. Еще она знала, что он бросит все и примчится им на помощь, ей на помощь, будет вытирать подруге сопли, шутить и кормить с ложки, а она? Она даже не знает, есть ли у него девушка. Вот так, они познали потери и научились отгораживаться не только от окружающих, но и друг от друга.
- Коль, - позвала она, все так же глядя в небо. – А ведь я совсем ничего о тебе не знаю.
- Так уж и совсем? – уточнил он, не поворачивая головы.
- Ну… как ты жил все это время, какие планы строил… Есть же у тебя какая-то личная жизнь…
- Какая-то есть.
- Может, расскажешь когда-нибудь?
- Может, и расскажу… когда-нибудь, - улыбнулся он

***

В этот день Полянский не находил себе места. Новый год – праздник семейный, поэтому именно сегодня Герман особенно остро ощущал свое одиночество. Все, чего он желал сейчас, чтобы скорее наступило завтра.
Странно, раньше он выбирал, кому из друзей составить компанию, а теперь он сам готов кинуть клич. Только некому. Все, кого он хотел бы видеть рядом, остепенились, обзавелись семьями, задвинув дружеские посиделки на второй план.
Через два часа пробьют куранты. Кто-то уже таскает вкусности с кухни прямо из-под носа жены в нетерпеливом ожидании начала застолья, а кто-то отдает долг престарелым родителям, коротая новогодний вечер в их обществе. И только он, Герман, единственный из их шумной университетской компании к 36 годам своей жизни не имеет ни жены, ни детей, ни родителей.
Он был поздним и единственным ребенком в семье и, как следствие, рано лишился обоих родителей. И с женитьбой не спешил. Сначала куролесил по полной, боясь где-то не успеть, что-то пропустить, обделить себя в чем-то важном. А когда устал пыхтеть в бессмысленной погоне за химерами, остановился, огляделся и, как выяснилось, даже разглядел ту единственную, от разлуки с которой, тягостно ноет в сердце. Только теперь в сознательном зрелом возрасте он понял, как не хватает ему брата или сестры, хоть одного-единственного, но родного человека, чтобы просто знать, что он не один. 

Днем Герман все-таки заставил себя выйти на улицу, купил продуктов и даже еловых веток. Соблазниться настоящей елкой, чтобы потом возиться с нею в одиночестве, было бы слишком жестоко, а потому он и вовсе отбросил идею об украшении дома, да только плюгавенький мужичонка у дверей супермаркета, такой же неприкаянный, как и сам Герман, вынудил-таки Полянского купить у него несчастные ветки.
И вот теперь он сидел на диване, окутанный сосновым ароматом, в полной тишине, наивно ожидая ответного SMS. И как ни странно, дождался. Она тоже пожелала ему счастливого Нового года, а он расплылся в идиотской улыбке, словно только что услышал ее признание в любви.
В дверь позвонили. Гостей Полянский не ждал и потому с интересом отправился открывать.
На пороге стояла Ольга с бутылкой шампанского и самой очаровательной улыбкой из имеющихся в ее арсенале.
- Здравствуй, Герман. Прости, что без приглашения. Мне почему-то показалось, что ты сегодня тоже в одиночестве. И я подумала, что, может быть, по старой дружбе мы составим друг другу компанию? Не прогонишь? Почти двенадцать, а такси я уже отпустила.
Он всегда поражался ее интуиции и упорству. Вот так просто наплевала на все и пошла ва-банк. А если бы его не оказалось дома или не пустил бы? Хотя нет, все точно рассчитала лиса. Ведь знала, что буду стоять в дверях и прикидывать, в каком случае окажусь большей сволочью, если выгоню ее на улицу без единой возможности добраться до дома или если впущу и позволю себя соблазнить.
«Ну что ж, хотел бы умереть монахом, пошел бы в монастырь», - подумал Герман, отступая на шаг назад, пропуская Ольгу в квартиру.

0

15

Глава 15.

Новогодние каникулы, которых так страшилась Катя, пролетели незаметно, а за ними и зима. Работы не убавлялось, а все праздники и выходные она проводила на конюшне с Ивэлом. Их регулярные встречи не прошли даром, и теперь Катерина могла самостоятельно оседлать лошадь, и даже пуститься в галоп. Чистку Ивэла Катя тоже взяла на себя, когда поняла, что эта процедура доставляет жеребцу не меньшее удовольствие, чем прогулка. И если седлать Ивэла ей приходилось под неусыпным контролем Василича или Саньки, то колдовать вокруг коня со щеткой, губкой и фланелевой тряпкой она оставалась одна, наслаждаясь их почти интимным уединением. Ивэл довольно раздувал ноздри, когда хозяйка водила по его бокам жесткой щеткой и, благодарно фырча, позволял рассмотреть и очистить подошвы копыт. А однажды, когда в порыве сдержанной лошадиной признательности он чуть ли не расцеловал Катерину, щекотно тыкаясь ей в шею шершавыми губами, она рассмеялась, ласково потрепав его за гриву, и пообещала, что, как только распогодится, обязательно отведет его на реку и выкупает по-настоящему.

И полетели недели, засасывая Катерину в перипетии трудовых будней. Она все так же приходила на работу раньше своей секретарши и по-прежнему задерживалась допоздна. Периодически Полянский вытаскивал ее, если не на деловую встречу, то хотя бы просто пообедать, всерьез опасаясь за ее здоровье. Но чаще всего он просто выгонял ее из опустевшего в конце дня офиса, сажал в машину и увозил домой.
Его постоянное присутствие где-то рядом стало настолько обыденным и привычным, словно так было всегда, и Катя принимала его дружеские заботы и внимание как должное. Он никогда не переходил грань дозволенного и не нарушал негласного перемирия, установленного между ними еще в той прошлой жизни. Но только Герман знал, чего ему это стоило. Самая желанная на свете женщина была так близка, что это сводило с ума. Иногда он даже чувствовал ее дыхание на своей коже, что было уж совсем невыносимо. Оно будоражило кровь и путало мысли, вынуждая Германа балансировать на самом краю, прикладывая нечеловеческие усилия, чтобы удержаться, не сорваться и не слиться с ее тенью.

Катя так заработалась, что не заметила, как наступила весна. Просто вышла однажды на улицу и обнаружила вокруг себя уже совсем зеленый город. Вдохнув пьянящий аромат молодой листвы, вспомнила, как в детстве, оторвавшись от учебников, вот так же растерянно замирала посреди дороги, тщетно пытаясь разглядеть на деревьях вместо сочной зелени распустившихся листьев голые ветви с набухшими почками. Девчонки уже гоняли шайбу, прыгая в «классики» на высохшем асфальте, с таким заразительным задором, что даже проходящие мимо чьи-то молодые мамы, начхав на «солидный» возраст, не могли удержаться, чтобы не пропрыгать пару-тройку криво нацарапанных квадратов. Уже давно никто не чертит классы на асфальте, но Кате вдруг отчаянно захотелось наткнуться за ближайшим поворотом на стайку веселых школьниц с бантами в жидких косичках, беззаботно проскакать на одной ножке до боли знакомую схему и, не оглядываясь, с улыбкой продолжить свой путь.

***

Офис бурлил невиданной доселе энергией, правда, лишь малая ее часть была направлена в трудовое русло. Дамы, не сговариваясь, прихорошились все разом, защебетали, засветились, вызволяя из зимней спячки неистребимую женственность. Да и мужчины не остались в стороне равнодушными наблюдателями. Расконсервировав все свои бойцовские навыки, давно знакомыми тропами единым солидарным фронтом они вновь вышли на охоту под переходящим знаменем мартовских котов. Чувственные флюиды неумолимо заполняли жизненное пространство, размножаясь подобно опасному вирусу, непременно выбивая из рабочего ритма всех, кто попадался им на пути.

Весь день Катя потратила на изучение отчетов по продажам, успела устать и даже проголодаться. Откинувшись на спинку кресла, она сняла очки и, прикрыв глаза, надавила прохладными пальцами на переносицу. Тут же возмущенно заурчал живот, давая Катерине понять, что сколько ни сиди, а медитацией головы не обманешь, и хотя бы чашку горючего в себя влить все-таки придется. «Да, кофе не помешает», - подумала Катя и направилась к выходу.
Картина, которую она застала в приемной, ее одновременно и умилила, и рассмешила. Настя, пылая праведным гневом, вся такая хорошенькая, раскрасневшаяся, с негодующим блеском в глазах, со знанием дела распекала совсем молоденького парнишку – нового системного администратора. Катя с улыбкой отметила про себя, что из неопытной пугливой девочки Настасья выросла в толковую помощницу, без которой и сама Катерина порой была, как без рук.
- Что здесь происходит? – поинтересовалась Катя.
Не заметившие появления начальства спорщики синхронно оглянулись.
- Екатерина Валерьевна, - начала Настя, - так сеть отвалилась еще в обед. У меня вся работа стоит, я даже отчет ваш распечатать не могу… Этого молодца, - недовольно кивнула она в сторону сисадмина, - полдня разыскать не могли, а сейчас появился, а делать отказывается. У него, видите ли, рабочий день закончился! У меня, между прочим, тоже, - проворчала она, обернувшись к парню, - но я по вашей милости все еще здесь.
- А вы что скажете? – обратилась Катя к администратору.
- Да я уже устал всем объяснять, проблемы с сервером… Сейчас его чинят. К утру все должно быть в порядке.
- А если нет? – вклинилась Настя. – Завтра важное совещание, а документов нет.
- Будут, - устало огрызнулся парень. – А если нет, то я лично займусь вашей машиной…
- Вот, мне не только сеть отрубили, меня компьютер вообще не пускает и пароль мой игнорирует… У меня отчет на винчестере, - чуть не плача, закончила Настя.
- Мне правда идти надо… ну не могу я сегодня никак, - заканючил парень. – Завтра к вам в первую очередь, обещаю…
- Ну что ж, ловлю на слове. – согласилась Катя и махнула рукой, отпуская бедолагу. – Настя, и ты иди уже,  и так задержалась. Все равно от нас сейчас ничего не зависит.
- А как же вы?
- Я так или иначе собиралась задержаться. Свой винчестер я вижу, так что еще успею закончить расчеты. А ты иди, Насть, поздно уже.
- Тут или совет в Филях или камера пыток, - в дверях приемной с важным видом стоял Зорькин. И не смотрите на меня так. Мобильный твой не отвечает…А один субъект сейчас драпал отсюда на такой скорости, что, по-моему, просвистел сквозь меня и даже не икнул. Вы его мучили?
- Коля… - Катерина приложила ладонь ко лбу. - Я опять все забыла, извини. Завтра совещание… Мне надо кое-что доделать.
- Я уже понял. Ну что ж я зря ехал? Давай, хоть девушку подвезу. Нечего гнобить подчиненных, отпускай человека.
- Да собственно уже, - улыбнулась Катя.
Настя перевела вопросительный взгляд с Николая на Катю.
– И в самом деле, Насть, поезжай. А иначе, когда ты до дома доберешься?
- Ну, я не знаю… - засомневалась Настя, - неудобно как-то…
- Ох, а я-то уж испугался, что девушка не решится сесть в машину к незнакомцу, - веселился Коля. - Так этот вопрос решаем. Зорькин. Николай. Друг и соратник Екатерины Валерьевны. А вы, как я понимаю, Настя – незаменимый сотрудник и правая рука Катерины.
Настасья залилась румянцем. С одной стороны, ей совершенно однозначно польстили, а с другой… с другой стороны над ней нахально потешались, а она стояла как дура, не смея возразить. Кто знает, кем на самом деле приходится этот тип ее начальнице.
- А ты сама? - уточнил Зорькин у Кати.
- За меня не волнуйся. Не в первый раз.
- Ну, тогда, пока?
Катя кивнула и проводила уходящих взглядом.

Настасью Зорькин разглядел еще на пороге приемной. Симпатичная девушка. Носик задорный, юбочка с рюшечками... Не то чтобы Коля очень разбирался в моде, но отличить трепетное создание от колхозницы с веслом он, конечно же, мог. И сейчас, открывая перед этим созданием дверцу своего эффектного джипа, он мысленно поставил себе первый плюс. К тому же она была юна, что, несомненно, повышало его шансы.
ДорОгой Коля пытался вести светскую беседу, но не очень удачно. Тогда стал рассказывать что-то смешное. Видимо смешное было действительно смешным, потому что Настя заулыбалась.
Несмотря на смущенные Настины протесты, Коля довез ее до самого подъезда и на ее скромное «спасибо» неожиданно для себя ответил:
- Пожалуйста. Но и от чашки чая я бы не отказался, - поймал ее недоуменный взгляд и поправился: - как-нибудь… ну… если срочно надо будет сбежать с работы с прикрытием, я всегда к вашим услугам… или если ваш сисадмин все-таки слиняет из вашей конторы, приглашайте, чем смогу помогу.
- А как же Екатерина Валерьевна?
Настя отвела взгляд от Зорькина, но было видно, что этот вопрос ее очень волнует.
- А что Екатерина Валерьевна?
- Ну… вы же ее друг…
- А, это… Ну да, друг, но не в смысле «друг», а ДРУГ. Фу ты, черт знает что! Ну, не в том смысле друг, в котором вы подумали… А кстати, что вы подумали?
Настя заметно стушевалась.
- Мы НЕ пара, - наконец, собрался с мыслями Коля. - Мы выросли вместе. Играли в одной песочнице, сидели за одной партой в школе, учились в одном университете. Мы друзья. Ну, как брат и сестра. Так понятнее?
Настя утвердительно качнула головой и посмотрела на Зорькина. В ее глазах читался легкий интерес. И Зорькин мысленно добавил себе новый плюсик.

0

16

Глава 16.

- Катенька, а когда же вы на месте будете? – расспрашивала дочь Елена Санна, попутно разливая кипяток в чайные чашки.
- Поздно, мам. Мы только приземлимся к полуночи, а еще до отеля добраться надо… пока разместимся… Так что звонить я не буду, ладно? Потом, на следующий день обязательно позвоню, - ответила Катя и аккуратно подула на дымящийся чай.
Елена со вздохом опустилась на стул рядом с дочерью и задумчиво покачала головой.
- Неспокойно мне как-то… сон нехороший приснился… Катюш, ты и вещи–то не собрала…
- Да будет тебе, мать, - перебил ее Валерий Сергеевич. – У Катерины нашей все под контролем, - Долго что ли вещь-мешок собрать? Она ж у нас не цаца какая-нибудь, а дочь военного! – и многозначительно вкинул в воздух указательный палец.
- И самолеты эти… - продолжала Елена, - боюсь я их.
- Опять двадцать пять! – не выдержал он. – Ну, сколько можно, Лен? Ну, чего ты перед дорогой-то? Лучше б Катьке собраться помогла!
Катя потянулась к матери, обняла ее за плечи.
- Ну? - заглянула в глаза, словно заигрывая с маленьким ребенком. - Все будет хорошо, мам. Всего-то два дня. Туда и обратно. Не успеете оглянуться, как я уже вернусь. Буду сидеть на этом самом месте и наблюдать, как Коля уплетает твои пирожки.
- А кстати, - подхватил отец, - куда это Колька запропастился? Уж которую неделю носа не кажет. Все бегом да бегом. Вон, даже твоей стряпней, Лен, не заманишь. Никак проштрафился?
Ответом ему послужил короткий звонок в дверь.
- О! Легок на помине! – довольно изрек Валерий Сергеевич с видом иллюзиониста, который точно знает, кто именно сейчас явит себя публике, распахнув дверцы волшебного шкафа.
И действительно, в кухню шагнул улыбающийся Зорькин, бодро приветствуя всех присутствующих. Елена Санна, как обычно, усадила его за стол и зазвенела посудой, суетясь вокруг гостя.
- Ну, рассказывай, как жил, куда пропал? – начал Валерий Сергеевич.
- Да никуда я… уф, не пропадал, - отвечал Коля, прихлебывая горячий чай. – Просто работы много навалилось. Замотался.
- Замотался, - передразнил его Пушкарев, не сводя с Зорькина придирчивого взгляда, ожидая подробностей.
- А мне сегодня не по пути с твоей работой? – спросила Катя. – Подбросишь?
- Не вопрос. А вообще, Кать, как-то не солидно тебе при твоей должности на метро ездить. Купила бы машину. Хочешь, вместе подберем?
- Так бы и сказал сразу, что надоело тебе меня возить, - усмехнулась Катя. А машина мне не нужна. У папы есть, да и моя цела… - уже тише сказала она, имея в виду оставшуюся в Швейцарии «Вольво».
- Но ты все равно подумай. Я такую красавицу видел, может, посмотрим? Я в обед могу за тобой заехать.
- Нет, Коль, не сегодня, мне еще в дорогу собраться надо.
- Уезжаешь?
- Улетаю. В Лион. Если все получится, привезем очень выгодный контракт.
- В тот самый Лион, с лабиринтами трабулей, Лувром и божоле?
- Смотри-ка какой полиглот! – вклинился Пушкарев.
- А как же, - важно уточнил Коля. – Буквы знаем, складывать умеем. Третий по величине город во Франции, который когда-то слыл столицей шелка и кулинарного искусства, а теперь, увы, всего лишь промышленная агломерация. И если бы не сохранившийся до наших дней Старый город,… кстати, он является памятником культуры мирового значения. Нда, гордятся своими достижениями в машиностроении, в том числе текстильном. Правильно, Кать?
- Все так, - ответила Катя уже из прихожей. - Но чтение занимательной лекции придется отложить, иначе опоздаем.
- Понял, понял, - закивал Коля, торопливо запихивая в рот свой завтрак. Проглатывал, уже вставая из-за стола, и, не имея возможности из-за набитого рта поблагодарить Елену Санну вслух, приложил руку к груди и отвесил шутовской поклон, прощаясь с хозяевами.

Утро выдалось странное. Так много надо было успеть, и так мало оставалось времени. Командировка эта как снег на голову... Нет, конечно, к предстоящим переговорам они готовились давно, и Полянский возлагал на этот контракт большие надежды, но собственно встреча должна была состояться только в начале июня, а на дворе еще май пляшет. Однако у французской стороны изменились обстоятельства, пришлось сократить подготовительный период и перенести время заключения сделки на май. В результате всю последнюю неделю, отодвинув остальные дела, Катерина в спешном порядке занималась только этим проектом.
Она, разумеется, справилась к сроку (не будь она Пушкаревой!) и к поездке подготовилась отменно, поэтому с утра была спокойна и рассудительна. Оставались какие-то нерешенные мелочи, сущие пустяки, но Катя рассчитывала к середине дня разобраться и с ними.   Вот только мама... Почему-то ее озабоченный взгляд посеял в душе тревогу. И подспудное ожидание чего-то нет-нет да всплывало в сознании пугающей неопределенностью.
Всю дорогу до офиса Катя гнала пустые мысли прочь, но они упрямо возвращались, заставляя сердце неприятно сжиматься. В довершение ко всему они заглохли на полпути прямо на светофоре, потому что Зорькин забыл, это немыслимо, но он действительно забыл заправить машину. Пришлось ловить такси. В результате Катя все-таки опоздала. И весь день пошел наперекосяк. Все буквально валилось из рук.
После обеда, обсудив с Германом последние детали поездки, направляясь в свой кабинет с прижатым к уху мобильным телефоном, Катя задержалась в приемной, остановленная выразительными жестами своей секретарши, готовой вручить Катерине ее авиабилет и все, что к нему прилагается. Звонил Зорькин, с подозрительной настойчивостью продолжавший склонять подругу к покупке машины.
- Нет Коля, нет. Мы же обсудили это не далее, как сегодня за завтраком.
- …
- Ну, ладно, ладно, я подумаю... Но ничего не обещаю…
- …
- Ну, уж точно не сегодня! Мне просто некогда… Коля, у меня самолет через несколько часов! Ну, два-то дня ты можешь подождать? Вот приеду и…
- …
- С тобой, конечно. Куда ж я без тебя?..
- …
- Да. Все, пока.

С каждым новым словом Настя становилась все мрачнее и мрачнее. И к концу разговора, невольной свидетельницей которого она стала, лицо девушки совсем посерело, а сама она застыла в напряженно остекленевшей позе. Отдала начальнице документы и судорожно выдохнула, когда за той закрылась дверь кабинета. Какое-то время она сидела неподвижно, силясь принять правильное решение, но злость и обида, уже затянувшие глаза влажной пеленой, не позволяли мыслить объективно и взвешенно. И, спустя несколько бесконечных минут, рука решительно потянулась к телефону.
Через четверть часа в приемной снова появилась Пушкарева
- Настя, я никак не могу до тебя дозвониться… - и осеклась на полуслове, увидев зареванное лицо помощницы.
Телефонная трубка, которой явно досталось, жалобно пиликая, уныло свисала со стола на пружинистом проводе.
- Настя… Что случилось? – осторожно спросила Катя.
Та лишь отрицательно покачала головой.
- Я… могу помочь?
- Ннет… простите… глупости… все в порядке, – выдавила Настя.
- Насть,.. я, конечно не отец-исповедник, но…
Настасья подняла на Катю какой-то невозможно виноватый взгляд, чем вовсе сбила последнюю с толку.
- Ну, как знаешь… - сказала Катя. – Минут через сорок я ухожу. Совсем. Если хочешь, иди и ты. Успокоишься, подумаешь… Что бы там ни случилось, все образуется, вот увидишь, – вернула телефонную трубку на место и тихо покинула приемную, оставив Настю одну.
А еще через полчаса из приемной послышались звуки непонятной возни и короткой перебранки, после чего в кабинет ворвался Зорькин, волоча за руку упирающуюся Настасью. Оказавшись в кабинете, вырываться она перестала, но по всему было видно, что находиться здесь при данных обстоятельствах ей было невыносимо. Она стояла совершенно пунцовая, чуть позади Николая, чувствуя себя круглой дурой, и не решалась поднять на Катю глаза.
- Кать, скажи ей! – заявил Зорькин. Он был возбужден, немного растрепан и определенно рассержен.
В первый момент Катерина была настолько удивлена, что, казалось, потеряла дар речи, но после некоторой заминки произнесла:
- Я что-то пропустила?
Коля нервно дернул плечом.
- Да, Пушкарева, ты все прошляпила. А теперь скажи ей, что все не так.
Он смотрел на Катерину с нетерпеливым ожиданием, а она молчала. Она молчала, а он нервничал. Когда же до Кати дошел смысл происходящего, ей стало так весело, что она не смогла сдержать улыбки.
Коля метнул на подругу укоризненный взгляд.
- Ты будешь издеваться или поможешь?
Помочь? Конечно, она поможет. Но лишь отчасти. Сегодня сольная партия должна быть его.
- Спрашивай, - предложила она, - я отвечу.
Коля выпучил на нее глаза, но перечить не стал. Взглянул на Настю, готовую провалиться сквозь пол, набрал в грудь воздуха и начал.
- Мы с тобой не любовники и никогда ими не были.
- Верно, - согласилась Катя.
- Сегодня утром мы завтракали вместе… вместе с твоими родителями.
- Да.
- Это может показаться странным, но я часто завтракаю, обедаю и ужинаю в доме твоих родителей… потому что люблю их как родных… и тебя как сестру…
- Да.
- Я звонил тебе днем, уговаривая купить машину. – он устало вздохнул. – Я уговаривал, ты отказывалась, в итоге мы решили отложить этот разговор до твоего возвращения из Франции.
- Все так.
- Настя, ты слышала? – обратился он к девушке.
Она молчала, в конец смущенная и растерянная. И тогда он принял единственно верное решение.
- Кать, - выпалил он, - а отпусти сегодня Настю пораньше. У нее короткий день, ага?
Она бы и отпустила, да только разрешения ее уже никому не требовалось. Со словами «Пушкарева, я твой должник!» Зорькин проворно вытащил Настю из кабинета, и через минуту они уже покинули здание.
В машине Настя демонстративно молчала, обиженно поджав губки, отказываясь даже смотреть в сторону Зорькина. Не то, чтобы она была недовольна тем, как в конечном итоге разрешилась эта идиотская ситуация, но по его милости она выставила себя абсолютной дурой! Он приволок ее в кабинет как строптивую козу! Она никогда не чувствовала такого унижения и такого облегчения одновременно. Ее негодование копилось и требовало выхода. Наконец, Настя спросила:
- Куда мы едем?
- Ко мне, - услышала она в ответ и воззрилась на него расширенными от неслыханной наглости глазами.
- К тебе нельзя, у тебя родители дома, - пояснил Коля.
Она уже собралась было разразиться праведной тирадой, но невозмутимый и, как ей показалось, совершенно резонный ответ спутника добил ее окончательно:
- Ну, надо же нам где-то спокойно поговорить.

0

17

Глава 17.

И все-таки день прошел кувырком. Как не заладилось с самого утра, так по накатанной и поехало. Сначала Колька со своей феноменальной забывчивостью, потом он же со своей неустроенной (или уже устроенной?) личной жизнью, а между Зорькиным, еще раз Зорькиным и после - один сплошной кавардак, оставленный тем же Зорькиным. Он лишил ее не только секретаря, помощь которого ей сегодня явно не помешала бы, хуже, он внес хаос в привычный уклад ее ежедневного существования, одним легкомысленным движением ботинка выбил ту основную ось, вокруг которой неторопливо накручивал витки ее обычный, всегда заранее распланированный день.
Сейчас Катерина откровенно нервничала. Это не свойственное ей состояние спешки начинало раздражать. Уже почти вечер, а у нее даже чемодан не собран. И отцовская военная выучка не помогала. Она стояла перед распахнутым на кровати чемоданом, не в силах собраться с мыслями и решить, наконец, чем заполнить его пустующее пространство. "А все Зорькин! - в сердцах подумала Катя, - он один во всем виноват! Вот умеет же выбить из колеи." И тут же невесело усмехнулась: "Ну, докатилась Пушкарева. Стоишь тут размазня размазней и виноватых ищешь. Да что там, уже нашла... Козла отпущения... Интересно, как он там? Живой еще или уже четвертованный?" От этой мысли Катя улыбнулась, не без удовольствия представляя, какой бури может стоить Коле примирение с Настей. Сняла с вешалки молочного цвета деловой костюм и аккуратно уложила его на дно чемодана.
Через час со сборами было покончено. Времени оставалось совсем ничего, но Катя все же успела заскочить в душ, правда, перекусить уже не удавалось. По пути из ванной ее перехватил отец, сунув в руки приятно мурлыкающий сотовый телефон.
Ну, кто там еще? Ах да, кто бы сомневался!
- Коля! Давно не виделись. Тебя побили? – не удержалась Катерина от маленькой колкости. Одной рукой она прижимала телефон к уху, а другой взлохмачивала полотенцем мокрые волосы, пытаясь их подсушить.
- Я тоже рад тебя слышать! – ответил Зорькин, нисколько не смутившись. – Я чего звоню-то… Кать, ты извини… Я не смогу тебя проводить…
- Нет, Коля, сегодня ты представляешь для меня серьезную опасность. Уж лучше так попрощаемся, на расстоянии… чтобы без жертв.
- Слушай, Кать, прости, а? Знаю, сегодня от меня одни неприятности, но все же обошлось, правда? Ты даже не представляешь, как меня выручила.
На последних словах, она это точно знала, он разулыбался до ушей, а вслед за ним и она сама. Что ж, хоть у кого-то сегодня все получилось, как надо. Она перестала мучить волосы, отбросила полотенце и выпрямилась.
- Надеюсь, у вас все хорошо…
- Кать, все отлично…
Катерина могла поклясться, что улыбка его стала еще шире и еще глупее. И если бы он сейчас стоял рядом, она могла бы протянуть руку и потрепать его довольную щеку.
- Я рада, Коль… Я, правда, очень за тебя рада, – и снова не удержалась и хохотнула в трубку: - Слушай, Зорькин,.. а она тебя не обижает?
- Пушкарева… - оскорбился друг.
Она не успела что-либо ему возразить, потому что из прихожей раздался голос отца:
- Катерина, ты скоро там? Герман звонит. Он уже приехал. Внизу ждет.
- Как? Уже?
- Не понял…
- Это я не тебе, Коль. Все, пожелай мне счастливого пути и пока. Меня уже такси ждет. И тебе удачи. Все, – и отключилась.
- Пап, скажи, что я через пять,.. нет, через десять минут буду готова!
Дальше последовал ряд хаотичных движений между феном, костюмом, косметичкой и бельем, которые, конечно же, не вписались в отведенные ею десять минут, но за пятнадцать были закончены полностью и позволили Катерине покинуть комнату.
- Мама, папа, я готова и убегаю… - выкрикнула Катя, обувая туфли.
Из кухни вышел отец, мама и… Полянский.
- Ну, наконец-то, мы уж заждались, - посетовал отец.
- Да все в порядке, - успокоил Герман. – Время еще есть, мы успеваем. Посмотрел на нее и чему-то улыбнулся. – Постой, отдышись и подумай, ты все взяла, ничего не забыла?
Катя оглядела себя. Документы в папке. Сумка в руках. Паспорт, деньги, билеты…
- Да, - кивнула она, - вроде все со мной. Пошли?
- А твои вещи?
Она вскинула на него непонимающий взгляд.
- Ааа, да, чемодан же еще… Да, теперь все. Прости, день сегодня просто сумасшедший.
Герман понимающе кивнул, подождал, пока родители обнимут и расцелуют дочь,  попрощался с хозяевами и, прихватив Катин багаж, открыл перед нею дверь.

Родители стояли у окна в кухне, наблюдая, как Герман с Катей садятся в такси. Катя остановилась у распахнутой дверцы машины, оглянулась на родные окна и помахала рукой. Елена Санна в ответ молча перекрестила отъезжающих, и машина тронулась в путь.
- Хороший Герман мужик, - сказал Валерий Сергеевич, - настоящий. Как думаешь, сладится у них, а Лен? Нам бы с тобой внуков понянчить…
- Дай-то Бог, - вздохнула Елена.
- Ну, будет тебе, Лен, не в первый раз дочь уезжает. Герман мужик надежный, если что… Я ему доверяю. И ты не кисни. К выходным вернутся, – подбодрил Валерий жену и обнял ее.

***

Уже в самолете Катя поняла, как вымоталась за этот бестолковый, суетный день и вскоре после взлета ее стало клонить в сон. Она держалась сколько могла, но непослушная голова свинцовой гирей так и норовила упасть на грудь. И всякий раз, выныривая из полудремы, она вздрагивала, ощущая неприятный привкус во рту и холодную волну по всему телу. Герман, заметив ее мучения, приглашающим жестом похлопал по своей груди, предлагая себя в качестве подушки. Не долго думая, Катя с благодарностью приняла его предложение, с облегчением пристроившись у него на плече, и тотчас же провалилась в небытие.
А Герман с блуждающей улыбкой вдыхал полынный запах ее волос и не смел пошевелиться. Он охранял ее сон и был почти счастлив. Почти. Долгое время он не имел возможности прикоснуться к ней вот так, невинно и интимно одновременно, с того памятного предновогоднего вечера. Они по-прежнему общались по-дружески и тепло, но она сама исключала всякую возможность проявления собственной слабости, не искала опоры и успокаивающих объятий. Она была кремень. И иногда ему казалось, что стена, которой она так старательно огородила себя, по неприступности не уступает линии Мажино. Хотя… и та оказалась бесполезной. Да, бессмысленно биться головой в бетонную стену. Главное - предпринять верный обходной маневр.
Она тихонько посапывала в его осторожных объятиях, и он слышал, как она дышит, как изредка вздрагивает во сне. Ее близость пьянила и разжигала запретные желания. Он опустился носом ей в макушку, затянулся горьковатым ароматом и чуть коснулся губами шелковых прядей. Эта невинная ласка запустила электрический разряд по всему телу, выстрелив из паха лучиками мелкой дрожи. Он горько усмехнулся, сравнив себя с несдержанным подростком, и попытался прикинуть в уме, сколько еще он так выдержит. И выдержит ли? Да, он упрям и терпелив, но и его терпению нужен стимул – хотя бы мизерная, но надежда.
По салону прошла бортпроводница, предлагая пассажирам одеяла. Герман взял одно и, бережно укутав им Катерину, обнял ее свободной рукой.

0

18

Глава 18.

(Лион, день первый)

При написании этой главы использована статья Елены Дюковой "Почти Париж"
(журнал "Вояж", № 3, 2006).
Местами есть вкрапления авторского текста.
http://spb.votpusk.ru/edit/text1.asp?ID=3833

И фотоотчет незнакомых мне туристов о прогулке по Лиону.
http://forum.aves-peugeot.ru/viewtopic. … c335b57ab0

Переступив порог своего номера в отеле, Катя поразилась великолепию интерьеров. Не то чтобы она не видела подобных номеров… Повидала. В начале ее замужества Павел старался показать Катерине ту сторону жизни, с которой раньше она была не знакома, но которая теперь могла бы стать ее привычкой, если бы она только пожелала. Но она не захотела. Среди высокомерной роскоши пентхаусов она чувствовала себя не в своей тарелке и так и осталась там чужой. Павел поначалу настаивал именно на самых дорогих, известных отелях и номерах «люкс», но не потому что хотел придать молодой неопытной жене светского лоска, а лишь для того чтобы она знала, что и так тоже можно жить. Он возил ее по самым одиозным местам, словно ребенка на цирковое представление, пока она не взмолилась пощадить ее нервы. Натешившись вдоволь, он сжалился над ней и показал ей другую сторону безбедного существования – тихую и размеренную, скрытую от посторонних глаз и ушей высокими заборами и все понимающим безмолвием вышколенного персонала. Но то была всего лишь игра. И очень скоро они вернулись к своему непритязательному образу жизни, где им обоим было легко и уютно.
А сейчас Катя стояла посреди своего номера, оглядываясь вокруг, осознавая, что уроки Павла не прошли даром. Она по-прежнему была здесь инородным телом, но неуверенности и скованности не чувствовала. Она спокойно протянула чаевые коридорному, доставившему ее багаж, и, обернувшись к вошедшему вслед за ней Герману, сказала:
- Герман, это перебор. Просто непозволительное расточительство. Сколько здесь комнат?
- Я так и знал, что ты это скажешь, - понимающе улыбнулся он. – По-правде говоря, я и сам не ожидал такого… Это даже не люкс. Я выбрал этот отель только потому, что он удобно расположен. Это самый центр современного деловой части города. Отсюда мы легко доберемся в любой район, а главное, до наших без пяти минут партнеров рукой подать.
- Ты бывал здесь когда-нибудь?
- Нет. В самолете заняться было нечем… пришлось изучать карту, - оправдывался он.
Полянский подвел Катю к окну, за которым, сияя миллионами огней, раскинулся ночной Лион.
- Смотри, - Герман встал позади нее, слегка касаясь спины. – Насколько я понимаю, вон там внизу главная площадь Лиона – Беллькур, говорят, одна из самых больших площадей в Европе. А там, за мостом через реку, вон на том холме… Это старая часть Лиона. Видишь… Собор на вершине холма видишь? Это самая высокая точка города. В путеводителе сказано, что там есть смотровая площадка… Если все пойдет хорошо, то послезавтра у нас целых полдня свободных. Махнем?
Он говорил ей почти в затылок, и от ощущения его теплого дыхания на своей коже ей почему-то стало не по себе. Она аккуратно отстранилась от него и отошла от окна.
- Конечно… обязательно сходим, - и непроизвольно сглотнула.
Полянский почувствовал перемену в ее настроении и поспешил ретироваться.
- Прости, Кать… Ты устала…а тут я надоедаю… Не буду тебе мешать. Спокойной ночи?
- Да… и тебе.
- Тогда до завтра, - закончил Герман и решительно покинул номер, оставив Катерину наедине с собственным замешательством.

Выйдя из душа, Катя остановилась у огромной кровати и окинула ее скептическим взглядом. Какой горе-дизайнер сотворил это недоразумение? С таким же успехом можно лечь спать на полу в бальной зале. Катись себе в любую сторону – конца и края не видно. При этой мысли она поежилась, и отчего-то вспомнилось ощущение тепла от присутствия Германа позади нее. Не снимая тяжелого банного халата, Катя  юркнула под одеяло, пристроившись с краю на неуютном ложе, и свернулась калачиком. Холодно.

Герман занял такой же номер напротив и точно так же, как Катерина разглядывал необъятных размеров кровать. Да нет, это не кровать, это футбольное поле какое-то. Здесь запросто можно устроить на ночь всю футбольную команду, и ее члены не помешают друг другу, даже если попытаются воспроизвести во сне виртуозные кульбиты Марадонны. Он забрался под одеяло и почувствовал себя на необитаемом острове. Хотя… если не думать о грустном, то можно предположить, что это такой эксклюзивный сексодром. Нда, предположить, конечно, можно, но в твоем случае, Полянский, это тоже грустно. Так-то.

***

Весь следующий день они напряженно работали. Для начала французы устроили им обзорную экскурсию по предприятию в компании исполнительного директора и специально приглашенного по случаю приезда гостей из России молодого импозантного переводчика по имени Жан. Затем они разделились. Герман с головой окунулся в производственные вопросы, Катя - в финансовые. А поскольку ей самой переводчик не требовался, то Жану с плохо скрываемым сожалением пришлось сопровождать Полянского. Катерина, обрадованная представившейся возможностью снова попрактиковать язык, задавала так много вопросов, что французские коллеги сначала опешили от такой прыти, но потом быстро сориентировались и предложили мадам Пушкаревой сотрудничество на достаточно выгодных для нее условиях.
К вечеру оба валились с ног, но Герман все же настоял на ужине и вытащил Катю в ресторан.
- Не зря Лион славится своей кухней, - проглатывая последний кусок, говорил Полянский. Эти кенели я буду вспоминать всю жизнь.
- И, видимо, всю предстоящую ночь, - усмехнулась Катя. – Боюсь, ты все-таки переоценил свои силы.
- Тебе не понять. Елена Санна избаловала тебя своими вкусностями. А я человек одинокий… воды-то некому подать, - наигранно опечалился он, - А уж о всяких там деликатесах я вообще молчу.
- А знаешь, они предложили мне работу…
- ?
- Мне одной. Они меня сманивали, представляешь?
- Угу, потому что, прими ты их предложение, они неплохо сэкономят на твоей зарплате, так как французские специалисты твоего класса стоят гораздо дороже. А иностранная рабочая сила, сама знаешь, всегда дешевле, - сказал, а сам забеспокоился вдруг. Посмотрел на нее пристально и спросил: - А тебе… тебе это интересно?
Она сначала даже удивилась вопросу, но, увидев его глаза, поспешила развеять сомнения.
- Герман… неужели ты подумал, что я могу?.. Это же не серьезно. Просто неожиданно так… И потом, приятно, не скрою…
Отодвинув от себя тарелку, он бросил на нее пристальный взгляд, протянул руку через стол, накрыл ее кисть своей ладонью и сказал:
- Ты не пугай меня так больше. Ладно?

У двери ее номера, задержал ее руку в своей немного дольше, чем требовало простое дружеское прощание, словно хотел сказать что-то важное, но передумал и отпустил. Здесь, в коридорах этого отеля он так и не смог отделаться от ощущения де жа вю и побоялся делать первый шаг. Полянский знал, что если его неверные действия вновь заставят ее превратиться в соляной столб с пустой обреченностью в глазах, как уже было когда-то, то это будет равносильно биению головы о бетонную стену. И свой лоб он расшибет, в этом Герман не сомневался.

К обеду следующего дня удалось разрешить оставшиеся невыясненные вопросы и утрясти все формальности. Контракт был подписан. Провожая русских коллег, французы настоятельно рекомендовали осмотреть достопримечательности города, и Катя заверила их, что именно на это они и собирались потратить оставшееся время.
Переквалифицировавшись в туристов, Катя с Германом решили не распыляться по мелочам и направиться по мосту через Сону сразу в Старый город. Весь остаток дня они бродили по узким извилистым улочкам Старого Лиона, где почти в неизменном виде сохранились кварталы домов, построенных в XV – XVI веках. К своему удивлению они обнаружили, что средневековые дома не пустуют в качестве музеев, а напротив, до сих пор функционируют в полную силу. В них живут и работают люди, пользуясь  при этом всеми благами цивилизации, такими как электричество, отопление, водопровод и канализация.
А еще они выяснили, что весь Старый город изрезан трабулями, как сыр дырками. Трабулями оказались крытые проходы между домами, соединяющие соседние улицы и напоминающие извилистые пассажи. С улиц внутрь ведут неприметные дверки. Нажимаешь на кнопку домофона - дверка распахивается, и прямо с чистой сухой мостовой, шагаешь в гулкий каменный мешок, где, тесно, пахнет сыростью и штукатуркой, вверх уходят винтовые лестницы.
Трабулировать Катерине необычайно понравилось. Впервые за долгое время она почувствовала, как всколыхнулся в ней такой забытый детский азарт первооткрывателя. И Герман не отставал. Он указывал направление движения, ссылаясь на карту, которую не выпускал из рук, но они все равно плутали:  запрыгивали в узкий переход на одной улице и выскакивали на другой, в противоположном конце квартала, но все же не там, где рассчитывали. В конце концов голод заставил их покинуть лабиринты. Они вышли на свежий воздух и, едва завидев вывеску первого попавшегося бушона, не сговариваясь, ускорили шаг.
Закусочная оказалась милым тихим местечком с приветливым шустрым хозяином в качестве официанта. Он так аппетитно уговаривал их попробовать кенели, что даже у Германа, несмотря на вчерашние гастрономические подвиги, потекли слюнки.
Хозяин проворно суетился вокруг гостей, не замолкая ни на минуту.
- Знаете, - говорил он, явно гордясь, - горожане говорят, что в Лионе на самом деле не две, а три реки: Сона, Рона и Божоле. Вы непременно должны попробовать мое божоле!
Он принес посетителям горячий напиток и водрузил на стол тазик с зеленым салатом и грудинкой. Брови у Германа поползли вверх. Глядя на его изумленное лицо, Катерина тихо хохотнула.
- А еще кенели… - лукаво прошептала она.
Пока готовилось основное блюдо, Катя с Германом с наслаждением потягивали свое божоле и негромко переговаривались, наблюдая за хозяином заведения,  который, перекинув полотенце через плечо и лучезарно улыбаясь, успевал мыть тарелки, целоваться с женой и время от времени выбегать к столикам, чтобы чокнуться с посетителями.
- Как вам наши кенели? А божоле? – не унимался он. И получив в ответ очередной восторженный кивок жующего Германа, довольно продолжил: - Такое божоле можно было отведать только в двух местах: здесь и в Новом городе, там у меня тоже было заведение. Но оно сильно пострадало в прошлом году в результате арабских погромов, вы, наверное слышали? Пришлось закрыться. Теперь вот только этот бушон…
- Все было так серьезно? – участливо поинтересовалась Катя.
Хозяин, невесело усмехнувшись, развел руками.
- Мадам, когда разъяренная толпа вандалов надвигается на вас, круша все, с чем сталкивается… Я рад, что вообще остался цел. И уверяю вас, если бы вы в вашем чудесном костюме, который вам, кстати, очень идет, и вашим цветом кожи попались им на пути, я бы вам только посочувствовал… Хотя, что это я вам жалуюсь?.. На самом деле все не так плохо. Я лишился части бизнеса, но не жизни. За это стоит выпить. За счет заведения, - любезно предложил он.
Когда Катя с Германом, сытые и умиротворенные, покидали радушного трактирщика, он крикнул им вслед:
- Не забудьте, что трабулировать можно только до девяти часов вечера, на ночь двери запираются, - и жизнерадостно помахал им рукой.

0

19

Глава 19.

(Лион - день второй)

Взявшись за руки, немного захмелевшие и развеселившиеся, они спускались с холма Фур-вьер по живописной извилистой улочке, и увлеченно спорили. Герман уверял, что найдет самый быстрый и верный путь к набережной - через трабули. Да-да, и нечего так снисходительно улыбаться. Вот только срежут немного, а там на велосипедах, ну или, ладно уж, на небольшом автобусе до реки будет рукой подать. Уверен ли он? Конечно, уверен. Это поначалу он плутал, а теперь хоть в проводники… И что смешного? Велосипеды? Так ведь полгорода на велосипедах… Ах, устала… Ладно, на автобусе. Нет? Ну, так уж и быть, на такси. Но сначала…
- А вот и вход в трабуль, - Герман потянул смеющуюся Катерину в переход.
- Вход – это хорошо… найти бы еще выход, - хихикала она, спотыкаясь в полумраке каменных туннелей. – Герман, боюсь, мы рискуем застрять здесь на ночь…
- Вот еще! – он резко притормозил у развилки, так что Катя, ойкнув, на полном ходу ткнулась носом ему в спину. – Ты знаешь, как маленькие черепашки, вылупляясь из яиц, находят воду?
- Нет.
- Они тоже. Но это не важно. Важно то, что им и не надо знать. Природа все продумала за них, снабдив их безотказным компасом. Всегда, из любой точки, независимо от того, север это, юг запад или восток, они всегда движутся по направлению к воде.
- Ты это к чему?
- А к тому, что иногда стоит довериться своей интуиции.
- Может, лучше карте?
- Да врет она все, эта карта, - разочарованно махнул он рукой. – А что говорит твой компас?
- У меня его нет, - вздохнула Катя. – То есть, есть, наверное, но Зорькин говорит, что аппарат неисправен и ремонту не подлежит.
- Хм, значит, ты неправильная черепашка… Придется полагаться только на мой. Орел или решка?
- Это и есть твой компас? –  возмутилась Катя.
- Нет, ну что ты? Это всего лишь вспомогательные, так сказать, подручные средства. Но если ты против… Ладно, - на мгновение Герман сосредоточенно замер и, указав направо, решительно произнес: - туда. Что-то мне подсказывает, что этим путем мы выйдем на центральную улицу.
И как ни странно, оказался прав. Единственный раз.
Распахнув дверь наружу, они действительно шагнули на широкую, слишком шумную мостовую. В нос ударил запах паленой резины. Напротив, у разбитых витрин антикварного магазина, горел раскуроченный пассажирский автобус. Несколько оголтелых подростков раскачивали, припаркованный рядом Пежо, намереваясь перевернуть его, а пара любителей живописи лихо разбрызгивала краской из баллонов нецензурные междометия на глухом фасаде старинного особняка. Взад-вперед с призывными воплями носились смуглые молодые люди. Туристов среди них не было.
Какие-то секунды Катя с Германом просто стояли, остолбенев, от неожиданности, пока до обоих одновременно не дошел весь ужас происходящего. Хмельные головы разом протрезвели. Позади, тихо щелкнув замком, незаметно захлопнулась дверь, ведущая в трабуль, полоснув по спинам могильным сквозняком. Катя, вздрогнув, попятилась назад и, не поворачивая головы, принялась давить на кнопку домофона, но поздно – время вышло и назад хода нет.
Герман поймал Катин растерянный взгляд и одним молчаливым движением припечатал ее к колонне, образующей арку над входом в трабуль, и сам вплотную придвинулся к ней, загородив ее спереди. Не Бог весть какая конспирация, но все же не на открытом обозрении.
Катя не двигалась и вопросов не задавала. Полянский зажал ее в таком положении, что она не могла видеть улицу. Ей оставалось только смотреть на сосредоточенное лицо Германа прямо перед собой, напряженно наблюдавшего за происходящим. Она стояла притихшая, прислушиваясь к учащенным ударам собственного сердца, отдающихся где-то в горле, и отчего-то была абсолютно уверена в том, что Герман знает, как поступить, а потому просто стояла, не шевелясь, в ожидании его решения.
В поисках выхода мозг завелся с пол-оборота, словно мощный двигатель гоночного автомобиля. Герман торопливо прикидывал, как лучше выбраться из этой заварухи, один за другим отметая заведомо провальные пути к отступлению. Улица, достаточно узкая по меркам мегаполиса, кишмя кишела вошедшими в раж молодчиками. Сколько же их тут? Двадцать? Тридцать? А может, больше? Выскакивают изо всех щелей как тараканы… Очевидно, что за колонной долго прятаться не удастся, рано или поздно их обнаружат и тогда… тогда только бегом… напролом. Вот только куда? Если предположить, что вся эта честнАя братия пришла снизу… да, верно, как минимум с набережной, и движется наверх, в гору, значит, и нам туда… туда, где их пока нет.
- Кать, - спросил Герман, не глядя на нее, - ты бегаешь быстро?
В иной ситуации она посмотрела бы на него по меньшей мере с недоумением, но сейчас с готовностью кивнула.
- Тогда приготовься. И не отрывайся от меня, поняла?
- Да.
Полянский не сразу сообразил, что их обнаружили, а когда вышел из укрытия, держа за руку Катерину, двое возбужденных верзил, заметив их, уже приближались. Рассмотрев вблизи выглядывающую из-за мужского плеча женщину, оба плотоядно оскалились. От их синхронных ухмылок Катя поежилась. В голове пронеслось «в вашем чудесном костюме да с вашим цветом кожи…», и паника, с трудом сдерживаемая до сих пор, гулко застучала в висках и скрутила желудок.
Больше ждать было нельзя. Полянский с видом благоразумного буржуа протянул к подошедшим обе руки в успокаивающем жесте, но тут же вдруг со всех сил двинул в челюсть тому, что оказался чуть ближе, так, что он, не удержавшись на ногах, опрокинулся навзничь. Затем с разворота - под дых второму, не успевшему опомниться. Тот скрючился пополам, вытаращив глаза, пытаясь поймать ртом воздух, а Герман тем временем схватил за руку испуганную Катерину и поволок ее в самую гущу броуновского движения.
Как во сне сквозь беспорядочный шум послышался скрежет громкоговорителя. Впереди показалась стена из защитных шлемов с забралами, в которые летели камни и бутылки с зажигательной смесью. И тут Катю точно осенило.
- Герман! Герман! – с надеждой затараторила она, - там же полиция… видишь, полиция!
В тот же момент кто-то схватил ее за рукав, грубо дернув в сторону, да так, что Герман подался вслед за ней. Она закричала. Полянский вцепился в Катерину мертвой хваткой, не позволяя тому, другому, вырвать ее у него из рук. Рискуя быть разорванной на части, она извернулась ужом и каким-то чудом сумела выскользнуть из жакета, оставив его в цепких лапах нападавшего.
Где-то рядом раздался приглушенный хлопок, затем еще и еще… Неожиданно стало нечем дышать, в горле запершило, по глазам брызнуло режущей болью.
- Катя, зажмурься! Слышишь?! Не открывай глаза!! – проорал Герман, упрямо пробиваясь вперед, уже без разбора размахивая кулаком свободной руки, освобождая им путь. Да какое там, она, не переставая, моргала и вертела головой во все стороны, в ужасе шарахаясь от погромщиков.
Как выбрались, они и не поняли. Слезы застилали глаза, и им, как слепым котятам, пришлось продвигаться дальше буквально по стене. Кате так хотелось остановиться, потереть глаза и встряхнуть ноющую от стальной хватки Германа руку, а еще лучше, свалиться прямо здесь, у стены и заплакать уже по-настоящему, но Герман тащил ее, не останавливаясь, пока не звякнул колокольчик на входной двери, в которую они в прямом смысле ввалились, до смерти напугав хозяина заведения.
Пожилой мужчина в фартуке официанта ошарашено отпрянул от странного вида нежданных гостей. Взъерошенные, растрепанные и в прямом смысле зареванные мужчина и женщина ворвались на его территорию, когда он уже собирался запирать помещение.
Герман на невообразимой смеси вполне приличного английского и просто чудовищного французского сбивчиво объяснял, что им нужна вода, просто вода, чтобы промыть глаза. По всей видимости, они отравились слезоточивым газом. Здесь неподалеку беспорядки, полиция… И им нужна вода… Да Боже мой, просто вода и немедленно!
Хозяин, наконец, понимающе закивал и засеменил по лестнице на второй этаж, призывая их за собой. Там, впустив гостей в небольшое помещение, открыл дверь в ванную. Катя склонилась над умывальником, а Герман, не раздумывая, сунул голову в душевую кабину, подставив ее под струи холодной воды. Закончив, плескаться, нащупал на стене полотенце и выпрямился. Открыв глаза, с облегчением отметил, что способность видеть практически восстановилась, только неприятные ощущения поцарапанного горла и воспаленных глаз остались. Проморгавшись, шумно фыркнул и оглянулся на Катерину.
Катя сидела на бортике ванны с закрытыми глазами, поджав губы. Казалось, вот-вот она действительно разрыдается. У Германа сжалось сердце. От ее костюма осталась только перепачканная юбка некогда молочного цвета, да шелковый топ, который был под пропавшим жакетом. Он подошел совсем близко и, приподняв ее подбородок, внимательно оглядел лицо.
- Катюш, ты как? – спросил Герман.
- Нормально, - ответила она упавшим голосом, но губы красноречиво задрожали.
- У тебя что-нибудь болит? – забеспокоился он.
Она покачала головой.
- Тогда что? – он обхватил ее голову руками, с тревогой ожидая ответа. – Скажи…
Она разомкнула покрасневшие веки и, стараясь не смотреть на него, чуть ли не проплакала:
- Я смыла линзы... Обе… - она бессильно махнула рукой. – А очки в отеле…
Полянский даже не нашелся что сказать. Он вообще забыл, что Катя плохо видит. Просто пытался сообразить, как ему-то теперь быть, как себя вести. Тем временем в распахнутую дверь ванной негромко постучали. На пороге стоял хозяин с полотенцем и халатом в руках.
- Я подумал, - сказал он, что вы захотите остаться на ночь. – Все подъезды к этой части города перекрыты полицией. Ни один таксист ни за какие деньги сюда сейчас не поедет, да и на улицу выходить небезопасно. Я принес еще одно полотенце и халат. Мне очень жаль… видимо, в связи с беспорядками, отключили электричество… но в бойлере еще осталось немного горячей воды, и если, мадам поторопится, то успеет принять теплый душ, - сказал и вопросительно посмотрел на Германа.
- А еще комната у вас есть? – спросил Полянский.
- К сожалению нет. Эта единственная. Я ею просто не пользуюсь, а мне одному много не надо…
- Ладно, - согласился Герман, - разберемся.
Хозяин ушел, и он снова повернулся к Кате.
- Ты слышала, Кать? Похоже, мы здесь застряли… А про линзы... ты не расстраивайся... Скоро стемнеет уже… ночь пролетит, а утром уже будем в отеле, оглянуться не успеешь... Да? – он ободряюще сжал ее ладонь. – А теперь в душ. Успокоишься и спать будешь крепче. Давай.
Герман шагнул в комнату и огляделся: скромная, небольшая, даже тесновата немного. У полукруглого окна антикварная кровать с коваными грядушками. Совсем не то, что в отеле, на другой край не откатишься. Ох, Полянский, мало тебе на сегодня приключений? Как же ты выкручиваться-то будешь?
Катя вышла из душа, завернутая в огромный банный халат, неуверенно передвигаясь по комнате и напряженно щуря близорукие глаза. В дверь снова постучали. Извиняясь, заглянул хозяин и, вопросительно глядя то на мужчину, то на женщину, как бы решая, кому отдать то, что принес, все же обратился к Кате, сочувственно протягивая ей маленький флакончик. Она спросила его по-французски, и он, обрадованный неисковерканной родной речью, принялся объяснять причину своего визита. Катя несколько раз что-то уточнила, понимающе кивнула и коротко поблагодарила старика, пожелавшего на прощание доброй ночи.
Полянский видел, что Кате не по себе. Она и так не успела отойти от шока, а тут еще эта неприятность с линзами, окончательно выбившая почву у нее из-под ног. Утратив способность зрительного восприятия окружающего, она совсем сникла и стояла теперь в нерешительности посреди комнаты, зажав в руке пузырек. Герман подошел совсем близко, взял ее за руку и, аккуратно разжав пальцы, забрал у нее склянку.
- Что это?
- Он сказал, капли... глазные...
- Давай, лучше  я, - подвел ее к окну и развернул лицом к закату.
Послушно запрокинув голову, Катя позволила Герману закапать в глаза лекарство. Слегка поморщилась, быстро-быстро заморгала, когда жидкость обожгла слизистую, и застыла, зажмурившись, словно несчастный маленький ребенок.
Тыльной стороной ладоней Герман стирал излишки капель с ее лица, когда вдруг, поддавшись сиюминутному порыву, прильнул губами к подрагивающему веку, затем к другому… Катерина ошарашено затихла и, кажется, забыла, как дышать, а он, не встретив ее сопротивления, осторожно продолжил свой путь с мокрого виска по пульсирующей жилке на шее.
Она стояла в его объятиях, не шелохнувшись, но Герман мог поклясться, что слышит, как бешено колотится ее сердечко, точно у пойманной в силки птицы. И его собственная кровь неперебродившим вином зафантанировала прямо в мозг, снося последнюю преграду его желаниям. Оторвавшись от нежной ключицы, он поднял голову, и посмотрел на нее. Глаза по-прежнему закрыты, на лбу залегла едва заметная сосредоточенная складочка. Вся она превратилась в оголенный нерв, способный содрогнуться от легчайшего прикосновения. И Герман это понял. Подушечками пальцев невесомо провел по вожделенным губам и запечатлел на них до смешного целомудренный поцелуй. Катя непроизвольно сглотнула и, уронив голову, обреченно уткнулась лбом ему в плечо. И словно бес вселился в него. Да! Да, это значило только одно – «Да»! Он сгреб ее в охапку, прижав к себе, как тряпичную куклу, и принялся осыпать лицо короткими, нетерпеливыми поцелуями. Оторвался на миг, заглянул в помутневшие глаза и поцеловал в приоткрытые губы. По-настоящему, жадно, требовательно. И она ответила.
Почувствовав, теплые губы Германа на своих ресницах, Катя сначала опешила. Но вместо того, чтобы отстраниться от него, продолжала стоять каменным изваянием, замерев в ожидании. Ей бы отступить от него хотя бы на шаг и тем самым пресечь любые безрассудные действия их обоих, но ее собственное тело уже предательски встрепенулось ему навстречу и радостно просемафорило зеленым светом на всех постах. И она сдалась. Сдалась, когда позволила ему поцеловать себя, когда ответила на поцелуй и обвила его шею руками, когда прижалась к нему всем телом на подкосившихся ногах, давая свое молчаливое согласие на все, на все, что он захочет.
Герман терзал ее губы, упиваясь поцелуем, ее ответной податливостью и собственной вседозволенностью. Он отлепился от нее, когда уже почти задыхался и, не отрываясь от ее мутного взгляда, и потянул с плеч халат. Застеснявшись собственной наготы, она прильнула к нему, зарывшись лицом в рубашку на его груди, но он отстранился ненадолго, оглядел ее восхищенно и, подтолкнув к кровати, аккуратно опрокинул на покрывало. За считанные секунды, как лучший солдат в казарме, освободился от ненавистной  одежды и накрыл ее тело своим, беспрепятственно устроившись у нее между ног.
Ощутив ее под собой, Полянский вдруг понял, что все забыл, все, о чем грезил длинными ночами, как представлял себя в роли утешителя и уже тем был счастлив. Сейчас это показалось ему смешным. Теперь ему недостаточно быть просто рядом, пусть и в одной с ней постели. Теперь он хотел быть в ней, целиком, без остатка, как дикий зверь, не взирая на условности. Он так долго желал эту женщину, что всерьез опасался сорваться, испугать ее или причинить боль своей несдержанностью. Но она сама потянулась к нему, обняла стройными ногами и нетерпеливо выгнулась дугой. Не веря собственным глазам, Полянский скользнул рукой по внутренней стороне ее бедра и совершенно обалдевший погрузился пальцами во влажное марево. Сердце сорвалось в галоп. Он осторожно вошел в нее, все еще недоверчиво наблюдая за выражением ее лица, но уже в следующее мгновение понесся без оглядки, увлекая за собой и ее. Но буквально за шаг до спешащего за ними безумия заставил себя остановиться и, тяжело дыша, позвал ее хриплым голосом:
- Ка-тя… посмо-три… на меня… Катя!
Она отчаянно заскулила, заметавшись под ним, но он поймал ее лицо в ладони и выдохнул прямо в губы:
- Я люблю тебя… - и с животным рыком отпустил себя с цепи, забываясь в горячечном бреду.
В последний момент он вдруг испугался, что Катя позовет по имени, но не его, не Германа. Напрасно. Из ее уст он не услышал ни своего, ни другого имени, а лишь прерывистые всхлипы забившейся в конвульсиях любимой.

0

20

Глава 20.

(Лион, утро)

Полянский проснулся от мучившей его всю ночь жажды. С тех пор, как Катерина затихла под ним и задремала, он так и не сменил позы, продолжая подминать под себя ее свернувшуюся калачиком фигурку, обхватив рукой грудь и закинув для верности ногу на ее бедро. Приподнялся тихонько на локте свободной руки, подперев кулаком голову, и заглянул Кате через плечо. Спит. Дыхание ровное, даже тревожная морщинка на лбу куда-то подевалась. Волосы разметались по подушке, спадая непослушными прядями на лицо. Герман осторожно убрал локоны с ее щеки и довольно улыбнулся. Совсем за… загонял бедную птичку. Дикарь ненасытный.
Он бы и дальше так лежал, оплетая ее руками и ногами, словно спрут, присосавшийся к жертве всеми своими щупальцами, но жажда стала совершенно невыносимой. Пришлось заставить себя отлепиться от Катерины и неслышно покинуть постель. Подняв с пола халат, который накануне собственноручно стягивал с любимой, запахнул его на себе и поплелся в ванную. Видимо, неполадки с электричеством за ночь были устранены, потому что из обоих кранов хлынула противная теплая вода. Ждать, пока она сольется, Герман не стал, так как в трубах протяжно засвистело, и он поспешно закрутил краны, дабы не разбудить спящую Катерину. Тут он вспомнил, что заведение на первом этаже – вроде бы закусочная, а значит, там точно найдутся и вода, и посуда.
Едва высунувшись из комнаты, Герман чуть было не наступил на неожиданно материализовавшийся под дверью поднос. Зачем-то посмотрев по сторонам, Полянский склонился над находкой. Каково же было его удивление, когда, приподняв белоснежную салфетку, он обнаружил на подносе пузатый кувшин с водой и пару стаканов, перевернутых вверх тяжелыми донышками! На какое-то время он впал в ступор, молча уставившись на заботливое подношение. Либо их хозяин умеет читать мысли, либо (и это более вероятно) старику пришлось прослушать такой концерт из вздохов, стонов и неконтролируемых воплей, что он, сжалившись над бедолагами, решил проявить милосердие. Бормоча про себя слова благодарности в адрес предусмотрительного хозяина, Герман  подхватил поднос и скрылся в комнате.
Одним махом Полянский  осушил стакан, и снова пристроился за Катиной спиной, осторожно обняв ее за талию. Уже совсем рассвело, и теперь он рассматривал ее внимательно и придирчиво. Видимых повреждений нет… хотя вот, внушительный синяк на предплечье. Откуда? Он, конечно, распалился вчера не на шутку, но не до такой же степени… И тут он вспомнил, как тащил ее через толпу, как вырывал из лап какого-то гопника… А если бы не удержал? И липкий холодок неприятно защекотал в солнечном сплетении. Он поднялся повыше и оглядел ее с дугой стороны. Так и есть огромный синячище на запястье. Этот уже точно его, Германа, от того, что волок ее вездеходом, ни на секунду не выпуская руки. Бедная девочка… Вот тебе и культурная программа – всем экстремалам на зависть. Трепетно коснулся пальцами плеча… не удержался и коснулся его губами. Катя встрепенулась и открыла глаза.

Во сне ей было тепло и уютно, пока не повеяло холодом. Она поежилась и тревожно распахнула глаза, будто пьяница, проснувшийся в пустом вагоне на незнакомой станции чужого города. Катя резко села в кровати, непонимающе уставившись в пустоту, и почувствовала, как мучительно запершило в горле. Она закашлялась, но тут же чьи-то руки протянули ей полный стакан. Пока она с жадностью глотала воду, окончательно проснулась, вспомнив, где находится, почему, а главное, с кем. Спрятала лицо в ладонях и застыла в недоумении, примеряя на себя эту новую реальность, словно платье не по размеру.
- Как ты? - это был Герман. Он ласково гладил ее по спине, рассыпая по плечам редкие вопрошающие поцелуи.
Не оборачиваясь, Катя выдала в ответ ничего не значащее «нормально» и инстинктивно прикрыла обнаженную грудь одеялом. Комната плыла перед глазами, теряя и без того зыбкие очертания, и в голове ни одной ясной мысли, только его руки на ее теле и поцелуи, поцелуи, поцелуи...
- Иди ко мне, - не попросил и не потребовал. Просто прошептал в самое ухо, опаляя горячим дыханием и, проворно скользнув рукой под одеяло, добрался до груди.
Тело отозвалось предательской дрожью и, прикрыв глаза, Катя подалась назад, запрокидывая голову ему на плечо, выпуская несчастное одеяло из рук. "Как там про велосипед? - мелькнуло в голове, - Если однажды поехал, то уже не забудешь?.."

***

Когда приехало такси, они уже были одеты. Катя в своей испорченной юбке и откровенном топе, с припухшими губами и лихорадочным румянцем на щеках смотрелась чересчур красноречиво, но была прекрасна как никогда. Не было нужды быть особенно наблюдательным, чтобы понять, что только-только ее вытащили из постели, и она там явно не спала. Руки в синяках, на шее багровый след от засоса. Катерина выглядела, по меньшей мере, неприлично. Полянский чертыхнулся, ругая себя за ночную несдержанность, виновато поцеловал в собственную отметину и накинул ей на плечи свой пиджак, прикрывая одновременно и руки, и шею. Окинул Катю удовлетворенным взглядом и спросил:
- Ну, что, идем? – но, видя ее замешательство, уточнил: - Кать, что-то не так?
Он не мог понять, что именно ее беспокоит: временная слепота или что-то еще, или и то и другое. Но в любом случае ее беспокойство его тревожило.
Она неуверенно оглядывалась по сторонам. Пойди, разберись, что не так, когда не так все. Ей казалось, что она что-то забыла. Чего-то не хватало в ней самой, в ощущениях, в облике: костюм, прическа, настроение… Сегодня все по-другому. И тут ее осенило.
- Герман, сумка… Ты не видишь моей сумочки?
Он обвел взглядом комнату.
- Нет. Может, в ванной, подожди, - и скрылся за дверью. – Нет, здесь ее нет.
Впрочем, она и сама уже поняла, что сумка осталась там же, где и жакет, а вместе с нею и паспорт.
- Не ищи, - произнесла она упавшим голосом. – Я ее потеряла.
- А что в ней было?
Катя вздохнула.
- Телефон, кредитные карты и так, по мелочи, но главное – паспорт.
Ей показалось странным, что Герман не разделял ее уныния.
- Так, про телефон забудь, кредитку заблокируем, а паспорт… восстановим, подключим наших французских партнеров, - бодро подытожил он. – Не расстраивайся. Все, что не смертельно, решаемо, - обнял ее, поцеловал в висок и повел по ступенькам вниз, поддерживая за руку, чтобы она не оступилась.

Войдя в отель, остановились у стойки администратора, который без зазрения совести раздевал Катерину взглядом, не забывая при этом с плохо скрываемой неприязнью поглядывать на не менее потрепанного Германа. Полянский демонстративно прижал Катерину к себе и, недобро зыркнув на клерка, обратился к нему так, будто произнес не обычное «ключ, пожалуйста», а «подними челюсть, кретин, и начинай уже работать». Администратор сконфузился, забегал глазами и облегченно вздохнул, когда странные гости, получив свои ключи, ушли.
На этаже разошлись по номерам, чтобы, наконец, принять нормальный душ и переодеться. У двери Катиного номера Герман чего-то испугался и прежде чем отпустить ее, притянул к себе и поцеловал в губы так, чтобы она уж точно запомнила, на какой ноте они расстались.
Оставив Полянского за дверью, Катя первым делом бросилась к своим вещам, нашла очки и нацепила их на нос. Увидела себя в зеркале и ужаснулась. Это не она. Она никогда не была такой… распущенной что ли,.. какой-то нарочито удовлетворенной. И это бросалось в глаза. Такой она себя не помнила. Скинула одежду и оглядела тело с ног до головы, с пристрастием рассматривая каждую «боевую рану». «Словно изголодавшееся животное», - подумала она и, застыдившись, отвернулась от зеркала. Потом долго стояла под душем, пытаясь понять, как такое вообще могло случиться. Еще вчера она любила лишь одного человека, любила, несмотря на то, что его уже нет, и о других даже не помышляла. Она-то думала, что уже и забыла, как это – отдаваться мужчине, потому что отдаться могла только любимому, а теперь? Как могло произойти, что она, скорбя о муже, позволила прикоснуться к себе совсем ДРУГОМУ мужчине? И не просто позволяла, но и сама требовала. Откуда эта постыдная готовность тела впустить чужого? Чужого? Нет, он ведь друг. Ха, Друг!.. Был другом. А теперь, кто мы теперь? Неужели и не друзья больше? Как же ты ему в глаза-то смотреть будешь? А себе? От отражения своего сколько еще отворачиваться будешь? Что же получается, что грош – цена твоей любви? Вот так, запросто наступив на горло той, другой, обрекла ее на одинокую старость, а сама? И года не прошло, как прыгнула в постель к другому… Как теперь людям в глаза смотреть? А им, ИМ как? Андрей никогда не простит… а Маргарита… Боже, как же хочется домой… к маме.
Выйдя из душа, Катя поняла, что разревелась не на шутку (глаза снова покраснели) и, тяжело вздохнув, принялась приводить себя в порядок. Вскоре в дверь постучали. На пороге стоял Герман, посвежевший, собранный и немного настороженный. Он уже созвонился с кем следовало, и теперь им предстояло успеть сразу в несколько мест, ели они хотят попасть в Москву еще сегодня.
Он увидел ее, какой-то обновленной, в строгом деловом костюме, наглухо задраенном на все замки. Она была по-прежнему обворожительной, только немного отстраненной, отчего Герман внутренне весь напрягся. На шее предусмотрительно повязана косынка, ворот белой блузы с остроконечным воротником эффектно поднят в стойку, а белоснежные манжеты, выглядывающие из-под рукавов жакета, закрывали кисти рук почти до суставов пальцев. Герман отметил про себя, что постаралась она на славу и выглядит отлично - настоящая бизнес-леди, только это не она. Он знал, что под всей этой имиджевой шелухой скрывается ЕГО Катенька – милая, нежная, хрупкая девочка. Правда, эта девочка спряталась так глубоко, что к концу дня их бесконечных мытарств по кабинетам он уже стал опасаться, что процесс необратим. Катя уходила в себя, словно проваливалась в небытие, и он чувствовал, что она отдаляется от него.
В конце концов проблема с документами была решена. Катя отказалась ждать утра и уже ночью они вылетели в Москву чартерным рейсом. Все время полета она пребывала в задумчивости, рассеянно отвечая на его вопросы и почти совсем не слушая. Чем явственнее он ощущал ее отрешенность, тем отчетливее понимал, что ничего хорошего от этих ее дум ему ждать не приходится. И к моменту посадки он уже знал, что разговора не избежать.

***
В аэропорту, получив багаж, он обратился к ней:
- Кать, нам надо поговорить. Сейчас.
Она страшилась разговора и хотела отмахнуться, сославшись на поздний час, но в глубине души понимала, что им необходимо все выяснить и не мучить друг друга. И  ей ничего не оставалось, как согласиться..
- Ладно.
- Может, в кафетерии, там потише?
Она согласно кивнула и пошла за ним, позволив обхватить себя за талию.
Пока готовили их заказ, Катя сосредоточенно разглядывала столешницу, мечтая о том, чтобы эта пытка для них обоих поскорее закончилась.
Герман взял ее руку, отвернул манжет блузы и ласково погладил синяк.
- Больно? – спросил он. – Прости.
Она вскинула на него виноватый взгляд.
- О чем ты говоришь, Герман… Ты же мне жизнь спас… А это… через неделю и следа не останется.
Ей очень хотелось отнять руку, но она не посмела обидеть его еще больше, чем уже собралась. И дождавшись, когда он сам отпустит руку, поспешно спрятала ее под стол.
Не так. Не то, все не то. Ну что она говорит? Какая жизнь, какое спас? Разве об этом сейчас речь?
- Ты жалеешь? – спросил он в лоб.
Она не ответила.
Официантка принесла заказанный ими кофе, но к чашкам так никто и не притронулся.
- Ясно. А я нет, - выдержал паузу и добавил: - Я люблю тебя… Ты ведь знаешь… Для меня это не приключение, не глупость. Все, что касается тебя, для меня очень важно.
Он сверлил ее взглядом, а она не знала, куда от него деться.
- Я не могу, - выдавила она, по-прежнему не глядя на него, - не могу. Я не знаю, что это было и как к этому относиться… Понимаешь?
- Я понимаю, ты растеряна, но… но ты тоже этого хотела… так же, как и я. И ты не можешь это отрицать. Это нельзя просто взять и выбросить, как будто и не было ничего вовсе.
- Прости, Герман, я не знаю, что на меня нашло… наваждение какое-то, помешательство…
- Кать, ты сама-то себя слышишь? Ну что ты себе напридумывала? Неужели ты всерьез думаешь, что могла бы повторить такое с кем-то еще, повинуясь только животному инстинкту? Нет, Катя, нет, это будешь не ты. Другая могла бы, но не ты. Не обманывай себя…
Она всхлипнула и покачала головой.
- Нет.
- Почему, Катя, ну почему?
- Это неправильно…
- Что значит неправильно? – он чуть не сорвался на крик, но вовремя одернул себя. - Мы же не в школе, в самом деле… Чего ты боишься? Кого? Кать, пойми, ты никому ничего не должна… Ты не обязана жить в угоду чьему-то эгоизму. Никто не стОит такой жертвы.
- Дело не в них, - солгала она. – Я сама не готова… Нет, Герман, я все решила.
Решила, значит. Посмотрел ей в глаза – и вправду решила, уперлась и ни с места. Ну что ж, придется отступить.
- Ну, если дело во времени… Кать, я подожду. Я никуда не денусь. Но и ты… пообещай, что подумаешь.
- Герман, не надо… пожалуйста... Я не хочу, чтобы ты тратил свою жизнь понапрасну на ожидание неизвестно чего…
- Позволь мне самому судить об этом. И еще... пообещай мне еще кое-что.
Она испуганно воззрилась на него.
- Пообещай, что не будешь сторониться меня и делать вид, что ничего не случилось. Случилось, Кать. И сейчас мы все выяснили. Ну, или почти все… что могли, - он порывисто протянулся через столик, взяв ее руки в свои, опрокинув на кафельный пол свою чашку. А та, жалобно звякнув, распласталась осколками в луже. – Чччерт… Нам ведь еще работать вместе. Не убегай и не прячься, ладно? А я не буду давить на тебя, клянусь, ни требовать, ни напоминать не буду, если ты сама не захочешь. Идет?
Катя устало кивнула и поднялась со стула. Герман подошел к ней вплотную, взял лицо в ладони, невесомо поцеловал в краешек губ, притянул к себе и обнял, как перед долгой разлукой.

0


Вы здесь » Архив Фан-арта » nadin » Ты есть