Архив Фан-арта

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив Фан-арта » Амалия » Суета, апрель, черешня


Суета, апрель, черешня

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

Пейринг: Катя/Андрей
Рейтинг: PG-13, возможно R
Герои: знакомые всё лица
Жанр: а черт его знает. Всего понемногу, опять мешанина. 

«Из конца в конец апреля путь держу я,
Стали звезды и крупнее, и добрее.
Мама, мама, это я дежурю,
Я дежурный по апрелю…»

Булат Окуджава

Глава первая. Авитаминоз

…Катя замедлила бег вверх по лестнице на подходе к площадке своего родного четвертого этажа  и обнаружила у себя легкую одышку. Никогда у нее не сбивалось вот так дыхание при столь незначительном подъеме. И вот эти черные точечки перед глазами… это что? Те самые «мушки», про которые говорит мама, когда у нее повышается давление? И во рту солоноватый привкус – что это? Кровь? У нее стали кровоточить десны? Как это называется… парадонтоз?.. Авитаминоз?..
«Психоз это называется, вот как…», - тут же с остервенением ответила она самой себе. Вставляя ключ в замок, Катя услышала громкий смех из прихожей – сразу несколько голосов, и всех перекрывает папин. Ох… Значит, Борщовы-старшие еще здесь… Только не это…
- Катю-у-уха! – Валерий Сергеевич выглядел таким счастливым,  словно только что получил генеральский чин. – Вот она, ненаглядная наша! Мы так рано и не ждали! А мы тут, понимаешь ли… малость… того…
Борщовы раскрасневшиеся, довольные, и у мамы лицо румяное, как у матрешки, глаза лучатся смехом. Шумное прощание. Объятия. Восклицания. Снова папин хохот и, конечно же: «Помню, у меня случай один был. Мы с товарищем…» «Валера!» – пытается притормозить мужа Елена Александровна…
…Катя улыбалась через силу, отвечала на какие-то вопросы. Когда гости были уже в дверях, а Пушкарев все еще их не отпускал («Так вот, когда мы с товарищем…» - «Валера!»), проскользнула на кухню – и к крану. Пить. Много и жадно. Из прихожей – последние чмоки («Валер, ну ты заговорил уже людей!»), наконец хлопанье двери – гости удалились.
- Катерина! – лучезарный и солнечный от счастья и наливки отец ввалился в кухню, следом, похохатывая, вошла мама. – Какие люди! Какие замечательные люди… нам достались!
НАМ? Катя захлебнулась ледяной водой, закашлялась и отставила кружку. 
- Катюша, садись кушать! – предложила Елена Александровна. – Вон сколько всего вкусного осталось! А что же Миша не пришел? Не смог?
- А он должен был прийти? – откликнулась Катя, не оборачиваясь. Голос был глухим, слова падали на пол, как высохшие еловые шишки. – Ты с чего такой вывод сделала?
…Родители переглянулись.
- Поссорились? – робко спросила мама.
- Нет! Да нет же! – только бы сдержаться, не сорваться на крик. Одно желание – бежать без оглядки, теперь уже не из Мишиной квартиры, а из своей собственной. Вот с этой кухни, где только что «будущие родственники» наверняка уже прикидывали, кто у них первым родится – внук или внучка. Наверное, и имена уже подобрали, да не по одному, а вариантов эдак по пять-шесть, на всякий случай, про запас. Мама составила свадебное меню, а папа начистил до блеска свои ордена. И с будущей профессией первого внука  тоже уже определились. Любопытно, что победило – кулинария или военное дело?..
…Спас положение входной звонок. Катя отправилась в прихожую, к дверям, спиной ощущая недоуменно-встревоженные взгляды отца и матери.
- Пушкаре-е-ва! То есть Екатерина Свет-Валерьевна! – Колька сиял и был похож на веселого встрепанного воробья, только что с удовольствием выкупавшегося в луже. – Ваше несравненное высочество! А вы уже дома? В такую-то рань? А чего вид такой кислый, будто не со свидания вернулись, а из химчистки? Там что, очередь была? Или слишком резко ацетоном пахло?
- Коль, ты поужинать?- желание треснуть дружка по шее тоже каким-то чудом удалось подавить. – На кухню дорогу не забыл? Вот и шагай.
Катя развернулась и ушла в свою комнату. Обалдевший Зорькин констатировал два факта: а) у него вмиг пропал аппетит; б) у подруги премерзкое настроение и огребся от этого опять он – Николай Безвинный. Вздохнул и поплелся вслед за Катей.
- Пушкарева… ты чего?
Она стояла у окна, наблюдая, как сырой, ветреный, шальной апрель буквально с каждой минутой ослабляет,  гонит прочь зиму и расчищает дорогу лету. Апрель – трудяга, апрель – борец. Воитель за тепло. Сокрушитель холода.
- Кать, да что случилось-то?
«Свет-Валерьевна» обернулась, подошла к нему совсем вплотную. Лицо у нее было спокойным. ОЧЕНЬ спокойным. Но от этого спокойствия Зорькин перепугался гораздо больше, чем если бы оно было искажено гримасой горя. Полыхало что-то внутри Катерины – раскаленное ядро в самой глубине Земли. 
- Коль, ничего не получится, - голос ее тоже был спокойным и ровным, и тоже с «ядром». – Ничего у меня ни с кем не получится. Это паранойя. Это психоз. Мне нужен только Андрей Жданов. Любой. Предавший. Равнодушный. Жестокий. Бессердечный. Любой, понимаешь? Я думала – время… Нет, я врала про время. Я могу без конца врать себе про время, а оно будет идти и идти, и я буду наблюдать вот в это окно за сменой времен года и даже не замечу, как состарюсь. Понимаешь?
- Ты с чего такие выводы-то сделала? – пробормотал ошарашенный Николай. – С Михаилом, что ли, поругалась? Так подумаешь… с кем не бывает! Чуть что не так с Мишей – сразу про Жданова вспоминать?..  А с ним у тебя, можно подумать, все было «так»!  Да от такого «так» - только головой в овраг! О как… В рифму сказал…
Катя вдруг тихо рассмеялась. От этого странного смеха Зорькину еще больше стало не по себе. А уж глаза ее… Это просто черт знает что за глаза. Да ими спалить можно все вокруг, к чертям…
- Коля, - она посмотрела на друга даже как-то жалостливо, как будто он самый распоследний на свете дурачок, - я не ссорилась с Мишей. Я просто с ним резиновая.
- Ну, хорошо, что не поролоновая… - Николай поскреб в затылке, как будто это на самом деле могло помочь его впавшему в ступор мыслительному процессу. – Может, пояснишь?
- Поясню. Я ничего не чувствую. Как резиновая женщина. Надувная.
Зорькин вытаращил глаза и к собственному изумлению понял, что покраснел. Ну, это от неожиданности – тут же решил он. Не часто услышишь от Пушкаревой столь откровенные высказывания. А «Свет-Валерьевне» хоть бы хны – не смущена ничуть, и глазищи ее - новые, взрослые, распахнутые и опаляющие темно-золотыми лучами – смотрят в упор.
- В смысле… это… у вас… э… - Коля не выдержал взгляд  подруги и опустил ресницы. – С Мишей… ну…
- Нет, - четко перебила она его невразумительное блеяние. – У нас ничего не получилось. То есть я сбежала от него. Почти – ИЗ-ПОД него.
- Пушкарева… - Зорькин стал пунцовым. – Мы, конечно, давние друзья, но ты уж слишком…
- Ну, чего ты краснеешь как девица? – от досады Катерина повысила голос. – Ты что, выпускник младшей группы детского сада? Давай называть вещи своими именами! Я сбежала, оттолкнула его,  и Миша теперь чувствует себя униженным… по-мужски униженным, понимаешь, а он этого не заслужил. Наверное, ему кажется сейчас, что он прокаженный… А ведь это я прокаженная, а не он!  У меня редкий вид проказы, неизлечимый, в медицинских справочниках обозначен как «Андрей Жданов»!  И не говори мне… - предупредила она готовую соскочить с Колькиного языка протестующую реплику. – Не говори опять про время. Что его прошло слишком мало. Я просто знаю, что ничего не изменится. Только времена года за окном – лето, осень, зима... весна.
- Ты после Дениса тоже так думала! – выпалил все же Зорькин, рассердившись. – И что? Втюрилась в своего Жданова как миленькая! И снова… это самое… втюришься! Потому что гормоны еще никто не отменял! А Миша твой – пресный, как дистиллированная вода, вот и не вышло! Считай, что у вас с ним несовпадение на этом… на молекулярном уровне! Погоди вешать нос – воздастся тебе за мучения. Встретишь, наконец, своего суженого-ряженого… и сама будешь смеяться над теперешними словами! Пушкарева, у тебя никакая не проказа, а обычная весенняя депрессия. Этот, как его…
- Авитаминоз, - спокойно подсказала Катя.
- Вот! – обрадовался нужному слову Николай. – Поэтому выбрось чушь из головы, пойдем на кухню и ударим калориями по…
Колька умолк на полуслове, звуки застряли в горле, и все от того же – от прямого и ясного Катиного взгляда. От него, как от невидимой стены, отскакивали, рушились на пол и разбивались вдребезги все разумные доводы о гормонах, суженом-ряженом и авитаминозе.   
«Красивая-то какая стала! – Зорькин был поражен своим открытием. – И дело не во внешнем преображении – взгляд этот… сумасшедший и мудрый одновременно. Уверенный. Горький. Непоколебимый… в своей правоте. Боже ты мой – это же осознанный выбор одиночества… Выбор не обиженной девочки – женщины, которая любит так беззаветно и безответно».
От жалости к подруге защипало в носу.
- Кать… - пробормотал Колька. -  А может быть, все-таки… э… Ну, Жданов же искал тебя, бесился, в квартиру врывался… Может,  у него к тебе…
Опять пришлось замолчать – из опасения, что эти невозможные карие глазищи сейчас прожгут его насквозь.
- Искал, - кивнула Катя. – Бесился. Пока не получил подпись на документах.
- В пользу Воропаева, - уцепился за соломинку Николай. – Жданов просто обижен на тебя, что ты отдала компанию Воропаеву, вот и не кажет носа… А еще он уверен, что у тебя есть бойфренд. Я же сам ему  об этом сказал! И поэтому…
- Коль, - тихо перебила его она.
…Хоть бы спрятала свои глаза за ресницами! Было бы не так трудно фальшивить… В самом деле – как жалко все это звучит. Если бы такой тайфун, как Андрей Жданов, действительно любил… наплевать ему было бы на компанию, на Воропаева и на бойфренда. Уже давно нашел бы Катьку и сгреб в охапку – пискнуть бы не успела… Эх…
- Может, он думает - ты его не простишь никогда? – выдал Зорькин напоследок последнее робкое предположение совсем уж «увядшим» голосом.
- А разве в любви думают, Коля? – тихо спросила она.
…Повисла пауза. Ни звука – только расшалившийся весенний ветер за окном. Апрелю нипочем, апрель смеется над людьми и делает свое веселое дело – расчищает дорогу «зеленой карете» мая, освобождает широкий коридор лету.... Напор этого шального ветра настолько силен, что он со стуком распахивает настежь форточку, врывается в комнату, дерзко играет с Катиными волосами. «Свет-Валерьевна» задумчиво повернула лицо к этому потоку, зажмурилась, вдохнула несколько раз…
- Я пойду, - странным тоном произнесла она.
- Куда? – насторожился Николай.
- Прогуляюсь.
– Я с тобой, - что-то в Катерине Зорькину категорически не понравилось – то ли отрешенный затуманенный взгляд, то ли напряженный и ставший вдруг абсолютно чужим голос. – Это отличная идея – прогуляться. Купим чизбургеров по дороге, раз уж до кухни мне сегодня не добраться… А может, в парк смотаемся?
- Прости, я пойду одна. Скажи родителям, чтоб не волновались, - чужая и взрослая красивая женщина, весьма отдаленно напоминающая прежнюю Катю, направилась в прихожую. Перепуганный уже не на шутку Коля устремился за ней.
- Пушкарева, я сейчас дядю Валеру позову! – зашипел он ей в спину. – Ты чего задумала? Нам где тебя искать прикажешь с твоей неразделенной любовью – на дне Москвы-реки?!
Взявшись за ручку двери, Катя стремительно обернулась, окинула друга с ног до головы с насмешливой горечью:
- Угадал, Коль. Я место на набережной крестиком помечу – где именно меня вылавливать, чтоб вам легче было.
- Очень смешно!
- Пока, - исчерпывающе добавила она и грохнула входной дверью, отрезав себя от Зорькина и от недр родной квартиры.
- Что тут происходит? – из кухни вышел Пушкарев, вытирающий полотенцем руки. – Николай! Ты чего тут торчишь? Где Катерина?
- Она… это… свежим воздухом решила подышать, - излишне бодро заверил Зорькин и оптимистично улыбнулся.
- Свежим воздухом, значит… - Валерий Сергеевич нахмурился. – Ну-ну… С Михаилом поссорилась – не иначе. И не говори мне, что ты не в курсе! О чем вы с ней шушукались?
- Да не беспокойтесь вы, дядь Валер… - приклеенной к Колиной физиономии воодушевленной улыбке позавидовал бы сам Чеширский кот. – Милые – они, сами знаете… бранятся – только тешатся…
- «Милые»! – проворчал Пушкарев. – Сколько лет на свете живу – не видел еще таких странных «милых»! Ну, а ты чего до сих пор не за столом?  Такая вкуснятина пропадает…
- Я попозже, мне поработать надо… - промямлил Зорькин, пятясь к Катиной комнате. – Надо проверить биржевые сводки и документы кое-какие… по Ника-моде…
На самом деле Колька спасался от въедливого взгляда Валерия Сергеевича и грозящих последовать за ним вопросов относительно того, что случилось с Катей. Оказавшись в комнате, он плюхнулся на стул и мрачно уставился в слабо мерцающий монитор.
«Куда тебя понесло, Пушкарева? Сиди теперь… волнуйся за тебя! И когда вся эта хрень закончится?.. Судя по твоим словам – приговор пожизненный… О боже… Жданов… Черт тебя побери…»
Рука машинально потянулась к ящику стола и выдвинула его. Что он ищет?.. Что ему нужно?.. Кажется, стопку листов надо вставить в принтер – распечатать таблицы с цифрами… А мысли при этом крутятся вокруг бедовой его подруги – Катьки. А глаза уставились на лежащий в ящике старенький сотовый телефон, перемотанный синей изолентой.
«Почему она не выбросит эту рухлядь из юрского периода? Ведь давно же обзавелась новым…»
Зорькин взял мобильник, повертел его, еще раз усмехнулся над ветхостью и допотопным дизайном, случайно нажал на кнопку… Дисплей осветился нежно-зеленым светом.
«Надо же. Заряжен. Зачем Пушкарева заряжает его… до сих пор?..» И тут же простонал про себя (едва ли не в голос): «Ну, конечно… Этот номер известен Жданову… Дурочка… Она все еще ждет от него звонка…»   
Телефон нагревался в Колькиной ладони, словно живое существо, благодарное, что о нем вспомнили. А тревожный и дерзкий апрельский ветер дул в распахнутую форточку и взывал, взывал к чему-то… 

Глава вторая. Авитаминоз-2

- Все, Андрюха! Ссылка закончилась! – Малиновский схватил со стола сваленную в беспорядке груду бумаг, изрисованных женскими силуэтами, и картинно подбросил ее вверх. – Прощайте, мои прекрасные белошвейки!  Мне было хорошо с вами, я буду вас вспоминать… и скучать! Вы скрашивали долгие дни заточения тут, на производственном этаже, но пришло время расстаться – я возвращаюсь к себе, наверх! В свой отчий дом! Я взлетаю-у-у-у!
Избыток чувств захлестнул Романа, и он пискляво запел, подражая мальчику – солисту детского хора:
- Орленок, орленок, взлети выше солнца и степи с высот огляди! Навеки-и-и умолкли веселые хлопцы, в живых я остался один!
- Крылья не подпали, Робертино Лоретти, - посоветовал ему Жданов. В отличие от друга он был занят делом – методично складывал документы в коробку, листочек к листочку, папочка к папочке. Просматривал каждую бумажку очень внимательно и все, что на выброс, откладывал в сторону.
Рома пустил петуха, кашлянул и проворчал:
- Ну вот, оборвал мою соловьиную трель на взлете. И вообще – не вижу энтузиазма на твоем лице! Жданчик, может, ты еще не осознал? Мы свергли Воропаева с пьедестала! Мы возвращаемся! Завтра на совете Павел Олегович передаст управление компанией тебе, потому что больше – просто некому!
Восторг захлестнул Малиновского с новой силой, и он принялся отстукивать чечетку посреди  тесного кабинетика, выдавая на этот раз речитативом:
- Сашка, Сашка, Сашка, у тебя промашка, был ты, Сашка, президент, нынче – промокашка!
- Я поэт, зовусь я Цветик, от меня вам всем приветик, - усмехнулся Андрей. – Малина, от тебя шума очень много, лучше молча собирай вещи. Смотри, какой бардак у тебя на столе.
- Ты мне сейчас моего школьного учителя физики напомнил, - буркнул досадливо Ромка. – Правда, тому под шестьдесят было, но такой же зануда. За окном – весна, а сухарь этот бубнит и бубнит про одно и то же – про законы термодинамики… Оч-чень любил все упорядочивать!  Слушай, давай махнем куда-нибудь, оторвемся по полной, а барахло это можно и завтра перетащить! Выпьем за упокой души преждевременно почившего воропаевского президентства…
Жданов не ответил. Он держал в руках очередную папку и медлил с определением ей места – то ли в ящик, то ли в сторону – за ненадобностью.
- Эй, на корабле! – нетерпеливо окликнул его Роман. – Сокол, Сокол, я Орел, как меня слышишь – прием!
«Сокол» на связь не выходил – прирос взглядом к проклятущей папке и напоминал задумчивое изваяние. И впрямь – зануда!
- Ну, что за шараду ты там разгадываешь? – Малиновский, дурашливо кривляясь, изобразил несколько балетных па и в данном корявом «падеде» приблизился к другу, чтобы разглядеть, чего он там такого любопытного изучает. Мда. Лучше б не разглядывал. Только не это. «Личное дело Пушкаревой Е.В.»…
- Жданов… Тебе подсказать направление для этой папочки? – осторожно поинтересовался Рома. – Подскажу по старой дружбе. Эту папочку надо сдать в архив. А архив у нас где?.. Правильно – в мусорном ведре. Хочешь, я тебе помогу?  - и медленно-медленно потянул на себя папку. А Андрей на какие-то пару мгновений выпустил ее из рук – просто оттого, что явно не расслышал слов друга и не понял, что тот собирается сделать. Но тут же ладони его напряглись и вцепились в папку. Теперь они держали ее с двух сторон, и взгляды наконец встретились.
- Убери руки, - спокойно и властно приказал Жданов.
- Андрюх, надо избавиться от этого, - Малиновский помрачнел и разозлился. – Всему есть предел. Ну, сколько можно мазохизмом заниматься! Эх… А я думал, у тебя все прошло. Ты так самозабвенно шел по следу Воропаева – ну прямо как гончая за зайцем, и я возрадовался – наконец-то Жданчик приходит в себя…
- Руки убери, - Андрей проигнорировал его слова и дернул папку на себя. Но сердитый Ромка неожиданно уперся и не отпустил.
- Отлично, сейчас разорвем этот «привет из прошлого» на две половины, и тогда уж точно дорога ему будет одна – в «архив»! – выпалил он с вызовом. А в следующую секунду изумился несказанно – Жданов послушался, Жданов ослабил хватку, и папка оказалась в руках у Романа.
- Не помнИ, дурак… - попросил Андрей почти испуганно. Добровольно проиграл сражение – лишь бы с данной сомнительной «драгоценностью» ничего фатального не случилось… - Положи на стол… пожалуйста.
Это «пожалуйста» Малиновского окончательно добило. Жданов пристально и настороженно наблюдал за действиями друга, и Рома в сердцах швырнул папку поверх прочих бумаг.
- Да на, забирай! – буркнул он. – Поставь на божничку! В рамочку – и на стену. На видное место. Чтобы Кира любовалась… О, у меня идея. Повесь это в вашей спальне – для остроты ощущений!
Андрей не ответил. Взял папку, поправил скрепочку, которой была прицеплена к листу маленькая фотография, и положил свое «сокровище» в ящик. Молча продолжил разборку бумаг. Малиновский следил за ним с тревогой, жалостью и чем-то похожим на подбирающийся ужас. Несколько раз попытался что-то сказать, но первые же звуки застревали в горле и не желали претворяться в какие-то разумные слова. И в шутливые – тоже. Вдруг создалось стойкое ощущение, что любая фраза сейчас будет неуместной – заговори Роман хоть о завтрашнем совете директоров, хоть о планах на вечер, хоть о наводнении в Экваториальной Африке.
Жданов меж тем снова замер с каким-то листом в руках. С обычным, типовым документом. Смотрел на него пристально в течение трех минут и не двигался. «Он не видит, - понял обалдевший Малиновский. – Не понимает – что перед ним».
- Андрюх…
Тот медленно поднял глаза. Темные, как океан в непогоду. Без блеска.
- Не надо ничего, Ромка, - медленно проговорил он.
- Чего не надо? – перепугался окончательно Роман. – Кому не надо? Где не надо? Почему не надо?
- Ничего… вот этого, - Андрей опустил руку, документ выскользнул из пальцев и плавно спикировал на пол. – Ни завтрашнего совета. Ни президентства. Ничего.
- Ты… ты… - Малиновский побагровел от негодования и едва сдержался от парочки крепких выражений. – Здрасте, приехали! Спасибочки огроменные! Наше вам с кисточкой!  Для того мы с тобой с невероятными усилиями разоблачили Воропаева, расчистили себе путь наверх, чтобы ты сейчас с кислым видом сложил лапки и заявил: «Не надо!» Может, вслед Воропаеву сейчас бросимся, в ножки ему кинемся: «Мы пошутили! Не покидай нас, отец родной, как же мы дальше-то без тебя?..» Да что стряслось-то? Может, объяснишь?!
- Объяснил бы, да не уверен, что поймешь, - Жданов глянул на него с сожалением и присел на край стола. Погрузил лицо в ладони и не спеша будто стер что-то с него… что-то мешающее и бессмысленное.
- Ничего, мы, тупоголовые, как-нибудь сообразить постараемся! – выпалил Ромка мрачно и с вызовом. – Давай. Исповедуйся! Я, конечно, на падре не тяну, но уж – за неимением никого лучшего!
- Все эти игры в разведчиков, Ром… Смещение Сашки… Вся эта возня с модернизацией производства… Теперь – еще и президентское кресло, замаячившее на горизонте… Это всё бегство от самого себя, - Андрей говорил даже не спокойным – практически равнодушным голосом, пламя совсем не прорывалось наружу, но Ромка чувствовал его наличие, ощущал физически – даже щеки загорелись. – Это попытки заполнить пустоту. Чем угодно. Виток, другой, третий. Я снова президент. Что дальше?
- Дальше? – пуще прежнего разозлился Малиновский. – А дальше, милый мой, ты будешь вытаскивать компанию из ямы, в которую сам же ее и свалил! Хорошо – мы вместе свалили!  А твои духовные метания и разговорчики про пустоту – это в свободное от работы время, вечерочками в баре, с девицами. Они особы чувствительные, мыльные оперы обожают – будут очень благодарными слушательницами!
- «Вместе свалили»… - Жданов  проигнорировал все прочее, помимо этой реплики, и вдруг улыбнулся. Улыбка эта Роману напомнила какой-то фантастический фильм,  где биороботы умели улыбаться, а глаза у них при этом оставались пугающе неподвижными. – Точно, вместе. Это ты верно заметил. А кто был главным разоблачителем Сашеньки? Ты или я?
- Ну, ты, - нехотя признал Малиновский. – Так ты всегда у нас главный. Традиции на переправе не меняют…
- А не пора ли обойти стереотипы? – Андрей скрестил руки на груди и посмотрел на друга, чуть прищурившись, - тому всё меньше нравилось неопределенное, «потустороннее» выражение его лица. – Вместе свалили – вместе выплываем. Твоя очередь.
- Ты можешь выражаться яснее?! Так, чтобы «тупоголовые» поняли?! – разъярился Ромка.
- Выражаюсь яснее, - усмехнулся «биоробот». – Занимай кресло президента, воитель за справедливость, Орленок, воспаривший к небесам. Если петь при этом не будешь так, что окружающие начнут глухим  завидовать, - у тебя всё получится.
Малиновский захохотал. «Отличная шутка! – хотелось от души воскликнуть ему и одобрительно хлопнуть друга по плечу. – А я уж подумал – ты и впрямь в мирюхлюндию впал!» Он так бы и поступил, если бы Андрей не продолжил все с тем же «инопланетным» равнодушием в голосе, за которым разгорался непонятный очаг пламени:
- Отец, конечно, поначалу будет против. Всё-таки ты не член семьи Ждановых или Воропаевых, а всего лишь акционер. Но поразмыслит и согласится – я знаю, как его убедить. Энергии у тебя сейчас хоть отбавляй, идеи фонтанируют – только успевай отлавливать, да и антикризисный план знаешь как свои пять пальцев. И не столь велик на тебе груз прошлых ошибок, как на мне. Идеальный вариант. Ты абсолютно объективно – самая лучшая кандидатура.
Смех захлебнулся у Малиновского в горле и на несколько секунд обернулся приступом жестокого кашля. Пришлось запивать его водой из графина.
- Ты обалдел?! – выдавил он, едва оторвался от стеклянного горлышка.
- А что такое? Ты же всегда мечтал о президентстве и не скрывал этого. Тебе выпал уникальный шанс, - Жданов пожал плечами, встал со стола и отошел к окну, за которым шалил насмешливый апрельский ветер. – Действуй, Ромка, это твой звездный час. - 
Рука его потянулась к ручке створки, желая распахнуть ее, но окно оказалось безнадежно заклиненным. – Черт! – вполголоса, с немыслимой внутренней яростью выругался он. – Это не стеклопакеты, это какие-то тренажеры для мышц! Кто их устанавливал?!
- Андрюх, оставь ручку в покое, - Роман таращился на него, как на диковинного монстра с острова доктора Моро. – Ты чего сейчас такое сказал? Ты предлагаешь мне… стать президентом… вместо тебя?!
- И берусь посодействовать в этом, - кивнул Жданов, продолжая бороться со створкой – та все еще не поддавалась. – По крайней мере, на период выхода из кризиса папа точно согласится, когда выслушает мои доводы. А там чем черт не шутит – может, и навеки закрепишься. Женишься, например, на Кире, возьмешь ее фамилию, станешь членом семьи Воропаевых, ну и…
- Ты издеваешься?! – заорал несчастный и совсем уже ничего не понимающий Малиновский. – Я – женюсь на Кире?! На твоей невесте?! Да ты вообще соображаешь…
Оставшаяся часть фразы утонула в грохоте – Андрей все-таки справился с окном, и оно, издав оглушительный «бамс», отворилось. И хлынул поток  апрельского ветра, несущего в себе горько-сладкую смесь – сожаление об уходящем снежном спокойствии и нетерпеливое ожидание настоящего весеннего коловорота, когда царствует только стихия, когда все застывшее смывает поток. Жданов несколько раз вдохнул глубоко, жадно и с наслаждением. Будто водолаз, вынырнувший из морских глубин и избавившийся, наконец, от сдавливающей маски. Повернулся к другу и спокойно добавил:
- Ну, не хочешь на Кире – женись на Кристине. Тоже вариант. А можно и без экстрима обойтись – просто на деле докажешь моему отцу,  что славный род Малиновских достоин того, чтобы вписаться в число фамилий владельцев Зималетто. «Жданов, Воропаев энд Малиновский Корпорейшен» - по-моему, звучит.
- А ты, значит, ручки решил умыть? – Роман сам поражался тому, что начинает верить во весь этот произносимый Андреем бред. – Свалить по-тихому, взяв под козырек? И кем пойдешь работать? Дворником? Или, еще лучше, этим… лежачим полицейским? Работенка – ништяк! Лежи себе целый день на асфальте, и пусть по тебе шины шуршат…
- Я подумаю над твоим предложением, - усмехнулся Жданов и положил ладонь ему на плечо. – А ты всегда сможешь рассчитывать на мою поддержку. Заметь – бес-ко-рыст-ну-ю. В совете директоров я остаюсь. И твоим другом… как это ни странно, тоже.
- Хорош друг! – Рома сбросил с плеча его руку. – Вздумал в кусты свернуть, когда наконец-то все стало налаживаться в компании! Чтобы Воропаев ржал тебе в спину и кричал: «Счастливого пути, неудачник!» Да где твоя гордость, самолюбие? Здоровое мужское честолюбие, наконец! Превратился в ипохондрика за одну секунду… стоило на фотографию Катеньки взглянуть! Той самой Пушкаревой, которая сдала тебя с потрохами на совете, а потом преподнесла компанию Сашеньке – на серебряном блюдечке! И дружка уже себе завела сердечного – недолго слезки по тебе лила! Кордонов вокруг себя понаставила – «Не приближайся, убью!» Тебя сколько раз уже ее родственнички выкидывали за шкирку, как щенка нашкодившего? Не считал? Тебе что, понравились пинки под зад коленкой?  Снова решил лезть на абордаж? Да тебя, видать, лечить электрошоком надо – иначе никак не получается!
- Все сказал? – терпеливо переждавший этот возмущенный выпад Андрей подошел к Малиновскому совсем близко, глаза в глаза. – Горло от высоких децибел не заболело? Жаль – зря разорялся. Я это все знаю сам и без тебя. И про совет, и про Сашеньку-президента – с Катиной подачи. И про кордоны. И про сердечного дружка. Только это ничего не меняет. Мне нужна только она. Любая. Всё что угодно сделавшая. О чем угодно забывшая. Вычеркнувшая меня из жизни. Любая. Отсутствием здорового мужского честолюбия меня попрекнул? А что в твоем понимании – мужское честолюбие? Карьера? Увеличение капиталов? А зачем? Для чего? Для кого? Для кого мужик работает и продирается наверх? Для себя, ненаглядного? Да нет же. Для любимой женщины. Для будущих детей. А какие дети, Ромка? Как можно жениться на женщине, от которой не хочешь детей?! Да что там – детей… С которой спать не можешь?..
- Да ты… - задохнулся было Роман, но Жданов не дал ему договорить:
- Знаю, знаю, все изменится со временем, это ты хочешь сказать. Старая мудрая истина. Только у меня стойкое ощущение, что меняться в моей жизни будет… только погода за окном. «То дождь, то снег» - так, кажется, поется. А больше – ничего.
Андрей замолчал, сделал еще несколько глубоких вдохов, добирая в легкие свежего воздуха, рвущегося в кабинетик с улицы.
- Андрюх, да это просто… ну, настрой такой, что ли, состояние, недомогание… - неуверенно попытался выдавить что-то членораздельное Малиновский, с трудом выбравшись из ступора после слов друга. – У тебя усталость накопилась – столько всего случилось… Организм-то не железный. Весной всегда так. Опустошение наступает. Нехватка этих… как их…
- Витаминов, - задумчиво подсказал Жданов.
- Именно! – воодушевился Роман. – Ты аскорбинку принимать не пробовал? По две таблетки утром и вечером.
Андрей не откликнулся – снял со стула свой кожаный пиджак, надел его, машинально хлопнул по карману, проверяя наличие водительских прав и техпаспорта. В его потемневших глазах горели крошечные глубинные огоньки и извивались потоки ветра – того самого, из окна. 
- Ты куда? – Малиновский следил за его действиями с плохо скрытой тревогой. – В аптеку за аскорбинкой? Или в метро – под поезд? И на какой станции прикажешь тебя от рельсов отскребать?
- Узнаешь из вечерних новостей по Первому каналу. Пока, - исчерпывающе ответил Жданов и вышел из кабинета.
Оставшись в одиночестве и глядя на закрытую за другом дверь, Ромка позволил себе длинное и громкое высказывание, состоящее примерно из двадцати крепких словечек, вошедших в пятый том словаря Даля. Потом мрачно и все с тем же грохотом захлопнул створку. «Дурак! Куда тебя понесло? Сиди теперь и думай… черт побери! И сырости напустил! Душно ему, видите ли, стало… идиоту малахольному…»
…А  бесцеремонный захватчик – апрельский ветер, которому преградили путь в здание, ударился еще несколько раз о стекло, взвился, закрутил, активизировал потоки и полетел дальше. Дел у него еще было – невпроворот…

Глава третья. МЧС

- Коленька, - в комнату заглянула Елена Александровна, - ты почему на кухню не идешь? Я пирожки подогрела специально.
- Щас, теть Лен, - рассеянно отозвался он, не отводя взора от старенького Катиного мобильника. – Пять минут – один важный разговор…
- Смотри, не дольше, а то остынут, - Пушкарева-старшая выглядела озабоченной, даже расстроенной. Помедлила немного в нерешительности и робко добавила: - Ты точно не знаешь, куда ушла Катюша? Что же она нам с отцом ничего не сказала?.. Не понимаю, что с ней сегодня… Только все в жизни налаживаться стало…
- Да просто пошла свежим воздухом подышать! – Коля вмиг сменил хмуро-сосредоточенное выражение лица на клинически оптимистичное. – Погодка-то блеск! Весна как-никак.  Это, как его… Журчат ручьи. Звенят ручьи. И тает лед, и сердце тает… И даже пень в апрельский день… м-м-м… чего-то там такое вытворяет…
- Березкой снова стать мечтает, - кивнула Елена Александровна, подозрительно оглядывая его с ног до головы. – Ох, темнишь, Коля. Погодка блеск, говоришь?.. Ну-ну. Ты в окно-то выглядывал? Ветер поднялся нешуточный, а Катя без головного убора… Ну, куда ей вздумалось отправиться?.. Не скажешь?
«Да уж, с погодой я лоханулся, - досадливо подумал Николай. – К прогулкам никак не располагает».
…А ветер и впрямь гулял по комнате, свободно вырываясь в открытую форточку и чувствуя себя здесь хозяином. Играл с цветочными листьями, гонял по полу пушинку, из Колькиных волос вообще соорудил нечто вроде птичьего гнезда… Ну, и нахальный же…
- Все будет в порядке, тетя Лена, - единственное, что смог произнести Зорькин. Не глядя на нее, встал и захлопнул форточку, чтобы обуздать безобразника-ветра. Тот покрутился с той стороны, похихикал, погладил стекло и, ничуть не обидевшись, устремился неведомо куда сквозь ветви деревьев и провода, скользя по крышам домов…
- Ладно, - вздохнула опечаленная Елена Александровна. – Решай свои неотложные дела – и на кухню…
Она ушла, а Коля вернулся взглядом к перемотанному изолентой мобильнику.
«Могу ли я? Смею ли? Не потеряю ли Катькино доверие навсегда?..»
…Пришедшая в голову идея сначала показалась полным безумием и была изгнана из головы немедленно, лихорадочно и трусливо. Но тут же вернулась, коварно вползла обратно и угнездилась уже основательно – такая же бесцеремонная и настойчивая, как только что разгуливавшие по комнате потоки ветра. 
«Ничего у меня ни с кем не получится. Это паранойя. Это психоз. Мне нужен только Андрей Жданов…» Слова подруги звенели с занудной комариной навязчивостью, они остались, поселились здесь, в комнате, тогда как автор их ушла не понять куда – в сырой ветреный апрельский вечер…  Слова были абсолютно материальны. И правдивы. Потому что – не сгоряча. Не в истерике. Не в состоянии аффекта. Обдуманы и выстраданы этой взрослой красивой женщиной с глазами-пожарами.
Уверена в его равнодушии… Но заряжает, заряжает этот чертов телефон… Ведь однажды звонок от Жданова действительно прошел… Решила, что случайно нажалась в кармане кнопка… И все равно – ждет… Ждет – НЕ ВЕРЯ… Ох, Катька, Катька…
…А что если, что если… Цепкие мыслишки обволакивали сознание все сильнее, подавляя сомнения…  Если взять и набрать сейчас ждановский номер… с Катькиного мобильника… вот с этого, древнего… чтобы там у него высветилось ее имя… Чтобы он подумал, что она ему звонит…
«Не вмешивайся не в свое дело!» - жалко пропищало последнее сомненьице и тут же было изгнано лавиной негодующих мыслей.
Да это, блин, с позволения сказать, ДЕЛО… уже давно, черт побери, явление общественное! Катька мысленно в монахини записалась, вот опять унесло ее куда-то «в безоблачную даль» с дикими полыхающими глазами (триллер «Сжигающая взглядом», часть вторая, Стивен Кинг отдыхает!); родители расстраиваются и ничего не понимают, еще Михаил этот… заодно попал под локомотив ее одержимой любви к другому… Подруги Пушкаревой обижены, что она в Зималетто глаз не кажет, - их-то за что?.. Воропаеву – президентство, а он нечист на руку оказался, и еще неизвестно, чем все дело кончится… Не жизнь, а вулкан какой-то… Даже у него, Николая Вечно Голодного, аппетит пропал – это уж ни в какие рамки не лезет!  Ситуация-то чрезвычайная, ну как не вмешаться, когда дело пахнет катастрофой и количество жертв множится?.. Подумав так, Зорькин впервые в жизни почувствовал себя Сергеем Шойгу и невольно распрямил ссутулившиеся плечи.
…Что если все же… все же Катька ошибается, ну пусть один крохотный шанс… Эфемерный… Взять и набрать сейчас ждановский номер – и ничего не говорить, молчать в трубку… Важна его реакция… Совсем не откликнется, сбросит звонок – значит, скверное дело, последняя крохотная надежда скончается на реанимационном столе. Отзовется – уже что-то… Важно, что скажет, как среагирует на молчание… Самое первое произнесенное им слово может стать решающим…
…Но как же трудно отважиться. Из-за Пушкаревой, конечно. Последствия столь дерзкого поступка непредсказуемы. И все же…
Николай мысленно попросил у подруги прощения. Потом – защиты у своего ангела-хранителя («Пусть сделает что-нибудь, чтобы мне выжить после Катькиного гнева»). Перевел дыхание и стал искать в телефоне в списке имен Андрея Жданова.

* * *

…В душе Малиновского царил девятибалльный шторм. Волны рушились на берег, сменяя одна другую – равные по силе, но разные по наполнению. Вал растерянности сокрушил пространство сразу после того, как за Ждановым закрылась дверь. Кроме как вопроса «Какого черта?!» и отсутствия на него ответа ничего не существовало. Следующий вал был яростным: такой славный и замечательный день – день свержения с трона Воропаева – заканчивается под слоганом «Благие деяния – к лешему в зад, слов не осталось – один только мат!» Андрюхе наплевать на президентство, у него весеннее обострение тропической лихорадки по имени «Катя Пушкарева», подцепленной отнюдь не в тропиках, а в каморке своей помощницы, аккурат между столом и шкафом. Ярость сменилась паническим ужасом: он что, всерьез предложил стать президентом ему, Роману Малиновскому?.. 
…Да нет, хорохорился-то он частенько: «Вот мне бы в президенты – я б показал, как работать надо…» Так это ж бравада была, не больше. Статус президента крупной компании – это в глазах девушек козырная карта, хотя ему вполне удавалось брать их исключительно обаянием. Приставка «вице» его вполне устраивала – вроде и в «верхах», и при этом ответственность вся не на нем, а на «главнокомандующем».
Рома признался себе со стыдом: на возможность занять сейчас президентское кресло у него стойкая реакция: «Чур меня, чур!». Он же по жизни, по призванию – «адъютант его превосходительства». Его номер – всегда второй. Очень удобно. И вдруг… Это что же… на полном серьезе?!.
«Не хочу!!!» – испуганно завопила в Романе та часть, которая неизменно выбирала легкость, порхание и минимум заморочек.
«Ну, не признаешься же на совете, что элементарно струсил! – резонно возразила другая часть, самолюбиво-честолюбивая. – А вдруг Пал Олегыч и впрямь к Андрюхе прислушается и вручит тебе ключи от «рая» - управления компанией в период глубочайшего кризиса… Мамочки!!!»
«Жданов… Черт тебя подери вместе с твоей Пушкаревой!!! Детей он, видите ли, хочет… только от нее!!! Спать он, видите ли, может… только с ней!!! А огребайся – я?!!»
Караул какой-то…
Злющий как Вельзевул Малиновский не сразу сообразил, что его так раздражает, помимо панических мыслей о замаячившей перспективе стать президентом «всея Зималетто». Звуки шли от ждановского стола, и до боли знакомые – треньканье его мобильника. Значит, этот ненормальный оставил свой сотовый – еще один караул. Куда понесся в такой спешке?.. Неужто и впрямь – под метро?.. Поди, Кира его разыскивает, ой-ей, что будет…
Роман глянул на дисплей настойчиво заявляющего о себе мобильного телефона Жданова и обомлел. Не поверил глазам, даже проморгался невольно. «Катя Пушкарева»…
Катя Пушкарева?..
Катя звонит Андрею… сама?!!
Черт!!!
И именно тогда, когда хозяин в разлуке со своим мобильником! И с собственной башкой!
…А на размышления, как быть, - только какие-то доли секунд. Катя решилась позвонить Жданову, решилась, может, первый и последний раз с момента их разлуки… Неизвестно, что ею движет, может это насчет Воропаева и Ника-моды – чисто деловой звонок… А если нет?.. Если не деловой? Она звонит… может, в последней надежде, может, все еще любит, дурочка, и вот сейчас не услышит ответа… и надумает черт знает что… А этот псих носится где-то по городу в неадекватном состоянии…
Кто-нибудь когда-нибудь остановит это безумие?!.
И времени на раздумья – ноль целых, ноль десятых секунды…
Хватая верещащий телефон и нажимая на кнопку приема вызова, Малиновский понимал – Катя может тут же отсоединиться, едва услышит его, незабвенного Романа Дмитрича, автора злосчастной инструкции. Поэтому говорить надо быстро и по существу, не давая ей опомниться и вставить хоть полсловечка. И, набрав побольше воздуха в легкие, закричал в трубку на предельной скорости и громкости; слова мчались, запинаясь друг об друга и перескакивая:
- Катя, это не Андрей, это Роман! Только не бросайте трубку! Он забыл на столе свой телефон, а я ответил! Я взял на себя такую смелость, потому что мне надо кое-что вам сказать! Кое-что важное! Катя! Я не знаю, зачем вы звоните, но это неважно, важно совсем другое! Андрей виноват, и я виноват! Перед вами, Катя! Мы очень виноваты! Но все не так, как вы думаете! Он любит вас! Мне нелегко это сказать, но я говорю! Он мне лгал, а не вам! Просто боялся признать, что любит! Все сложнее, гораздо сложнее, Катя! Мир не черно-белый! Он серо-буро-малиновый! В крапинку, в полосочку и в горошек! Андрей любит вас! Он с ума сходит! Он унесся куда-то сейчас, забыв телефон, все забыв, включая голову, он что-то говорил про метро! Про рельсы! То есть это я говорил про рельсы, а он не возражал! Катя! Ему президентство по барабану, ему вы нужны! Он так и сказал! Больше никто! Больше ни с кем! Катя, это серьезно! Ну, пощадите вы его! И меня пощадите! И весь мир пощадите, который скоро рухнет из-за всех этих страстей! Это же немыслимо! Скоро сводки новостей будут начинаться не с исламских террористов и не с дебатов в правительстве, а с репортажей из Зималетто! Жив ли еще президент компании! Который отказывается быть президентом! Катя, поверьте мне!  Он даже если не на рельсы, то напьется сейчас и полезет в драку! Его один раз уже чуть не прибили, идиота! Он ведь не успокоится, Катя! Если вы еще любите его – вам необходимо поговорить! И если не любите – тоже необходимо! Чтобы отмучился! Тьфу! Не мучился! Черт!.. Перемучился!.. Ну, вы меня понимаете… Катя!..
…Кислород в легких закончился. Трубка безмолвствовала, тихо потрескивала, раскаленная в Ромкиной ладони (и как только плавиться не начала?). Молчание… Не короткие  гудки отбоя… Уже неплохо…
- Катя… - проникновенно позвал он ее после небольшой паузы, отдышавшись. – Я говорю вам правду. Вы сомневаетесь?.. Мне поклясться?.. Чем?..
- Л-луной, - ответил ему изумленный мужской голос. – Луной поклянитесь. Она же много видала… влюбленных… Так, кажется, Андрей Палыч Катьке говорил?..
- Какого черта?!. Кто это?! – у Малиновского снова перехватило дыхание, подкосились  ноги, и он машинально присел на стол.
- Эт-то я… Николай Зорькин…

Глава четвертая. МЧС-2. Ветер         
         
Вот наивный-то человек – Роман Дмитрич! Думал, сегодняшним вечером ничто его уже больше удивить и разозлить не сможет – после ждановского выверта с хлопаньем двери, когда дуралея Андрюшу подхватило апрельским ветром и унесло куда-то за горизонт. Ан нет! Это ж надо – Ромочка такую речь выдал, аж сам себе поразился! Да он в жизни так много слов одновременно не произносил! И перед кем он, прости господи, исповедовался?!. Перед этим заморышем Зорькиным – верным соратничком Пушкаревой! Финансовым директором… Ника-моды! Из-за которого вообще… случился весь этот сыр-бор с инструкцией… (а он, Роман Дмитрич, тут, конечно же, абсолютно ни при чем – пострадавшая сторона…)!
Вот позор-то несмываемый на его голову! Коленьку насмешил! И как после такого не застрелиться? Табельное оружие – в студию!..
- Зорькин… - прорычал Малиновский в трубку. – Почему у меня стойкое ощущение, что все неприятности в последнее время у меня связаны исключительно с вами?!
- У меня примерно такое же ощущение касаемо вас, - с неожиданным вызовом откликнулся «заморыш». – Вас и Жданова.
- Однако вы при этом зачем-то звоните ему! – хмыкнул Роман. – И почему-то с телефона Пушкаревой! А свой у  вас где? В ломбарде заложили? Что, так плохи дела в Ника-моде?
- А вы почему-то отвечаете на звонок, предназначенный не вам! – опять дерзко парировал этот «храбрый портняжка». – Вас уполномочил Андрей Палыч? Вы его новая секретарша?
От подобной наглости Ромка на несколько мгновений забыл, как разговаривать, хотя при этом испытал некое подобие мрачноватого уважения – ишь как птенчик щебетать-то выучился! Откуда что взялось!
- Если вы звоните, чтобы сообщить что-то новое о махинациях Воропаева, то напрасно стараетесь – он уже выведен на чистую воду! – буркнул Малиновский. – Справились и без вас! Так что…
- Э-э-э… Не кладите трубку, пожалуйста! – воскликнул вдруг Николай. – Я вовсе не поэтому позвонил, я… - он запнулся в явном смущении. – Вы… То, что вы сейчас сказали, когда думали, что я – Катя… то есть когда думали, что говорите с ней… Это правда?..
«Нет, я так шучу по-дурацки! У меня по вторникам такое настроение!  И вообще – я в школу клоунов готовлюсь!» - захотелось от души ответить Роману, но он почему-то сдержался и выговорил сквозь зубы:
- Допустим, правда. Можете начинать веселиться. Вместе с Пушкаревой. Не вам же голову ломать, где сейчас носит этого полоумного влюбленного и с какой станции метро мне надо начинать осмотр рельсов! Вы же с Катенькой прямо по Достоевскому у нас – «Униженные и оскорбленные»! Ну, так и радуйтесь, что врагам сейчас хреново! Всего хорошего!
- Подождите! – вскричал взбудораженный Зорькин. – У меня же… это… У меня та же проблема, что и у вас! Только не в метро, а на набережной Москвы-реки! Там уже не рельсы, а кресты!
Малиновский понял только одно – что он ничего не понял. И что весь этот абсурд очень напоминает проделки Воланда с Коровьевым, а Аннушка уже не только купила подсолнечное масло, но и разлила его.   
- Какие еще кресты на набережной? – пробормотал он растерянно. – Церковные, что ли? Или кладбищенские?
- Типун вам на язык! – испугался Коля. – Хотя чем черт не шутит! Она тут меня чуть не сожгла глазами, сказала, что пойдет и поставит крест, где ее искать! Вот я и решил позвонить Жданову и понять его реакцию на ее имя! Вы сказали про рельсы, и я сразу подумал про кресты! То есть про один крест! Ну, что у нас с вами все совпадает!..
- Зорькин!!! – заорал Роман. – Мне этот хаотичный набор слов не постичь!!! Вы можете внятно объяснить или нет?!!
- Могу, - стушевался от его ора Николай. – Катька сумасшедшая. Говорит – ей нужен только Жданов. Любой. Я и так, и эдак, на кривой козе к ней – мол, все пройдет, быльем порастет… Она слушать не стала – хлопнула дверью и ушла...
- Зорькин… - задумчиво проговорил Малиновский. – Там рядом с тобой серой не пахнет?...
- Ч-чем?..
- Серой. Ну, это ж известно – когда чуешь запах серы, пиши пропало – балом правит нечистая сила… Я вот не ощущаю, и это странно, поскольку налицо чертовщина какая-то… Даже слова совпадают… Формулировки… И унесло обоих ураганом… одновременно… Зорькин, а сегодня случайно не Хэллоуин?
- Так он же… это…  осенью вроде, - вспомнил Колька.
- Ну,  это у нормальных людей он осенью, Зорькин, а у нас с тобой, считай, на конец апреля выпал, - Роман не отдавал себе отчета, что уже энное количество времени расхаживает по кабинету из угла в угол с трубкой в руках и даже не обратил внимания на двух хорошеньких «белошвеек», заглянувших в двери с кокетливыми улыбками и вскоре удалившихся с обиженными и разочарованными личиками. – Слушай, Зорькин… Тебе не кажется, что пора брать ситуацию в свои руки, пока эти двое своими разрушительными страстями не нанесли непоправимый вред окружающим?
- Именно так и кажется! – мгновенно откликнулся тот и в замешательстве добавил: - Ой… А мы что, на «ты» перешли?
- Ну да. В чрезвычайных ситуациях можно и на «ты», - нетерпеливо отмахнулся от несущественного вопроса Малиновский. – У тебя план действий есть?
- Нет, - честно признался Колька. – А у вас… у тебя?
- Я знаю одно – эта парочка должна встретиться! – выдал главную истину начала двадцать первого века Рома. – Причем немедленно! Сегодня же!
- Э-э-э… А может, не стоит спешить? – оробел Николай. – Мы все-таки тут как бы… не совсем при чем…
- Еще как при чем! – громыхнул Малиновский. – Если тебе нравится сидеть и гадать, в каком именно месте на набережной твоя Пушкарева мелом крестики рисует – твое дело! А лично у меня завтра совет директоров! И я не хочу, чтобы Жданов, явившись туда с побитой мордой и в состоянии похмелья… если выживет, конечно… сунул меня вместо себя в президентское кресло, убедив в такой необходимости своего папочку! У него, видите ли, цель в жизни пропала – семейный бизнес развивать! И что, меня теперь – на амбразуру?! Нетушки! Так, надо сообразить… Ты давай звони сейчас Катерине, я звоню Жданову… Черт!!! Позвонить я ему не могу, я ж по его трубке сейчас разговариваю! И отправился он, паразит, понятное дело – не домой!..  Судя по дикому и нездоровому блеску в глазах!
- Я тоже не могу звонить Катьке! – перепугался Зорькин. – Что я ей скажу? Что без спроса взял ее телефон и набрал номер Жданова?! Да она меня заживо похоронит!
- В Кремлевской стене, - хмыкнул Ромка. – А о чем ты, батенька, думал, когда номер набирал? Теперь поздно пить боржоми! Жданов. Жданов… черт его возьми, ну куда подался, если только действительно не под метро… Стоп! – его осенило, и совершенно по-детски захотелось пуститься в пляс. – Сегодня у нас вторник?.. Ну, конечно! «Планета Омега»!
- Что это такое? – озадачился Николай.
- Караоке-бар. Если кратко -  это место для Палыча связано с сентиментальными воспоминаниями о том, как он пел Катеньке трогательное признание в любви. Если учесть, что Жданову в детстве не просто медведь на ухо наступил, а прошелся по нему всеми четырьмя лапами, то представляю себе этот «концертик». Но факт есть факт – конкурсы для влюбленных там теперь по вторникам, и с некоторых пор Андрей там бывает… К счастью для окружающих, не поет, а слушает и накачивается виски... Сто процентов – он там! Значит, делаем так – ты сейчас звонишь Катерине и назначаешь ей встречу… у памятника Пушкину! Идеальное место! Наплети ей что хочешь – вопрос жизни и смерти! Я несусь в «Планету Омега», вытаскиваю оттуда этого любителя серенад и всеми правдами и неправдами волоку его туда же! И дело в шляпе! Главное – столкнуть их лбами, а там природа… сделает свое!
- Роман Дмитрич, ты утопист, - произнес Зорькин с сожалением в голосе. – И сразу видно, что не знаешь Катьку. Про Жданова ничего не скажу… но Пушкарева точно пошлет меня подальше и ни к какому памятнику не двинется, пока я не объясню ей в подробностях, в чем дело. Заподозрит, что я просто желаю ее проконтролировать… чтоб глупостей не наделала. А если я расскажу ей, что набрал с ее телефона ждановский номер…  то мои похороны состоятся завтра, и я тебя, Роман Дмитрич, на них заранее приглашаю.
- М-да, - Малиновский призадумался. – Катенькиного упрямства я не учел. Значит, поступим проще. Сейчас вместе дуем в бар и берем там Жданова тепленьким. Ты ему передаешь слова Пушкаревой – про то, что ей нужен только он, я вручаю страдальцу телефон – и пусть звонит своей ненаглядной и грозится, что споет сейчас под караоке: «Мне некого больше любить, ямщик, не гони лошадей…», а потом прилюдно повесится на шнуре от микрофона, если они немедленно не воссоединятся. По-моему, просто и гениально!
- А почему это я должен с ним говорить? – ужаснулся Коля. – Ты и сам можешь все прекрасно объяснить…
- Нет уж! – рассердился Роман. – Именно ты! Дословно передашь все, что Пушкарева тебе говорила! В подробностях! Чтоб Жданчика проняло, и он поверил! Отдельно опишешь – с каким огненным взором она уходила из отчего дома, сжимая в руке мелок – чтоб крестики на набережной  чертить!               
«Передать в подробностях?» – смущенно подумал Зорькин, вспомнил Катину фразу про Михаила: «У нас ничего не получилось. То есть я сбежала от него. Почти – ИЗ-ПОД него…» - и снова покраснел, представив, как он это рассказывает Жданову.
«Чип и Дейл спешат на помощь… И что же я такое сотворил своим звонком?.. Во что вляпался?..»
- В общем, не о чем рассуждать – поехали, - решительно заключил Малиновский. – Пора ставить точку в этом мыльном сериале и вернуть моему другу радость жизни и жажду бурной деятельности. Я не хочу завтра проснуться счастливым президентом компании с миллионными долгами. Я не трус, но я боюсь!
- Ладно. Поехали… - обреченно вздохнул Николай. 
…Записав адрес, по которому располагалась «Планета Омега», Зорькин выскользнул из комнаты, на цыпочках прокрался к двери в надежде покинуть квартиру незаметно и избежать объяснений. Не тут-то было.
- Коленька! – воскликнула вышедшая из ванной Елена Александровна. – Ты куда? А ужинать?
- Э… Теть Лен, я тут вспомнил… Мне срочно нужно… это… в банк! – выпалил Колька первое, что пришло ему в голову.
- В какой банк, Коля? Рабочий день давно закончен!
- А мне надо в тот банк, который… этот… круглосуточный! Я скоро вернусь… наверное… До свиданья!
…И выскочил за дверь, не дав Елене Александровне опомниться и задуматься над таким сомнительным словосочетанием, как «круглосуточный банк».   

* * *

…Почему-то захотелось выйти на станции метро «Смоленская». Может, просто – давно не была. Да и где она была, москвичка, почти забывшая, как выглядит центр столицы? Где она существовала, в каком измерении? Зималетто и Андрей. Работа и любовь. И безумие. Потом – черная космическая дыра. Яркий, нарисованный, громкоголосый, жаркий и мультяшный мир под названием Египет. Снова работа. Юлиана, Миша, ресторан. Дом, родители, разговоры. Круговерть. Бег по замкнутому пространству – подобно шарику в рулетке. Оказывается, ей все это время не хватало кислорода и одиночества. Побыть наедине с самой собой. Погрузиться в скольжение времени, смешаться с толпой и брести, заново знакомясь с отрадными сердцу местами. Давно забытыми. Оставленными, вычеркнутыми из-за событийной лихорадки, сотрясавшей ее так долго.  Просто – медленно шагать и ничего не осмысливать. Дышать весной. Вбирать в себя звенящую капель, пробивающуюся  сквозь какофонию и грохот мегаполиса.
…Только вышла из метро – и ветер в лицо. Он сегодня просто неимоверный – живое и веселое существо. Некто очень сильный и решительный. Тут же разметал пряди волос и защекотал ноздри дразнящими ароматами. Он был не просто осязаемый – почти ВИДИМЫЙ. Такой, которому хотелось сказать: «Здравствуй, ветер». И тут же спросить: «Зачем ты меня преследуешь? Чего ты от меня хочешь?».
…Ветер на вопросы не отвечал – откровенно шалил, забираясь под рукава плащика и под воротник. Эдакий спутник, не оставляющий ни на мгновение…
…Пиликанье мобильника. И почему только не догадалась дома оставить аппарат?..
- Катенька! – встревоженный голос мамы в трубке. – Ты где? Почему ушла и ничего не сказала?
- Мамочка, я передала через Колю. Со мной все в порядке, я просто гуляю. Устала, вот и отдыхаю. Не беспокойся!
- Через Колю! – огорченно повторила Елена Александровна. – Коля тоже какой-то странный. На кухню даже не зашел! Это вообще виданное дело? Заболел – не иначе. Сорвался и понесся в круглосуточный банк…
- Куда? – досадуя на ветер, Катя в очередной раз заправила прядь волос за ухо, попытавшись ее там зафиксировать. – В какой круглосуточный банк, мам? Ты что-то путаешь. Колька волен идти куда хочет. Не переживайте с папой ни о чем – со мной ничего не случится. Я скоро вернусь.
- Катюша, на улице непогода, а ты без головного убора! – попыталась еще раз воззвать к рассудительности Пушкарева-старшая. – Простудишься!
- Не простужусь, мам, - Катя невольно улыбнулась. – Ветер чудесный. Просто какой-то особенный… Говорящий…
- Говорящий?.. Я не понимаю, Катенька… Плохо слышно!
- Пока, мам! – прокричала она в трубку. – Все будет в порядке!
…Гудки отбоя. Ну, вот и хорошо. Ветер настолько силен, что подталкивает в спину – будто ладонями. Вот негодник…
…Теперь в путь.
…Не получилось – в путь. Телефон ожил снова. Ну, кто там еще?..
…На дисплее – имя - «Миша».

0

2

Глава пятая. Ветер-2. Чип и Дейл

…Голос Михаила тоже был материальным. Не просто слышимым – осязаемым и ВИДИМЫМ, прямо как ветер. Что же за вечер сегодня такой?.. Этот голос словно вступил в схватку с воителем, бродягой и комедиантом апрелем – зазвучал не в унисон ему, а наперекор – холодным, колючим январем.
- Как ты себя чувствуешь, Катюша? – обычные заботливые слова, но в каждом звуке – стужа. – Голова не болит?
- Со мной все в порядке, Миша, - она старалась говорить мягко и спокойно – только бы не допустить хоть нотки сочувствия, сожаления и неловкости. – А ты как?
- О, я тоже… в совершеннейшем порядке, - по тому, как он растягивал слова и по некой «вибрирующей» интонации стало понятно, что обладатель голоса не слишком трезв.   
У Кати сжалось сердце. Вспомнилась бутылка превосходного вина на столике в квартире Михаила. Они едва пригубили его, прежде чем начался тот кошмар, именуемый попыткой заняться любовью. Похоже, он уговорил эту бутылку в одиночку…
- А вино оказалось совсем неплохим, - будто прочел ее мысли Борщов. – Совсе-е-ем неплохим, Катенька… Жаль, что в этом чертовом баре такого не оказалось… только дрянное виски…
- О господи, - невольно вырвалось у Катерины. – В каком баре? Где ты?
- Я в «Мажоре», - усмехнулся Миша. – Знаешь такое местечко? Очень уж мне название понравилось. Оптимистичное. Мы же с тобой оптимисты, да, Катюша? У нас же с тобой все хорошо, не так ли?.. Может, ты… подъедешь сюда, ко мне, и мы станем вместе… радоваться нашему, так сказать, мажору?.. Ну, чего тебе сидеть дома одной? На улице-то… ты не поверишь… ВЕСНА!
- Я в курсе, - устало откликнулась она. – И я не дома.
- Где ты? – спросил он отрывисто.
- Просто гуляю.
- Где именно? – продолжил Михаил настойчивый допрос.
- Ну, какая разница – где? – в Кате проснулся пока еще робкий, но все же явственный протест.
– Неужели так трудно ответить? – почти закричал он. – Я что, пытаюсь выведать у тебя государственную тайну?!  Местонахождение ядерной бомбы в Иране?! Я просто интересуюсь – как называется улица, или проспект, или парк, по которому ты идешь?.. Или ты… где-то на секретном объекте находишься, Кать?.. Может, ты в Кремле, на приеме у президента?.. Он советуется с тобой по внешнеэкономическим вопросам?.. Все-таки как повезло нам… с президентом!  Он сумел найти для себя самого лучшего… советчика… советника… Екатерину Пушкареву! Я поздравляю тебя, Катюша!
…Конечно же, Миша зол, огорчен. Унижен. Иначе никогда бы не стал выкрикивать такие слова. Это совсем не его слова и фразы, и тон не его, и голос. Растерянность, обида, расстройство, помноженные на энное количество алкоголя, - вот уж воистину гремучая смесь, даже из доброго и милого человека, коим является Михаил Борщов, сделавшая какого-то мрачного и истеричного типа с необоснованными претензиями. Только вот почему-то вместо, казалось бы, логичных в данной ситуации жалости и чувства вины в душе Кати продолжает расти протест. Что этому способствует? Странное ощущение – способствует этот шальной апрельский ветер. Словно он… хохочет над стужей Мишиного голоса. Гонит его, этот голос, прочь – так же, как гонит зиму. РЕВНУЕТ к этому чужому голосу Катю. Заставляет пряди ее волос щекотать ей лицо, забивает их в рот, мешая говорить.
- Молчишь? – с горечью добавил Борщов после паузы. – Понятно. Тебе нечего мне сказать. Вернее, есть, конечно: ты можешь меня подбодрить. Пообещать, что все у нас будет замечательно, все получится. А сейчас просто… адаптационный период. Ты словно находишься… на карантине. На реабилитации. В санатории. И тебя нельзя тревожить. Нельзя давить на тебя. Надо просто ждать. Набраться терпения. Катенька, а этот период… он сколько будет длиться? Хотя бы примерно? Год? Два? Десять?.. Что врачи по этому поводу говорят?..
- Перестань ерничать, пожалуйста, - попросила Катя спокойно, стараясь подавить растущее в сердце неприятие  этого разговора… да и самого Михаила, чего скрывать. – Тебе это совсем не идет. Я не собираюсь тебя подбадривать и произносить какие-то пустые слова. Миша, мне жаль, но… ничего не будет. Я не люблю тебя.
…Непонятно, кто поражен больше – Катерина, с губ которой сорвались эти слова, отражающие простую истину, или Борщов, который явно от нее такой категоричности не ожидал. Конечно – она же совсем недавно говорила прямо противоположное… перед тем как убежать из его квартиры. Что все наладится и образуется… со временем. И вдруг – скальпель. Секира. «Ничего не будет. Я не люблю тебя». Пациент скорее мертв, чем жив…
…Кто совсем не удивлен – так это ветер. Веселится, проказник, как ни в чем не бывало. Мог бы хоть сделать вид, что сочувствует несостоявшейся любви. Нет, он искренен и не терпит вранья. Продолжает подталкивать Катю в спину и словно бы говорит: «Долой этот бессмысленный треп. Шагай вперед, окунайся в апрель. Пусти его в себя…»
- Жданов? – глухо спросил Миша, помолчав. – Ведь из-за него ты говоришь мне столь решительное «нет»? Он снова возник на твоем горизонте? Опять заморочил тебе голову? И ты поверила? Тебе нравится страдать? Нравится, когда тебя швыряют лицом о землю? Может, мне тоже надо было попробовать… быть негодяем? Врать напропалую. Использовать тебя в корыстных целях! Может, это вообще – единственный путь к твоему сердцу?!
…Катя засмеялась. И как же это легко у нее получилось! Свободно. Без напряжения. Словно расцепились звенья металлической цепи и с дробным стуком посыпались на асфальт. Попали под весенний водоворот и утекли вместе с потоком.
- Миша, зачем тебе быть кем-то другим? - произнесла она, улыбаясь. – Ты такой, какой есть. Я желаю тебе счастья совершенно искренне, только перестань цепляться за то, чего нет. Проблема не в том, что ты не негодяй. Проблема в том, что ты – не Андрей Жданов. Его нет в моей жизни, но это ничего не меняет. Я выбираю его – призрачного, а не тебя – реального. Это мой выбор, и говорить тут больше не о чем. Прости, что так вышло.
- Катя, подожди! – упрямо не сдавался Михаил. – На тебя просто нахлынули воспоминания, вот и все! Так бывает! Зачем ты себя вот так хоронишь? И меня вместе с собой?!
- Миш, это алкоголь и обида заставляют тебя говорить столь высокопарно, - вздохнула она. – Никого я не хороню. Я живу, чего и тебе желаю. И не воспоминания на меня нахлынули, а ВЕСНА. Ты сам обратил на нее внимание. Обрати еще раз - она настоящая. Счастливо тебе. 
- Катя!
…Она нажала кнопку отбоя. Подумала секунду – и вновь на нее надавила. Запиликала прощальная мелодия, по дисплею пробежал щенок с высунутым языком, и маленький экранчик погас. Вот и славно. Возликовавший ветер дул в сторону Арбата.

* * *

…Андрей остановил машину на Сивцевом Вражке. И дело не в том, что бензин заканчивался, - вполне хватило бы еще на пару кругов по центру, а уж до дома – тем более. Сколько он уже крутится вот так по лабиринтам?..
Сначала отправился к клубу «Планета Омега». Хватило пяти минут сидения в джипе со сжавшими руль руками, чтобы понять – нет, этого идиотизма он сегодня не выдержит. По крайней мере, не сейчас. Может быть, потом. После. После чего?..
К Кате – тут же пришла в голову мысль. К Кате – домой. Пусть она прогонит, как гнала прочь ее мама и этот… бойфренд с бледным лицом и водянистыми глазами. Пусть выставят против него роту солдат с автоматами – пойдет прямо на них, безоружный. «Стреляй, Катенька. Целься поточнее – чтоб уж наверняка».
…Подъехал к ее дому. Окно на четвертом этаже темно. Стал искать мобильник по карманам – отсутствует. Где-то оставил. Пойти без звонка?.. «Ее там нет», - произнес кто-то беззвучно и твердо. Кто? Он один на всем белом свете, наедине с собой. Только влажный ветер врывается в приоткрытое окошко. «Ее там нет».
…«Мармеладофф» - тут же возникла следующая цель. Название ресторана вызвало во рту ощущение чего-то приторного. Едва ли не скрип сахарного песка на зубах. И тошноту. В бардачке нашлась бутылка минералки – запил всю эту мерзость. Поехал в «Мармеладофф». Прошел прямо в зал, оглядываясь по сторонам. У официанта, предложившего ему занять свободный столик, спросил, здесь ли хозяин и госпожа Пушкарева. Получил исчерпывающий ответ: были здесь, уехали вместе. Когда? Давно. Несколько часов назад.
…Чего тебе еще, Жданов? Какие вопросы остались?..
Вернулся в машину, сел за руль. Куда ехать, зачем ехать, если никто не ждет?.. Вернее, есть, которая ждет. Кира. Она ждет всегда. Может, уже не от большой любви – по привычке. По инерции. Но все-таки ждет, зажигая и гася на столике свечи, наливая себе в бокал красное вино и медленно цедя его, глядя в темное окно на размытый свет фонарей. Прекратить это ожидание, удалить опухоль раз и навсегда. Освободить ее, отпустить. Пусть будет, как он сам, - освобожденной и отпущенной… 
…Поехал к дому Киры. Собирал в дороге какие-то нужные слова. «Прости… Не могу больше лгать… Все кончено…» Вошел в квартиру – и сразу ее глаза. Побледнела. Все поняла. Короткий разговор – как затяжной прыжок с парашютами. У обоих – не раскрылись. Оземь… Кира разбила бокал – с размаху, об пол, упала ничком на постель. Он собрал аккуратно осколки прошлой жизни и выбросил их в мусорное ведро. Чтобы не поранилась ненароком. «Скоро тебе станет легче».
…Снова за рулем, снова город и огни. Куда теперь? Не заметил, как опять оказался в центре. Вспомнил про «Планету Омега». «В омут с головою, если не с тобою…» Может быть, все-таки туда – в «омут»… Тянет как магнитом. Или хватит с него этого мазохизма?..
В переулке Сивцев Вражек остановил машину. Низачем, просто так.

- Мой конь притомился, стоптались мои башмаки.
Куда же мне ехать? Скажите мне, будьте добры.
- Вдоль Красной реки, моя радость, вдоль Красной реки,
До Синей горы, моя радость, до Синей горы.

Ветер рвался в машину с настойчивостью штурмующего вражескую крепость воина-фанатика. Словно все знал – и про Красную реку, и про Синюю гору…

* * *

- Зорькин! – прошипел Малиновский, едва запыхавшийся Николай подлетел к клубу. – Если б ты был моей девушкой, я бы с тобой расстался. После первого же свидания!
- Почему это? – даже обиделся Коля. Конечно, не из-за того, что ему вот так сразу обломилась перспектива стать девушкой Романа Дмитрича, но все же – зачем уж так категорично?..
- Я жду тебя здесь уже полчаса! Я женщин столько в жизни не ждал! – пробурчал недовольно Рома. – Ты через Бологое, что ли, добирался?
- Какое Бологое? Я на общественном транспорте ехал! В отличие от тебя! – разозлился Колька. – Ты вообще, наверное, забыл, что это такое – общественный транспорт! А зря! Страшно далек ты от народа, вот что я тебе скажу!
Малиновский вытаращил глаза. Ну, Зорькин! Ну, птица-говорун!
- Какая-то фразочка знакомая, - Романа невольно пробило на смех. – «Страшно далеки они от народа» - это про кого говорили, про декабристов? Вот голова моя садовая – ничего не помню из школьной программы.
- Я тоже не помню, - отмахнулся Николай и оглянулся на двери – сияющий разноцветными лампочками вход в «Планету Омега». – Ну что, Жданов там?
- Не знаю! Я туда не заглядывал. Только чутко следил за тем, чтобы он оттуда не свалил, - сознался Рома.
- А почему не заглядывал-то? – изумился Зорькин.
- Да потому что… Договорились, что вместе пойдем – значит, вместе! Не хочу я с ним… один на один, он из Зималетто абсолютно бешеный уходил, с глазами адепта из секты «Братство Сумасшедших Влюбленных»! – продемонстрировал Малиновский позорную трусость. – Учти – про Пушкареву ему ты рассказываешь! Я – только телефон передаю. Как договорились!
- Что – страшно? – не удержался - съязвил Коля. – Боишься пасть смертью храбрых от удара бутылкой виски по темечку?
- Ты от расправы тоже не застрахован – Катюшка-то скоро может оказаться в курсе твоего звонка с ее мобильника Жданову! – не остался в долгу Роман. И тут же вздохнул: – Ладно, хватит трепаться. Нечего тянуть. Пошли…
…Клуб был переполнен. Конкурс для влюбленных уже начался – первая пара демонстрировала певческое мастерство под одобрительные возгласы и аплодисменты. Малиновский и Зорькин оглядывались по сторонам, разыскивая взглядами Андрея Жданова. И тут сквозь шум, музыку и далекое от совершенства пение на сцене прорезался возглас:
- Глазам не верю! Роман Дмитри-и-ич!   

Глава шестая. Чип и Дейл – 2. Арбат

…Этот странный вечер был ознаменован еще одним из ряда вон выходящим явлением – Мария Тропинкина страдала по Федору Короткову. С шести вечера его телефон был недоступен, и это означало одно – Федя напялил вместо шлема бандану, уселся на свой мотоцикл и унесся на одну из этих ненавистных для Маши байкерских тусовок, где: а) рисковал свернуть себе шею; б) имел возможность подцепить какую-нибудь симпатичную байкершу и на почве общности интересов закрутить с ней нешуточную любовь-морковь, оставив богиню ресепшена госпожу Тропинкину при пиковом интересе.
Страдания у Марии всегда выражались бурно. То есть буквально – в конце рабочего дня со стола ресепшена периодически разлетались в разные стороны скомканные листы бумаги, ручки и скрепки; телефонные провода нескольких аппаратов переплелись между собой и просто странно, что не задымились от пламенного и яростного: «Компания Зималетто, модная одежда, Мария, здравствуйте!» 
Дойдя до крайней точки кипения, Тропинкина позвонила своему давнему знакомому Костику и предложила провести этот вечер вместе. Костик отличался от всех ее прочих знакомых (как правило – плечистых мачо на крутых иномарках) прежде всего тем, что был давно и безнадежно в нее влюблен и всегда безотказен в плане перспективы куда-то пойти и смиренно выполнять прихоти своей королевы. В общем, эдакий Федька номер два, хоть и бледноватый его вариант,  и не обладающий столь открытым и солнечным  обаянием, как работник курьерской службы Зималетто. Выбрав «одномоментной жертвой» влюбленного Костика, Маша мстила Федору Михайловичу вдвойне – мол, не один он у нее такой преданный и готовый на все что угодно, другие вассалы тоже найдутся, стремящиеся служить своей госпоже верой и правдой, ничего не требуя взамен.
Итак, подхватив едва ли не под воротник млеющего от оказанной ему чести стройного блондинчика Костика, Мария провела его по нескольким барам, где заказывала самые дорогие коктейли, отчего кавалер бледнел, мысленно подсчитывая финансы в своем кошельке. Не смущенная же ничуть Тропинкина, всякий раз выходящая в дамскую комнату, чтобы снова попробовать дозвониться до Федьки («Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети»), в конце концов внутренне раскочегарила себя до пожара всепланетного масштаба и мысленно поклялась выйти замуж за Костика тут же, как только он ей это предложит. А после пятого коктейля она объявила о своем намерении отправиться в караоке-бар «Планета Омега» и принять участие в конкурсе влюбленных, страстно желая исполнить песню из репертуара Лолиты «Пошлю его на…», мысленно посвятив ее подлому изменнику - байкеру Федору Короткову.
К тому времени перепуганный Костик не только не помышлял ни о какой женитьбе на Марии, но и мечтал придумать предлог для того, чтобы как-то завершить свое «волшебное» свидание. Но поскольку был он человеком нерешительным и ведомым, а также, несмотря на сомнительные удовольствия этого вечера, все еще слепо восхищался темпераментной Машей, то покорно дал себя увести в новый клуб. Если б он хоть на мгновение мог представить, чем это для него обернется, то побил бы спринтерский рекорд, убегая от своей спутницы прочь по весенним лужам…

* * *

- Глазам не верю! Роман Дмитри-и-и-ич!
…Сказать, что Малиновский вздрогнул и напрягся от громкого, язвительного возгласа, выдающего нетрезвость его «авторши», - это ничего не сказать. Сказать, что Маша Тропинкина испытала сильнейший прилив мрачного возмущения при виде негодяя и мерзавца Романа, - это тоже ничего не сказать.
К данному моменту она достигла пика своей ненависти к мужскому роду в принципе, поскольку минуту назад ее мобильник выдал в двадцатый по счету, юбилейный за этот вечер, раз, что «абонент недоступен или находится вне зоны действия сети». Худшего мгновения, чем это, для того чтобы Ромочке показаться на глаза Марии, просто невозможно себе представить. В ее-то пожароопасном состоянии воочию лицезреть наихудшего представителя так называемой сильной половины человечества! Наихудшего – не в плане мужских способностей (черт бы их побрал!), а в плане полной ненадежности и отсутствия всяческой ответственности, желания не только брать, но и отдавать. Ишь, явился в барчик в поисках очередной жертвы! Щас споет что-нибудь проникновенное типа «Я за тебя умру, посмотри в глаза мне – я не лгу…» Да кому он не лжет-то? За кого умереть-то готов?! Лишний раз почесаться – и то не состоянии!!! Только лапшу на уши вешать горазд! «Чем я могу помочь вам, Машенька? – ах, какой нежный и внимательный взгляд… - Только скажите -  я все для вас сделаю…» Сволочь! Трепло! Явился, не запылился! Песенки попеть! И почему-то не со Ждановым, а с каким-то хлюпиком в очках…   
…Мамочки родные! «Хлюпик» при ближайшем рассмотрении оказался никем иным, как… Николаем Зорькиным, женихом Кати Пушкаревой!
Зорькин в одной компании с Малиновским?!..
Это что же за вечер сегодня такой?..
Канун Варфоломеевской ночи?..
Таращась на странную (и это очень мягко сказано!) парочку, Тропинкина пыталась выстроить какое-то внятное логическое умозаключение, что было невероятно трудно сделать, учитывая одурманенность мозгов алкоголем и разобранность всего существа на мелкие фрагменты от обиды на предателя Федьку.    Единственное, что могло прийти в ее воспаленное сознание, - это приравнивание Николая к «негодяям и мерзавцам всея Руси». Вот, значит, как! С Ромочкой Коленька якшается! И, между прочим, на Вику заглядывается, букетики ей таскает! Одного поля ягоды! Бедная Катька! Может, она потому и ушла из Зималетто, что ее «благоверный» за Викой стал ухлестывать и с Малиновским приятельствовать! Ее бедное сердечко просто не выдержало! Она ж ему верила! Она же такая…чуткая, добрая, наивная…
Расшалившееся воображение Тропинкиной рисовало страшные картины нечеловеческих страданий чудесной девушки по имени Катя Пушкарева. Горячее сочувствие к обманутой подруге, помноженное на осознание собственной горькой судьбины, - это воистину ядовитая смесь.
- Машенька, - промямлил меж тем Костик, - может, потанцуем?
Блондинчик все еще надеялся взыскать хоть какие-то дивиденды с сегодняшнего абсурдного и суматошного вечера, в течение которого он потратил уже больше, чем зарабатывал за месяц, а его «ненаглядная» мечет взором молнии и обращает на него внимания не больше, чем на снующих туда-сюда с подносами официантов. Но ему опять вышел облом – проигнорировав Костика, как будто он – вешалка для плащей, Тропинкина издала повторный торжествующий клич: 
- Роман Дмитрии-и-и-ч!
…И кинулась к бывшему вице-президенту сквозь толпу. Коварный план зрел буквально на ходу, в прыжке, когда «фурия ресепшена» повисла на шее у  обалдевшего Малиновского.
- Какие вы молодцы, что пришли! – завопила Маша. - Наконец-то вы решились!
Чмок, чмок!..
- И вы, Николай, молодец! – шея Романа оставлена в покое, зато оккупирована «выя» совсем уж ничего не понимающего Коли. – Я ж вам говорила – ничего в этом страшного нету! И нечего стесняться! Тут все свои! Все всё понимают и не осуждают!
Чмок, чмок!..
…На них стали обращать внимание, посетители клуба оглядывались, пожимали плечами, перешептывались. Побагровевший от раздражения и непонимания Малиновский хотел было уже резким тоном поинтересоваться у Марии, что она себе позволяет и какая муха ее укусила, но тут закончила свое выступление первая пара и раздались аплодисменты. Тропинкина среагировала мгновенно – оторвавшись от обескураженного Зорькина, птицей взлетела на сцену, выхватила микрофон у ведущего и, сияя улыбкой в стиле «Блендамед отбеливающий отдыхает», выпалила «на всю ивановскую»:
- Друзья мои! Граждане, господа и товарищи отдыхающие!  Давайте все вместе поприветствуем эту славную, замечательную пару – Романа и Николая! Им давно хотелось прийти сюда и принять участие в конкурсе влюбленных, но мешало ложное стеснение! Но теперь они его преодолели, перешагнули через все барьеры! Давайте поддержим их дружными аплодисментами, переходящими в овации! Это же настоящая победа… ЛЮБВИ, лишенной всяческих глупых предрассудков!
Разогретая спиртными напитками толпа, уже мало чему способная в этой жизни удивляться, ответила веселыми и одобрительными рукоплесканиями. Только на миг растерявшийся и тут же сориентировавшийся ведущий забрал у Маши микрофон и с воистину широчайшим радушием проникновенно произнес:
- Добро пожаловать… Роман и Николай! Мы счастливы, что ваша пара… решилась поучаствовать в нашем конкурсе! 
…Тропинкина ликовала от мрачного удовлетворения от содеянного ровно секунд десять – до того мгновения, как до ее золотистой гривы добралась сильная рука Малиновского и ощутимо притянула ее голову к себе. В пылу удовольствия от мести Мария даже боли не почувствовала – только успела отметить, что из багрового лицо Ромы превратилось в зеленое с болотным оттенком.
- Ты что творишь? – прохрипел он, задыхаясь от ярости. – Ты что несешь вообще?!
- Уволите? – торжествующе захохотала закусившая удила Мария. – Увольняйте! Мне не впервой! А я на вас в суд подам за дискриминацию женщин!  Меня молчать – фиг заставишь! И вообще – тигру в клетке не докладывают мясо!
- Тише! – Роман быстро накрыл ее рот ладонью, нервно оглядываясь по сторонам и погибая от только что испытанного позора. За его спиной маячил Зорькин с совсем уж глупым выражением на «челе». – Тише… Молись, Тропинкина, чтобы я не наехал на тебя в тихом темном переулке… эдак невзначай, под суматоху, при скверных метеоусловиях…  Спасти тебя от верной гибели может только ответ на один маленький и очень простой вопрос, прежде чем мы уйдем… Жданов здесь был? Ты его видела?..
…В минуты острого недовольства обстоятельствами и активной ненависти к мужскому роду Мария умела ориентироваться чрезвычайно быстро. То, что Ромочка в явном бешенстве от ее выходки, только стимулировало азарт и мозговую деятельность. Она ничего не поняла, кроме главного: Малиновскому и Зорькину зачем-то необходим Андрей Палыч и ради него они готовы здесь задержаться. Атлична…
- Конечно, был, - смиренно откликнулась Маша, пряча под ресницами лукавый взор. – Он сюда на весь вечер пришел отдыхать. Просто сейчас… это… вышел ненадолго. Встретиться с кем-то, какие-то документы передать. Или взять – я точно не помню. Буквально минут на двадцать-тридцать отлучился. Вот-вот вернется.
- Откуда знаешь? – Роман так и впился в ее лицо недоверчивым взглядом. – Он что, доложился тебе?
- Зачем доложился? Просто сказал, - Тропинкина надула губы, очень убедительно демонстрируя обиду. – Между прочим, Андрей Палыч сидел за нашим столиком! Мы тут вместе… отдыхали! В отличие от вас, Роман Дмитрич, он демократично настроен… к рядовым сотрудникам компании! Я имею в виду – демократичен в дружеском смысле!
Вспомнив собственную пикантную «демократичность» по отношению к рядовым сотрудникам… то есть сотрудниЦАМ Зималетто, Малиновский снова сменил цвет лица – на бледно-розовый с пунцовыми пятнами.
- За вашим столиком, значит… - задумчиво повторил он, оглянувшись на проклинающего весь белый свет и скованного неловкостью Колю. – И где он, этот ваш столик, где вы так чудно… отдыхаете?
- Да вон же! – Мария с готовностью протянула руку в нужном направлении – где сидел и абсолютно ничего не соображал в происходящем испуганный блондинчик по имени Костик. И тут же сморщилась: – Отпустите волосы, больно же! Ну, пошутила я! Настроение у меня такое! Присоединяйтесь к нам! Будем очень рады! Андрей Палыч появится… вот-вот… С минуты на минуту!
…Роман и Николай переглянулись. Молчаливо договорились взглядами: отступать некуда. Надо дождаться Жданова.
Ох, несчастные…

* * *

…Интересно, а улица что-то приобретает от того, что в ее честь сложены изумительные стихи и песни?.. Она ведь живая… сама по себе?.. Она ведь чувствует?..
…Катя шла по Арбату, абсолютно потеряв счет времени. И поражалась – как могла не приходить сюда так долго. Этой улице невероятно идет весна. Апрель. И этот ветер. На этой улице вечно звучит музыка. Переборы гитарных струн. Волшебные звуки. Сотканные из чудотворной ткани строчек поэта – того самого, с вечно умными и грустными глазами. О «часовых любви», которым «неизменно полагается смена». И о весело-печальном «дежурстве по апрелю»…
…Сколько можно проходить эту улицу из одного конца в другой? Поворачивать – и снова брести?.. Каждый раз – как заново? Как в новое дыхание и в новую мелодию, постоянно несущую что-то удивительное. Знакомое, узнанное и неизведанное – одновременно…
…И ничто не мешает, не отвлекает. «Уснул» мобильник, а суета вокруг не раздражает - идет фоном, тихим клекотом, плавным перемещением, абсолютно не нарушая ауру мыслей, чувств, невысказанных слов. На лице – бездумная улыбка. Волосами в этот вечер окончательно завладел самодержец и самозванец – нахаленок ветер.
…Андрей.
…Люблю тебя.
…Любого.
…Где ты?..   

Глава седьмая. Арбат-2. Прасковья из Подмосковья

«Надо встретиться с отцом… Поделиться  с ним мыслями о дальнейшей судьбе компании… Вытянуть Зималетто из кризиса может только уже существующий план. Ромка знает этот план в совершенстве – надо дать ему шанс. Я буду рядом, если понадобится моя помощь. Малиновский способен на многое, если только не испугается ответственности. В конце концов пора этому «вечному вьюноше» расставаться с философией стрекозы, которая «лето красное пропела». Он всегда был где-то около дел. Вроде бы и внутри – но все же с краешку, на периферии. Баловень судьбы, на четвертом десятке так и не расставшийся с детством, - это уже даже не забавно. Отец будет крайне удивлен моему желанию выпустить бразды правления из рук. То есть – не возвращать их себе. Спросит – почему. Что случилось. А мама будет спрашивать о Кире. Будет плакать и тоже требовать объяснений…
…А я им скажу, что мне нужна Катя. Катя Пушкарева. Та самая – готовившая по моей указке липовые отчеты. Заложившая меня на совете и исчезнувшая из моей жизни. Та самая – с тонкими пальцами, по-детски узкими запястьями и большущими глазами из-под круглых очков. «Хозяин и госпожа Пушкарева уехали вместе несколько часов назад». Вот эта мне нужна – сообщу я отцу с матерью. Которая теперь «госпожа». Которая уехала с «хозяином». Она, и никто другой. Без нее ничто не имеет смысла.
…Родители не поймут, конечно. Закричат, что я сошел с ума и пора меня лечить. Вернее, закричит мама, а отец будет смотреть и осуждать молча. Взглядом. А потом произнесет какие-нибудь очень разумные слова. Вроде того – что это не по-мужски. Мол, чего только не случается в жизни, при чем же здесь семейный бизнес. А как же будущее компании Зималетто – дела всей его жизни?
…А я буду рад, что он первым заговорил о будущем. Я скажу, что именно о будущем и думаю. О том будущем, которое не желает сбываться. То есть – не способно сбыться. Потому что я его убил. Я выстрелил в собственное будущее, не осознавая этого. Прошелся пулеметной очередью. Души наших с Катей детей были совсем близко – спустились с небес в ожидании своего часа, ТОГО САМОГО МОМЕНТА. Но мы их обманули – момент не настал. Наверное, души детей еще долго недоумевали: как же так? Что им теперь делать? Ангелы плакали и трубили в трубы. Трубили отступление…
…Отец не найдет, чем на это ответить, а мама непременно разрыдается. Заявит, что я действительно полоумный и несу такую ахинею, с которой вряд ли справятся самые именитые светила в психиатрии.  Что из успешного, обаятельного молодого красавца-бизнесмена я превратился в одинокую слезливую дамочку, коротающую вечера за любовными романами, пребывая в предклимаксной ипохондрии. Мама меня насмешит этим сравнением, ей-богу. И еще больше насмешит, если добавит: «Что, Катя – единственная женщина на Земле, способная родить тебе ребенка?!»
…Конечно, мамочка, не единственная. Я ж уважаю науку. В том числе и биологию. И анатомию. И ботанику заодно. Пестики-тычинки. Мужская клетка и женская. Все это элементарно, Ватсон, - Шерлоком Холмсом быть не надо. Я не могу объяснить тебе, мамуля, почему не случится с другими и откуда я это знаю.  Не то чтобы я стал верить в сверхъестественное и в мистику – нет. Я просто чувствую. Просто слушаю, как со мной говорит Время. Знаешь ли ты, мама, что оно умеет говорить? Его язык напоминает тихое шуршание песка на морском побережье, гонимого ветром.
…После этих слов отец и мать переглянутся в ужасе. Взглядами будут спрашивать друг друга, как им спасать сына. И чтобы их успокоить и отвлечь, я заговорю совсем о другом. Об антикризисном плане. О том, почему я считаю, что Роман в состоянии справиться с обязанностями президента и даже может оказаться куда полезнее на этом месте, чем я. Надо дать ему возможность реализовать себя. В конце концов, другого выхода все равно нет.
…Отец спросит сурово, чем я теперь намерен заниматься. Я отвечу, что какая-то часть меня, способная мыслить трезво и по-деловому, будет активно помогать Роману. Мама, всхлипывая, поинтересуется, что будут делать при этом остальные мои части, чем рассмешит меня снова – именно формулировкой. И мне останется ей сказать, что о планах остальных моих частей я сам ничего пока не знаю. В данный момент эти части, эти разобранные фрагменты, бросив машину в переулке, бредут в неизвестном направлении – ведомые одним лишь апрельским ветром. Ветер и указывает путь – ведь гораздо удобнее, когда он в спину…»
…Как только Андрей осознал, что он на Арбате, поток дурацких мыслей сразу иссяк, и слава богу. Тот еще внутренний монолог получился – экзистенциальный бред, Камю с Сартром отдыхают. Здесь, на Арбате, все трудные слова и тягучие фразы стразу вылетели из головы, будто их и не было, а ветер вдруг приобрел цвет – он стал серебряным. Что за странное свойство атмосферы?.. Какая-то аномалия?..  Или просто не замечал никогда, не приглядывался, не всматривался?.. Так ведь это же уму непостижимо – приглядываться… к ветру…   
Прозрачно-серебристые, видимо-слышимые и такие живые потоки воздуха – в центре Москвы… фантастика. Или элементарно… не обращал внимания? А на что обращал? Как назвать всю ту суету и гонку, в результате которой только и делал, что терял, топтал, рушил самое дорогое? Всё – мимо…
И куда теперь идти?.. До Красной реки?.. До Синей горы?.. Смешно…
А он вообще разучился ходить пешком.
А «конь», как в песне у Окуджавы, «притомился».
А ветер звенел крохотными серебристыми колокольчиками.
…Постояв в нерешительности, Андрей двинулся куда-то в потоке людей. Парадокс – стало вдруг так хорошо и легко, словно он не ПОТЕРЯВШИЙ, а ОБРЕТШИЙ. Кто или что навеяло эту сладкую иллюзию?.. Он улыбался и не осознавал этого.
…Катя.
…Люблю тебя.
…Любую.
…Где ты? 

* * *

…Трудно сказать, кто в этой четверке, занявшей отдельный столик в клубе «Планета Омега», был более несчастлив. То ли Костик, который пришел в ужас не только от собственных финансовых трат и от холодности своей спутницы, но и от странной парочки (одна физиономия мрачнее другой), присоединившейся к их компании. То ли сама Маша, чей «абонент» в лице Федора Короткова в двадцать первый раз не ответил, и уже пропал азарт от мести «подлым мужикам». То ли разрываемый внутренней яростью от унижения Малиновский, впервые вынужденный коротать вечерок в качестве «партнера» («Боже правый, дай мне пистолет для застрела!») славного паренька Николая Зорькина, к тому же в ожидании еще одного «славного паренька» - Андрюши Жданова, чтоб ему на вдохе подавиться. То ли совсем уж попавший как кур в ощип Коленька, проклинающий себя за то, что дернула его нечистая набрать телефон Андрея Палыча со старого мобильника Пушкаревой.
- Надолго мы здесь? – в отчаянии прошептал Зорькин на ухо Малиновскому, едва они уселись.
- Полчаса – не больше, - прошипел в ответ белый от злости Роман. – Пусть только явится этот… экс-президент, из-за которого я ощущаю себя в преисподней, круге эдак в восьмом! Сказала же Машка – вот-вот должен быть, так что стоит потерпеть! Ну, он у меня за все ответит!
Услышавшая это перешептывание своим чутким ухом Тропинкина на мгновение устыдилась и даже испытала порыв признаться в своем наглом обмане. Но благородства ее души хватило только на мгновение – стоило представить лихого Федьку верхом на своем «стальном коне» и с банданой вместо шлема, перемигивающегося с очаровательной байкершей в облепляющих попу джинсах. Такова се ля ви – ожесточенно решила она. Если одного подлеца нельзя наказать – пусть за него страдают те подлецы, которые под рукой!
- Что будем пить, мальчики? – томно протянула она.
- Виски! – рявкнул Малиновский. – Бутылку! И два стакана!
Коля хотел было выразить жалкий протест против убойного для него напитка, но наткнулся на тяжелый взор «прости господи, друга» и не решился выдавить хоть звук. Виски так виски…
- Как насчет спеть, Роман Дмитрич? – вкрадчиво поинтересовалась Мария. – Ваша с Николаем пара станет гвоздем программы – я ручаюсь! Вы непременно получите главный приз!
«И почему за удушение стерв в нашем самом гуманном в мире суде не оправдывают?» - злобно подумал Роман, а вслух с мрачноватой улыбкой произнес:
- Ну, что ты, Машенька, какой из меня певец. Тем более – публичный. Я свою песенку тебе наедине спою… на ушко… завтра утром… у ресепшена. Ария будет называться «Увольнение по собственному желанию», а ее первые слова: «Господину Урядову от госпожи Тропинкиной…» А ты будешь мне подпевать и одновременно записывать всё на листочек!
Мария испугалась не больше, чем если б ей какой-нибудь детсадовец погрозил пальчиком. Более того - полностью проигнорировав реплику Романа, повернулась к Зорькину:
- Николай! Можно задать вам вопрос? Где наша Катька? Почему она прячется?  Может, у нее драма в личной жизни? Может, какой-то негодяй заставил ее страдать? Например – пообещал жениться и передумал?..
…Удар был слишком неожиданным для уже поверженного конфузом и терзаниями по поводу перипетий этого вечера Коли. Ну да, для женсовета он все еще жених Пушкаревой, и подруга не уполномочивала его развеивать этот миф. Они что же, подозревают, что он – виновник всех ее несчастий?! Он – Николай Безвинный?! Ох, знала бы эта дамочка, что истинного виновника Катькиных терзаний они с Малиновским приперлись разыскивать сюда, как идиоты, именно для того, чтобы покончить с затянувшейся бразильской мелодрамой под названием «Люблю, молчу, жить без тебя не хочу, по набережной мчу и на рельсы метро лечу»! И их, таких великодушных и благородных  мучеников, страдальцев за чужую любовь, только что выставили прилюдно парочкой геев!   Причем, если принять во внимание Колькину худощавость и субтильность, совсем нетрудно представить, кто именно в их с Романом Дмитричем «паре» ОНА… Боже!
Ну, ладно Малиновский! Он косвенно заслужил – за ту мерзкую инструкцию! А ему-то, Коле, за что?! Исключительно за благие намерения?!
- С Катей все в порядке, - пробурчал Зорькин сухо, оглядываясь на вход (ну где же, черт побери, этот Жданов!). – Она не появляется, потому что… у нее очень много работы.
- Интере-е-есно, - недоверчиво и насмешливо протянула Маша. – А вот у меня еще один вопрос – почему это вы со свадьбой тянете? Сколько ж можно?.. Что – тоже из-за работы, да? Двойная смена – у обоих?.. Двадцати четыре часа в сутки, и некогда прилечь?..
…Малиновский злорадно захихикал. Коля нашарил ногой под столом его ботинок и от души пнул, понимая, что опять краснеет. Это ж в который раз за вечер?.. 
Спас положение официант, принесший виски.
- Машенька, может, пойдем отсюда? – тоскующее вякнул Костик, про которого окружающие прочно забыли.
- Еще чего, - Тропинкина метнула в его сторону пренебрежительный взгляд и придвинула ближе к бутылке свой опустевший бокал. – Вечер только начинается!

* * *

In vina veritas. «Истина в вине». Если бы этот постулат придумали не в древности, а в нынешние времена, то автор сего едва ли смог бы прославиться. Да ему бы просто кислород перекрыли. Как ни крути – реклама алкогольной продукции в начале двадцать первого века не приветствуется. Можно, конечно, но в завуалированном виде. И уж в применении к алкоголю цензура никак не допустила бы слова «истина». 
…К «квартету», заедающему в «Планете Омега», понятие истины уж совсем трудно применимо. И все же фантастические метаморфозы, приключившиеся со всей четверкой, стоят того, чтобы остановиться на них подробней.
…К моменту опустения второй бутылки виски Малиновского и Зорькина почти перестало интересовать, почему Жданов, обещавший Тропинкиной быть с минуты на минуту, до сих пор отсутствует.
…Мария неожиданно прониклась невиданной нежностью к обоим «подлецам» и поочередно висла у каждого на шее, а они этому совсем не сопротивлялись.
…Оставленный за бортом праздника жизни Костик спал на диванчике в уголке и улыбался, созерцая в своем забытьи счастливые сны, где Машенька идет ему навстречу, раскрыв жаркие объятья.
…И когда ведущий певческого конкурса склонился над Романом Дмитричем и осторожно поинтересовался, готова ли их пара что-либо исполнить, тот с воодушевлением воскликнул в ответ:
- Канечна-а-а! Непременна-а-а!
- Пожалуйте на сцену, - любезно предложил обрадовавшийся ведущий. – Что будете петь?
- Самую главную песню своей жизни! – торжественно сообщил Рома. – То есть, я хотел сказать – единственную, которую выучил. «Прасковья из Подмосковья»!
- Отлично! – воодушевился ведущий. – И посвящаете вы ее… Объявите во всеуслышание, кому!
Малиновский сфокусировал взор на Коле и величаво ткнул в него пальцем:
- Ей посвящаю!
- Спасибо… - заплетающимся языком поблагодарила растроганная и возгордившаяся оказанной ей честью «Прасковья», бывшая некогда (еще несколько часов назад) Николаем Зорькиным…   

Глава восьмая. Прасковья из Подмосковья – 2. «Лето тайских фруктов» 

- Бис!!! – орали восторженные слушатели в четвертый раз, снова требуя от самого несовершенного, на самого темпераментного и искреннего тенора нашего времени – Романа Малиновского –  его неповторимую «Прасковью». Сам Рома сохранял устойчивое положение только благодаря микрофонной стойке и имел выражение лица настолько блаженное, что можно было подумать – его настигла, как истинного буддиста, вожделенная нирвана. Ведущий певческого конкурса, озаботившись, что «певец» вот-вот оглушительно сверзится со сцены, поспешил поддержать его за локоть и во всеуслышание объявил:
- Друзья мои, правилами конкурса не предусматривается столь многочисленное повторение песни на бис! Но мы не можем не выслушать ответ на признание в любви Романа… м-м-м…  от Николая!
Публика одобрительно взвыла, шумными аплодисментами призывая «партнера» блистательного исполнителя «Прасковьи» дать свой «ответ Чемберлену».
С еще что-то соображающей Тропинкиной случилась форменная истерика, она, хохоча, повалилась на спящего Костика, чем вызвала его жалобный стон (снилось явно что-то нежное и романтичное, никак не связанное с царившей вокруг абракадаброй).   
Надо отдать должное Зорькину – несмотря на туман в голове похлеще лондонского, он довольно быстро сообразил, что от него требуется. Правда, при этом он так и не смог вспомнить, есть или нет у него музыкальный слух, но это ведь такая чепуха. К своей миссии Коленька отнесся со всей ответственностью, как к составлению финансового договора. Песня о любви? Да запросто! Уж кто, как не он, настрадался в жизни от этого мучительного и безответного чувства. Ему ли нечем в этом плане поделиться с народом? После всех мучений и унижений, которые он натерпелся от равнодушной и расчетливой Виктории Клочковой, нет в мире сердца, которое было бы больше покрыто шрамами, нежели его, Николая Отвергнутого. Осмыслить, что он сейчас будет петь не просто так, а в ответ на сомнительное «признание в любви» от Малиновского, уже не позволяло количество выпитого виски. Да и какая, собственно, разница, если душа жаждет музыки и откровения?..
…Путь до сцены Коля одолел практически по прямой и даже сумел самостоятельно на нее взобраться.
- Р-романс «Н-нет, не любил он»! – объявил он, заикаясь, в микрофон, вцепившись в стойку и оказавшись с Романом совсем рядом, плечом к плечу.
Публика подбадривающее засвистела и захлопала. Тропинкина застонала, поскольку на смех сил уже не было. К Костику на смену нежности и романтике во сне явилась стая ведьм на метлах. Ведущий вытер платком вспотевшую лысину и мысленно принял решение завтра же повторить у директора клуба прибавки к зарплате – за вредность.

- Он говорил мне – будь ты моею,
И стану жить я, страстью сгорая.
Прелесть улыбки, нега во взоре –
Всё обещает радости рая…
Бедному сердцу так говорил он.
Бедному сердцу так говорил он!
Но не любил он, нет, не любил он,
Нет, не любил меня!

Трудно объяснить, почему «страдалец» выбрал именно этот романс. Наверное, потому, что это был любимый романс его мамы – она частенько напевала его, сидя в кресле с вязаньем или штопкой. А может, он просто наиболее удачно ложился на истерзанную разочарованием в любви душу. Конечно, стоило бы Коленьке подумать, что романс этот женский и обращен к Нему, но он был слишком «измучен нарзаном», чтобы как-то на данном пикантном факте сосредоточиться.

- …То улыбался, то слезы лил он,
То улыбался, то слезы лил он!
Но не любил он, нет, не любил он,
Нет, не любил меня!

…На этом моменте скупая мужская слеза выкатилась из-под оправы очков «певца», вспомнившего, как искусно его водила за нос Клочкова, изображая из себя обиженную жизнью скромницу. Мария сменила хохот на всхлипывания, представив «подлеца-байкера» в объятиях своей байкерши. Народ притих, расчувствовавшись. Проняло даже Малиновского – ему захотелось утешить ту несчастную, от лица которой лились столь проникновенные строки. А поскольку рядом никакой «несчастной», кроме Зорькина-Прасковьи, больше не было, то он положил руку ему (ей?) на плечо, сочувствующим этим жестом как бы говоря: «Не убивайся так, милый (милая?), все у тебя в жизни наладится…»

- Но не любил он, нет, не любил он,
Нет, не люби-и-ил меня-а-а…

С последним аккордом от избытка чувств и нарушенной координации Николай покачнулся вместе со стойкой и едва не полетел вниз, «в народ», увлекая за собой Рому. Но Малиновский сумел удержать их обоих «на пьедестале», и зал утонул в овациях счастливой и растроганной публики. Громче всех «браво» кричала Тропинкина, чем разбудила и перепугала до полусмерти Костика, которому вдруг показалось, что он в аду и черти с ликующими воплями ведут его под белы руки к котлу с кипящей водой.
Пара Роман – Николай была единодушно выбрана лучшей. На сцену вынесли букет красных роз (вручили Зорькину) и мягкую игрушку – огромного голубого слона (вручили Малиновскому). Оба блаженно улыбались и раскланивались.     
«А теперь – традиционный поцелуй!»
Ведущий долго не мог заставить себя произнести эти слова – не потому что был консервативен во взглядах, а потому что в его практике это был первый случай с выступлением геев и трудно было преодолеть психологический барьер. Он бы с удовольствием замял этот момент, но ведь симпатичная пара могла обидеться – за что же им такая дискриминация?.. Пришлось взять себя в руки и бодро гаркнуть, как ни в чем не бывало:
- А теперь – традиционный поцелуй!
Мария медленно сползла под стол. Костик вытаращил глаза, решив, что он уже не рядом с котлом, а непосредственно в нем. Публика страшно оживилась, и посыпались выкрики:
- Давайте, ребята!
- Не стесняйтесь!
- Тут все свои!
- Смелее!
А кто-то, тоже переборщивший со спиртным и плохо ориентирующийся в происходящем, завопил:
- Горько!!!
И развеселый народ легко и радостно подхватил:
- Горько! Горько!
- Это они кому? – задумчиво спросил Роман у Коли.
- Н-нам… - совершил открытие Зорькин. – Кажется…
- Ага. Нам, значит, - Малиновский меланхолично кивнул. – Ну, да. Правильно. Логично.
«НАМ?!! – проорало что-то из глубин его захлебнувшегося в алкоголе и идиотизме сознания. – Мне и… ЕМУ?!!» 
…Нет, мгновенным протрезвлением это нельзя было назвать. До протрезвления еще – как до Эвереста. Но непотопляемый даже в бочке чистого спирта настоящий мужик (глухой его отголосок), вынырнувший из забытья, возмутился столь сильно, что дальнейшие события стали разворачиваться, как пишут в романах, с головокружительной скоростью.
Первым делом Малиновский оттолкнул от себя Николая. Не ожидавший столь агрессивного  выпада и будучи в разладе с собственным телом, Коля, конечно же, сразу потерял равновесие и таки полетел со сцены вниз уже бесславным камнем, не понимая еще, что его звездный час в качестве Николая Баскова сельского розлива безвозвратно позади. К счастью, под сценой в это время находился ведущий и успел подхватить жертву несостоявшейся свадьбы представителей нетрадиционной ориентации на руки.
Затем Роман Дмитрич, держа голубого слона за хобот, сумел самостоятельно спрыгнуть вниз и устремился к столику, за которым они коротали этот «славный вечерок». Его целью было немедленное удушение Марии Тропинкиной, втянувшей его в этот позор и безобразие, а что думает по этому поводу Уголовный кодекс Российской Федерации – на этот раз Малиновскому было глубоко наплевать.
Маша, только что выбравшаяся из-под стола, правильно оценила намерения бывшего вице-президента и с визгом устремилась к выходу из клуба. Находящийся в полуобмороке от ужаса Костик рванул было за ней, но тут произошла его непредвиденная стыковка в пространстве между столиками с обладателем голубого слона. В результате оба участника крушения рухнули на пол, а голубой слон, сделав кульбит в воздухе,  накрыл их сверху.
- Охрана! – в отчаянии возопил, обращаясь к бдящим за порядком в клубе, ведущий конкурса – по-прежнему с невменяемым Колей Зорькиным на руках…

* * *
   
- Простите, пожалуйста! Я такая неловкая! – воскликнула худенькая невысокая девушка в длинном светлом плаще и круглых смешных очочках, после того как налетела на Катю, и в результате этого упал ее пакет и оттуда высыпались покупки в прозрачных упаковках – сосиски, мясная нарезка, виноград, яблоки, бананы, конфеты, печенье…
- Ничего, ничего, бывает, - Катя торопливо наклонилась, помогая незнакомке собрать продукты. – Это я засмотрелась, наверное…
- Нет, что вы! – горячо и смущенно воскликнула девушка. – Со мной всегда так – бегу и ничего вокруг не вижу. В такие ситуации иногда вляпываюсь…
- Мне это знакомо, - Катя невольно улыбнулась. – Сама такая же.
- Вы? – незнакомка недоверчиво вскинула ресницы и тоже разулыбалась. – Да нет же. Вы очень… элегантная.
…Не наивность этих слов тронула Катю, а стойкое ощущение дежа вю. Этот длинный плащик, эти круглые очки. Это же она сама – совсем недавняя. Да какая недавняя? Что изменилось? Оболочка? Образ, созданный Юлианой? Что приобретено? Уверенность в себе, закрытость сердца?.. Да вот же она – такая,  какая есть, растерянно и виновато моргающая из-за круглых линз. По-прежнему любящая одного-единственного мужчину на свете. Каким бы он ни был и как бы к ней ни относился. Что бы ни сотворил…
- У моей мамы день рождения, - застенчиво сообщила меж тем девушка, засовывая в пакет брикетик пломбира. – Надеялась рано с работы вырваться – праздник ей устроить. Она, знаете, не встает после инсульта. Но вот… продержали на работе до вечера. Я тут рядом работаю… Ох простите, разговорилась. Болтаю вечно… Спасибо, что помогли… 
…Снова улыбка, и порозовевшее личико с тонкой светящейся кожей. Как странно все. Шальной ветер треплет русые волосы незнакомки. И Катины русые волосы – тоже. И звон, разлитый в воздухе, - как бубенцы веселой «зеленой кареты» по имени Апрель.
- Удачи вам, - искренне произнесла Катя. – И вашей маме.
- Спасибо! – солнечное озарение на лице девушки. – И вам того же!
Кивнув еще раз светлому существу и отпустив его взглядом, Катя невольно задалась вопросом – откуда же бежала эта девочка с покупками, упакованными, как в стандартном супермаркете?.. Здесь, на Арбате?..
…Только подумала о супермаркете – и вот он, перед глазами. И именно на Арбате. Название – «Седьмой континент». Как еще один остров в земном пространстве. Как же давно она здесь не была. Интересно, что бы сказал Булат Окуджава по поводу супермаркета на Арбате?.. Или спел?.. Да ничего бы, конечно, не сказал, и уж тем более – не спел. Он бы – все  про то же, что и раньше. «Живописцы, окуните ваши кисти в суету дворов арбатских и в зарю…» Или: «Часовые любви по Арбату идут. Непременно часовым полагается смена…»   
…Кате хочется  развернуться и пуститься в обратный путь. В последний, а потом на метро – и домой. Но горло вдруг остро перехватывает жажда. Она просто какая-то пустынная, будто сутки тащилась по раскаленным Каракумам в поисках заветного колодца. Так дико захотелось сока. Или каких-нибудь сочных фруктов. АВИТАМИНОЗ, не иначе…
Она подошла к дверям супермаркета, и глаза сразу уперлись в объявление – вопиюще-бордовые буквищи на светло-сером фоне.
«26 апреля в магазинах "Седьмой континент" стартовала уникальная акция "Лето тайских фруктов", в рамках которой каждый покупатель имеет возможность выиграть бесплатный тур в Таиланд. Для участия в розыгрыше необходимо до 2 мая приобрести необычные тайские фрукты — личи, манго, рамбутан, помело, мангостин и др. — на сумму от 300 рублей, получить специальный купон у кассира, заполнить его и опустить в специальный ящик в магазине. 50 победителей, счастливых обладателей путевок, определятся в ходе финального розыгрыша, который состоится 14 мая в магазине на ул. Неверовского, д. 15, при участии представителей посольства Таиланда в Москве.
Обращаем внимание покупателей на то, что при покупке фруктов на сумму 600 рублей можно получить 2 купона, на сумму 900 рублей — 3 купона. Фрукты, участвующие в акции, выделены специальными ценниками».
* * *
…Первая мысль: «Неужели я дошел до конца Арбата?» Вторая мысль: «Неужели вот это здоровое построение - супермаркет?» Третья мысль: «Что бы сказал по этому поводу Булат Окуджава? Или спел?..» Четвертая мысль: «Да не стал бы он об этом. Пел бы о том же, что и раньше. «Ах, Арбат, мой Арбат, ты мое призвание…».
Пятая мысль: вон та девушка в черном плаще... читающая объявление на дверях магазина… Так знакомо склонившая голову… С вьющимися волосами, отданными на растерзание ветру… От которой сердце своим биением заглушило суету улицы и все прочие мыслимые звуки…
Катя?..

0

3

Глава девятая. «Лето тайских фруктов» - 2.  «Зарница»

…Катя.
Она материализовалась.
Из этой улицы, которая с музыкой. Из апрельского серебристого ветра.   
Из воспаленного сознания Андрея Жданова.
Из всех его разобранных, разбросанных по разным сторонам частей, жаждущих склеиться и стать опять единым целым только с одним условием – если будет она, Катя. 
Все правильно, иначе и быть не могло. Сколько ж можно – не видеть ее? Не слышать голоса и не ощущать мельчайших теплых лучиков, идущих от каждой ее клеточки? Ведь всему есть предел. Вот он и настал – именно этим ветреным весенним вечером. Наивысшая точка кипения. Критическая масса тоски и бессмысленной суеты. Огонек на дымящемся бикфордовом шнуре, доползший до той отметки, за которой – взрыв.
…Странное ощущение оторванности от реальности. Полная уверенность, что девушка, читающая объявление на дверях супермаркета, просто НАРИСОВАЛАСЬ в пространстве. Ведь так не бывает. Вернее, так может быть – но только в воображении. Оно настолько разыгралось, что ворвалось в реальный мир с коварной и безжалостной очевидностью, подменило его. И дразнит теперь. Шепчет вкрадчиво: «Поверь в меня…»
…А как не поверить, когда все так похоже на правду?..
…Катя. Что она там читает, чему улыбается? Что может так развеселить в надписи на стандартном рекламном  щите?..
Да что бы ни было – плевать. Главное - она улыбается. Счастье.
Изменилась… Изящный плащик, обозначающий контуры фигуры, волосы… свободные для игры с ветром. Очки другие, в его, Жданова, стиле – а все потому, что и фантазия – в его стиле… А вообще – глупость полнейшая, какие перемены, нету их. Просто это Катя. Удивительный человечек, обладающий даром оставаться собой под любыми масками. Даже в воображении – настоящая. Родная.
…Только бы не оживить в памяти прикосновения.
…Поздно. Ожили сами по себе. Вызвали десятибалльное землетрясение и без того разобранных  частей («ста маленьких жданчиков»). Подрагивающий горячий шелк прозрачной кожи под губами. И огромные изумленные глаза с расширенными зрачками, туманящиеся от приближения… о господи, да не убивай ты воспоминаниями о таких мгновениях.
…Не щадит. Убивает. Это было, и это вытравить нельзя. До мельчайших деталей. До последней судороги блаженства, которую он ловил с восторгом, не отпуская покорные губы с прерывистым и сладким дыханием…
Катька…
Как же она реальна сейчас. Совсем рядом. Страшно не то что сделать шаг – пошевелиться. Кажется, малейшее движение – и исчезнет, растает, развеется. Так же легко и внезапно, как возникла. Будто он в пустыне и фиксирует усталым, измученным взглядом самый главный в своей непутевой жизни и такой радужный мираж.
…Образ пустыни вызывает пересыхание в горле. Словно не пил ничего как минимум сутки. И ломота в деснах,  и такой неудобно шершавый, неподвижный, неподъемный язык.  Сто процентов – АВИТАМИНОЗ. И не очнуться т этого видения, и не избавиться от жажды.                                     
…И всего-то несколько секунд прошло. Кому какое дело, что простоял на одном месте как вкопанный пару столетий и превратился в каменное изваяние, памятник человеческому преступному идиотизму, позволившему потерять вот это чудо.
…Очнулся, когда призрак Кати оторвался от бордовых букв и двинулся к входу в «Седьмой континент». И так реально двинулся – вместе с потоком суетливых, озабоченных хозяйственно-продуктовыми вопросами покупателей. Какая-та очень нетерпеливая дамочка под пятьдесят с объемами «сто двадцать – на сто двадцать – на сто двадцать» так стремилась  проникнуть внутрь «рая изобилия», что бесцеремонно отодвинула со своего пути хрупкий «призрак» с развевающимися от ветра волосами.
Призрак?..
Идиот!!!
Мысленно стряхнув с себя пыль столетий (сколько ж он простоял, кретин, в отключке?!), Жданов рванул к супермаркету, отмечая, что Катя уже внутри, но еще видна за стеклом дверей. Объявление, которое она так пристально изучала, отметил мельком, лихорадочно, зафиксировались только отдельные фразы: «Лето тайских фруктов… Для участия в розыгрыше…  Посольство Таиланда в Москве…»  Все это проникло куда-то в периферию сознания, глаза жадно искали Катю, а ее накрыла, заслонила собой пестрая, нетерпеливая, рвущаяся к благам цивилизации толпа.
Катька!..

* * *

…Катя вошла в гудящий «муравейник» и в смущении вспомнила, что денег у нее с собой совсем немного. Убегала же из дома, абсолютно ни о чем не подумав, лишь бы вырваться из душного пространства, где Пушкаревы и Борщовы придумывали имена общим внукам, которым  не суждено родиться, а друг Колька таращил глаза и отказывался понимать, что с подругой происходит. Объявление об участии в конкурсе тайских фруктов вызвало улыбку – как только представила что давится всеми этими непонятными личи и рамбутанами в надежде выиграть заветный тур в Таиланд. В результате фортуна оказывается не на ее стороне, остается пресыщенность заморскими яствами и все та же пустота. И таких как она – тысячи. Обычная рекламная ловушка. Да и не надо ей в Таиланд. Никуда ей не надо. Ничего не существует, если нет в ее жизни Андрея Жданова. Любого.
…А раз так,  хочется чего-нибудь совсем простого. Пожалуй, обычной черешни. Немного этих дивных маленьких темных плодов, изумительно терпких, неприторных и непритязательных. НЕ УЧАСТВУЮЩИХ В КОНКУРСЕ. Тех самых, которым нет дела до представителей посольства Таиланда. Которые не являются инструментом привлечения покупателей, они просто – сами по себе. Без всякого обмана. Черешня – она и есть черешня. Утоляющая жажду. Лекарство от авитаминоза.

* * *

…Глаза не находили ее всего минуту или две. И это были самые страшные минуты в его жизни. Потому что предстояло убедиться – привиделась или настоящая. Совсем сошел с ума или еще остались какие-то проблески. Слишком мало смотрел на нее – всего каких-то пару веков, это же так ничтожно, безжалостно, так жестоко, даже если он преступник…
«Уважаемый высокий суд, господа присяжные заседатели, требую смягчения наказания – смертной казни, смилуйтесь, будьте же гуманны…»
…Увидел. Перевел дыхание. Возблагодарил за высшую милость – сам не понял, кого. Это она. Ярчайшая иллюминация внутри супермаркета не оставляет сомнений. Всего каких-то несколько шагов, их обтекает толпа… Надо просто окликнуть. Но что-то случилось с голосом, окаменели связки… Спасибо зрительным нервам – живы, фиксируют каждое ее движение… Чем-то озабочена… Пошла куда-то. Устремился за ней. Весь деревянный, как только что вырезанный Буратино, еще не научившийся ходить, со скрипом в коленных чашечках. Катя, обернись. У меня парализованы речевые центры, повернись, пока не поздно, пока нас не разлучила эта толпа… Не поворачивается. Достается из кармана какие-то деньги, кажется десятки, пересчитывает, рассеянно и с сожалением улыбаясь чуть-чуть, такой знакомой улыбкой… Сердце делает вольные упражнения, явно готовясь в чемпионы мира по спортивной гимнастике. Что ты подсчитываешь, счастье мое непутевое и необъяснимое?.. На что тебе не хватает этих несчастных бумажек?.. Хочешь, я куплю тебе этот чертов «Седьмой континент» и весь Таиланд заодно, куда так призывно манит рекламная кампания?.. ЧЕГО ТЫ ХОЧЕШЬ ЗА ТО, ЧТОБЫ ПРОСТО ОБЕРНУТЬСЯ?!
…Кто-то толкнул его, остолбеневшего, слева. На секунду отвлекся, отвел глаза – и тут же потерял Катю,  и снова запаниковал так, будто ему пять лет и он остался в глухом лесу, полном голодных диких зверей, совершенно один. Слава богу, мучение длилось всего несколько секунд – нашел ее взглядом. Катя двигалась к отделу, где изобилие фруктов.  Прошла мимо вопиющей экзотики, остановилась возле черешни. Взяла в руки упаковочку, посмотрела с беспокойством на цену, очевидно сравнивая сумму с количеством помятых десяток в кармане…
…Опять умер на несколько мгновений. Ей не хватает на пару-тройку десятков черешен?! Катя-а-а! Я заставлю ящиками с черешней всю твою квартиру, весть твой двор, весь район, только обернись… Позволь приблизиться. Сказать нейтральное «здравствуй». Не бросай этот жалкий пакетик в ужасе, не убегай от меня!
…Будто очнулся – пошел прямо на нее. Кого-то, кажется, оттолкнул по дороге – даже не запомнил. Вроде извинился машинально… Шел как таран, видя перед собой цель, видя единственно возможную мать своих детей, и даже знал, что первый будет – мальчик, потом – девочка,  потом – как получится… И где-то понимал, что шоколадные глаза ее сейчас нальются холодом и отторжением, и надо будет как-то продираться сквозь него, как-то ломать эту несокрушимую плотину, потому что души их детей все еще где-то близко, они все еще на что-то надеются, ну нельзя опять стрелять в них из пулемета, они уже один раз выжили, они не сломались и достойны того, чтобы все-таки появиться на свет…
…Катя!

* * *

…Сначала она подумала, что почему-то умирает во цвете лет. Потом – что не попрощалась с родителями, ничего им не объяснила, и теперь им придется плакать о ней и затосковать навечно. И только потом – что к ней идет Андрей. Андрей Жданов.
…Ну, конечно, это просто от усталости, от гнета мыслей и фантазий – так бывает. Ну, не в сказке же она, в самом деле, не в Стране чудес, и имя ее – не Алиса. Она просто стоит посреди супермаркета под названием «Седьмой континент» и сжимает в руках упаковку с черешней, и кажется, ей хватает денег, чтобы заплатить за них, и надо просто пройти к кассе, и выложить эти смятые бумажки, которых обязательно должно хватить, и исчезнуть отсюда, выйти в ветреный апрельский вечер, смешаться с этими прохладными потоками – и никаких больше наваждений, никогда и ни за что…
…Но реальность не желает оставаться призраком, реальность приближается вплотную, отторгая безжалостно надежды на иллюзорность и на бегство. Реальность уже в полушаге, и голосом Андрея Жданова она произносит:
- Привет.

* * *

…Звонок мобильника настиг Марию Тропинкину  за дверями клуба «Планета Омега», когда она лихорадочно искала взглядом пути для сокрытия от разъяренного праведным гневом Романа Малиновского. К счастью, поблизости находились довольно разветвленные кусты, куда ей удалось нырнуть и нажать на кнопку приема вызова.
- Машка! – закричал по ту сторону «подлый изменник» Коротков. – Ну, наконец-то! У меня с телефоном что-то случилось – не хотел врубаться, и все! Я его десять раз перегружал! Машенька! Мне эта байкерская тусовка обрыдла! Я только о тебе и думаю!  Где ты?.. Где тебя подхватить?! Я безумно соскучился!
- Федька! – зарыдала от счастья Тропинкина, сразу забыв все планы по медленному удушению «неверного». -  Феденька, забери меня отсюда! Меня преследует маньяк! Он просто одержим и очень опасен! Спаси меня!
- Где ты? – не на шутку перепугался Федор. – Назови точный адрес! Я домчу быстрее ветра!
- Я у клуба «Планета Омега»! В кустах! – лихорадочно сообщила Мария. – Меня могут обнаружить в любой момент!
- Сиди там! – завопил Коротков. – Тише воды, ниже травы! Я буду очень скоро! Держись!
- Держусь… - пролепетала она, клацая от холода и страха зубами и пряча в карман мобильник. И уже про себя добавила: - Только поторопись… А то застанешь мой хладный труп…

* * *

- Стерва…
Малиновский обвел диким взглядом пространство, нигде не фиксируя злыдню и фурию «всея рецепшена».
- Стерва, убью завтра… Только доберусь…
Рука Ромочки беспощадно сжимала хобот голубого слона, словно это была шея Тропинкиной. Сокрушенный алкоголем и падением со сцены в зените славы Зорькин сидел на бордюре с истерзанным букетом роз в руках и чувствовал себя как «аминь» без «отче наш». Слава богу, охранники клуба ограничились только выталкиванием их из заведения  взашей, а не вызовом милиции,  и даже конкурсные призы не отобрали.
- Я домой хочу… - устало пролепетал он. – Авантюра не удалась… Можно я пойду?..
- И я… Можно я тоже?... -  прорезался вдруг чей-то третий голос, идущий откуда-то снизу. Как выяснилось – из ближайшей лужи. Там барахтался кто-то, явно поскользнувшийся  или запнувшийся. При пристальном рассмотрении этим неизвестным оказался Костик.
- Домой?!! – взревел, покачиваясь, яростный до раскаленности и все еще очень пьяный Малиновский. – Нет уж!!! Я знаю кое-кого, кто по-настоящему виноват во всем этом дурдоме! Из-за кого я пережил чертов кошмар!  А завтра сяду перед Павлом Олегычем и буду выслушивать его наставления… в качестве, черт побери, президента Зималетто! Я знаю, кому я этим обязан! Но я доберусь до него прежде, чем  счастливый миг моего президентства наступит! Я разберусь с Андрюшей ДО ТОГО, КАК!.. Я в детстве играл… в «Зарницу»… Кто первый найдет клад, тот получает мешок конфет!  Я намерен его получить! И ты едешь со мной! Как соучастник и инициатор! 
Ромкин палец безапелляционно указал на Николая. Потом переместился в пространстве и ткнул в барахтающегося в луже Костика. И вынес еще один не подлежащий обсуждению вердикт:
- И ты тоже едешь с нами! Как независимый свидетель! 
- Куда мы едем? – в страхе пробормотал Зорькин.
- К Жданову домой! – безжалостно сообщил Малиновский. – Застанем его тепленьким! 
- А если там его нет? – вусмерть перепугался и мигом протрезвел Коля. – Если он у своей этой… как ее… невесты?.. 
- У невесты? – Роман захохотал, достал из кармана мобильник Андрея и сунул его Николаю под нос. – Девять пропущенных звонков от Киры! Отчаянная эсэмэска: «Ты не можешь так все оставить! Нам надо поговорить!!!» Этот шельмец, прежде чем отправиться в путешествие по Москве, послал свою невесту в нокаут! Он дома, негодяй! Или же прибудет с минуты на минуту! И мы едем туда!
Провозгласив оное, Малиновский рывком поднял из лужи полуобморочного Костика и с чувством добавил:
- Вперед. За мешком конфет. Играем в «Зарницу». Задание простое – «Найти Жданова». Один за всех, и все за одного…   

Глава десятая. «Зарница»-2. Черешня
       
…Сидя в кустах на корточках и стараясь не дышать, Тропинкина с изумлением наблюдала за тем, как Малиновский останавливал такси, как запихивал туда безвольного Зорькина, а потом – слабо упирающегося и оглядывающегося в панике по сторонам Костика. Куда это они?.. Что задумал злой как ошпаренный черт Роман Дмитрич?.. С одной стороны, хорошо, что он, кажется, отказался от мысли о расправе, с другой – на кой черт ему понадобился Костик, да еще и грязный такой – прямо из лужи?.. Ромка что, в заложники его решил взять, чтобы потом обменять на… «Мой скальп… - пришла в голову паническая мысль. – Бедный Костик… Век ему воли теперь не видать… Вот как подставила парнишечку…»
И опять совесть мучила Марию недолго – едва такси тронулось с места и стало отчаливать, она мысленно перекрестилась.  По крайней мере, жива-здорова. А Костик – он живучий, справится, вон сколько с ней мается в надежде хотя бы поцелуй урвать, а уж о большем и говорить нечего…Ничего, закалится, трудности – они… только на пользу. А Ромочка завтра протрезвеет и, может, сменит гнев на милость… и Костика отпустит… и ее не уволит, по старой-то ДРУЖБЕ (ха-ха)…
Сокрушительный оптимизм Тропинкиной подтвердил треск мотоцикла – прибыл спасатель Коротков. Маша выскочила из кустов и, раскрыв объятия, понеслась к верному рыцарю, попутно придя к странной для нее мысли: «Послать к черту все эти сомнительные приключения – и к Федьке… На всю жизнь… Пока какая-нибудь симпатичная байкерша  его не увела…»

* * *

…В такси по дороге к дому Жданова произошло следующее: находящихся на заднем сиденье Колю и Костика от укачивания развезло до безобразия и они сладко задремали, привалившись друг к другу. Пребывающий же впереди рядом с водителем Малиновский, наоборот, трезвел с каждым километром и наполнялся масштабной, всепланетной яростью.
Как он провел сегодняшний вечер?!
Пел в баре в качестве партнера («прости, Господи, за грехи мои тяжкие!») Зорькина!
Их чуть целоваться не заставили!
И на все это взирала («где мой пистолет для спасения чести?!!») Мария Тропинкина! Этот ходячий репродуктор «всея Вселенной», который ему так и не удалось придушить! Значит, завтра через две с половиной минуты после начала рабочего дня весь женсовет будет в курсе!
А когда женсовет в курсе, это значит, и Си-Эн-Эн приглашать не надо – мир будет оповещен в кратчайшие сроки и без единой телекамеры!   Все рекламные пиар-кампании мира отдыхают, просто рыдают горючими слезами, исходя завистью к языкам этих дамочек, устраивающих свои «закрытые» заседания с последующим открытым доступом для любопытствующих желающих, для всей мировой общественности!!!
Мамочки родные!!!
Жданов… леший тебя задери!   С твоими детсадовскими  вывертами! Насчет президентства! С хлопаньем дверей!
«…Андрюша, твое счастье, если ты действительно лежишь сейчас на рельсах, вернее – впечатан в них, прямо как в дурацком стишке: «Ехал мальчик на машине, весь размазанный по шине»…  Потому что у меня ты такой быстрой и счастливой смертью не умрешь… Ты будешь умирать оч-ч-чень постепенно!.. Дай только добраться до тебя – вместе со свидетелями моего позора…»
…Когда машина притормозила у подъезда, где жил Андрей, страдающий подступающим похмельем и жаждущий немедленно заглушить этот процесс на корню новой порцией «забвения», Малиновский обернулся, увидел своих  безмятежно спящих «мушкетеров» и, рассвирепев, гаркнул так, что водитель мысленно пожелал себе скорейшего нового трудоустройства:
- Па-а-адъем!!!

* * *

- Где я? – жалобно спросил Костик, когда железная рука Романа ввела его в вестибюль (Зорькин обреченно плелся сзади, окончательно сдавшись на милость судьбы).
- В раю, - процедил в ответ Малиновский. – Осталось совсем немного – и вознесемся прямо к вратам. И там нас встретит… архангел Гавриил, мать его… Надеюсь, он уже дома, чистит перышки на крыльях… которые я ему пообрываю… Добрый вечер, Зинаида Матвеевна! Прекрасно выглядите, просто цветете!
Последняя фраза относилась к пышной моложавой консьержке лет пятидесяти пяти с милым и приветливым лицом, коротающей дежурство за вязаньем.
- Роман Дмитрич! – женщина расцвела на глазах от комплимента, даже зарделась. – Как приятно вас видеть! – и тут же озаботилась. – Только вот Андрея Павловича еще нету…
«Слава богу», - обрадовался Коля.
«Где я?» - продолжал тупо задавать себе один и тот же вопрос шатающийся в неустойчивости Костик.
«Проклятье!!!» - выругался мысленно Рома, но вида не подал – наоборот, улыбнулся еще шире:
- Так я в курсе, что его нету! Мы с ним, Зинаида Матвеевна, в «Зарницу» играем. В детстве, знаете, не наигрались… Кто первый до его квартиры доберется – тот и победитель. Тому приз. И вот мы с ребятами проворней оказались… Андрюша, видать, шину где-то проколол, а нам – сплошное везение, добрались… почти без приключений. Вы уж по старой памяти дайте ключи, чтоб нам свою победу… так сказать… окончательно зафиксировать.
Консьержка растерялась. Она твердо помнила слова, сказанные ей однажды Ждановым про своего друга Романа: «Если он просит ключи – дайте, значит, так надо. Я ему доверяю». Видно, договоренность  такая  у друзей – предоставлять время от времени друг другу жилплощадь… Молодые, неженатые, непутевые… Как говорится – хозяин барин. Вместе с тем  для Зинаиды Матвеевны стали очевидны некие странные обстоятельства: ввалившаяся в вестибюль троица выглядит подозрительно и явно не слишком-то трезва. Если не сказать хуже. У Романа Дмитрича глаза брызжут непонятными искрами, а двое других вообще кажутся выходцами с того света из-за бледных и потусторонних лиц. Особенно один, раскачивающийся, как тонкая березка в ураган, и растерянно оглядывающийся по сторонам…
- В-видите ли… - женщина нервно передернула плечами. – Дело в том, что Андрей Павлович… не предупреждал меня о вашем приходе, и я… Вы понимаете…
- Да как бы он мог вас предупредить, дорогая Зинаида Матвеевна? – Малиновский навалился на стойку и включил один из самых своих убойных гипнотических взглядов, достав из кармана мобильник Жданова, «умерший от голода», и продемонстрировав его «бдительнице за порядком». – Он же свой телефон, голова садовая, на работе оставил. И потом… ну, в первый раз, что ли?.. Мы же и раньше… Ну, вы помните… Всякое бывало…  Он же не простит, если игра будет испорчена… Зинаидочка Матвеевна…
Сосредоточив на розовом от смущения лице женщины свой фирменный удавий взор, Рома просительно и умильно улыбнулся.
«Кранты», - устало подумал Николай и закрыл глаза.
«Где я?» - с механическим упорством продолжил разбираться в происходящем Костик.
«Она моя», - торжествующе констатировал Малиновский, имея в виду не консьержку, а вожделенную связку ключей.
- Ну… под вашу ответственность, Роман Дмитрич, не подведите меня, - Зинаида Матвеевна выложила перед ним ключи, с опаской покосившись на «инопланетных» его спутников с зеленоватым оттенком кожи на лицах. Воистину – «зеленые человечки»… Живая иллюстрация к фильму «Марс атакует»…
- Спасибо вам бесконечное, - Рома озарился солнечной улыбкой героя-победителя и заговорщически добавил. – У меня еще одна просьба… Когда Андрей Павлович появится, не говорите ему, что у него… так сказать, гости. Мы хотим устроить ему СЮРПРИЗ… У вас ведь есть дополнительные ключи – дайте их, пожалуйста, Андрюше, и он ни о чем не догадается… Да он вам благодарен будет потом – ручаюсь… За адреналин…
- Но… - растерянно попыталась было возразить что-то несчастная женщина, но Малиновский прервал ее реплику, доконав прочувствованной фразой:
- Все-таки весна благотворной влияет на прекрасную половину человечества. Вы сегодня просто обворожительны.
Оставив Зинаиду Матвеевну превращаться из розовой в густо-малиновую и ловить ртом воздух,  Роман подхватил под мышки двух полуневменяемых «мушкетеров» и повлек их наверх, к ждановской квартире. И звучал его не слышимый ухом внутренний мефистофельский глухой хохот:
«О, придите же домой, Андрей Палыч… За собственный идиотизм, от которого страдают окружающие, вам придется ответить… Вас ожидает такая засада – шпионским разборкам и не снилось… Ручаюсь – вам ПОНРАВИТСЯ…»
     
* * *

- Привет.
…И вроде город Москва – не сейсмоопасная зона. Только раскачивает этот здоровенный монстр – «Седьмой континент», словно он – всего лишь шхуна, попавшая на море в сокрушительный шторм. Расстояние – какие-то жалкие полметра. Статическое электричество – запредельное, интересно – соблюдаются ли в этом супермаркете правила пожарной безопасности…
- Привет… - шепчут в ответ сухие, еле движимые Катины губы.
…А вокруг – океан народа, суетливый, озабоченный, раздраженный, нетерпеливо обтекающий со всех сторон. Тут же кто-то толкает в спину Андрея – он почти налетает на Катю, сжимающую в побелевших пальцах упаковочку с черешней. Она отступает то ли в испуге, то ли машинально – и получает ответный толчок в спину, и опять прикосновение К НЕМУ, разряд в двести двадцать вольт, и опять паническое отступление… Соединиться взглядами оказывается почему-то несложным.  Вот расцепиться – уже каторжная пытка. Окружающие звуки начинают меняться – замедляются, затормаживаются, уходят в параллельное измерение, начинают звучать с голливудским эффектом искаженного звучания из «глухого колодца».
«Катя, простишь ли ты меня когда-нибудь? Поймешь ли – насколько люблю?.. Как объяснить тебе всё?..»
- Почему ты не взяла корзинку для продуктов?
Самый дурацкий вопрос из всех, которые можно представить, срывается с губ Андрея. Тут же мысленно он готов себя задушить: «При чем тут корзинка, кретин?!!»
- Мне ничего больше не надо… - растерянный Катин ответ. – Только черешню…
«Мне ничего больше не надо, кроме тебя».
- Только черешню? – голос Жданова совсем не похож на человеческий – какое-то механическое выдавливание слов, потому что они вторичны, потому что живы глаза, и полыхающая от близости кожа -  тоже жива... – Но есть еще… фрукты… другие… Там какой-то конкурс… Купоны…  Хочешь, я куплю?..
А внутри всё вопиет: «Кретин! Кретин! Кретин! Что ты несешь?! Что ты собрался ей купить? Что ты ей предлагаешь? Какие КУПОНЫ?!!»
- Не надо… - подобие улыбки озаряет ее личико, и опять – так близко глаза, губы, потерянный смысл всей его жизни, плачущие души детей. – Не надо, только черешню…
…Ничего ей не надо, только черешню. Несколько ягод в упаковке – раз, два и обчелся. Не надо ей личи и рамбутанов, и помело – не надо. И Таиланда – в качестве выигрыша.  И его, Жданова, - наверняка не надо, и всё это лишнее, всё бессмысленно…
…Еще один толчок какого-то раздраженного покупателя в спину Андрея – и вновь соприкосновение С НЕЙ. Почему-то не умер – выжил. Даже после того, как ощутил аромат ее волос и скользковатую поверхность плащика. Отстранился на последних резервах выдержки.
- А вы… тоже что-то покупаете, Андрей Палыч?..
«То, чего я хочу, нельзя купить ни за какие деньги, Катенька…»
А вслух - обыденное, дурацкое:
- Нет… Я так просто… Мимо шел…
И застонал беззвучно с разрывом внутренностей: «Идиот!!!»
…И снова толчок – в Катину спину. Увернулась от столкновения, сжалась, закрылась. Совсем белые пальцы прижали к себе упаковку с черешней.
- Мне… пора…
…Отступила на шаг, приготовилась уходить. Исчезать. Навсегда. Вот так – без дальнейших разговоров. Всесильная толпа, умеющая поглощать и делать безликими отдельных людей, перемалывать их в мясорубке и хоронить…   
…Никто больше не толкал извне. Яростный протест созрел внутри солнечного сплетения  - и «Седьмой континент» содрогнулся от взрывной волны.
…Спокойно и властно отобрал у нее упаковку с черешней и отрывисто велел – приказал – почти прокричал внутренним криком… не только от своего имени – от имени детей, которые выжили под пулеметной очередью и всё еще упорно чего-то ждали…
- Идем, Кать. Касса – вон там.   
             
Глава одиннадцатая. Черешня-2.  Незваные, нежданные

- Андрей… Палыч… верните мою черешню, пожалуйста.
Голос Кати почти не выдает дрожи. Приказ следовать к кассе ее явственно задел, в глазах вызов («Вы мне больше не начальник»), хотя и смешанный со смятением. В кулачке зажаты смятые десятки. Съежилась, пытаясь забраться в панцирь поглубже и наглухо задвинуть засов, но не получалось – его заело намертво, и «баррикада» содержала в себе порядочную брешь.
…Опять чуть не умер. От созерцания вот такой ее – ощетинившейся,  слабой в своем непременном стремлении показать силу. От невозможности прямо сейчас, не обращая внимания на толпу, закричать о своей любви. Надо хотя бы выйти на улицу. Покинуть это скопище. Для этого надо пройти через кассу и сделать так, чтобы Катя не убежала. Не растворилась в ночи и в потоках ветра. Испуг в ее глазах так сладок. Испуг – не ненависть. Испуг  - надежда… Может, все-таки боится не его, а того, что сейчас чувствует?.. «Что ты чувствуешь, Катенька? Удержать тебя и не оттолкнуть при этом… как?»
…Жданов послушался – вложил ей в руки упаковку с черешней. Затем обернулся к полке и взял еще одну. Вроде как для себя. Вроде как давая понять, что платить за нее не собирается – не надо ей так напрягаться, пойдут ее несчастные десяточки в ход. Улыбка так и просится к губам – пришлось прикусить нижнюю. Рассмеялись только глаза и тут же вновь стали серьезными.
- Пойдем, Катя. Мы стоим на пути у широких масс и очень их этим раздражаем. 

* * *
   
…У кассы она оказалась в очереди перед ним. Невыносимо. Мыслей нет никаких – вообще ни одной. Позади – его дыхание. Кто-то неудачно лавирует с тележкой – и снова толчок в спину Андрея, и снова соприкосновение. Маленький конец света.
- Извините, - говорит Жданову «кто-то» (Катя даже не в состоянии понять – мужчина это или женщина).
- Ничего, - отвечает Андрей «некту», и голос у него глухой, «потрескивающий», словно костер с вырывающимися в темное небо искрами. И температура голоса – тоже «костровая».
…Он тоже… купил черешню…
Что с ним?..
Что с ней?..
Что со всем этим миром, именующимся вселенной, творится?..
…Покупатель, тот, что впереди Кати, выкладывает перед кассиром гору продуктов, а сверху еще три пачки порошка «Миф».
«Новый «Миф» плюс кислород избавляет от хлопот…»
В голове – только эта строчка, этот дурацкий слоган, хотя она вообще не уверена, что это про «Миф», а не про какой-нибудь «Тайд», и что там про «хлопоты», а не про «заботы». Откуда-то влезли слова в сознание, вцепились в него как клещи и тюкают методично, изгнав даже подобие мыслей. И параллельно им отстукивает сердце, вот только не так ровно, а то убыстряя темп до галопа, то вовсе останавливаясь в параличе.
- Девушка, вы уснули?  Не задерживайте очередь!
Резкий голос уставшей кассирши ворвался в бубнеж о новом «Мифе» и в сердечные скачки.
- Простите, - пробормотала Катя, выкладывая за черешню свои десятки.
Кассирша еще пересчитывала, а Катерина уже двинулась как сомнамбула к выходу.
- Девушка! – вновь громыхнуло в спину. – Сдачу заберите!
…Остановилась в нерешительности, пытаясь вспомнить значение слова «сдача». Жданов уже тоже расплатился и шел к ней вместе с этой самой «сдачей» - монеткой достоинством в рубль. 
- Сдача, Кать…
Вложил ей рубль в ладошку. Он был раскаленным. Пальцы – тоже. У обоих. Термический ожог.
…Опять сцепка взглядами. Короткая, тоже напоминающая ожог.
- Спасибо…
Произнесла Катя это слово или только попыталась произнести? Четких звуков уже совсем не слышно, и людской океан вокруг движется и обтекает их в замедленном темпе, и только гул от перекатывающихся волн.
«Андрей, ты смотришь так, как будто любишь».
«Катя, ты смотришь так, как будто ВСЕ ЕЩЕ любишь».
…Повернулась, пошла к выходу, ненавидя свое наваждение. Не веря, что это может быть НЕ НАВАЖДЕНИЕМ. На улице стала ловить жадно воздух. «Новый «Миф» плюс кислород избавляет от хлопот». Или от забот. Это Миф. Это не Реальность.
…Жданов снова за ее спиной. Неотступный. И оборачиваться не надо.

* * *
       
«Прости меня. Я так виноват. Я не ведал, что творил. Не понимал, что со мной происходит. Преступно долго не понимал».
«Я люблю тебя. Кажется, так давно, что кроме этой любви ничего уже не помню. Кать… То, что было до тебя, это было еще… до Рождества Христова… до начала нашей эры… Да нет же… До Сотворения Мира…».
…Какая из двух этих фраз сейчас будет более уместной? Он не знает. А хуже всего – не может облечь в звуки ни ту ни другую. Он отвратительно и постыдно нем. Это не молчание – именно немота. Только одно существует, оголтелое – не отпустить. Идти за ней упорно, в полушаге. Вытеснить собой ее тень, стать ею, этой тенью. А он, дурак, не знал, чем ему теперь вместо президентства заняться. Вот же она, вожделенная вакантная должность – и.о. Катиной тени.
…Она напряжена донельзя, оборачивается. Снова смотрит прямо в глаза. Явно тоже пытается что-то произнести – и тоже не может. Сквозь растерянность – гнев. Сквозь гнев – мучение. Сквозь мучение – вызов. Сквозь вызов – опять растерянность. Бег эмоций по кругу…  Руки ее заняты, в одной упаковка с черешней, в другой все еще сжимает монетку – рубль. Она забыла про нее. Несмотря на то, что та горячая, раскаленная. Забыла сунуть ее в карман плащика…
…И он тоже с черешней – нелепый, немотствующий идиот…
«Да выдави ты из себя хоть слово, недоумок! Отомри, наконец! Что ты завис, как компьютер! Садануть бы самому себе по «резету» да перезагрузиться! Где у тебя, Жданов, кнопка?! Электроник чертов, стань Сыроежкиным!»
- Катя…
«Ну и голос… Скрежет какой-то… Тоже мне, выдавил…»
- Кать, можно я тебя подвезу?..

* * *

…Почему он такой, что от него нельзя уйти?..
…Почему смотрит так, как будто болен и диагноз настолько неутешителен, что врачи разводят руками и прячут глаза?..
…Почему ощущение, что он приклеен к ней и отодрать себя не в состоянии, поскольку не изобретено еще химического средства, способного растворить этот клей?..
…Почему это так похоже… на ЛЮБОВЬ?..
…Как объяснить его – вот такого?..
…Как уложить этот его взгляд во все то отвратительное и нелицеприятное, что произошло?.. Как соединить вот эту его непонятную ЖАЖДУ и столь же невероятную приклеенность к ней с мерзкими словами в инструкции Малиновского?..
…Как перестать цепляться за Миф и признать происходящее Реальностью?..
«Новый «Миф» плюс кислород избавляет от хлопот…»  Или от забот… Да ни от чего этот «Миф» не избавляет и ничего не объясняет… несмотря на кислород…
«Кать, можно я тебя подвезу?..»   
…Почему нереально ответить ему «нет»?
…Почему он так хочет ее отвезти?..
…Почему оба – вот такие глупые сейчас, просто как клоуны из Цирка на Цветном бульваре, вот с этой дурацкой черешней?..
- Только у меня машина далеко, - добавил Жданов, явно и отчаянно уцепившийся за ее молчание и воспринявший его как согласие. – На Сивцевом Вражке…
Вопрос сотрясаем страхом, и слишком очевиден его подтекст: «Пойдешь ли ты со мной… по Арбату… до машины?..»
…Катя абсолютно теряет опору. Только слабо кивает головой, отвечая на безмолвный вопрос: «Пойду… Я пойду. И не понимаю – почему… Новый Миф, наверно,  виноват… Он пытается убедить меня в своей Реальности…»
…А ветер гуляет уже во всю силу. Треплет одежду и творит «прически» из волос в суперсмелом   стиле под названием «Вначале был Хаос». Веселится, будто право имеет… верховодить… 
Жданов, кажется, смог задышать не в пол-диафрагмы, а как следует.
- Идем.
…Протянул Кате ладонь, приглашая шагнуть в реку под названием Арбат и пуститься в это плавание под вечную музыку и перебор гитарных струн. Она машинально отдала ему ладошку, опять забыв, что в ней «сдача» - тот самый жалкий рубль. Монетка выпала, глухо звякнула и покатилась… Никто этого не заметил. Кроме ветра.
«На хорошую погоду, однако, - вспомнил примету и анекдоты про чукчей ветер. – Апрель, однако. Арбат. Весна…»
Захихикал и понесся вдоль улицы, закручивая вихри.

* * *
       
«Надо посмотреть, что сказано в астрологическом прогнозе на сегодняшний день», - озабоченно и с долей суеверного ужаса подумала консьержка Зинаида Матвеевна, глядя вслед удаляющейся в сторону лифта троицы, по сравнению с которой незабвенные герои в исполнении  Никулина, Вицына и Моргунова – просто славные, честные, безобидные советские ребята с пионерскими галстуками на шеях.
…Роман Дмитрич  напоминает одержимого ловца на диковинного зверя, с лихорадочным блеском в глазах и пугающей готовностью по отношению к этому самому зверю «прийти, увидеть и победить». И дополнительно – этим зверем поужинать. Спутники Романа Дмитрича – это вообще портреты не совсем вменяемого художника-абстракциониста. Один – тощенький, зеленый, в очочках,  с сильно помятым букетом роз в руках и масштабной, вселенской обреченностью во взоре. Второй и того хлеще – нечто аморфное, плющеобразное, тоже зеленое, сильно выляпанное в грязи, с выражением лица, запечатлевшим вопрос: «Простите, а как называется эта планета?». И с каким-то огромным голубым слоном под мышкой…
«Уволят, как пить дать», - с ужасом констатировала бедная женщина. И тут же ухватилась за соломинку: «Но ведь Андрей Палыч говорил – отдать ключи по первому требованию Романа Дмитрича… Я же это не придумала! Авось пронесет…»
…Немного успокоив себя последней мыслью, Зинаида Матвеевна вернулась к вязанью, уповая на астрологию и на звезды (может, все же нынешним вечером они на ее стороне?..).

* * *

- Неудобно же… - пробормотал Зорькин, бросив измятый букет цветов на обувную тумбочку, едва они ввалились в квартиру Жданова, и Малиновский включил в прихожей свет. – Ну, с какой стати… Что он о нас подумает… В смысле – хозяин… Приперлись… без всякого приглашения… Может, он вообще не будет сегодня дома ночевать?.. А мы тут… как идиоты…
- Да… - всхлипнул Костик, интуитивно выражая свое согласие с «предыдущим оратором», хотя понимая при этом гораздо меньше. И вновь задал упорно терзающий его вопрос: - Где я?..
- Спокойно, - хмуро ответил Роман, вытер ноги о коврик и устремился в гостиную. Открыл дверцу бара, достал бутылку виски и три бокала. – Пошли на лоджию, там уютно, удобно и свежо. Я чую – Андрюша вот-вот прибудет. Нюх у меня. Благодаря ему, несравненному, мой нынешний вечер превращен в ад, а о завтрашнем утре лучше вообще не думать. Дьявол… Я не я, если не дождусь его!
- Что происходит? – жалобно поинтересовался Костик у Зорькина, привалившись к косяку и машинально прижимая к себе голубого слона, с которым неожиданно сроднился (еще с поездки в такси, когда Малиновский сунул ему в руки эту здоровущую игрушку).
…Коля хотел ответить, но тут ожил его мобильник (бедный, на последнем издыхании в смысле заряженности).
- Николай!!! – закричал Валерий Сергеевич Пушкарев. – Можешь мне объяснить, где моя дочь? Почему у нее заблокирован телефон?!! 

Глава двенадцатая. Незваные, нежданные – 2. Сивцев Вражек   

- Да. Дядь Валер… Конечно… Безусловно… Она должна была вас предупредить… Разумеется… Но у нее, наверно, мобильный разрядился… Она гуляет, дядь Валер, ну честное слово… По набережной… И что тут такого?.. Ваша дочь взрослая, дядь Валер, разве вы этого не заметили?.. Разве не может взрослый человек пойти, куда ему вздумается, если это не запрещено Уголовным кодексом?.. Подумать о вечном, так сказать… Нет, вы правы, дома тоже можно думать о вечном, но все-таки весна… Свежий воздух… Ветер?.. Ну и что, что ветер, дядь Валер, что плохого в ветре?.. Ветер-ветер, он, знаете ли, могуч, он гоняет стаи туч… С чего вы решили, что я пьяный?.. Я просто… устал… Как где – в банке нахожусь… В круглосуточном… Дела… Финансовый отчет… по Ника-моде… Срочно… Что вы говорите?.. Отчет у вас на столе лежит?.. Э-э-э.. Так это другой отчет, есть еще один, мой личный… Я вам потом объясню, дядь Валер... Вы, главное, не волнуйтесь за Катьку – скоро придет… Думаю, с минуты на минуту…
…Зорькин сидел на корточках в квартире Жданова и заплетающимся языком терпеливо старался внушить разгневанному Пушкареву, что отсутствие его дочери в ее «светелке» даже в столь нераннее время не означает никакого мирового катаклизма. Больше всего Николаю хотелось от души выразить Валерию Сергеевичу давным-давно сформировавшееся в голове убеждение: отставному вояке хорошо бы иметь не одну дочь, а пять, чтобы распределять свою воспитательную энергию по ним равномерно и малыми порциями.   
…Коленька очень устал. Ему хотелось спать даже больше, чем есть. Хотелось забыть этот дурацкий вечер как страшный сон, виновником которого является именно он – Николай Невезучий. Всего лишь – хотел услышать, как Жданов обратится к Катьке, какими словами, когда подумает, что это она ему звонит… И чем все обернулось?! К чему привело?.. К тому, что сидит несчастный пьяный Коля едва ли не на полу в чужой квартире, в которую вломился без всякого спросу  с еще двумя невменяемыми идиотами, один из которых – вроде бы злейший вражина Малиновский, автор инструкции, а другой – вообще не понять кто и сбоку бантик… Воистину – благими намерениями вымощена дорога в ад!
- Хорош трендеть, - в прихожую выглянул «вражина» с бутылкой виски в руках. По блеску глаз и неустойчивой позе стало ясно, что новая доза удачно упала на старые дрожжи. – Пошли на лоджию, выпьем. Стасик уже там. Вместе со слоном.
- До свиданья, дядь Валер, - обреченно попрощался Зорькин. – Мне пора… Как куда – к директору банка в кабинет… Он меня уже приглашает… - отключил связь и застонал: - Я не хочу больше пить! Я есть хочу! Хочу к тети Лениным пирожкам! Потом домой – и спать! А не размышлять о том, в каком месте на набережной Пушкарева свои чертовы крестики рисует! А тот, со слоном, - он не Стасик, а Костик! – проявил Коля под конец своей страстной тирады чудеса памяти.
- Да по мне – будь он хоть Кондратий Сидорович! –  рассердился Роман. – Между прочим, это ты кашу заварил, так что свинтить не удастся! Я что – зря пережил весь этот кошмар?!  Ты давай – учи слова, которые Жданову скажешь! Вдохновенно будешь говорить, понял? С чуйством! И про крестики, и про… пестики с тычинками! В смысле – про безумную любовь Пушкаревой к своему бывшему шефу! А я потом добавлю от себя… пару ласковых! А Стасик нужен, чтоб ножик у меня отнять!  Кстати, завтра утром, когда я буду душить Тропинкину, Стасик тоже может понадобиться!
- Костик…
- Один хрен! – Малиновский помог Николаю подняться. – Что касается еды – я уже поставил на плитку кастрюльку с яйцами! Других запасов у Палыча в холодильнике не обнаружилось! Зорькин, ты когда-нибудь виски вареными яйцами закусывал?
- Неа, - икнув, сознался Колька. – Меня дядя Валера учил закусывать хлебом с толстым слоем масла. Чтобы… это… не опьянеть…
- Если не пьянеть – на черта тогда пить? – задал Роман не лишенный логики вопрос, на который Коля не нашелся что ответить, и в подтверждение сказанному сделал внушительный глоток виски прямо из горла. – Пошли к Стасику. Через десять минут напомни мне про яйца…
…Костик, ставший Стасиком, мирно дремал в обнимку с голубым слоном в плетеном креслице на утепленной лоджии, довольно просторной, дверь в которую вела прямо из гостиной. Помимо кресла тут находились кожаный диван, покрытый пледом, и маленький круглый столик, на который Малиновский водрузил бутылку и три бокала. Затем он бесцеремонно растолкал спящего, тот открыл затуманенные глаза и пробормотал, кажется, единственную фразу, на которую был уже приличное количество времени способен:
- Где я?..
- В реанимации, - буркнул Рома. – А я – твоя медсестра. Пора принимать лекарство, больной!
И щедро наполнил бокалы до краев…

* * *

…Наверное, это странно – двигаться, плыть по реке под названием Арбат на невидимом суденышке, держаться за руки и молчать. После всего, что было. После всего того ужаса – океана слез с Катиной стороны, океана отчаяния – со стороны Андрея. Разве не надо им сейчас поговорить? Выяснить все? Покаяться? Исповедаться? Рассказать – как оно было, в разлуке? Как жилось, как вставалось по утрам? Про черный цвет луны на сером небосклоне, про бессмысленную суету, про наполненность дней событиями, не имеющими никакого отношения к сердцам?..  Разве правильно это – молчать и не понимать, что происходит, почему так тепло и уютно ладоням в их сплетении, и другим, несплетенным, тоже тепло, даже горячо, словно в упаковках – не черешня, а шарики с согревающими огоньками внутри?..
…Почему-то не странно, что нет слов. Почему-то достаточно мелодии, рождаемой этой удивительной улицей. Перебора гитарных струн, звона серебристых колокольчиков. И музыки ветра – тоже. Он, шельмец и безобразник, не отстает, не отступает – сопровождает, сам себя назначив на должность эскорта. Всё ему веселье. Работа у него такая – веселая… Гнать с улиц последние отголоски зимних холодов – разве ж это не весело?.. Хихикать над этой бестолково молчащей, тихой и отрешенной парой, отдельной от всех и вся, действительно – плывущей, такой нелепой и трогательной со своей черешней, - разве ж не приятно?.. 
…Сколько длится плавание? Двадцать минут? Полчаса? Час?..       
…Да при чем тут время. Не всё в его власти. Его слабость в том, что оно относительно. Ветер достиг Сивцева Вражка за считанные мгновения, Катя и Андрей – за столетие.

* * *

…Для того чтобы открыть дверцу джипа, надо было отпустить Катину теплую ладошку. Эта необходимость вызвала почти физическую боль. Жданов будто очнулся от волшебного, молчаливого плавания-скольжения под мелодию струн и ветра. Ужаснулся – как Катя восприняла его дурацкое молчание? Наверное, она ждала каких-то слов… объяснений… А он, как идиот… звука не проронил… Но это было так сказочно – вести ее, осязая, ощущая тонкие пальчики, понимая, что она идет… несмотря ни на что… идет за ним…
Почему?..
«Катенька… неужели любишь еще… неужели… Шла так покорно, будто ВЕРИЛА… как раньше, как верила всегда. Настороженная, сжавшаяся вся, но руку – отдала… Я ее  принял, Катюш, я ее не отпущу больше, вот только  сейчас, на секунду – чтобы открыть эту дверцу… А больше – нет, никогда. Ты еще этого не знаешь. Я должен сказать тебе об этом, но не могу – парализовало меня. Ты со мной – оттого я такой деревянный. Надо заговорить, конечно. Как и о чем – не представляю, я онемел, все мои речевые центры почили в бозе. Я сейчас… что-нибудь скажу… я смогу… честное слово…»
…Катя очнулась тоже – едва увидела знакомую машину. Едва осознала, на каком она свете, едва закончилось скольжение по серебристой реке с названием Арбат. Что же происходит? Почему Андрей такой – молчащий, гипнотический, не дающий вырваться? Почему невозможно выдавить хоть слово, словно навечно скрутило в узел голосовые связки, и не развязать его теперь, не распутать?.. Эта машина – господи, сколько счастья и боли с ней связано. Опять этот омут – нет, невозможно, немыслимо, нереально… зачем? Песня Антошки - наоборот… Вихрастый мальчишка пел: «Это мы не проходили, это нам не задавали…» А Катина песня - с полным «перевертышем» с ног на голову: «Проходили… Задавали… БЫЛО! И не может повториться… ЗАЧЕМ повторяться…»
«Затем, что мы жить хотим!» - беззвучно, слаженно и сердито откликнулись души детей, подбадриваемые своим «главнокомандующим» - веселым апрельским ветром. Пока еще не услышанные этими глупыми людьми, созданными друг для друга.
«Ну, и зануды же вы, мамочка с папочкой. Погодите, дайте только родиться – ох, отыграемся непослушанием… Попомните эти наши мучения, когда вы так долго выясняли - быть нам или не быть, а мы тут изнервничались все от не вынесенного до сих пор приговора…»   
- Кать, садись.
…Все-таки заговорил. Первая произнесенная за время путешествия по Арбату фраза – и такая будничная. Будто шофер такси распахивает дверцу перед своей пассажиркой. Возненавидел себя на миг и тут же простил: пусть. Что поделать. Иначе нельзя. Не выходит. Не срастается. Почему-то не получается – иначе…
…Катя села на соседнее с водительским сиденье. Положила упаковку с черешней себе на колени. Тут же рядом оказался Андрей. Хлопнула дверца. Тесное пространство. Тишина.
- Отвезти тебя домой?
…Еще один будничный вопрос из уст Жданова. Будничный Катин ответ:
- Да, спасибо.
- Хорошо.
…И даже не шевельнулся. Не потянулся к ключу зажигания. В руках – все та же черешня. Деть ее некуда. Сунуть в бардачок – смешно, по-дурацки. Хоть на руль клади. Хоть бросай на заднее сиденье. Только ничего он сделать не в состоянии. Рядом – женщина, от которой он сходит  с ума. Мать его будущих детей. А если это не так, если этому не суждено сбыться – лучше умереть прямо сейчас, скончаться от сердечного приступа. Не длить больше эту пытку.
…Чертов голос. Да действуй ты, в конце-то концов!
- Ты хочешь домой, Кать?
«Нашел что спросить, осел!.. Вырвать бы тебе язык!.. НЕ О ТОМ же совсем говоришь!»
«Я не хочу домой».
…Она уже отвечала так. Когда-то. Давно. Он уже спрашивал у нее об этом. «Если вам не терпится пообщаться с родителями – пожалуйста, я отвезу вас…» Она, дурочка, тогда ответила: «Нет, я не хочу домой. Поедемте куда-нибудь». И они поехали. На квартиру Малиновского…
…Боже.
Воспоминания о той квартире, о том, что там произошло, о счастливом безумии, о пронзающих тело молниях, о смешных отпечатках собачьих лап на простынях в качестве рисунка – все это плавит черешню в руках. Темные ягодки просто полыхают.
«Ты хочешь домой, Кать?»…
- Нет, - слышит она свой собственный шепот. – Не хочу.
- А чего ты хочешь?..
…Задал вопрос – как кинулся с двадцатиметровой вышки. Вниз. Абсолютно не будучи уверенным, что там водоем или на худой конец батут, от которого можно спружинить. Да пусть будет твердый асфальт, пусть он, Жданов Андрей Палыч, разобьется насмерть, рассыплется на части, на осколки  – все равно уже…
«А чего ты хочешь?..»
- Черешни хочу, - прошептала потерянно Катя, понимая только одно – что ничего не понимает. И что любит этого мужчину - вот такого, виноватого, неловко молчащего – во стократ сильнее, чем прежде. Да вообще – любит. Любого…     
…Черешни?..
…От слова «черешня» повеяло теплом и весной. Апрелем. Ветром, упорно стучащим в стекла джипа. И  так остро Жданову тоже захотелось черешни, что заныли вроде как от авитаминоза десны, а сердце – от  бешеного кровотока и от любви. От острого ее приступа.
…Она хочет черешни.
Андрей взял из ее рук упаковку, резким движением надорвал целлофан. Заколебался.
- Кать…  Ее надо помыть, наверное. Только где… как?.. У меня в бардачке минералка, может…
…Катя поняла, что плачет, когда язык ощутил подкатившуюся к нему соленую влагу. Он собрался мыть черешню минеральной водой посреди Сивцева Вражка?.. Рассмеялась бы, наверно, если б не предательские слезы и не остановка дыхания.
- Не надо… мыть…  Ничего. Они чистые, - надо же, получилось произнести так много слов.
…Вкусовые рецепторы впитывают терпкий черешневый сок. Наслаждение. Некоторая неловкость – куда же деть косточки?.. Жданов неловкость осознал – сумел принять практичное решение. Быстро вскрыл свою упаковку, вынул черешню и пересыпал ее в Катин «лоточек», освободив таким образом свой для косточек.  Маленькие темные плодики с огоньками внутри перемешались. Где чья черешня – уже не разберешь. Общие. Как дети.
…Лакомились безмолвно, вбирая в себя весну и волшебство. Утоляя голод. Голод, не связанный с пищеварением, – длительный голод от отсутствия друг друга. И по-прежнему – ни слова по существу. Да в чем оно, существо?.. Суть?.. Истина?.. Как быть, как себя вести, если ни одной разумной мысли в голове?.. Если совсем не представляешь – КАК НАДО, как ПРАВИЛЬНО?…
…Плотина прорвалась примерно через сотню неровных вдохов и выдохов и через десяток съеденных черешен. «Лоточек» с косточками, бывший в руках Жданова, полетел вниз. Катина черешня посыпалась из рук. На губах  ее остался терпко-сладкий нектар. Прижался к ним своими губами. Умирая от жажды.
Медленно-медленно.
Прося разрешения.
Языком.
Сердцем.
Отчаянием.
Одиночеством.
Смертью – без нее.
Жизнью – с ней.
..Впусти.
«Впусти». Это вторит ветер. Апрель. И дети, мечтающие бежать босыми ножками по земле и держать в маленьких ручках горстки песка, из которого построят свои светлые сказочные замки. 
«Впусти. Я скажу тебе всё. Скоро. Я всё объясню. Только не сию секунду. Не сейчас. Чуть позже...».
…Ее губы дрогнули. Разомкнулись. Впустили.
Проникновение…
         
Глава тринадцатая. Сивцев Вражек – 2. Лоджия

…Стих даже ветер со своими серебристыми бубенчиками, который только что веселился на Сивцевом Вражке и стучал в стекла машины с нахальством и бесцеремонностью Хозяина Москвы, полномочного представителя Апреля. Не то чтобы ему стало стыдно за свою назойливость (ну, нету у ветра подобных комплексов, и церемониться он не умеет) – просто остановился вместе со всем этим миром, включающим в себя явления природы, нагромождения построек, мчащиеся по шоссе автомобили и спешащих к каким-то своим целям людей. Остановилось само Время, снова вспомнив о своей относительности, о том, что надо прекратить отсчитывать секунды, разбрасывать их методично на асфальт – а немного подержать их в кулачке, поберечь… на будущее.
…Дыхание. Только оно живо. Оно слабее ветра стократ, но сокрушило его напрочь. Дыхание с привкусом черешни и первобытным отсутствием слов – пещерная эра человечества. Всяческая ложь вытесняется этим дыханием, густо сыплется, как осенние пожухлые  листья, даром что над городом царствует весна. Как могло получиться, что столь долго второстепенное, наносное, искусственное довлело над истинным?.. Как осознать, когда в сотрясаемом лихорадкой сознании вместо фраз роятся их обрывки – сначала конец, предложения, потом - начало, потом – середина?..
«Виноват… Катя… так… я… Не умер…  без тебя… чуть… Люблю… Оправданий… нет… кроме…»
…Вдох-выдох – на пределе.
«Без меня… плохо… было… мой бедный…  Андрей… бежала… от тебя… зачем… Простила… давно… я… Любишь?..»
Вдох-выдох.       
Его ладони – обе – на ее щеках, на шее, впитывают слезинки, редкие, беспомощные, очень горячие. Не целовал – дышал. Как через кислородную маску. Снять ее – и смерть от удушья.
…Поцелуй – узнавание. «Вот это, Кать, помнишь?..» Языком – вдоль зубов, потом – за них,  в глубину, дрожь от встречи-проникновения, сладость (слезы ее туда не допущены, остановлены)… Помнишь?.. Помнит. Вспомнив – дрожит всем телом, пьянит его этой дрожью, а его ладони даже с лица ее не решаются соскользнуть, позволить себе что-то более откровенное, нет… Только дыхание. Только разговор губ: «Узнайте меня, любимые розовые лепесточки, единственные… Узнай, родной язычок… ПОВЕРЬТЕ мне – люблю без памяти… Погибал без вас…»
Узнают. Верят.
Вдох-выдох.
…Невозможно так долго целоваться. Легкие испытывают недостаток кислорода, из-за того что не могут всякий раз добрать его в нужном количестве. Грозящая асфиксия не пугает – все равно уж теперь… оторваться – нельзя. Терпкий вкус черешни не уходит, не смывается – прочен и упорен, как наступающая на город весна, смеющаяся от осознания своей непобедимости. Сила всё сокрушающего на своем пути ветра, отступившего сейчас от черного джипа-островка исключительно из деликатных соображений. Из солидарности со всем миром – тоже отступившим… боящимся потревожить. 
«Одну… Катя… люблю… давно… Поверила… что сделать… чтобы… ты…»
«Мучился… Андрей… как же ты… глупый… Уехала… я… от тебя... зачем… Люблю…»
Продолжаются беззвучные фразы-нескладушки, отвергнувшие напрочь правила русского языка,  душевный вихрь переходит на кровь – куда же деваться измученным, истосковавшимся телам, они ведь тоже вспоминают, что живы. Не терпит, не выносит больше  промедления рука Жданова – опускается на Катино плечо, судорожно скользит с него вниз, ищет, исследует – убеждается, что жизнь не кончена… Вот же она, вот же смысл, вот же – надежда. «Моя женщина…»
…Катя перехватывает эту жадную его ладонь, сжимает, пытается усмирить. Не от страха и не от смущения – от смутной отчаянной мысли: «Не сейчас… Не здесь… Не так… Немыслимо…»  И криком кричит всё внутри: «Мой мужчина…»
…И возвращается апрельский ветер. Бьется о корпус машины с дерзким неистовством. Молит о НЕПРОМЕДЛЕНИИ.
…И способность говорить возвращается тоже. У обоих. Наперебой.
- Катька, люблю тебя… Послушай… Я должен сказать…
- Андрей, не надо, верю… Хороший мой… Потом…
- Сейчас…
- Нет… Нельзя сейчас, поздно. Мне надо…
- Никуда тебе не надо. Ничего не поздно. Поедешь со мной… Ко мне…
- Я не могу… Родители…
- Позвони…
- С ума сошел! Что мне сказать?..
- Правду…
- Прекрати… Какую правду?..
- Вот эту…
…Черешня была так давно, миллион лет назад (исходя из относительности времени), но вкус ее ощутим до сих пор, едва происходит новый захват губ губами – уже короткий, настойчивый и жаркий, быстро Катей прерываемый, потому что невозможно дольше ничего контролировать – сотрясение на клеточном уровне.
- Андрей… Я не могу…
- Ты едешь ко мне, слышишь?.. Да не выпущу просто из этой машины, и все…
- Они волнуются… Родители… Пойми, я не могу…
- Я позвоню им… Всё объясню… Дай телефон… Свой забыл на работе…
- Не дам… - у нее получается смеяться, и слезы опять льются из глаз. – Сумасшедший… От таких объяснений… папа… сойдет… с ума…
…Слова получаются через паузы. Потому что опять – поцелуи. Лихорадка. Десятибалльный шторм. Бесконечный голод. Отсутствие шансов на промедление.
- Пусти же… - взмолилась, задыхаясь, Катя. С превеликими усилиями оторвалась от Жданова (медаль за мужество – в студию, хвала героям России…). Достала из кармана телефон, включила его. Пин-код набирала в обморочном состоянии (Андрей тихо целовал в шею, нужные цифры ускользали из памяти). Наконец, получилось. Надо же. Батарея на последнем издыхании, но жива…
- Пап… это я…
…Громыхание голоса Валерия Сергеевича по ту сторону с перечислением всех смертных грехов, числившихся за с виду приличной девочкой Катей Пушкаревой. Терпеливо переждала гневный выплеск. Помня о том, что обман – это ужасно, все-таки сказала отцу:
- Пап, меня вызвали на работу. Юлиана. Важный клиент приезжает из Питера. Надо встретить. Рейс, кажется, задерживается. На неопределенное время. Может, и до утра. Не теряйте…
…Собственная ложь мучает, рождает угрызения совести. Но тонет под валом безрассудства и оголтелого счастья  -  еще не осознавший до конца своего восторга Жданов дрожащей рукой поворачивает ключ зажигания.
…Уже ясно –  действительно не выпустит.
…Потому что они обречены на нерасставанье.
…«Спасибо…» - шепчут души детей, поздравляя друг друга с появившейся надеждой на рождение.
«Чур я первый в очередь на карусель…»
«А мне мороженое с шоколадной крошкой…»
«А мне – вон ту деревянную лошадку с вязаной попоной…»
«А я хочу на карусель!..»
«Мам, пап, скажите ему! Он забрал мою машинку и не отдает!..»
«Да погодите вы ссориться раньше времени!» – досадливо рыкнул на потенциальную детвору  ветер. И, глядя вслед удаляющемуся с Сивцева Вражка черному джипу, не удержался – возгордился плодами трудов своих: «Какой я молодец…»   

* * *

- Зорь-кин…
…Голос Малиновского абсолютно блаженный. Его «кондишен» таков, что ждановская лоджия кажется раем небесным. Обителью для отдохновения. В самом деле – сколько можно жить, постоянно напрягаясь? Нестись куда-то. Решать какие-то проблемы. Вот оно – место, где абсолютный покой. И как он раньше этого не замечал?.. Прописаться, что ль, здесь, у Палыча?.. «Я к вам пришел навеки поселиться, надеюсь я найти у вас приют…» Отличная мысль! И отличное кружение перед глазами…
Ромка с наслаждением откинулся на спинку дивана и снова позвал по слогам:
- Зорь-кин…
- Что? – раздался рядом не менее блаженный голос Коленьки.
Оказывается, сидят-то они совсем рядышком. Впритык. И это Романа совсем не раздражает – наоборот, умиляет. Это ж Колька, верный друг. Боевой товарищ. Соратник. Милый, милый Зорькин! Уважаемый человек. Они с ним – «уважаемые люди»! Как он пел сегодня свой трогательный романс… Душа радовалась. Чуть слезу не вышиб – это из него-то, из Малиновского, убежденного циника и пофигиста. А голос какой! Робертино Лоретти. То есть этот… Лучано Паваротти…
- Зорь-кин… - в третий раз озвучил фамилию «названного брата» Рома. – У меня рац-пред-ло-жение. Давай стукнемся яйцами.
Николай разулыбался, очень польщенный. Хотя сначала вообще не понял, о чем речь. Возгордился, даже не сообразив, а что ему, собственно, предлагают. Но ведь тут важно – от кого именно предложение поступило! А поступило оно от Ромки, самого славного парня на свете. Чертовски приятно. Симпатяга Малиновский! Надежный как кремень. С ним в разведку – хоть щас. Только вот как покинуть этот чудесный диванчик, который так  мило раскачивает из стороны в сторону… эдакий легкий морской бриз, на яхте надуты паруса – и синее бесконечное небо над головой… М-м-м… поют чайки… Блаженство…
- Хоть сегодня и не Пасха, - добавил Роман, - но стукнуться, думаю, можно. На брудершафт…
До Коли, наконец, дошло. Стукнуться на брудершафт вареными яйцами! Изумительная идея!..     
…Правда, яиц он уже переел. Слопал штук шесть. Поверх виски. В глотке стоят. Но это неважно, важен – ритуал.
- Давай! – радостно согласился Зорькин.
Малиновский дотянулся до кастрюльки и выловил парочку яиц, одно торжественно вручил «напарнику». Прицелиться обоим было безумно сложно из-за раскоординированности движений, но все же после нескольких досадных промахов «стыковка» состоялась. Коленькино яйцо треснуло, яйцо Ромки осталось абсолютно неповрежденным.
- Я победил! – возликовал Малиновский и расколотил его ударом о столик.
- Ты же мужчина, - умилился Николай.
- А то, - довольно ухмыльнулся Роман, и тут до него дошло. – Стоп. А ты у нас, получается, кто?
- Я черт те кто, - взгрустнул Коля, очищая яйцо от скорлупы. – Я одинокий и никому не нужный. Меня Вика не любит…
- Клочкова, что ли? – Малиновский помрачнел.
- Да, - всхлипнул Зорькин. – Он-на не считает меня за мужчину… Он-на только денег от меня хочет… Так что не мужчина я, раз она этого… не чувствует… во мне… Прасковья я… из Подмосковья…
У Романа от жалости защипало в носу. При этом он перемалывал челюстями яйцо, засунутое в рот целиком, поэтому ответить  сразу не смог, только отчаянно жестикулировал, всем своим видом выражая возмущение и несогласие. Наконец проглотил последний кусок, запил его виски и пламенно воскликнул:
- Коля! Так для Клочковой все не мужчины, у кого банковский счет не с семью нулями! Нашел о ком горевать! Наплюй на нее – вот и станешь настоящим мужиком!  Да и вообще… Женщины по сути своей коварны, используют нас в корыстных целях! И черт с ними! Вот сижу я сейчас, и нету рядом женщины, а есть ты… И мне хорошо!
Кажется, Малиновский сам был поражен своим открытием – насчет «хорошо с Зорькиным». Это открытие срочно потребовалось запить еще одной доброй порцией виски. Не менее пораженный Николай сразу перестал всхлипывать и растроганно ответил, шмыгнув носом:
- И мне хорошо…
- Виват, - торжественно подвел итог Роман и обнял его одной рукой, в другой продолжая держать бокал. – Христос воскрес, Коля!
- Воистину воскрес… - не смог не согласиться Зорькин.
…Чокнулись – Ромка пустым бокалом (не заметив, что он пустой), Николай – наполовину очищенным яйцом. Малиновский лихо опрокинул в рот бокал (не заметив, что из него ничего не вылилось), а Колька принялся есть яйцо (не заметив, что на нем частично осталась скорлупа). 
Роман поставил «тару» на столик, намереваясь завершить брудершафт традиционно по-русски – троекратным поцелуем, но тут его кое-что отвлекло.
- Зорькин, - произнес он задумчиво. – А почему на столе три бокала? Нас ведь только двое.
- Действительно, - разделил его недоумение Николай, хрустя скорлупой. – Третий – лишний. Ты, н-наверно, случайно третий захватил...
- Случайно?.. -  недоверчиво переспросил Малиновский. – Тогда почему в нем недопитое виски?..
Бедолаги уставились друг на друга, усиленно пытаясь соображать поверженными алкоголем мозгами. И почти одновременно их настигло озарение:
- Стасик! – возглас Романа.
- Костик! – с секундным отставанием возглас Коли.
- И где же он?.. – Роман Дмитрич оглядел внимательно лоджию, освещенную только уличными фонарями, даже под плетеное кресло заглянул.
- Понятия не имею!.. – пробормотал Зорькин и тут же вспомнил «Клима Самгина» Горького. – «А был ли мальчик?.. Может, мальчика-то и не было?..»
- Да как же не было… Тут был… Со слоном. Дематериализовался? Или у нас групповая галлюцинация приключилась? – Ромка озадаченно почесал затылок. Голову вело так, что уже вообще стирались всяческие понимания происходящего, и он задал вопрос, патент на который и авторские права приобрел этим вечером волшебным образом растворившийся в пространстве Стасик-Костик:
- Где я?..   
- У Жданова, - минуты через две усиленной работы измученных мозгов вспомнил Николай. – На лоджии.
- А какого хрена мы к нему приперлись?.. – изумился Малиновский. – И где он сам?.. Хозяин-то?..
- А черт его знает… - выдал Коля исчерпывающий ответ и поник «буйной головой». Стадия отключки приближалась неумолимо. Еще один прочувствованный крик души: - Ромка… Хорошо-то как…
И это были его последние внятные слова.
- Воистину хорошо, - признал святую «пасхальную» правду так и не «обрудершафтенный» до конца Роман Дмитрич, нащупал рукой в качестве единственной на данный момент опоры верное острое плечо Николая Спасительного, уткнулся в него лицом и провалился в счастливую (до поры до времени) тьму...
…А потерянный Стасик-Костик путешествовал по чужой темной квартире. Пустился он в этот путь неимоверное количество времени назад в поисках ванной, поскольку вдруг смутно осознал, что ужасно грязен после барахтанья в луже и надо бы как-то привести себя в порядок. Не будучи знакомым с расположением в неизвестном пространстве включателей, несчастный Костик с голубым слоном под мышкой терпел аварию за аварией  - натыкался на углы и косяки, на всевозможную мебель, рушился, карабкался, поднимался, упорно не выпуская из рук слона.  Наконец, после энного количества падений и набитых синяков ему повезло – нащупал ручку какой-то двери и даже смог зажечь свет. И ошалел от сияния голубого (в тон сродненному с Костиком слону) кафеля.
Ну, слава богу. Прибыл…
…Дверь на замок не закрыл, блаженно жмурясь от тонких парфюмных ароматов и сияющей белизны ванной. Хорошо-то как… Уютно… Покойно...
Завершающая мысль прозвучала победным аккордом: «Иди ты к черту, Мария Тропинкина…»     

* * *

- Кать, это мой дом. Моя квартира. И твоя теперь, - шепнул Андрей, не в силах заставить полноценно работать собственные севшие от эмоционального напряжения  голосовые связки. – Вон – видишь… Темные окна на третьем этаже...
- Вижу… - стирая влагу со щек, кивнула она.
- Пойдем… - он сжал ее тонкую ладошку. – Там никого не будет, кроме нас… Только мы с тобой…

0

4

Глава четырнадцатая. Луна в Козероге. Миссия выполнима

«Что-то происходит из ряда вон… И почему такое ощущение?.. Луна-то где у нас нынче? В Тельце?.. В Козероге?.. Если в Козероге и при определенном расположении звезд и планет по отношению друг к другу  – то, по Павлу Глобе, возможны разного рода катаклизмы… Явления всякие… вплоть до аномальных… Погода странная – ветер только что свистел за окном так лихо, что ветви стучали в стекла, и вдруг стих в один момент, улетучился, будто его и не было…»
Данные мысли возникли у консьержки Зинаиды Матвеевны, едва она узрела владельца квартиры на третьем этаже и его спутницу. Помня «нижайшую» просьбу обаятельного Романа Дмитрича не выдавать присутствия  его и странного эскорта из еще двух подозрительных личностей на территории Жданова, она то краснела, то бледнела с периодичностью в полминуты, не представляя, как (со своей патологической честностью)  будет лгать в лицо уважаемому Андрею Палычу. Ведь он непременно спросит, как дела, все ли в порядке, поинтересуется самочувствием – всегда такой вежливый, внимательный… Может, все же предупредить, от греха подальше, что его в квартире поджидает троица победителей в игре в «Зарницу»?  (И ведь взрослые люди, а так по-детски глупо дурачатся. Заняться, что ли, больше нечем?.. Их, богатых, не поймешь…)
…Сказать или не сказать?..
Вопрос отпал сам собой – вошедший в вестибюль Жданов показался консьержке еще более инопланетным и «в Козероге», чем Роман Дмитрич и два его «телохранителя». И слов-то не подберешь. Не то что одержимый – а… яростно счастливый. Глаза сверкают черными алмазами, весь на распашку, огненный какой-то – кажется, прикоснешься и отдернешь тут же руку, получив ожог. Или удар в двести двадцать вольт. Девушка тоже… с неземным лицом. Кончики ресниц подрагивают и серебрятся – что это, игра света дает ощущение запутавшейся в них звездной пыли?.. Улыбается. Не кому-то определенному, а просто – мирозданию. Галактикам. Близким и далеким…
И заговорить-то с этими «инопланетянами страшновато…
- Добрый вечер, - произнес Андрей потусторонним хрипловатым голосом, еще более утвердившим Зинаиду Матвеевну в мысли, что Луна нынче именно в Козероге и катаклизмов не миновать.
- Д-добрый вечер, Андрей Палыч, - пробормотала она, торопливо потянулась за запасными ключами и тут же с испугом  убедилась, что брелок на связке совсем другой, чем на первом комплекте. Надо было этот отдать Роману Дмитричу, и пусть бы они там сами разбирались со своей «Зарницей»! Вот голова садовая! Прямо сейчас придется держать ответ перед хозяином квартиры, почему ключи другие… кошмар…
…Но, отдав дрожащей рукой комплект Жданову, консьержка тут же убедилась в напрасности своих страхов относительно ключей. Он взял их, не глядя. Такое ощущение – он взял бы сейчас что угодно, хоть гранату с выдернутой чекой, хоть моток шерсти из корзинки – и не понял бы, что берет и с какой целью. Взял и повел девушку с ресницами, посеребренными звездной пылью, к лифту.
Растерянная Зинаида Матвеевна, так и не осмелившаяся предупредить Андрея Палыча о «гостях», глядела им вслед и думала, что эта парочка меньше всего похожа на игроков в «Зарницу».
…И о том, что девушка, чьи пальцы сплетены с пальцами Жданова, меньше всего похожа на его невесту Киру Юрьевну.
…И почему-то консьержке казалось, что та троица наверху, поджидающая хозяина, едва ли может рассчитывать на то, что «сюрприз» будет удачным,  встреча – радостной, а прием - теплым.
…И о Луне в Козероге Зинаида Матвеевна тоже думала. Великая сила астрологии – с ней не поспоришь…

* * *

…Запасным ключам не повезло – едва замок не без труда был открыт, впустив пару в темную прихожую, они полетели на пол с сокрушительным «звяком». А все потому, что хозяин не смог удержать их в  ладони.  И сил на то, чтобы нашарить на стене включатель, тоже не было...
- Кать…
…Прижал ее к двери, теплую, податливую, пахнущую апрельским ветром и все еще – фантастика - черешней. Вот так – блокировать в узком, тесном пространстве, в кольце рук, чтобы уже никуда, никогда… Страшно сдвинуться с места, страшно выпустить – исчезнет ведь, растворится во тьме, окажется наваждением, весенним воспаленным бредом… Чтобы зажечь свет, надо на несколько мгновений выпустить из объятий – невозможно…
- Андрей… мы так и останемся здесь… на пороге? - Катя тихо смеется, вздрагивая от его поцелуев, наслаждаясь этой невозможностью даже пошевелиться, пропадая от сладости плена.
- Подожди, - дыхание его тяжелое, прерывистое, горячее. – Подожди, Кать, сейчас…
- Ты не очень-то гостеприимен…
- Я ужасно негостеприимен… Я даже чаю тебе не предложу… То есть… Потом…
- Не хочу чаю… Но мне темно…
- И страшно? – он улыбается, сотрясаемый желанием и страхом внезапной катастрофической, абсолютно не объяснимой разумом возможности потери (уж слишком фантастическим было ее появление – на пороге супермаркета, читающей объявление про конкурс фруктов).
- Не страшно… Но я ничего не вижу, не понимаю, где я… Ты действительно тут живешь или это какая-то пещера, заколдованное место?..
Андрей почти беззвучно смеется в ответ, и снова – к роднику, к черешневым губам. Через пару веков удалось оторваться (ох, и жалкое же это понятие – время…), ответил на ушко:
- Заколдованное, Кать… Ты ведь здесь… А если честно… У меня, наверно, беспорядок… Не помню я ничего… Что было до того, как… В общем… до «Седьмого континента»… Я тебя увидел… Ты читала объявление… Тебе захотелось в Таиланд?.. Хочешь, нахально прорвемся туда… вне конкурса… И даже избежав дизентерии от рамбутанов?..
- Глупый… - ее душит смех и счастье. - Никуда я не хочу… К тебе хочу…
- Катька…
…Задохнулся. Руки нетерпеливо стянули с нее плащик. По-прежнему темно, по- прежнему ничего не видно, и пришлось со стоном оторваться от черешневых губ. Одна мысль, одно ощущение – молоточком: «Живой…»  Выключатель не стал искать – на ощупь повесил плащ на вешалку. Даже попал с первого раза, несмотря на дрожащие руки. Мгновенно – опять к Кате, жадно обхватил ее всю… «Живой…» Опустился, не отрываясь, на колени, скользя по родному телу ладонями – к сапожкам…  Расстегнул, снял их, осыпая поцелуями, лодыжки, колени, обжигая сквозь скользкий капрон кожу… Она охнула, наклонилась, молчаливо умоляя подняться...
«Что же ты творишь…»
Ботинки… Непостижимым образом избавился от них в момент, даже не притронувшись к шнуркам, содрал едва ли не с кожей, упали с глухим стуком рядом с ключами, такие же лишние, поверженные…   «Живой…»
…Глаза немного привыкли к темноте, и проложены сквозь окна бледные молочные дорожки далеких фонарей.  Жданов подхватил Катю на руки, вошел в гостиную. Замер посередине комнаты на несколько секунд. Опять страх. Что всё неправда. Что всё оборвется сейчас тяжким пробуждением, и он окажется в своем страшном настоящем – без вот этого маленького трепещущего чуда. Дыхание – толчками, кровь по венам – толчками. Как же надо изголодаться, чтобы ТАК лихорадило. Чтобы до боли. До стенания.
- Кать…
…Обхватила ладошкой его шею – доверчивая, притихшая, желанная. Пальчики подрагивали от той же лихорадки, которую пыталась усмирить, не демонстрировать так явно.
- Андрей…
…Прижался лицом к ее волосам. Дышал ветром, сохранившимся в прядях. Оттепелью. Весной. Легким касанием сознания проскользнуло: пусть еще сто раз - через ад. Валяться на снегу избитым, с лицом, превращенным в месиво, и мечтать о смерти – пусть, сколько угодно, раз уготован этот миг. Раз так милосерден к нему апрель, и эта женщина, которая прощает невозможное.
…Она восприняла эту паузу, эту остановку «в пути» с благодарностью. Еще раз уткнуться губами в его шею и попытаться не сойти с ума от НЕСБЫТОЧНОСТИ того, что почему-то сбывается, происходит, дарится чьей-то невидимой щедрой  рукой. Весной ли, апрелем, ветром, милосердной судьбой – не понять, не разобрать. Уже неважно. Ее «сто лет одиночества» миновали. Пусто еще сто раз по сто лет, да хоть по тысяче – Бога ради, раз предоставлено это право на блаженство. Несчастное Время, жалкое и слабое, со своим кажущимся и относительным величием – что оно может противопоставить ВОТ ЭТОМУ…
…Несколько мгновений паузы, зависания в невесомости («станция» совершала маневр,  плыли в пространстве люди и предметы – как в «Солярисе» у Тарковского) – и терпение закончилось.     
- Всё, Кать, не могу больше…
…Как-то преодолел расстояние от гостиной до спальни. Тут из-за распахнутых штор смелее хозяйничают фонари, чей свет от белизны и медленного мерцания и подавно напоминает звездный.
«Живой».
«Живая».
Всё прочее – за бортом. Все и вся.                     
…Раздевали друг друга, будто соревнуясь. На самом деле не в соревновании дело – в жажде. В доставании пересохшими губами до спасительной воды. Хрустальной, колодезной. До возможности жить дальше. Множить жизнь – дальше...
…Оголтелая страсть смешалась с оголтелым ужасом. «Ты есть? Скажи, что ты действительно есть. Что не призрак. Не фантом». – «Я есть. Не сомневайся». – «Не исчезнешь?». – «Нет…»
…Упал на постель, увлек ее за собой, подмял  под себя. Снова замер. Медленно-медленно проверяя  пылающими пальцами наличие. От шеи до ключицы. Опять растянулись мгновения. Касание холмиков. «Помнишь?» - «Помню…» - «А вот так?..» - «Ох, что же ты… де… лаешь…» - «А так?..» - Даже в мыслях (в их зыбком их подобии) слова закончились.  Вдох-выдох.
…Всё молча. Жестами. Скольжение по телу. Произнести, прокричать «люблю» не получается. Даже внутренним криком. Кто пробовал говорить, целую эру погибая от голода и найдя, наконец, его утоление?.. У кого получилось?.. Нет таких. И ветер не смеет вернуться. Заглянуть в окно. Постучать… Куда там. И наблюдать-то вблизи не смеет. Издали только. Поодаль...
…Его рука соскользнула с ее груди, убедившись в пределе напряженности крохотных «черешен». Живот. Сжимается под ладонью. Горит, сокращается и расслабляется. Горячий и шелковый. «Кать, жива?» - «Не знаю. Если это смерть – хочу смерть…» - «Никаких смертей, счастье мое. Живем… А вот так?..»
…Пальцы покидают живот и соприкасаются, наконец, с влажным очагом ожидания -  зашкаливает температура. Неистовая работа приятно истерзанных губ, спрашивающих друг у друга последнее согласие...
«Да?»
«Да…»
«Я могу?..»
«Можешь…»
«Иду…»
«Жду тебя…»
…Истосковавшиеся тела и души готовы насытиться немедленно. Потому что разлука была – пропастью. Вечностью. Стылым Ледниковым периодом, где белка гонялась за своим несчастным орехом и все время его теряла. Вечной мерзлотой...
…Взрыв назревает почти мгновенно, и так отчаянно хочется его сдержать. Продлить...
«Тихо, тихо, любимая моя… Замри… Остановись…»
«Замираю… Чувствую тебя… Еще…»
«Сейчас, моя сумасбродка… Давай вот так… Медленно…»
«Ох…»
«Катька… Не могу… Вот так… Тихонько… Как же хорошо…»
«Еще…»
«Не своди с ума… Я же сейчас… прямо сейчас…»
«Пусть…»
«Хочу продлить…»
«Не могу больше… Пожалуйста…»
«Чуть-чуть… продлить…еще… господи… не могу… Всё…»
…Сотрясение тел, и новый неразрывный поцелуй. Приглушенные стоны. Постепенное стихание судорог…
…Андрей стирал ладонью слезы с Катиного лица. Собирал губами.  Сквозь еще не усмирившееся дыхание прорывалась глупая блаженная улыбка. Восторг.
- Кать… Мне стыдно… Я сплоховал… Не сдал экзамен по гостеприимности...
- Еще как сдал…
…Нашла его руку, поцеловала, как целовала раньше. Давно.
- И чаю не хочешь?..  – тихо спросил он, не понимая, почему до сих пор жив и сон не кончается. – Правда не хочешь?.. 
- Нет…

* * *

- Я первая!
- Нет, я!..
- Я! Я занимал!..
- Это я занимала! Девочкам надо уступать!
- Поду-у-умаешь!.. У нас демократия!.. Мужчины и женщины равны!..
- Надо же, какие мы продвинутые! Больно умные! Патриархат – в прошлом! Я первая!
- Да ты просто выскочка! Матриархат тоже в прошлом!  Устарел! Сейчас законы  капитализма - побеждает сильнейший! А ну с дороги!..
- Ах так!.. Да я тебя…
- Ребята! Прекратите! Не драться! В очередь!.. Все успеем!..
…Будущих детей, которым открыли доступ к каруселям, пирамидкам, пряникам, Диснейлендам, а главное – к любящим родителям, вполне можно понять – ждали ведь черт знает сколько…
     

* * *

…Первое ощущение Романа Малиновского после пробуждения: замерз как собака. Потом пришла более четкая мысль, вернее  вопрос самому себе: что, опять не закрыл на ночь форточку?.. Вот идиот…
…Потом возникло удивление: какого черта ломит все тело и конечности не шевелятся, будто загипсованные?.. И третье, самое страшное: почему не умер вчера?..
…Ох,  как хреново… Голова напоминает чугунный котелок, в который кто-то садистски и методично  долбит кувалдой… Наждачку во рту, именуемую языком, вырвать бы немедленно, чтоб нёбо не колола…
…Напился, значит. Где? Когда? С кем?.. И почему так холодно? Почему щека уперлась во что-то острое?..
…Неожиданно «острое» зашевелилось и мученически застонало.
- Кто здесь? – невнятно пробормотал Малиновский, перепугавшись.
- Я… - послышалось в ответ жалобное.
- Кто – я?
- Николай Зорькин…
- Зорькин?!! Зачем? – искренне ошалел Роман, оглядываясь и с ужасом понимая, что не узнает окружающее. – Мы тут почему?..
- Мы тут с миссией… Невыполнимой…     
   
Глава пятнадцатая. Миссия выполнима – 2 

…Рассвет вступал в свои права. Абсолютно безветренный, тихий, таинственный. Время опять властвовало над всем сущим – неумолимый отсчет минут, и вот уже можно различить обстановку и предметы на лоджии, и острая подпорка для лица Малиновского - действительно не что иное, как плечо Николая Зорькина.
«Хотите – верьте, Роман Дмитрич, не хотите – не верьте», - говорили, смеясь, минуты, прежде чем унестись в прошлое, в вечность.
«Умереть хочу – вот что», - прорыдало, вернее - провыло что-то в Ромкином сознании.
- Зорькин… Добей меня… - взмолился он. – Будь милосерден…
- Не могу… - прохрипел Коля. – Меня… это… в тюрьму посадят, а мама… одна останется…
- Ох… - Малиновский предпринял очередную попытку хотя бы сесть ровно, и – вот чудо! – это ему удалось. – Маму жалко, конечно… Так и быть… Застрелюсь сам… Где мой пистолет?.. О Боже…
«О Боже» относилось к первому смутному воспоминанию – конкурсу караоке в «Планете Омега». Чертова память вдруг заработала в самый неподходящий момент, продиралась сквозь тяжкое похмелье, отказавшись щадить «мученика», выдавала подробности самого страшного вечера в жизни Романа Малиновского.
…Клуб, где толпа людей воспринимала их как парочку гомиков.
…Хохочущая Тропинкина.
…Ночь, проведенная практически в объятиях Коленьки.
…Через несколько часов – совет директоров.
- Зорькин… - сдавленно произнес он, обхватив голову ладонями и умоляя  кувалду внутри черепа не бить с такой яростью. – Одним пистолетом тут не обойтись… Делаем так… Я выхожу на незаконных торговцев оружием, приобретаю у них, помимо пистолета, пулемет, несколько обойм и взрывчатку. Едем в тот чертов караоке-бар, уничтожаем полностью персонал… Жаль, до свидетелей позора не добраться – кто ж их теперь сыщет… Подкладываем под бар взрывчатку и сметаем его с лица земли. Потом едем в Зималетто и расстреливаем Тропинкину… Если она уже успела все рассказать женсовету – его расстреливаем тоже… С контрольными выстрелами в голову… Последние две пули – для нас с тобой… Ты же хотел славы, Зорькин?.. Вот и получишь ее… Посмертно… Первые полосы центральных газет я тебе гарантирую…
…Коля не возражал. Он вяло очищал одежду от прилипшей к ней яичной скорлупы. Малиновский же потянулся к столику в надежде, что в бутылке осталась хотя бы пара глотков виски. Напрасно. Она была пустой, как и три бокала, один из которых – на боку, чудом не скатившийся и не разбившийся. Надо как-то сделать над собой нечеловеческое усилие и подняться. Главное – добраться до бара. Слава богу, запасец там нехилый…
…Стоп. Три бокала?..
- Зорькин, я не всех кандидатов в покойники перечислил, - мрачно сказал Рома. – Про Стасика забыл. Сбежал-таки, гад, втихушку. 
- Может, он где-нибудь на диванчике прикорнул. В тепле. В отличие от нас, - с завистью в голосе предположил Коля.
- И Жданов его не заметил, да?.. – усмехнулся Малиновский. – Прям по «Иронии судьбы» - мало ли что там валяется, на диване… Не, сбежал, точно. А нас с тобой Палыч не обнаружил, потому что на лоджию не заглянул. Куртки на нас, ботинки на нас… Черт… Надо идти его будить… Ответит, негодник, за все мои страдания… Зорькин… Речь репетируй, будешь сейчас Жданчику петь про любовь к нему Катеньки…
- Разя при этом перегаром, - уныло добавил Николай. – По-моему, я даже двух слов сказать не успею – он спустит наглых незваных гостей с лестницы. Даже слушать не станет, а уж чтобы поверить…
- Ему придется поверить! – рассердился Роман. – Иначе точно без кровопролития не обойтись! Я в него веру молотком вдолблю, если понадобится! Этот нюня, расчувствовавшийся не вовремя, вздумал подставить меня под президентство, чтобы уже ничто не отвлекало его от  вселенской печали!  Ни фига подобного! Пошли, пошли… Окрылим его сейчас. Чтоб полетел на этих крыльях к своей ненаглядной, а потом – прямиком в Зималетто! В кресло президента! Работать, работать и работать – на благо будущей семьи!
- Не рано ли – про семью-то? – засомневался Зорькин и тут же получил свирепый отлуп от Ромы:
- В самый раз про семью, сегодня – совет директоров! Хватит рассиживаться – пошли!
- Не сразу! – взмолился Колька. – Куда я в таком виде!  Мне надо… это… морду хоть помыть, а в идеале – зубы почистить…
- Ждановской щеткой, - захихикал Малиновский и тут же, сморщившись, схватился за голову, поскольку смех отозвался в ней усиленным гулом. – Иди чисть… Так ему и надо, негодяю… А я пока до бара прогуляюсь… Ты виски будешь?
- Не… - Зорькина аж передернуло. – Ни в жизнь больше… И вообще, дядя Валера говорит, что опохмеляться с утра – это верный путь к алкоголизму.
- Больно он умный, твой дядя Валера, - мрачно усмехнулся Рома. – Если я сейчас не выпью, то у меня только один путь – на гильотину… Дверь-то в ванную найдешь?
- Так вроде светает уже… Найду…
…Покинув лоджию, парочка разделилась – Коля побрел в сторону прихожей, Роман – к вожделенному бару. Воссылая мысленно хвалебные оды Жданову (хоть он и гад) за запасливость, извлек бутылку виски, отвинтил крышку и уже вознамерился сделать глоток «живительной влаги», как слуха его достиг приглушенный голос Зорькина:
- Рома… А она не кусается?
- Кто? – обалдел Малиновский.
- Собака, - пояснил свистящим шепотом Николай. – Ее Жданов в ванной закрыл, и она оттуда рычит. Я боюсь дверь открывать. Меня в детстве дворняга покусала…
…Белая горячка, горячка белая – понял Малиновский. Вот только у кого – у него или у Зорькина? Или у Палыча, который ни с того ни с сего ночью пса в дом приволок?..
- Щас разберемся, - с досадой буркнул Роман, отставил бутылку и двинулся к Коленьке. – В жизни Жданов собак не держал! Может, у тебя слуховые галлюцинации с перепоя?
- Сам ты галлюцинация! По крайней мере осень похож сейчас… на представителя мира дУхов и привидений! – огрызнулся Коля. – Послушай, если не веришь!
…Из-за двери ванной действительно доносились странные звуки. Мученическое «гр-раш-гр-раш»… сменялось на зловещее «гро-о-го-гроо-го», потом – на совсем уж какое-то потустороннее «хо-о-о-до-о-о»…
- Зорькин, - задумчиво проговорил Малиновский, - ты в детстве книжку про Карлсона читал?
- Нет, - честно признался Николай. – Только мультик смотрел. У меня настольная книга была – «Незнайка»...
- Вот оттого ты такой Незнайка и есть по жизни, что про «упитанного мужчину в самом расцвете сил» не читал, - заключил Рома. – Эти звуки – классический храп, который Карлсон с Малышом изучили досконально благодаря дяде Юлиусу и фрекен Бок.
- Храп?! – изумился Коля. – Чей?!
Вместо ответа Малиновский распахнул дверь и щелкнул включателем.
…В ванне, положив голову на голубого слона, спал Стасик-Костик с зеленым лицом, запечатлевшим удивленно-страдальческое выражение.  От зажегшегося света он не проснулся – только поморщился, всхлипнул жалобно, чуть пошевелился – и продолжил песню:  «Гр-раш… гр-раш… Гро-о-о-го… Бр-пс…» 
- Однако… - пробормотал ошарашенный увиденным Зорькин. – Костик-то, оказывается, далеко не ушел… Быстро надыбал приют уставший путник…
- Меня другое волнует, - откликнулся Роман, нахмурившись. – Жданов что – перед сном не заглядывал в ванную?.. Вообще-то он в этом деле… аккуратист. Неужели так и не вернулся?..
…«Эмчеэсовцы» настороженно переглянулись. В измученном сознании Малиновского сразу ожила страшная картинка: метро, рельсы, растерзанное тело. В не менее измученном сознании Николая мелькнул панический вопрос: «Ой, мамочки… Что ж с Катькой-то будет?.. Да сама-то она… жива ли?.. После набережной?.. Неужто – крестик искать?..»
…Не сговариваясь, рванули из ванной – к спальне. Рассвет к тому времени все больше вступал в силу – вырисовывал мебель и предметы. По пути, в разбавленной бледным светом прихожей, Роман распознал нечто, заставившее его притормозить и отрывисто приказать Коле:
- Стоять!
«Стой, стрелять буду!» – вспомнилось перепуганному Зорькину. – «Стою». – «Стреляю…»
…Малиновский зажег свет. Уставился на то, что его привлекло, – валяющиеся у двери ботинки Андрея. Рядом – при более пристальном рассмотрении – связка ключей.
«Живой! На месте…» - с облегчением констатировал Рома. И тут же отметил взором: а неподалеку от ботинок – сапожки… женские… На вешалке – плащ… черный… женский…
…Негодование захлестнуло девятым валом.
«Гаденыш Жданов!!! Я, значит, из-за тебя… педиком в баре… Пел – Иван Козловский хренов… Кучу времени провел… с этим Зорькиным-Хренорькиным… Спал на его плече, как полный идиот!.. Сегодня – совет директоров, меня – президентом… Блин…  Нажрался как скотина – в голове перезвон, во рту – помойка… Переживал за тебя, мерзавца, а ты… ни на каких не на рельсах – с бабой пришел, как ни в чем не бывало… только по ушам ездил, мексиканские страсти изображал, что ни с кем, кроме Катеньки, не в состоянии, а на самом деле… налицо полное, блин, СТОЯНИЕ…   Мерзавец!!! »
- Отбой! – рыкнул Рома, обращаясь к ошалевшему Зорькину. – Здесь он… Жив и здоров! Симулятор!.. Пришел… в компании с моделькой, твою мать… Сегодня же на работе… убью! Только уж песен петь про печаль-тоску не позволю! Жданчик, блин… ПРЕЗИДЕНТ! Им и останется!.. Короче, Зорькин… Буди этого Карлсона и Малыша в одном флаконе, вместе с его слоном, и сваливаем отсюда. Ну, Палыч… погоди!
- Погоди… - эхом прозвучал голос Николая.
- Вот именно! – Малиновский рвал и метал, не замечая, что «соратник» стоит столбом, уставившись на вешалку. – Видит бог – я добрый человек, но и моему терпению есть предел! Где мое виски?!
- Погоди, - изумленно повторил Колька. – Плащ…
- Что – плащ?!!
- Это… Пушкаревой плащ…
…Очнувшийся от ярости Ромка наконец соизволил заметить, что «напарник» стоит столбом и не отводит глаз от вешалки.  Смысл его слов дошел не сразу. То есть – вообще не дошел. Из-за абсурдности.
- Чего?!
- Плащ… Пушкаревой… Я его узнал… - констатировал Николай в предобморочном состоянии. – И сапоги… тоже…
- Коля… - осторожно произнес Малиновский. – Ты… это… приди в себя. Так бывает. Это недомогание такое. «Перепил» называется. Какая Пушкарева?.. С какого перепугу?.. Таких плащей – тьма. И сапог  – тоже. Ты давай сейчас… успокойся малость. Разбуди Стасика. И пойдем потихонечку. Ножками. По славному городу Москве. А?..
- Я не сумасшедший! – взбунтовался Коля, озверев. – И не «перепил»! То есть я «перепил», но не настолько!.. Это Катькин плащ!
Ощущая на себе сочувственно-недоверчивый взгляд «сподвижника», Зорькин вырвался из рамок приличия и полез в карманы черного плаща. Извлек оттуда сотовый телефон с напрочь севшей батареей и завопил:
- Катькин «Самсунг»!
…Пошарился еще, нашел капроновые перчатки с ажурными вставками и окончательно впал в аут:
- Ее перчатки! Я сам ей их дарил! На Восьмое марта!
…Роман изменился в лице. Не то чтобы начал верить – просто почувствовал оголтелую жажду  заглянуть в спальню Жданова. Немедленно. Отрывисто скомандовал:
- За мной.
…Расстояние преодолели за несколько мгновений. Остановились в проеме. Перевели дух. Неуверенно обменялись взглядами. Решились. Заглянули…
…Спящие чуть-чуть, уголочками губ, улыбались во сне, прижавшись друг к другу. Катина голова – на плече Андрея. Его лицо обращено к ней, и от дыхания чуть шевелится ее тонкая изогнувшаяся прядочка волос. Хрупкое единение, сцепленные пальцы – поверх одеяла. Розовые от сна лица. Насыщение после векового голода. Вдох-выдох.
…В окно – плывет, серебрится рассвет. Ложится бледными мерцающими полосками. Льнет к любящим. Устраивается поуютней меж них. Млеет. Присоединяется к несбыточному, которое вдруг взяло и сбылось. Соткалось бродягой и весельчаком – ветром. Или же он только сопровождал бредущих друг к другу вслепую?.. Руководил событиями?..   
…Такие отдельные от всех. Посмеявшиеся над суетой. Над временем.  Над чьими-то чаяниями и планами. Собранные воедино. Силой неизбывного желания - жить. Продолжиться. Повториться. Виноватые – друг перед другом, перед всем миром. Готовые отвечать за свою вину. Предстать перед судом. Но не сейчас. Позже… Когда найдутся силы хотя бы разомкнуть ресницы.
- Кому хлеб, кому маца, ламца дрица гоп-ца-ца… -  выдавил Коля первое, что пришло ему  на ум. Совершенно не относящуюся к происходящему присказку. Но вот возникла же. Чего только от обалдения не происходит…  Остается отделить… Хлеб от мацы… Зерна от плевел… Хотя, может, и этого делать не стоит?..
…С Малиновским же случилась истерика. Он тихо сполз по косяку, давясь в беззвучном смехе и периферически с изумлением  отмечая, что от похмелья не осталось и следа.
- Колька… Мы все-таки их помирили!.. Черт побери!..  Как это нам удалось?.. Когда?.. Каким образом?.. Не помнишь?.. Может, силой устремлений?.. Полетом мысли?.. 
…Ошалелый Зорькин не успел ответить – из ванной донесся страдальческий вопль, затем – жалобные стоны.
- Костик кричит. Чего это он? – озаботился, спохватившись,  Николай.
- Чего ж удивляться… - простонал все еще не отошедший от хохота Роман. – Он проснулся  и увидел себя. Свое отражение. В зеркальном потолке. Со слоном. Хичкок отдыхает. Я б на месте Стасика не выжил - утопился тут же…
После очередного приступа смеха Малиновский стал серьезным и добавил:
- Так. Мне всё ясно. На мне – подъем Стасика, на тебе – уборка территории. Приведи всё в порядок на лоджии и в прихожей. Уходим по-английски. Из сожженной Москвы. Наполеоны, блин, Бонапарты…
…И еще через мгновение напутствовал спящего, хихикая:
- Увидимся на совете директоров, Андрей Палыч…

Глава шестнадцатая. «Мой президент»

…Пробуждение подкатывало подобно мягким морским волнам, целующим ступни на желтом-желтом прогретом песке. Ветра не было – только теплый свет проникал сквозь ресницы. Волны побежали от ступней по телу, задержались на шее, пощекотали ее – Катя улыбнулась, не открывая глаз и по-детски сморщив нос. Тогда осторожная волна коснулась щеки, повеяло ветерком… так напоминающим дыхание. Наконец дразнящую волну ощутили и губы.
Андрей…
Не сон?..
На миг стало страшно разлеплять ресницы. Если это сон, то пусть он будет вечным. Вернее, пусть ничего не будет. Просто Ночь, черная дыра. Погаснувшее Солнце.
- Кать… - шепнула «волна».
…Не сон.
Глаза открылись. Судорожно потянулась к тому, кто смотрел на нее одновременно смеющимся и сжигающим взором, обхватила за шею. Вцепились друг в друга – не отодрать. Молча. Исступленно. Каждый благодарил за эти объятия кого-то очень доброго. Милосердного.  За этот маленький и огромный рай. Кого? Бога?.. Апрель?.. Ветер?.. Самих себя, пустившихся во вчерашний путь – вслепую, без собак-поводырей – по необъятной Москве - к ее душе, к ее музыке и перебору гитарных струн?.. Давно надо было – просто пойти… Туда, где сердце. Какие же дураки…
…Так много надо сказать… Покаяться… Наверное… теперь… вот прямо сейчас пришло время. И Катины губы раскрываются первыми – для самого первого слова: «Прости…» А потом, быть может шутливо-выстраданное: «Я ненавижу Египет, Андрей… Это не мой климат. Я ненавижу всё, что без тебя…»
…Жданов тоже порывается – вот с этим «прости». И еще слова, и еще. О самом больном. И тоже с долей шутки, чтобы не напугать ее и одновременно – выразить как есть. «Я ненавидел тех боксеров, Кать, которые меня не добили. Теперь я их обожаю…»
…Но вид ее полураскрытых губ свел с ума. Бессильные слова захлебнулись – в очередной раз.
…Поцеловал. С нарастающим напором. С беснующейся лавой в венах. Ошалевая от Катиных стонов и ее горячей, спаянной с ним кожи.
…Откуда ни возьмись – ветерок в форточку. Проснулся, шельмец, от трудов вчерашних. Настроен решительно, даже воинственно: «Ну-ну. Вы что же, птенчики мои, гомо сапиенсы неразумные, думаете – заслужили круглосуточную негу в райских кущах?.. Как бы не так. Натворили дел – извольте расхлебывать. Тут уж я ничего поделать не могу. Здесь вам не Эдем, и не Голубая лагуна. Уже забыли об этом?.. Придется вспомнить… в окно хоть выглянуть – на проснувшуюся будничную Москву. Это я, везунчик… Куды хочу, туды лечу. Чем смог – подсобил, а в остальном – не обессудьте. Как говорится – чем богаты…»
…Ветер хорохорился, конечно. Жаль было голубков. Так что же делать. Все равно ведь сейчас зазвонит. Телефон этот. Адское изобретение человечества…
…Как назло – телефон на тумбочке, совсем рядом с кроватью.  Звонит долго, настойчиво.
- Анд… рей… Теле…
- Черт с ним… - не дает договорить, зацеловывает, пьет, вбирает в себя, озверевший, неистовый от голода и жажды.
…Включается еще более адское изобретение человечества – автоответчик.
- Здравствуйте. Я Андрей Жданов. Меня сейчас нет дома. Дождитесь звукового сигнала и говорите все, что вы хотите.
- Андрей! – голос Павла Олеговича суров, сдержан, сердит. – Что происходит? Ты в курсе, что рабочий день начался и через полтора часа совет директоров? Почему отключен мобильный? Где Роман? Что это за мальчишество?! Если ты дома – немедленно возьми трубку! Или я буду с тобой в офисе сегодня СОВСЕМ по-другому разговаривать!
…Ушат оказался не просто с холодной водой – с ледяной, колодезной, глубинной. Катя в испуге замерла, Андрей стиснул зубы, едва не застонав.
…Работа.
…Совет.
…Родители.
…Рабочий день начался.
«Мама… Папа… Юлиана… Встречи назначены…» Катя скатилась с кровати вместе с простыней и кинулась подбирать свои вещи с пола. С мукой следя за ее действиями, Жданов снял трубку.
- Да, пап. Прости, я… не слышал. Был в душе.
- В душе? – еще более посуровел отец. – Молодец, сынок. Спасибо, что не в постели.
«Еще как в постели…» - нисколько не раскаивающийся «сынок» невольно улыбнулся, наблюдая, как Катя пытается, одной рукой придерживая простыню («Скромница моя ненаглядная…»), другой – вывернуть рукава у блузки.
- Пап, я… скоро буду. Я успею к совету. Ромке позвоню сейчас. А свой мобильник я на работе оставил.
- Я в курсе… насчет Киры, - ничуть не смягчился Павел Олегович. – Она звонила Марго. Значит, решил рубануть… одним махом?
- Это не телефонный разговор, па, - Андрей нахмурился. – Решения не изменю. До встречи.                                                   
- Подожди, - остановил его отец. – Мне нужен домашний телефон Екатерины Пушкаревой. Ты можешь мне его дать?
- П-пушкаревой?.. В смысле… Кати?
- А ты знаешь другую Пушкареву? – рассердился Павел Олегович. – Андрей, проснись! Ты на какой вообще планете? Надо, чтобы Катерина приехала в Зималетто - отозвать доверенность на Александра. Припоминаешь такого?..
…Андрей припомнил. Всё припомнил. Как же это было давно, целый вечер и ночь минули – невероятные и радужные, величиной с эру. Разоблачение Воропаева, собственное решение не претендовать на президентское кресло, а похлопотать перед отцом за Малиновского. Но теперь… Теперь все изменилось. Протянулась нить в будущее. Вот эта смешная, полуодетая девочка-женщина, растрепавшаяся, с розовыми щечками и опухшими от поцелуев губами, - и есть будущее. И есть нить. Смысл. Ради нее и малышей. «Так что обломись, Ромочка…»

(«И все-таки я первый», - подумал довольный «малыш», мысленно показал язык потенциальным братьям и сестрам и принялся мечтать, как впервые переступит порог Зималетто в качестве его президента. «Начну, пожалуй, с модернизации производства, - осенило его. -  Швейное-то оборудование к тому времени уж точно устареет...».)

…Андрей продиктовал отцу нужные цифры и повесил трубку.
- Зачем я понадобилась Павлу Олеговичу? – испуганно спросила Катя, машинально схватившись за живот и не подозревая, что уже обнимает тем самым своего ребенка. – Что случилось?
- Кать, это из-за доверенности. Тебе придется приехать в Зималетто сегодня и отозвать доверенность на Воропаева, - Жданов протянул руку, желая поймать ее за край блузки  и увлечь на постель, прекратив тем самым этот кощунственный процесс – застегивание пуговиц на груди. Но она отскочила от него и воскликнула в ужасе:
- Господи! И ты дал ему мой номер! Он же сейчас будет звонить! Папа скажет, что я всю ночь кого-то в аэропорту встречала вместе с Юлианой, и даст номер  сотового!.. А он разряженный напрочь! Тогда Павел Олегович позвонит Юлиане в офис, а она ни сном ни духом… Что же я наделала!.. А ты!.. Дал ему мой домашний номер!..
- Ты предпочла бы, чтоб я подозвал тебя к трубке, обнаружив тем самым твое присутствие в моей спальне?.. Да  ради Бога, я бы мог, вот не сообразил вот только…  И что же, интересно,  ты такого ужасного наделала? – опьяненный ее очарованием, такой досадливой и негодующей, Андрей отшвырнул от себя простыню и, в отличие от Кати, абсолютно не стесняясь своей наготы, сделал два шага и подхватил ее, яростно сопротивляющуюся,  на руки. Сжал так, что она даже охнула. Повторил хрипло, жадно вдыхая родной аромат: - Что ты такого наделала, Кать… кроме того, что решила замуж выйти… за меня... Что же тут… преступного … Я, конечно, не идеальный вариант, но другого… не будет у тебя, Кать, исключено… Гарантирую…
…Она замерла, перестала вырываться. Кажется, от произнесенных слов испугались оба. От бесповоротности решения. Единственно возможного. Высказанного вот так – неловко. Впопыхах. Неуклюже.
- Катька… - тут же Жданов огорчился своей неуклюжести и горячности. – Не так… Всё я должен был сказать не так… Прости… Никакой романтики… Мы черт те в каком виде… Я без ничего, а у тебя… с крючками кое-где проблема – из трех застегнут только один… Непорядок… Ни скрипичной симфонии, ни свечей, ни канделябров, ни фрака, ни кринолина…
Катя фыркнула и уткнулась носом в его шею, вздрагивая от подступающих слез и стараясь не пустить их наружу. А они не слушались – вырывались.
- Глупый… Какие кринолины… Глупый какой…
- А вот эти слова… что значат? – с тревогой спросил Андрей. – Да или нет?
…Она беззвучно заплакала, не в силах ничего произнести.
…Да и произносить-то ничего уже не надо. Кто их, смешных таких, спрашивать будет (это подумал, посмеиваясь, ветер)? Какие еще могут быть вопросы, когда НЕКТО, махонький и неощутимый пока, уже планы по модернизации производства строит?.. Вот наивные…
- Ну, что ты?.. Что?.. – Жданов целовал ее теплые соленые щеки. – Что не так?..
- Всё так, - Катя заставила свой голос хотя бы не дрожать так предательски и не ко времени счастливо. – Пойми… Мне с родителями объясняться, с Юлианой. Еще и в Зималетто… идти… И всё одновременно…
- Ну, мы это сейчас разрулим, - Андрей во всем наборе произнесенных ею слов услышал только скрытое, завуалированное «да», и теперь даже несущийся с Камчатки ураган показался бы ему легким дуновением из окна, и шатало от эйфории, как завзятого пьяницу. – Звони сейчас быстренько родителям и успокаивай их.
- Так и вижу перед глазами себе эту «успокоенность», - нервно усмехнулась она, представив «доброжелательное» лицо папы.
- Ничего, - рассмеялся Жданов. – Недоуспокоятся – доуспокоим потом. Вместе... Покаемся. В крайнем случае – постоим коленями на горохе. В углу. Делов-то… Дальше звонишь Юлиане. Если отец к тому времени до нее уже дозвонится, разыскивая тебя, - выйдешь на него сама и спросишь, в чем дело, - якобы не знаешь. Скажешь, что приедешь в Зималетто… часа через три. Чтобы тебе спокойно доехать до дома, поцеловать маму с папой, собраться… ну и так далее.
- Как ты лихо всё разрешил, - Катя улыбнулась сквозь слезы. – Звонок туда, звонок сюда, все довольны и счастливы. А я вот… всего боюсь. Столько вранья. В Зималетто ехать… Там Кира…
«О господи…»
Андрей опять стиснул в объятиях хрупкое, бесконечно дорогое существо. Ему хотелось закричать: «Какая Кира?! Да кто бы там ни был!.. Нет никого! Кроме тебя…» Но пафоса не получалось. Такое уж утро – нелепое и искреннее. Такой ветер за окном – правдивый. Такой апрель – который не повторяется.
Смог только сказать, маскируя шутливым тоном бурю сумасшедших эмоций:
- Разумеется, лихо разрешил. Я вообще лихой парень. Ты в курсе?.. С сегодняшнего дня, кстати, – президент.
- Президент? – Катя широко распахнула влажные ресницы. – Павел Олегович назначает тебя на президентский пост?
- Да у него выбора нет, - Жданов не знал, сходит он с ума или нет, зарываясь лицом в ее волосы, но готов был поклясться, что от них все так же непобедимо пахнет черешней. – Он зол на меня, но деваться ему некуда. Мог бы я Малиновского продвинуть, но теперь не хочу. Так что извольте относиться с почтением к президенту, госпожа Пушкарева, в неумолимой для вас перспективе – Жданова…
…Надо было, наверное, что-то ответить на эту самоуверенную реплику. Но сил не было никаких. Переполненность счастьем порой не только обездвиживает – лишает речи. Каких-то правильных и нужных слов. Всего лишает, оставляя только неровное дыхание. Катя только смогла  тихо всхлипнуть и поцеловать его в небритую щеку. Шепнула:
- Люблю тебя… МОЙ ПРЕЗИДЕНТ…
- Твой… Только твой…
…А через десять минут ее уже не было. Убежала, едва приведя себя в порядок, позвонив домой, Юлиане и Павлу Олеговичу, и наотрез отказавшись, чтобы Андрей ее отвозил. Только несколько лихорадочных поцелуев в дверях, смятенный жар – и разрыв, разрез по живому… Лишь бы ненадолго…
- До встречи, любимая…
- До встречи, мой президент…

…Оставшись один, Андрей отправился на кухню. Не ел сто веков. Гастрономический голод ничто по сравнению с голодом по Кате. Только пригубить успел, обездоленный и страждущий,  – и вырвал ее жестоко из рук насмешливый будничный день.
…Ничего. Ничего. Скоро. Увидит. Услышит. Не денется никуда. Моя. «Принесенная ветром»…
…Улыбнулся от такой перефразировки известного романа и открыл дверцу холодильника, намереваясь приготовить себе омлет и прекрасно помня, что их там в ячейке – не меньше десятка. Сам ставил вчера – на верхнюю полку.
…Ставить-то ставил. Вот только ячейка пуста.   

* * *

- Что ты говоришь, Паша! – Маргарита Рудольфовна в волнении сломала идеально наманикюренный ноготь на безымянном пальце правой руки и от досады на столь обидную катастрофу заговорила громче. – Я была уверенна, что ты все решил. Как это – президент не Андрей? А кто? Реально – кто?! Нет других кандидатов! Он, конечно, ужасно поступил с Кирочкой, но это не значит, что он не способен…
- Марго, я принял решение, - Жданов-старший стоял у окна, наблюдая за косыми лучами утреннего солнца, золотившими крыши. – Причем принял уже давно, а сегодня лишний раз в нем утвердился. Смотри – до совета пятнадцать минут, а Андрея нет на месте. Про Романа я вообще молчу. Не доросли мальчики. Компанию должен возглавить тот, в чьей надежности я не сомневаюсь.
- И кто это? – вскричала Жданова. – Ну,  кто – способен?..
- Екатерина Пушкарева.       
     
Глава семнадцатая, последняя. «Мой президент» – 2

...Как мало порой надо, чтобы от мыслей о немедленном смывании позора кровью перейти к осознанию, что жизнь прекрасна и удивительна. Всего лишь узреть Жданова и Пушкареву в объятиях друг друга, понять, что мучения закончились и теперь Палычу фиг удастся отмазаться от президентства. А еще восхититься непревзойденным чувством юмора того… Постановщика, который режиссировал минувшие вечер и ночь. Это ж надо, а! И все-таки Постановщик этот (кто бы он ни был), этот коварный любитель черного юморка, сжалился над ним, над Романом – свел-таки Жданчика с его ненаглядной-драгоценной. Пожалел его, Малиновского, за страдания… В который раз за утро Ромка хохотал от души над ситуацией, вспоминая, как поспешно они втроем заметали следы своего пребывания в квартире, передвигаясь на цыпочках, дабы не разбудить спящих, прибирались на лоджии, шепотом переругивались, сталкиваясь в спешке в проемах дверей… Как в последний момент чуть не забыли слона в ванной и изжульканный букет в прихожей… Как умоляли несчастную и ничего не понимающую консьержку не выдавать их визит к Жданову («И вам будет несдобровать, милейшая Зинаида Матвеевна, и нам…». «Кто в «Зарнице»-то победил?» - поинтересовалась наконец согласившаяся сохранить тайну женщина. «Победила дружба, - захихикал в ответ Малиновский. – Я бы даже сказал – любовь…»). Оставались два момента: исчезнувшее из бара виски и яйца – из холодильника. Ну, точное количество бутылок со спиртным Жданов может и не помнить, а продукты ему частенько Маргарита завозит, так что и отсутствие яиц может не удивить. Палыч вообще редко к себе в холодильник заглядывает, а уж теперь… когда сыт любовью… и подавно…
…Романа в очередной раз скрутило от смеха – благо один-одинешенек ехал в лифте. Стоило вспомнить помятого Костика с ужасом во взоре, черт те с чем на голове - прической под названием «Опять бомбили»… и с голубым слоном в руках…  Он так вцепился в эту игрушку, словно она была единственным спасением во всей его неудавшейся жизни, что Малиновский с Зорькиным, переглянувшись, молчаливо решили не разлучать убогого с его единственной радостью. И пошел задумчивый Костик куда-то в бледном туманном рассвете, обнимаясь со слоном и оставив тем самым Малиновского без его законного трофея за победу в конкурсе караоке. Коля, впрочем, тоже лишился букета – от цветов живого места не осталось, пришлось их выбросить в ближайшую урну. «Горемыки мы с тобой, Николай… А жизнь все равно прекрасна и удивительна…»
…Однако как же быстро порой мысли о «прекрасности» и «удивительности» могут улетучиться. Стоит разъехаться дверцам лифта и открыть «милую сердцу картину» - шепчущийся и хихикающий у ресепшена женсовет во главе с Тропинкиной. Сомнений, КТО именно был предметом обсуждения, не возникло, поскольку при появлении Романа Дмитрича Мария переменилась в лице и схватилась сразу за три телефонные трубки, Шура с Амурой синхронно открыли папки (пустые, без единой бумажки – издалека было видно) и заинтересованно в них уставились, а Пончева положила ладонь на живот и с блаженным видом обратилась к Свете:
- Ой… Опять толкается…
…Малиновский скрипнул зубами и двинулся мимо «ведьм», призывая изо всех заповедь «не убий» не покидать его сознание и не доводить тем самым до греха.
- Доброе утро, Роман Дмитрич, - проворковала Маша. – Вы себя хорошо чувствуете?
…Не удержалась-таки, чертовка! Думает – в безопасности тут, под заслоном этих гарпий, да и Федька за ее спиной маячит, рыцарь Львиное Сердце, блин!..
«Раз убить не доведется, то я ей прямо сейчас ВСЁ скажу… Заповеди «Не говори всё» в Библии нету!» - решил Малиновский, налился яростью и открыл было рот, но его остановил возглас Андрея:
- Доброе утро, милые дамы! Вы сегодня очаровательны!  Машенька, Шурочка, Амурочка, Светочка, Танечка! Вы просто прекрасны! Федор, ты тоже прекрасен! Ромка, дружище, не поверишь – даже ты прекрасен!
…Сотрудники Зималетто остолбенели. Даже не от щедроты и странности комплиментов – от созерцания вышедшего из лифта Андрея Жданова. Вот уж кто был прекрасен – так это он. Глаза резало – от полыхания. От слепящего взоры сияния выбритого лица и смеющихся темных глаз. Какое-то сокрушительное количество счастья, сконцентрированного в одном человеке. Такой свет излучают только молодые звезды. Только что рожденные из взрыва и сосредоточенности частиц вокруг своего ядра.  Гордые своим триумфальным появлением. Воцарением на небосклоне. Как будто буквы над звездой этой горят: «Я есть. Я буду. Я живой. Мое существование – свершившийся факт. Хотите вы этого или нет».
- Пошли, Ром, поговорим, - Андрей взял Малиновского за локоть и увлек за собой. Раздираемый одновременно злостью, изумлением и завистью (как же не завидовать столь сильному и непостижимому счастью, природа которого неясна?),  Роман вдруг поймал себя на неразрешимом вопросе: а может, он вообще ни черта не понимает в этой жизни?..

* * *

Жданов привел Рому в конференц-зал, где все было готово к совету директоров. Не успела закрыться за ними дверь, как Андрей быстрым, ловким движением прижал Малиновского за плечо к стене и вкрадчиво поинтересовался:
- Как вечер провел, ненаглядный?
- Н-нормально! – заверил тот, удивленный и встревоженный мерцающими угольками в зрачках друга. – П-поужинал в ресторане… П-потом домой пошел…
- Вот как, - Андрей улыбнулся еще шире, но огоньки в его глазах уже реально пугали. – Поел-то сытно? Каково было меню?
- Р-рыбное, - заверил Ромка. – Ну, там еще… морепродукты… Салат из этой… как ее… - и, ничего не придумав, попытался продемонстрировать возмущение. - Да что за вопросы?! Какого лешего?..
Малиновский рванул было из плена, Жданов не пустил придавил к стене еще сильнее. Продолжил «ласковый» допрос:
- А яйца в рацион не входили?
- Яйца? Ты что!.. – как-то удалось Ромочке не показать панику. – Какие еще яйца!
- Куриные, - Андрей широко улыбнулся и подмигнул. – А ты про какие подумал?..
- Терпеть их не могу!.. – заверил торопливо Малиновский. - Ты чего вообще пристал?!
- Да так просто, - Жданов вдруг легко ослабил железную хватку и уселся в кресло. – Просто так спросил. Да, у меня еще вопрос. Я вчера мобильник где-то оставил. Не находил случайно?..
«Слава богу», - мысленно перекрестился Роман и воодушевленно ответил:
- Нашел, конечно! На столе ты его бросил, в кабинете на производственном этаже. Понесся черт знает куда, как одержимый, вот и… я подобрал.
- Захватил  собой? – Андрей мило улыбнулся.
- Конечно! – Рома торопливо полез в карман куртки. Потом в другой. В карманы пиджака. В карманы брюк. Где же этот чертов телефон?..  Одежду же не менял...
- Дома оставил? – сочувственно спросил Жданов.
- Не… Не может быть… Я…
- Не переодевался, - подсказал, непонятно улыбаясь, Андрей.
- Вот именно, - Малиновский нервничал все больше и больше. – Странно. Не мог же я по дороге посеять…
- Не мог, - согласился Жданов. – Разумеется, не мог. По дороге. В пути. В движении. Нет, конечно. Вот где-нибудь сидя – другое дело. На диване, например...
Андрей извлек на свет белый свой сотовый и с нарочитой задумчивостью повертел его в руках. Промолвил: 
- И как ты умудрился обронить его на моей лоджии?.. Ты ж не мог там сидеть. У меня только одно объяснение – случайно мимо проходил. Вернее, пролетал. Голубь сизокрылый. На уровне третьего этажа. Телефон, знаешь, в уголок завалился. Слился цветом с обшивкой. Так бывает. Неудачный такой полет. Над гнездом кукушки…
«Это провал», - подумал «Штирлиц». И попытался пуститься в бегство, промямлив нечто невразумительное:
- Забыл… Срочные документы… подписать… я сейчас…
Жданов оказался проворней – вскочил с места, перерезал пути к отступлению. Все те же горящие, смеющиеся и сердитые глаза:
- А ну немедленно рассказывай всё, любитель куриных яиц, - властно приказал он. – Что ты делал ночью в моей квартире? Когда ты ее покинул? Что ты видел?.. Или слышал?.. Если я узнаю…
- Нет! – завопил теряющий почву под ногами Малиновский. – Ничего не видел! Ничего не слышал! Ничего никому не скажу!.. Черт… Не то…В самом деле не видел и не слышал… Честное… слово… Я… все расскажу тебе, и хватит мне руки выкручивать!.. Да если б ты знал, ЧЕРЕЗ ЧТО Я ПРОШЕЛ!..
…Плотина прорвалась – Роман заговорил, не скрывая яростных эмоций. Обо всем в подробностях – начиная со звонка Зорькина на мобильник Жданова. И далее – по пунктам. По минутам. Ничего не упуская. Не щадя себя. Ни Зорькина не щадя, ни Стасика-Костика. Бесконечно уверял, краснея: ничего они не видели и не слышали… из того, что не полагается видеть и слышать… Ну, в смысле… ясно, о чем речь… Виноваты, идиоты, в том, что хотели помочь… Себе – тоже… Да в первую очередь – себе… В частности, главная Ромкина молитва была таковой: «Избави мя, Боже, от президентства в Зималетто, будь так милосерден…» Главный возмущенный крик: «Это ты, негодяй, виноват – напророчил мне это кресло! Типа – тебе не для кого! А мне-то  для кого?!»
…Андрей хохотал от души. Вместо того чтобы прибить «инициатора» - смеялся. Хотел было сказать Малиновскому: «Благодари Бога, что я счастлив. Ты только поэтому все еще жив». Не стал. Трудно ему было говорить о своем счастье. Даже думать о нем – боязно. Слишком хрупкий ледок на коварной реке. Слишком уязвим. Весь в трещинах. Просвечивает снизу зеленоватое дно. Слишком недавно произнесла Катя свое «да». Впрочем… какое там «да». Ничегошеньки она не произносила. Это он сочинил его, нафантазировал – «да». А она… Бормотала что-то совсем постороннее, прижимаясь к его шее горячей влажной щекой, и все время рвалась куда-то. В свою жизнь. В свои дела. Круговерть, и никакой опоры. Картинки радужные в калейдоскопе – сменяют одна другую, зашкаливает температура  крови. Музыка Арбата, огни «Седьмого континента», личи и рамбутаны. Несостоявшийся Таиланд, потому что ЧЕРЕШНЯ… не участвует в конкурсе…
«Катенька, была ли ты?.. Придешь ли?.. Убежала… Как принесенная ветром, так им и унесенная. Не участвуем мы с тобой в конкурсе. Но это ведь к лучшему, правда?.. Мы же с тобой… вне конкурса. Вне суеты, ведь правда?.. Это безумно трудно, почти невозможно – оказаться «вне». Но, может, попробуем нырять в это самое «вне». Хоть время от времени... В свое море, Кать, отдельное. Ты только скажи, что не пригрезилась мне этой ночью. Только приди. Вернись…»
- Жданов, - с опаской произнес Роман, ошалело изучая сомнамбулическое выражение лица друга, - я, конечно, все понимаю. То есть… пытаюсь понять. То есть… если честно, даже уже не пытаюсь… Но ты мне на главный вопрос ответь – ты сядешь в президентское кресло?.. Не зря я прошел за одну ночь через чистилище прямиком в рай?.. Палыч… Ты будешь президентом?..
- Да, - ответил, очнувшись от грез, Андрей.
…В конференц-зал вошел Павел Олегович. Оглядел хладнокровно дружков и сдержанно промолвил:
- Спасибо, что все-таки пришли и почти не опоздали. Скоро начинаем совещание.

* * *
 
…Когда Катя вошла в здание Зималетто, красивая и элегантная, в белом брючном костюме, ее как будто подхватила встречная доброжелательная, истосковавшаяся по ней волна. И повлекла, восторженно лаская со всех сторон, смиренно признавая родство, охая в восхищении.
«Здравствуйте, Сергей Сергеич…»
«Екатерина Валерьевна! Катенька! Какими судьбами!.. Кто вас так изменил?..»
…Ощущение: «Я дома…»
…Улыбнулась. Волна повлекла дальше. Новая воронка.
«Катька!» – вопль Маши. «Катя!» - вторит Федор Коротков.
«Как??? Когда??? Почему???»
…Улыбнулась охам и вздохам. «Увидимся…»
…Дальше. Таня и Света. Шура и Амура. Бесконечный путь до конференц-зала. Теплые руки, стискивающие шею.
«Катя-а-а-а!..»
«Увидимся, девочки…»
…«Я дома. Дома».
…Кабинет президента. Павел Олегович кладет трубку на рычаг.
- Здравствуйте, Катя. Вы прекрасно выглядите. Я пригласил вас для того, чтобы… - тонкая улыбка тронула его губы. – Нет, не для пренеприятнейшего известия… 

* * *

- …я намерен просить Екатерину Пушкареву воплотить в жизнь ее собственный антикризисный план. Другими словами – стать исполняющим обязанности президента Зималетто, - закончил свою речь Жданов-старший.
…Катя стояла перед акционерами, замерев. Не испуганная, нет. Не смущенная нисколько. Что-то заставляло ее держать голову прямо. Некая несокрушимая сила. Выдержала яростные, негодующие взгляды Киры и Маргариты Рудольфовны. Что помогло?.. Воспоминания о дороге-реке, об улице под названием Арбат. Об опрокинутом времени и смятом пространстве. О черешневом соке на губах. Невесть откуда взявшаяся уверенность заставила спокойно произнести:
- Я согласна, если со мной будет работать человек, которому я полностью доверяю. Это Николай Зорькин.
- Мы принимаем ваше условие, - донесся до нее сквозь биение молоточков в ушах голос Павла Олеговича.
«Табельное оружие – вот все, что мне нужно», - простонал про себя уничтоженный Малиновский. Бедолага пришел к самому страшному для себя выводу  - ИЗНАЧАЛЬНО на должность президента Жданов-старший планировал Катю. Не Андрея! Не его – Ромку! Не о чем было беспокоиться и переживать!.. Не надо было никуда тащиться, рваться и подвергать себя унижению!..  Если бы знать заранее – не было бы всех этих кошмаров и волнений... За что же?!.
«Инструкция… - хихикая, подсказал ему кто-то невидимый и неосязаемый. – Забыл про инструкцию?.. Зря…Легко ты еще отделался, Ромочка… Огребся-то по-детски, по-детсадовски – без фатальности и кровопролития. Считай – тебе повезло. Амнистировали».
Малиновский повесил буйную голову, невольно припомнив древний постулат: «Да воздастся каждому по делам его…»
…И уж совсем нелепая мысль посетила сознание: «Хоть бы влюбиться, что ли, раз с прошлым покончено. Прорваться за «кордон бытия». Осениться вот так, как Жданчик.  Рыжий я, что ли…»

* * *

…Ох, апрель, апрель. Что же ты делаешь, негодник, вместе со своим приспешником   ветром и вашей общей хозяйкой – весной?.. Тасуете вы людей, как колоду карт, пользуясь сокрушительной властью. Что вы творите?.. Чем им грозите, на что обрекаете?.. Зачем же так откровенно потешаетесь?.. Что вы сделали с героями этого смешного и нелепого рассказа?..
…«Да ничего особо тяжкого не сделали. Лояльно обошлись, - рассмеялся в ответ апрель. – Все живы-здоровы. Катя заслуженно стала президентом. Зорькин пострадал не напрасно – получил должность финансового директора и перспективу основательно встать на ноги.  Тропинкина клятвенно пообещала покончить с приключениями и сосредоточиться на Федоре Короткове. Костик-Стасик вполне счастлив со своим голубым слоном – на данный момент этого ему достаточно. Ну, не дорос еще… до другого счастья».
…Тревожный вопрос возник: а как же Андрей Жданов?.. Это же он… рассчитывал стать президентом. Это же ЕГО должность и предназначение. Не обидится ли?.. Не впадет ли в ярость?.. Не оживут ли комплексы?.. Чувство униженности?.. Не разрушится ли хрупкая соединенность его с Катей?..
«Не знаю, - искренне ответил смущенный апрель. – Об этом я как-то… не подумал. Не могу же я за всем следить... Пусть уж сами разбираются».

* * *

…Совет закончился, решались какие-то рабочие моменты, и Катя обнаружила, что Андрея нет – исчез куда-то сразу после совещания. Так и не поняла она его реакции на ее назначение. Наверняка рассердился. Расстроился. Ведь рассчитывал на этот пост. Но что же ей оставалось?.. Это воля Павла Олеговича. Он одобрил ее антикризисный план и видит воплотителем данного плана только ее…
…Что ей было делать?! Отказываться?..
…Зачем Андрей… так?!.
…Отвернулась к окну, стирая слезы. Как назло – подошел Жданов-старший:
- Катя… Вы будете исполнять обязанности президента в кабинете президента. Хотите туда пройти, всё осмотреть?.. С вами… все в порядке?..
- Да… конечно, - заставила себя ответить. – Все в порядке.
…Шла к кабинету, опустив голову и стараясь остаться никем не замеченной. Распахнула двери в прежнюю счастливую свою обитель, где отныне была хозяйкой.
…Там горели свечи на столе. И стояло огромное блюдо с черешней. И бокалы, и бутылка вина. И сильные руки подхватили ее с порога.
- Андрей… - задохнулась Катя.
- Любимая моя…
- Я подумала… ты расстроился… из-за моего назначения… - она приникла к его щеке, задышала ею – как через кислородную маску в полном вакууме. Эдакая высадка на Луну, где единственная возможность выжить -  это вобрать в себя кислород из баллона.
- Глупая… Я готовил тебе сюрприз… - шепнул он.
- И ты… не обиделся… что я… что вместо тебя… Но если ты не хочешь… - пробормотала Катя и тут же была остановлена поцелуем. А потом, когда стал возможен отрыв (всего-то через половину столетия) – на губы ее легла черешенка. Терпкая и сочная. Катя укусила ее мякоть зубами, брызнул сок… И тут же губы Андрея присоединились к волшебному пиру под названием «Поделись со мной черешневым соком, который вне конкурса…»
- Ты… правда… не против… моего… назначения?.. – выдохнула Катерина, когда стало возможно хоть на какое-то время перестать целоваться.
- Позволю… ненадолго, - ответил, таинственно улыбаясь, Жданов. – Так уж и быть. До вступления в силу законов природы…

(«Законы природы – это семь месяцев до декрета, папуля, - зевнув, быстро подсчитал рациональный «малыш». – А мама у  нас такова, что ей этого времени с лихвой хватит для вывода Зималетто из кризиса. А уж вопросы закупки нового оборудования предоставь мне – не подведу, зуб даю, который черт знает когда еще вырастет… Но вырастет же? Мы оптимисты или где?..»)

…Еще одна черешенка к губам. Еще один лихорадочный поцелуй.
- Андрей… Прекрати… Не сейчас… Я… на работе…
- Я вроде как тоже на работе, моя любимая. Мой президент…

* * *
 
…Апрель готовился передать полномочия маю.
…Ветер искал новые поводы для развлечений  и экспериментов над  глупыми людьми.
…Суета не покидала привыкших жить в ее режиме «гомо сапиенсов».
…Черешня на рынке дорожала.

…Всё как всегда – обыденность с проблесками фантазии и веры в чудо. А вдруг свершится?..

------------

Конец.

0

5

Я тоже читаю! Какой же кайф! Хорошо.

0

6

Амалия написал(а):

Но ты мне на главный вопрос ответь – ты сядешь в президентское кресло?.. Не зря я прошел за одну ночь через чистилище прямиком в рай?.. Палыч… Ты будешь президентом?..


Господи, сколько сегодня нового везде. Как успеть, понять, разобраться?
Спасибо. :x

0

7

Дорогая Амалия! http://s7.uploads.ru/t/WRtTM.gif
Прочитала сногсшибательное произведение "Суета, апрель, черешня". http://s7.uploads.ru/t/FyB7o.gif
Я никогда так не смеялась, когда читала фанфики, уморили до слёз.
В самом сюжете периодически прописываются смешные изречения героев, но
сцена в Караоке-бар "«Планета Омега» в исполнении героев Романа Малиновского и
Николая Зорькина это ШЕДЕВР.
http://sd.uploads.ru/t/RfzQU.gif
Реплики Малиновского - это что то! СУПЕР!!! Хохочу, умереть, не встать.
Описание чувств Кати и Андрея очень поэтично в сочетании с природой, а
эротичные сценки корректные, нежные, полные любви и понимания друг друга. Красиво!
http://s7.uploads.ru/t/kHgGM.gif
Сюжет произведения первостатейный, сплошной юмор, а Роман и Николай это БЛЕСК! http://sh.uploads.ru/t/baHul.gif
Любовь побеждает, а всё ветер апрельский и ягода черешня сладкая. http://s8.uploads.ru/t/huevm.gif
Амалия, благодарю вас за доставленное удовольствие. http://s8.uploads.ru/t/cBTbf.gif
Желаю вас удачи и творческого вдохновения. http://sh.uploads.ru/t/RSQpl.gif    http://s9.uploads.ru/t/b1yEG.gif

0


Вы здесь » Архив Фан-арта » Амалия » Суета, апрель, черешня