Архив Фан-арта

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив Фан-арта » Амалия » Яблоко на ладони


Яблоко на ладони

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

Автор: Амалия
Название: Яблоко на ладони
Пейринг: не скажу
Рейтинг: куда кривая вывезет
Примечание: на следующий день после показа, где забрезжил план соблазнения Кати.

За невлюбленными людьми
Любовь идет, как привиденье.
И перед призраком любви
Попытка бить на снисхожденье -
Какое заблужденье!
Любви прозрачная рука
Однажды так сжимает сердце,
Что розовеют облака
И слышно пенье в каждой дверце.

Юнна Мориц

1

- Палыч, поверь профессионалу – шанс есть только у тебя.
- Ты как заведенная шарманка, Малиновский, с фразой с этой. Ну давай – ляпни еще раз про свое редкое врожденное заболевание – абсолютное чувство прекрасного. Оно, может, и редкое, но должен тебя огорчить – я им тоже страдаю, так что мы на равных. Давай просто кинем жребий – он и определит, кому достанется эта кошмарная миссия. По-моему, это будет справедливо.
- В таком тонком деле, Жданов, нельзя полагаться на случай. Катюшка уже на тебя запала, причем давно – тебе ее додавить только осталось. А мне – с нуля начинать! А это – время! Которого у нас нету.
- Ну, насчет «запала» - это твои фантазии, абсолютно ничем не подтвержденные.
- Андрюх, мне нелегко это сказать, но ты красивее меня, брутальнее.
- Ром, оставь этот гнилой подхалимаж! Ты уже на всё готов – лишь бы отмазаться. Всё, я достаю монету.
- Палыч…
- Орел, решка? Выбирай.
- Я-то? Решка, естесна. Орел у нас - ты. Только всё-таки, Жданчик…
- Я подбрасываю.
- Стой! А почему это ты должен подбрасывать? А может, ты приемчик какой знаешь, чтобы удачненько так для тебя выпало? Дай я подброшу.
- А вдруг ты тоже таким приемчикам обучен?
- Черт. Тупик. Может, Клочкову попросим?
- Ты скажи еще – Киру. Или сразу Катю – чего уж там!
- Спички будем тянуть?
- Давай. У тебя есть?
- У меня зажигалка.
- А я вообще не курю…

Увлекательный разговор был прерван телефонным звонком. Жданов снял трубку.
- Слушаю… Ага. Понял. Не кричи – понял, говорю!
- И кто смеет на тебя кричать? – ехидно полюбопытствовал Роман.
- В Зималетто только двое сотрудников, которые себе это позволяют, - буркнул Андрей. – Кира и Милко. Ну и ты еще иногда, обормот. На этот раз – наш гений. Он отлеживается дома после вечера славы и не может дозвониться до Ольги. После обеда у него в мастерской съемка – опять интервью. Просил тебя проследить, чтобы там был полный порядок – эскизы на подрамниках, свежие цветы, портьеры и всё такое прочее.
- Меня просил?
- Точнее, потребовал.
- Врешь, Палыч. От тебя он это потребовал, а ты опять на меня спихиваешь, - разоблачил его Малиновский, погрозив пальцем.
- Ром, займись этим, пожалуйста. У меня миллион неотложных дел. Найди Ольгу Вячеславовну и организуй процесс.
- А как со жребием быть?
- Отложим вопрос, авось не убежит.
- Ну-ну. Если канителить будем, может и убежать. В смысле - Катюшка к Зорькину. Вместе с нашей компанией…         

* * *

Тропинкина сидела на ресепшене очень расстроенная. Вокруг нее сгрудился женсовет в полном составе.
- Нет, вы глядите, глядите внимательно, - Маша демонстрировала подругам свою новую покупку – платье. – Это ж прелесть просто! Это умереть не встать! Я как увидела – сразу как вспышка: это платьице моей мечты. Уникальное! Единственное и неповторимое! Оно мне во сне снилось – вот не поверите. Я на такое полгода деньги откладывала…
Действительно – было на что посмотреть. Тут даже и Милко бы, наверное, не придрался. Очень оригинальный, смелый фасон, глубокий, насыщенный вишневый цвет, а уж ткань… Господин Вуканович застонал бы, наверно, от вожделения и восторга.
- Я так и вцепилась в него сразу, - Мария шмыгнула носом. – И такой облом…
- Ты что, не примерив, купила? – изумилась Шура.
- Примерила, представь себе! От счастья мне, что ли, глаза застило? Поглядела – вроде нормально всё. А дома надела, придирчиво себя осмотрела, и пелена спала – блин горелый, тут тесно, тут поджимает, отсюда вываливается… В общем, не годится. Поеду сегодня сдавать. Оно в единственном экземпляре было.
- Платьице супер, - похвалила Амура, - но мне, наверное, тоже не подойдет. Хотя можно померить.
- А давайте все померим – ну, ради интереса, - предложила Света.
- Кроме меня, - хохотнула Уютова.
- И меня, - уныло констатировала Пончева.
- И меня, - мрачно добавила Кривенцова.
- И меня, - присоединилась к ним Катя. – Я пойду, девочки, а то Андрей Палыч хватится.
- Ка-а-ать! – хор возмущенных голосов. – Ну, вечно ты откалываешься! Пойдем, интересно же! Вдруг тебе подойдет?
- Мне? Вот это? – Катя сначала рассмеялась, а потом укоризненно покачала головой. – Девочки, вы издеваетесь, да?
- И ничего мы не издеваемся! – выпалила Тропинкина. –  Мы один за всех и все за одного! Идешь с нами – без разговоров!
- Пошли в мастерскую, - предложила Ольга Вячеславовна. – Плацдарм пуст - Милко только после обеда приедет.
- Да не пойду я… Не хочу я… Не надо мне! – верещала и сопротивлялась перепуганная Катерина, но водоворот в виде решительных рук подруг уже влек ее по коридору.

* * *

Светлане вишневое чудо было чуть велико, Амуре – чуть маловато. Капризным таким изделие оказалось, слишком откровенным и облегающим, очень своенравным, как отдельное живое существо с трудным характером – чуть где не то, и сразу выпирало либо провисало, морщилось и топорщилось, рушилась гармония.
- Я не буду, - жалобно повторяла Катя, до которой неумолимо дошла очередь. – Не буду я это надевать, это глупо, и вообще, мне надо идти, меня Андрей Палыч…
- Тебя Андрей Палыч эксплуатирует по двадцать часов в сутки, - сурово закончила за нее Мария. – Это твой законный перерыв-передышка. Разоблачайся и - облачайся. Это просто – вот только бирочку не повреди. Катька, да ты чего стыдливая-то такая? Ну, хочешь – отвернемся.
- Не надо, - обреченно вздохнула Катерина.

А через минуту все онемели. И не только потому, что суперплатье сидело на Пушкаревой идеально, как будто шили специально для нее. Облегало нежно и любовно – словно тут и было, обрело единственную свою хозяйку. Было и дополнительное потрясение – женсоветчицы узрели Катю во всех ее подробностях.
- Мама мия, - это всё, на что была способна Шурочка. Впрочем, она просто озвучила общий шок. – Кать… Тебя такой только Коля твой видит, да? Ну, теперь всё более чем понятно…
- Вот что тебе носить-то надо! – ахнула Танечка. – Николай на работе не разрешает? Ревнует?
- И правильно делает, - отметила Локтева. – Вмиг ведь уведут.
- Что вы несете? – Катя погибала перед зеркалом с зажмуренными глазами, боясь разлепить ресницы. – Не ношу я такого! Ни перед Колей, ни перед кем! Снимите ЭТО с меня!   
- Я лучше вот это с тебя сниму, - Машка стянула с нее очки. – Кать, тебя кто так запугал-то по жизни? Хватит бояться зеркала. Посмотрись.
- Нет, не гляди пока, - вмешалась Амура и выдернула ленточку из Катиной косички. – Девчонки, поищите расческу…

* * *

Малиновский по заданию шефа резво двигался в сторону мастерской Милко. Услышав из-за портьеры взбудораженные женские голоса, инстинктивно притормозил, попутно удивившись – а что там происходит? У моделей же сегодня выходной. Осторожно отодвинул край «завесы», заглянул.

- Катя, ну всё, смотри.
Катерина похлопала ресницами, изучая себя в зеркале. И вдруг прыснула:
- Господи, ну и кошмар.
- Кошмар?! – дружно возмутился женсовет.
- Слишком откровенно…
- Странный у тебя, Пушкарян, угол зрения, - вздохнула Амура. – Или ты просто лукавишь. Еще бы несколько штришков к портрету – и глаз было бы не отвести. А это платье – оно будто тебе предназначено, вот честное слово!
- Кать, бери его без разговоров! – подхватила Тропинкина. – Ради такого дела я тебе скидку организую. И деньги можно частями!
- Вот будет новогодний корпоратив – и сразит всех наша Катюха! – возликовала Шурочка.
- Нет, девочки, - покачала головой Катерина, грустно улыбаясь. – Не мое это совсем.
Растерянный женсовет притих.
- Кать, а что твое-то? – решилась озвучить больной вопрос Пончева. – Вот этот вот балахон бесформенный? Очки вот эти старомодные? Прости меня, конечно, за прямоту…
- Костюм выбирала мне мама, - тихо сказала Катя. – Ходила по рынкам с высоким давлением – хотела приятное сделать. Пришла измученная совсем, но такая довольная. А очки папа заказывал. Помню – я как раз в больнице лежала с воспалением легких, температура под сорок, есть не могла, только морс пила, из развлечений – одни книжки. А читать было больно – зрение село, старые очки уже не годились. И папа пошел заказывать новые. Мороз в Сибири был под сорок пять, папа явился в больницу с красными негнущимися пальцами и вот с этими очками. Девочки, я люблю своих родителей и принимаю со всеми их странностями и слабостями. Я привыкла так, мне комфортно. А когда кричат и улюлюкают в спину – не обращаю внимания. Эти люди мне никто, а если они к тому же способны вот так кричать и улюлюкать – то их мнение мне и подавно не интересно.
- Кать, да это понятно всё, - смущенно пробормотала Амура. – Но разве ты не хочешь нравиться мужчинам? Это же  естественное желание…
Катерина неопределенно повела плечами.  За нее ответила Ольга Вячеславовна:
- Девчонки, вот чего вы насели на Катюшу? Нельзя же всех под одну гребенку чесать. Может, единственный мужчина, который интересует Катю, - Коля – и любит ее такой, какая  она есть, и как раз негативно отнесся бы к каким-то изменениям. Это на подиуме - стандарты, а в жизни по-всякому бывает. Захочет Катя перемен – так это будет ее желание, а не чье-то извне.
- Значит, не берешь платье? – вздохнула Тропинкина.
- Нет, Маш. Спасибо. Надо бежать. Мне и так нужно отпроситься у Андрея Палыча к стоматологу к пяти часам, а я уже столько времени где-то болтаюсь.
- А зачем к стоматологу? – полюбопытствовала Света.
- Брекеты снимать. Время пришло.
Катя переоделась и принялась заплетать косички.

* * *

Роман сидел в баре и запивал собственную ошалелость двойной порцией виски. То, что он тайком пронаблюдал в щель между портьерами, можно назвать революционным переворотом в мозгах, выражающимся в невнятном восклицании: «Вот ни фига же себе!».
«Всё есть, с ума сойти… Даже третий номер. Даже волосы. Даже глаза – марево, омут. Да ее в руки к талантливому стилисту – и это что ж такое будет, а?»
Момент снятия платья Малиновский тоже не пропустил. Нехорошо, конечно, но не виноват же он, что врос в пол ногами. А слух попутно зафиксировал ценную информацию про «единственного мужчину Колю».
Обалдение полное. 
«А ты не лох, однако, мужчина Коля, совсем не лох. Особенно с учетом перспективы завладения капиталами Зималетто».
«Ну Пушкарева, вот это двинула невольно под дых. А с завтрашнего дня она еще и без брекетов будет».

Ромка ворвался в кабинет президента.
- У себя? – взбудоражено шепнул он, кивнув в сторону каморки.
- Нет, - рассеянно ответил Жданов, копаясь в какой-то папке.
– Палыч, - торжественно произнес Малиновский. - Я тут подумал и принял решение. Я согласен!
Андрей был занят документами и посмотрел на друга с полным непониманием:
- На что согласен?
- На соблазнение Кати. Без всяких жребиев.
- Интере-е-есно, - недоверчиво протянул Жданов, с любопытством к нему приглядываясь. – А что с тобой такое приключилось, что ты себя добровольно в жертву приносишь? И с какого перепугу так сияешь?
- Да я не сияю, - спохватившись, Роман постарался придать лицу серьезно-озабоченное выражение. – Просто включил мозги, всё взвесил и понял – я действительно лучшая кандидатура. Во-первых, я свободен как ветер, а у тебя – Кира. Она бы сильно тормозила процесс твоего ухаживания, нервировала бы своими звонками и связывала бы тебя во времени всякими комендантскими часами. А что это за любовь, когда можно – только до двенадцати?.. Во-вторых, у тебя большой комплекс насчет Катенькиной преданности, ты бы извел себя всякими самобичеваниями и сомнениями, а у меня с этим легче и проще. В-третьих – я не такой баловень судьбы, не такой красавчик и подарок в яркой упаковке, как ты, мне приходилось осваивать науку соблазнения. А тебе, Палыч, согласись, особо напрягаться не надо было, ты во многих тонкостях, прости, полный невежа. Достаточно аргументов?
- В логике тебе не откажешь, - задумчиво сказал Андрей, по-прежнему не спуская с него глаз. – Только какой-то ты подозрительно взъерошенный. И больно уж весь такой внезапный – в этом своем решении. Только что отбрыкивался руками и ногами. А теперь… да меня просто пугает твой энтузиазм.
- А я осознал, что дело важнее всего, - не без пафоса заявил Малиновский. – В конце концов, речь и о моих деньгах тоже.
- Ты хоть понимаешь, что Катя особенная и к ней индивидуальный подход нужен?
- Понимаю, не дурак. У меня уже есть приблизительный план в голове. Для начала ты завтра же отправляешь нас с ней в командировку. В какой-нибудь романтичный город. Да чего далеко ходить - в Питер. А что – у нас там новый крупный поставщик есть. Я, кстати, всё равно туда собирался, только позже. Считай – просто сдвинул сроки. А Катя мне нужна для решения экономических вопросов на месте, потому что Корнилов – тот еще жук, за ним – глаз да глаз профессионала. Логично? Логично.
- Вон даже как, - Жданов нахмурился. – Вдвоем в командировку. А что, тут, на месте, – никак?
- Палыч, подключи фантазию. Мы с ней вдвоем – в другом городе. Никакого маменькиного-папенькиного надзора. Кате от меня деться некуда. На переговорах – некуда. После переговоров – тоже некуда. Географическая оторванность Пушкаревой от одиозной личности по имени Николай. Воздух свободы кружит голову… Ну?..
- И почему мне всё это не нравится? – поморщился Андрей. – А, догадываюсь. Безнадзорным ты там будешь, донжуан, эти три дня. Тебя занесет на повороте – а я не в курсе буду. Остановить, если что, не смогу.
- Ты за маньяка меня принимаешь? – насупился Ромка. – Или за идиота? Я буду действовать тонко и деликатно, с налетом врожденного интеллигентства и непризнанности одинокой страдающей души.
- Чего-чего?!
- Короче, подойду к вопросу нестандартно. А тебе звонить буду регулярно, отчитываться. Лады?
- Не знаю, - буркнул Жданов. – Я еще не решил. Подумать надо.
- Пока будешь думать, Катенька и Зорькин…
- Всё, хватит! – обрубил нервно Андрей. - Ты вообще какого черта сюда приперся? Я тебе поручение дал – найти Ольгу и организовать процесс обустройства мастерской для телесъемки. Ты это сделал или всё время на буйную фантазию потратил?..
- Не нашел я Ольгу. Запропастилась куда-то…
- Ну так иди ищи!
- Да сейчас пойду, сейчас! Просто я…
Закончить фразу Малиновскому не удалось – открылась дверь и вошла Катя.
- Андрей Палыч, простите, я задержалась.
- Ничего, Кать, - Жданов улыбнулся ей. – Всё в порядке.

А Роман глядел алчным взором на помощницу президента компании. Вот что значит – прозреть. Смотреть не на оболочку, а сквозь нее…

* * *

…А после обеда восторженная Танюша Пончева доложила Андрею и Роману о результатах гадания Амуры. Жданов был мрачен как туча. Малиновский внутренне ликовал.
- Ну что, Палыч, как тебе песенка про страстную любовь Кати с Николаем? Понравилась? Мелодия такая задушевная – скажи!
- Да не трави ты душу, – Андрей швырнул пальто в кресло. – Черт…
- У тебя еще остались какие-то сомнения? – методично додавливал вице-президент своего президента. – Интеллигентские замашки, моральные принципы, девять заповедей? Это всё очень верные материи, Жданчик, но не в нашем случае. Ты Катенькино счастливое лицо после этих гаданий наблюдал? Она ж из-под Амуриного шарфа выглядывала, как юродивая в эйфории. Этот тип ее держит на коротком поводке и совсем заморочил ей голову. Ты что, не понимаешь, что времени на раздумья больше нет?
- Ты прав, наверно, - Жданов угрюмо смотрел в окно.
- Так я иду звонить Корнилову? А ты сообщаешь Кате о командировке? – четко обрисовал дальнейшие необходимые действия Роман.
- Хорошо. Только, Ром… - Андрей бросил на него цепкий взгляд (что-то в нем было обреченно-неприязненное). – Я тебя умоляю. Включи интуицию на полную катушку. Постарайся ее разговорить сначала. И если ты почувствуешь, что мы на ложном пути… подчеркиваю – даже не узнаешь, а просто почувствуешь… притормози коней, ладно?
- Так точно, товарищ генерал, - отсалютовал Малиновский.                 

* * *

- В командировку?.. – Катя растерянно глядела на Жданова, машинально поглаживая пальцем компьютерную мышь. – Так неожиданно… А зачем я необходима Роману Дмитричу?
- Понимаете, Кать… - как снова обрести способность смотреть ей в глаза в ответ на ищущий взгляд, Андрей не знал и уставился на этот ее тонкий палец на мышке. – Наш новый поставщик – очень выгодный для нас партнер, но себе на уме. Малиновский – дипломат в переговорах, но в цифрах и расчетах слабоват, ему нужна подстраховка. Контракт на крупную сумму, мы не можем рисковать.
- Но он мог бы скинуть мне предварительный договор на е-мейл, я бы посмотрела. Зачем нужно мое личное присутствие? – недоуменно спросила она.
- Катя, вспомните, как вы обработали Краевича и Диану за обедом в ресторане. Они сразу поняли, с кем имеют дело. Хорошо бы, чтоб и с Корниловым получилось точно так же.
- Но целых три дня…
- Кать, ну это по протоколу. Они – встречающая сторона. Так положено.
- Ну, раз положено, - она сдалась, вздохнув. – Ладно. А когда ехать?   
Совершенно очевидно – расстроена. Из-за предстоящей трехдневной разлуки с Николаем?.. Червячки раздражения и подозрительности немного уняли свербящую совесть.
- Завтра, - сухо сообщил он. – Роман уточнит время. Скорее всего, утром.
- Андрей Палыч, я сегодня пораньше уйти хотела, мне надо…
- Без проблем, Катенька. Надо так надо.
И вышел из каморки, оторвавшись взглядом от тонкого пальца.     

2

Раннее утро, восьмой час. Самолет летел над плотным слоем облаков. Сняв очки и положив их себе на колени, Катя спала. А Малиновский бодрствовал – безотрывно таращился на помощницу президента. Ее личико было розовым во сне, губы - полуоткрытыми. В аэропорту она одарила его беглой улыбкой, дежурной, конечно, и даже немного печальной, продемонстрировав белоснежную полоску зубов. Приехала, кстати, одна на такси, никакой «жених» ее не провожал. Может, всё же миф он? Но тогда придется «притормозить коней», как велел Жданов. А не хочется…
«Что ж мы такие слепые с Палычем, а? Что ж взгляды-то зашоренные такие?.. Семья у нее странная, папаша – вояка, в излишней строгости дочку держит. А она не ропщет, привыкла, любит их. А фактура-то - всё при ней. Сама, поди, не осознает. Воистину: «О, сколько нам открытий чудных…».
Перед Андреем было, конечно, стыдно за умалчивание «открытия». Но не слишком. Роман Малиновский обожал открытия, обожал всё новое. Разумеется, в рамках «абсолютного чувства прекрасного». А тут «прекрасное» - не на виду, а скрыто, это так будоражит кровь. Такой шанс – совместить приятное с полезным. А Палыч нервный слишком в последнее время. Узнав о меркантильном интересе друга, мог бы и взбрыкнуть, воспротивиться плану. 
Видимо, взгляд Ромы имел неслабую энергетику – Катины ресницы дрогнули и разлепились. Несколько секунд она осознавала, где находится. Выпрямилась, потерла глаза ладонями.
- Подлетаем?
- Скоро уже, - кивнул он. – Я тут сок вам прихватил – напитки разносили, когда вы спали. Не знал, какой вы предпочитаете, взял наугад – яблочный.
- Спасибо. Это мой любимый.
«Неплохо для начала».
Она была хорошенькой со сна, волосы из тугого валика растрепались. Жадно выпила сок и только потом нацепила очки – штамп «очкастого монстра», дальше которого Малиновский прежде никогда не заглядывал. Потрясающие метаморфозы.
- Роман Дмитрич, во сколько сегодня встреча?
- В час дня, деловой обед в ресторане, так что успеете отдохнуть. Это предварительный разговор, разведка перед боем, так сказать. Подписывать договор будем завтра.

Самолет тряхануло. Катя побледнела, панически огляделась по сторонам.
- Не бойтесь, - улыбнулся Роман. – Небольшая воздушная ямка. Хотите – за руку мою подержитесь, так легче.
Еще раз тряхануло.
Видимо, она действительно слишком боялась летать, поскольку тут же, не раздумывая,  вцепилась в ладонь Малиновского. Пальцы ее были тонки и холодны, кожа – нежной.
«Надо было на ночной поезд билеты брать! – осенило Ромку, которого тряхануло почти одновременно с самолетом от соприкосновения рук. – В СВ!.. Стоп, о чем это я? Это же Катя Пушкарева. К ней же нужен индивидуальный подход…»
Дальше самолет летел ровно, мирно гудели двигатели, выдавая привычную легкую вибрацию. Катя расслабилась и выпустила ладонь Романа.
- Вот видите, подействовало. А еще я послал мысленный приказ небу оставить наш самолет в покое, - пошутил Малиновский.
- Вы волшебник?
- В каком-то смысле да, - он постарался не допустить в голос ни малейшей вкрадчиво-интимной интонации. Рано. Простой, дружеский тон.
- В таком случае мне повезло, - она улыбнулась ему вполне доверчивой, безмятежной улыбкой.
Еще один плюс в копилку, с удовлетворением отметил Роман. Что ж, можно считать, что полет прошел плодотворно.

* * *

При заселении в номера отеля Малиновский продолжил нежно-дружественное, легкое и веселое общение с Катериной.
- Катя, как вам тут? Обстановка устраивает?
- Да как она может не устраивать? Всё шикарно.
- А я бы так не сказал. Вот шторы в вашем номере определенно гармонируют с обоями не на сто, а всего лишь на восемьдесят процентов. Это возмутительно! О чем Корнилов думает? Ему память отшибло? Решил, что принимает у себя какого-то жалкого канцлера Германии?! Да к нему сама помощница президента Зималетто прибыла! Он тут лично должен был всё проверить… и пыль стереть собственным носовым платком!
- Перестаньте… - Катя смеялась. И такая это была отрада, странная и волнующая.
- А чего переставать-то, - Роман определенно поймал кураж. – Вот эта лампа на прикроватном столике – это что, прости господи, такое? Вы разве любите кубические формы?
- Не очень.
- И я о том! Так, всё, звоню Корнилову, контракт отменяется.
- Роман Дмитрич, ну хватит шутить, - Катя вытерла выступившие от смеха слезы. – Мне надо еще документы посмотреть перед встречей.
- Понял, – Малиновский всё торчал в дверях ее номера, всё не уходил. – Не пошел бы я к черту, да? А пойду я таки, Катенька, к черту и никоим образом не стану мешать вам отдыхать. Надо ж проверить в моем собственном номере гармонию цветового решения потолка и паласа. Это будет учтено в процентах при подписании договора.
- Вы такой веселый сегодня, - констатировала Катя, глядя на него с добрым удивлением. При этом подняла руку и заправила за ухо вырвавшуюся от шпилек прядь. Кургузая синяя кофточка обтянула грудь.
Идиот. Ничего не замечал…
- Вы отдыхайте, - пробормотал Роман, заставив себя переместить взгляд на стену. – Я к вам стукнусь за час до встречи. За нами пришлют машину.
- Хорошо, - кивнула она и захлопнула перед его носом дверь.

В своем номере Малиновский принял прохладный душ. Вытирая волосы полотенцем, долго и растерянно смотрел на себя в зеркало.

* * *

Обед в ресторане был на высшем уровне. Лучшие блюда, лучшие напитки. Катя быстро нашла общий язык с Корниловым, толстым лысым дядькой под пятьдесят, и его замом – более молодым и тщедушным Мазиным. Она так эффектно и с сознанием дела помахивала карандашиком, зажатым в пальцах, что потенциальные партнеры как завороженные следили за ним и кивали чаще, чем следовало. Это был Катин конек – говорить четко, плавно и по существу, глядя собеседнику прямо в глаза, спокойно и открыто. А карандашик – как демонстрация боевого оружия, бойкого и острого, как ее язычок.
Она была обычной – в рыжем пиджачке и длинной коричневой юбке, волосы аккуратно собраны, косметики ноль, очки на носу. А Малиновскому казалось, что она – королева и все это видят. Что на нее пялится не только он, но и Корнилов с Мазиным, вообще – весь ресторан. Нет, умом Роман отдавал себе отчет, что это разыгравшееся воображение, но только умом.
- Екатерина Валерьевна, Роман Дмитриевич, ваши аргументы нам понятны, - пропел Корнилов. – Давайте хорошенько всё до завтра обдумаем. Уверен – мы придем к окончательному соглашению. Кстати, захватите вот эти буклеты. Тут цены повыше, но уверяю вас – продукция того стоит. А на вечер у нас богатая программа – ужин в «Невской жемчужине» и «Пиковая дама» в Мариинском театре. Как вы на этот смотрите?
Катя оглянулась в смущении на Малиновского, он показал ей глазами: ничего не поделаешь, хозяев нельзя обижать. А вслух сказал:
- Большое спасибо. С удовольствием. Сто лет не был в Мариинке.
- Подвезти вас в отель?
- Благодарю, мы лучше прогуляемся. Да, Екатерина Валерьевна?
- Конечно.

* * *

…День был сырой, ветреный, но этот дивный город оставался прекрасным в любую погоду.
- Катя, а «Пиковая дама» - это опера или балет?
- Опера, - она хихикнула. – Давно не были в Мариинке, говорите?
- Вы меня раскусили – никогда не был. Но надо же держать лицо. Не, вы не думайте, я люблю театр. Но только такой, в котором не поют что-то завывающе и нечленораздельно, а говорят нормальными голосами.
- Тяжелое вам предстоит испытание, - поддела его Катя.
- Вы меня, пожалуйста, щипайте периодически, а то усну – неудобно будет перед партнерами, - хмыкнул Малиновский. – Я утрирую, конечно. Может, мне как раз пора… приобщиться к чему-то высокому. Я даже сюжет этой «Пиковой дамы» помню... почти, - добавил он неуверенно. - Там один парень, игрок, свихнулся на трех картах, верно?
- Верно.
- Еще там старая графиня была, он ее преследовал… Стоп. А зачем он ее преследовал? У них что… роман был?!
- Нет, - Катя еще сдерживала смех, но уже с трудом. – Она знала эти три карты.
- Точно! Еще там девушка была. Он ее любил, да?
- Ну, это как сказать. Бросил же, как только пробрался в спальню к графине и...
- Как в спальню? Всё-таки в спальню?! Вы меня совсем запутали. Раз не было романа, то что ему делать в ее спальне?
Катя рассмеялась – легко, звонко, заразительно.

Рома лукавил – он знал прекрасно сюжет «Пиковой дамы». Просто он хотел рассмешить Катерину. Ей так шла эта новая белозубая улыбка. А еще хотел предстать перед ней эдаким полуневежой, стремящимся восполнить пробелы в знаниях. Малиновскому казалось, что это очень удачный образ, притягательный для Кати. Такого, как он, хочется чему-то научить. Рассказать, поделиться. Взять некое интеллектуальное шефство.
- В общем, Катя, надеюсь, вы меня в беде не оставите – объясните по ходу, в чем там фишка. Договорились?
- Разумеется, - весело согласилась она. – Можете на меня рассчитывать.

Всё-таки гениальный он стратег. Вон как тепло и доверчиво она смотрит на него, а времени-то прошло – всего ничего. Дружеская канва уже неплохая, и вскорости предстоит самое сложное – перевод стрелок в иную колею. Тут главное – правильно угадать момент. Если слишком затянуть, то потом фиг вынырнешь уже из дружбы. Но и поторопиться нельзя – отпугнешь.

* * *

В отеле они разошлись по номерам, чтобы отдохнуть перед вечерними мероприятиями – сказывался ранний перелет. Но едва Роман улегся на кровать, запиликал мобильник. Жданов.
- Привет, герой, - произнес он мрачновато.
- Привет. Мы же по вечерам договорились созваниваться, - удивился Малиновский.
- Как дела? – проигнорировал Андрей его реплику.
- Нормально дела. Переговоры прошли с блеском. Вечером нас ведут в ресторан и в театр.
- Ты поговорил с Катей о Николае?
- Палыч, ты спятил? Мне с ней об этом прямо в самолете надо было завести беседу? Как только взлетели: «Катенька, колитесь насчет Зорькина»? Ну нельзя же так в лоб-то, надо ж сначала контакт установить! И уж потом – вскользь, между делом… Нет, все-таки это правильно, что я себя на амбразуру бросил. Ты бы завалил, к черту, всю операцию с прямолинейностью своей…
- Ладно-ладно, я понял. Ну и как идет установка контакта?
- Хорошо идет.
- А поточнее?
- Ну… как бы это выразиться…
- Рук не распускаешь?
- Ты меня за кого принимаешь?
- Духовные, значит, мосты наводишь?
- Именно, - Роман начинал злиться. – И почему мне твой тон не нравится? Ты чего такой взведенный?
- Да дел у меня по горло, - пробурчал Жданов. – Зашиваюсь без Кати. Она тут нужна как воздух, а ты вздумал ее в Питер увезти. Мог бы и здесь… мосты свои наводить.
- Ну ты даешь, - Ромка присвистнул. – Я ему компанию спасаю, а он, видите ли, трех дней без Кати выдержать не может! Потерпишь. Всё, Палыч, я спать хочу.
- Спать?..
- Спать, Жданов. В прямом смысле – спать, я встал в пять утра. Давай, до связи.   

* * *

Малиновский проспал два часа, поднялся в отличном настроении, еще больше взбодрил себя душем, облачился в свой лучший костюм. Галстук – тоже блеск, последнее парижское приобретение. Парфюм – запредельной стоимости и божественного аромата. А что, тоже брутальный мачо, не хилее Андрюхи – буквально так «свет мой зеркальце» и сказало. Отправился легкой походкой в номер Пушкаревой.
Она открыла ему дверь какая-то подавленная.
- Катя, вы готовы? – Роман очертил ее всю мгновенным взглядом и усилием воли загнал вглубь себя улыбку.
В длинной черной юбке, в белой кофточке с оборками навыпуск – хоть сейчас в пионеры принимай. А ведь волнует – до чертиков. Ну, понятно, почему…
- Роман Дмитрич, я не знала, что нам такие мероприятия предстоят, - удрученно призналась она. – Ничего другого у меня нету. Как вы думаете, годится? Всё-таки Мариинский театр.
«Надо было вам Машкино платье покупать, Екатерина Валерьевна. Был бы полный улет…»
- Вы прекрасно выглядите, – ответил он проникновенно.
- Вы не обманываете?
- Я не обманываю. Только… можно совет?
- Конечно, - ее ресницы затрепетали.
- А вы не обидитесь?
- Нет, нет.
- Гхм… Катенька, прошу – не обижайтесь, пожалуйста. Я не модельер, но так долго в этом бизнесе кручусь, что…
- Говорите.   
- Я бы на вашем месте заправил кофточку… ну, вовнутрь. Под юбку. Будет гораздо лучше, изящнее, - решился Малиновский, с тревогой следя за ее реакцией.
- Правда? – так непосредственно и по-детски удивилась она, что с Ромкиным сердцем что-то катастрофическое сделалось. Ухнуло куда-то вниз, как при воздушной яме. – Хорошо, я сейчас.
Катя скрылась в ванной, появилась через минуту с заправленной под юбку кофтой.
«Прямо готовая ролевая игра – робкая гимназистка и строгий преподаватель… Стоп. О чем это я опять?»
- Ну как?
- Гениально, - кашлянув, заверил он.

* * *

На торжественном ужине Мазин отсутствовал, был только Корнилов с женой Ириной, такой же пухленькой, как он, обаятельной и смешливой. Таким образом, образовалось две пары, мужчины с удовольствием поднимали бокалы «за прекрасных дам», и беседа быстро трансформировалась из деловой в вольно-житейскую.

…А в театре, по мере того как на сцене развивались страдания Германа и Лизы, Роман сначала украдкой поглядывал на Катин профиль слева от себя, а потом и вовсе перестал делать вид, что театральное действо его хоть сколько-то занимает.
Катя смотрела и слушала благоговейно, впитывала музыку, крутя машинально пуговицу на кофточке. На усиленных певческих взлетах выпрямлялась в восторге, из глаз ее потоками текли лучи света, как от крошечных прожекторов.
Малиновский глядел на нее в обалдении и думал о том, что из привычного своего мира, устроенного по легким и приятным законам без цензуры и оков, попал в какой-то заколдованный лес, где царствуют правила, ему неподвластные. Где он – никто и звать его никак, куда идти и кого аукать – неизвестно…
А вот если сейчас накрыть ладонью ее ладонь?.. Рано?.. Или?..
Наконец Катя перехватила его взгляд.
- Роман Дмитрич, вы мне щеку прожгли, - шепнула она. – Вы что-то хотите спросить? Что-то непонятно в действии?
- Нет-нет, всё понятно, - поспешно ответил он, отвернулся и уставился на сцену.

…С Корниловыми прощались душевно.
- Спасибо, - Малиновский крепко пожал руку партнеру и приложился губами к ручке его жены. - Замечательный вечер и замечательный спектакль. Ну что, на этой высокой ноте завтра за обедом подпишем контракт?
- Более чем уверен в этом, - расплылся в довольной улыбке Корнилов. – Может, вас всё же подвезти? Метель разыгралась…
- Ну что вы, - отверг Роман. – Это же Петербург – город чудес. А замерзнем – так поймаем машину. До завтра.
- До завтра.

- Катя, держитесь за меня. Скользко.
Она легко взяла его под руку, и это немного огорчило Рому. Хоть бы смутилась, помедлила… А так – действительно скользко, только и всего. Можно упасть.
- И правда метель, - задумчиво произнесла Катя. – Питер. «Пиковая дама». Всё как в стихотворении.
- В каком стихотворении?
- Интересно, помню ли я дословно… - она зажмурилась, призывая память активизироваться, и прочла:

- И снег этот мокрый,
и полночь, и ветер – впервые.
На Невке, на Мойке
Я в этом столетье – впервые.
И вьюга мазурки всё кружится.
Здравствуйте, Лиза!
Послушайте, Лиза,
Куда вы торопитесь, Лиза?
Всё вьюжит и вьюжит.
Смотрите, вам холодно будет.
Кончается полночь,
А Германа нет и не будет.
Ну, будет вам, Лиза,
Не надо печалиться очень.
Вы знаете, Лиза,
Ведь вы меня любите очень.
Недаром же дверцу
Вы мне отворяете, Лиза,
И смутное сердце
Вы  мне доверяете, Лиза.
Мы снова и снова
Всё те же мосты переходим.
И слово за словом
Мы с вами на «ты» переходим.
Ты любишь, скажи мне?
Ты любишь?
Скажи мне, ты любишь?
А ты меня любишь?
А ты?
Ну, а ты меня любишь?
Люблю тебя, Лиза!
Нет, Ольга!
Зови меня Ольгой!
Как странно –
Я звал тебя Лизой,
Я знал тебя Ольгой.
Я всё тебя путаю
В этой старинной метели.
Я бережно кутаю
Плечи твои от метели.
И вьюга мазурки
Меня навсегда засыпает.
И Лиза моя
На руке у меня засыпает.
И боязно губ этих сонных
Губами коснуться.
И трудно уснуть.
И совсем невозможно проснуться. 

…Наверное, надо восхититься стихом, а заодно Катиной памятью, спросить, кто автор. Но Малиновский постыдно онемел. Строки его заворожили, но сделали заколдованный лес еще более непроходимым. Это раздражало и сбивало с толку. При чем тут стихи какие-то, Невка и Мойка, Лиза и Герман, которого не будет, метель, сонные губы, которых боязно коснуться?.. В его планы это не входило! Совсем другое входило…
А Катя и не ждала никаких реплик – шла, с наслаждением подставив лицо колючим снежинкам.
- Здорово, – выдавил всё ж таки Роман. – Мне понравилось. Особенно про переход на «ты».
- Особенно что? – удивилась, отвлекшись от своих мыслей, она.
- Ну… как там… «И слово за словом мы с вами на «ты» переходим».
- А почему именно эта строчка? – Катя развеселилась.
«Ох и непонятливая же вы, Екатерина Валерьевна…»
- Да черт его знает – почему… - вздохнул он.

* * *

- Спокойной ночи, Роман Дмитрич, - сказала Катя, когда они поравнялись с дверью ее номера в отеле.
«Сейчас я поцелую ей руку. Нет, а почему я не могу поцеловать ей руку? Что тут криминального? Жене Корнилова поцеловал – и ничего, нормально. Обычный ритуал».
Так и сделал – взял ладонь и поцеловал. Вот сюда, где жилка, – первый раз. Вот сюда, где косточка, - второй раз. Вот сюда, в безымянный палец, - третий.
- Роман Дмитрич, что с вами? – спокойно спросила Катя.
- А что со мной? – пробормотал вмиг вспотевший Малиновский. – Я благодарю вас за прекрасный вечер.
- Аж трижды?
- Ну да. Первое – за ужин. Второе – за театр. Третье – за стихи.
- А. Понятно. До завтра, - она улыбнулась и ушла. Скрылась. Щелкнул замок.

Хотелось разбить эту проклятущую дверь какой-нибудь кувалдой. Еще хотелось напиться. А еще – заказать себе в номер «ночную бабочку» премиум-класса и изгнать в ее объятиях из себя все эти дурацкие наваждения.
Но Роман поплелся к себе и лег спать.

3

Проснувшись, Малиновский машинально потянулся к тумбочке за мобильником – узнать, который час. Вот черт, вырублен. Вчера в театре его отключил, а потом забыл включить.
Только успел ввести пин-код – телефон взорвался звонками, словно кто-то методично посылал сигналы вызова, невзирая на механически-равнодушное «абонент недоступен». Хотя какое там «кто-то». Можно и на экран не глядеть – Жданов.
- Палыч, прежде чем ты начнешь на меня орать – сразу извиняюсь, что вчера вечером не позвонил. Поздно всё закончилось, устал, уснул чуть ли не сидя.
- Почему был недоступен? – Андрей, вопреки ожиданиям, не кричал, говорил спокойно, но как-то взнузданно спокойно.
- Я в театре был, на опере. В театре телефон положено выключать – ты не в курсе?
- А что, опера до утра продолжалась?
- Ну, забыл потом включить, забыл…
- У Кати почему тоже недоступен мобильник?
- А я откуда знаю, - удивился Роман. – Может, и она забыла.
- Оба, значит, забыли. В унисон. Климат, что ли, так действует?
- Что за наезды? – рассердился Малиновский. – Что ты так дергаешься? Ревнуешь, да?
- Причем здесь ревность? - теперь голос Жданова стал холодным и отчужденным. – Меня другое волнует. Самодеятельность твоя на вольных просторах Северной столицы. Фантазии я твоей богатой и подчас извращенной опасаюсь, вот чего.
- Фантазия, значит, у меня извращенная, - хмуро проворчал Ромка. – Ну, разумеется! У меня она хоть какая-то есть, а у тебя…
- Ты поговорил с Катей о Зорькине? – перебил Жданов.
- Да поговорю я, Андрей. Поговорю! Не гони ты в хвост и в гриву. Всё идет по плану. Вот подпишем сегодня договор, расслабимся…
- В каком смысле – расслабитесь?
- В каком-нибудь, - поморщился Малиновский. – Хватит перебивать после каждого слова! Расслабимся, я ее разговорю сначала на отвлеченную тему, о том о сем, и плавненько так подведу к Коленьке. Между прочим, у нас с Катей хорошо получается.
- Что получается?..
- Разговаривать! – потерял терпение Роман. – Слушай, если ты хочешь узнать, предпринимал ли я какие-либо попытки интима, так и спроси – прямо! И я отвечу: нет, не предпринимал. Руку только поцеловал. Три раза подряд. Не преступление, надеюсь? Кстати, она нормально отреагировала. Улыбнулась даже. А еще она мне стихи читала, когда мы из театра возвращались, представляешь? Сама взяла и прочла, я ее не просил. Стихи про любовь, между прочим. Так что всё на мази, и всё будет зависеть от нашего разговора. Включу интуицию, как ты и просил… Алло. Эй… Ты где? Чего замолк?
- Ладно, я всё понял, - откликнулся Жданов после непонятной паузы. – Не забывай звонить. Пока.

* * *

За деловым обедом уже в другом ресторане, не менее роскошном в плане кухни и обслуживания, контракт между двумя фирмами был подписан. Корнилов и Мазин сияли под торжественный внос официантом бутылки шампанского редкой коллекционной марки по баснословной цене.
Всё-таки приятно быть вице-президентом компании, договор с которой так важен и престижен для бизнесменов, - отметил про себя Малиновский. Никто не в курсе, что компания эта сейчас висит на волоске, и слава богу.
Катя сидела за столом притихшая, задумчивая, в серой кофточке с воротничком-стоечкой, прикрывающим горло. А ей идет. Ей теперь всё идет – с тех пор как Роман обрел дар видеть сквозь преграды. И сам толком не знал, что ему с этим чертовым даром делать.
- Екатерина Валерьевна, Роман Дмитриевич! – воодушевленно провозгласил розовый от шампанского Корнилов. – Надеюсь, вы не откажете нам в любезности отметить это приятное событие. Без всякого официоза – по-домашнему, по-семейному! Дело в том, что у меня коттедж в Старом Петергофе. Конечно, сейчас не самое удачное время года в плане погоды, так разве ж в этом дело! Воздух свежий, шашлыки – от повара-профессионала высшей категории. Что скажете?
Это предложение явилось осложнением для Ромы – он планировал провести остаток дня тет-а-тет с Катей. Но отказать невозможно – вот дьявол. Хотя… может, и к лучшему. Шашлыки. Домашняя обстановка. Наверняка – уют, расслабленность…
Он вопрошающе посмотрел на Катерину. Она улыбнулась ему одними глазами – как же фантастически она это делает. Давала свое «добро» на поездку.
- Конечно. С большим удовольствием, - ответил Малиновский Корнилову.

* * *

Этот «званый ужин» действительно получился прелестным и тихим. Что называется – «без галстуков». В красивой гостиной с камином, в котором мирно потрескивали поленья. К мясу и овощам – превосходное терпкое вино. Мягкие диванчики и кресла. И три пары: Корнилов и Мазин с женами и Роман с Катей. Много смеялись, сыпля анекдотами и байками из жизни. Разогревшиеся спиртным и огнем из камина мужчины поснимали пиджаки. Огромные часы на стене возвещали о времени аристократичным боем.
Около семи вечера Ирина Корнилова вышла куда-то и вскоре вернулась с малышом на руках, кудрявеньким блондинчиком, облаченным в синий с зайчиками комбинезон.
- Мы проснулись, - объявила она. – Знакомьтесь – Семочка, наш внук. Сын с невесткой подкинули на неделю.
- А мы только рады, что подкинули, - подхватил ее супруг, взирая на дитя с умилением. – Ребенок спокойный, да и няня у нас замечательная. Иди ко мне, мой сладкий!
Ирина поставила внука на пол. Мальчик сделал несколько неуверенных шажков по направлению к деду, затем, очевидно осознав, что в комнате незнакомые люди, застыл в нерешительности, грызя ноготок и оглядывая всех любопытными синими глазами. Вдруг развернулся на сто восемьдесят градусов и почапал по направлению к Кате.
- Тетя, - произнес малыш, похлопав ее по руке.
Она так и потянулась к нему – всем своим существом, взглядом, вспыхнувшей улыбкой. Усадила его к себе на колени, проворковала:
- Кто это у нас? Это Семочка у нас? Привет-привет…
- Чки, - важно сказал Семочка и ловко стянул очки с Катиного носа. Повторил восторженно: - Чки. Тёкла.
Взрослые рассмеялись, а Ирина удивленно заметила:
- Надо же, обычно он к незнакомым вот так сразу не идет.
- Да похоже, его просто очки привлекли, - смущенно улыбнулась Катя.
- Нет-нет, - изрек Корнилов. – Ребенок не обманет – старая мудрая истина. Хороший вы человек, Екатерина Валерьевна.
Катя погладила Семочку по волосам, пощекотала ему нос, щечки. Мальчик захихикал, с упоением грызя дужку очков. Затем выдал тираду:
- Тетя чки Семичке.
- Тетя очки привезла Семочке, - перевела со смехом Ирина.
- Придется дарить, - Катя с нежностью глядела на малыша.
- Что вы, не надо! – запротестовала Корнилова. – Ему эта забава минут на двадцать - и бросит… У вас у самой есть детки?
- Нет…
- Ну, ничего, будут еще.
- Будуть детьки, - объявил Семочка торжественно.
- Пророк! – захохотал Корнилов.

…Вообще – смеялись все. Кроме Малиновского. Его хаотичный внутренний монолог сложно было собрать во что-то связное, цельное. Воспользовавшись тем, что окружающие прочно увлеклись ребенком на Катиных коленях, Роман встал и вышел на веранду. Достал сигарету, щелкнул зажигалкой, жадно затянулся.           
«Меня не привлекают мадонны с младенцами на руках.
Меня не умиляют дети.
Я всего лишь хочу осязать то, что мне довелось разглядеть там, за портьерами мастерской Милко.
А попутно я хочу отвлечь Катино воображение от Николая Зорькина и сохранить тем самым компанию Зималетто.
ВСЁ!
Нет никакого наваждения.
И картинка эта, которая так и въелась в сознание, - отблески пламени из камина на Катином лице, кудрявый херувимчик стягивает с нее очки, и в глазах ее – тоже огни, делающие их звездами… вся эта картинка не имеет никакого значения!
И не надо ничего усложнять – я ненавижу сложности!
И заколдованные леса – не для меня!
Я – городской житель! Проспекты предпочитаю! Широкие и ровные!»

Пепел с сигареты упал на пальцы, ожег кожу. Роман очнулся, загасил бычок и вернулся в дом.
- «Известный писатель на каком-то приеме обнял даму, поцеловал ее и сказал: «Простите, синьора, дело в том, что вы очень похожи на мою жену». – «Нахал, дурак и пьяница!»
Писатель посмотрел на окружающих и воскликнул: «Это надо же! Она даже говорит точь-в-точь как моя жена!» - анекдот прозвучал из уст Мазина, и раздался дружный смех.
Катя в веселье не участвовала - с Семочкой на руках стояла у окна и рассказывала малышу негромко и напевно:
- Смотри, это снег. Лежит на ветках, как кусочки ваты. Его пока мало, потом будет больше. Станет белым-бело, и придет Новый год. Это время чудес и подарков. К Семочке придет добрый Дедушка Мороз…
Мальчик слушал зачарованно, обняв одной рукой Катю за шею. Соображал что-то своим маленьким умом.
Роман приблизился, встал за спиной.
- Катя, может, поедем?
Она оглянулась. Не без сожаления поставила ребенка на пол.
- Да, пора, наверное. Завтра самолет.
«Сегодня еще не закончилось, Катенька».

С хозяевами простились уже практически по-приятельски. Корнилов вызвал своего шофера, и тот повез московских гостей в Питер, в отель.

* * *

Шины плавно шуршали по асфальту, в автомобиле было темно. Катя и Роман – рядом, на заднем сиденье.
Стоит только руку протянуть – и коснешься ее ладони. Малиновский сидел как вкопанный, объятый сладостным волнением от возможности сделать это – прямо сейчас.
Страшно – что она отринет его прикосновение, выдернет руку. И от этого нелепого страха хотелось то ли расхохотаться, то ли побиться головой о стекло.
- Роман Дмитрич, с вами все в порядке? – спросила полушепотом Катерина. Видно, от всего его существа, от застывшей позы истукана исходило такое чудовищное напряжение, что его нельзя было не почувствовать.
- Не совсем, - хрипловато откликнулся он. – У меня странная фобия – неуютно чувствую себя в машине не на водительском месте. Привык, что на дороге все зависит от меня. Это примерно как с вами – в самолете.
- А. Ну, подержитесь за меня, если хотите, - с улыбкой предложила она.
Есть! Намек сработал. Роман нашел ее ладошку, легонько сжал.
Стало совсем невмоготу. На что себя обрек? Держать ее пальчики и при этом не отважиться на развитие – ни погладить, ни размять, ни провести подушечками по ноготкам... Безумие какое-то.
И такая пытка неподвижностью соприкосновения длилась еще полчаса до отеля. Наконец прибыли. Давно Малиновский так не радовался завершению какого-либо путешествия.

- Катя, вы устали? – спросил Рома, едва они вошли в холл.
- Немного. А что?
- Время-то детское. Может, посидим в баре? Я бы выпил чего-нибудь, а вы?
- Разве что сока…
- Яблочного, - уточнил он, нервно усмехнувшись. – Ну, так как?
- Мне не хочется в бар, - Катя смотрела на него ясным, спокойным взглядом. – Там музыка, много народу. Может, лучше в номере? Гораздо уютнее, тихо и кресла мягкие.
…Вот что она творит, а, простота наивная? Или не так проста, как кажется?
- Хорошо, - помедлив, кивнул Малиновский. – Правильно – в номере ведь тоже бар есть. Куда идем, к вам или ко мне?
- Да какая разница, - Катя пожала плечами. – Ну, пойдемте ко мне.     
   
* * *

- Что вам достать? Я ничего не понимаю в этих бутылках.
- Давайте я сам, - Роман тоже подошел к бару. – Вот, отличный бурбон. А вот ваш сок.
- И бокалы, - Катя потянулась за ними. Соприкосновение рукавами – случайное, короткое. Ромку прожгло сквозь ткань. Сквозь двойную ткань – пиджака и рубашки. Абсурд принимал опасные и непредсказуемые формы.
- Хороший отель, - пробормотал он. – Каждый день свежие яблоки в вазе.
- И виноград, - добавила она, усаживаясь в кресло. – Но яблоки, конечно, вне конкуренции. Обожаю яблоки.
- И сок из них.
- Да, и сок, - Катя улыбнулась. – Что же вы стоите? Садитесь.
Малиновский сел в соседнее кресло. Хорошо, что есть чем заняться. Налить бурбон в бокал. Завинтить на бутылке крышку. Поставить бутылку на столик. Сделать глоток. Размеренные действия для того, чтобы начать непринужденный разговор. Но Катя его опередила:
- Роман Дмитрич… а вам звонил сегодня Андрей Палыч?
- Звонил, - удивился он. – И вам звонил, только у вас телефон был отключен.
- Да. Я забыла после театра…
- Я тоже забыл – вот совпадение. А почему вы спрашиваете?
- Ну, так… - она опустила ресницы. – Узнать… как там дела, в Зималетто.
- Да стоит Зималетто на месте, никуда не делось, Катенька. А мы с вами молодцы – очень славно поработали. И с хорошими людьми познакомились.
- Да, Корниловы - замечательная семья. Богатые, но простые в общении. И Семочка такой чудесный, - сказала Катя задумчиво и с затаенной тоской.

…От нее так явственно веет женским одиночеством – торкнула Малиновского интуиция. Ну не ощущается присутствия в ее жизни не только жениха, но и просто поклонника, с которым у Катерины были бы связаны какие-то надежды и планы на будущее, на семью и детей. А это значит, надо «притормозить коней»… А притормозить их уже так безумно сложно… В горячую кровь ко всему прочему проник алкоголь, придав ей ускорение – вот-вот забурлит лавой.
Катя взяла из вазы румяное яблоко, положила его себе на ладонь, погладила пальчиками его бока.
- Знаете легенду о Лилит? – спросила она с улыбкой.
- Легенду о чем? – Роман уже плохо соображал, не мог оторваться взглядом от яблока на ладони.
- О ком. О Лилит. О первой жене Адама. Ее Бог создал раньше Евы. Лилит была очень строптивой и свободолюбивой. В конце концов покинула мужа и поселилась в пещере на берегу Красного моря. Пришлось Богу создавать Еву – из ребра Адама. С точки зрения христиан, вкусить запретный плод – яблоко - с Дерева познания Добра и Зла Еву соблазнил Сатана, но более точно было бы сказать, что это сделали Лилит и Самаэль, ее новый муж-демон. Возле Дерева появилась Лилит в обличии змеи, но голос, искушавший Еву, исходил от Самаэля. Последствия известны всем: Адам и Ева были изгнаны из рая. До конца жизни Адам видел Лилит во сне – она приходила к нему… У Шефнера стихи такие есть:

Что предание говорит?
Прежде Евы была Лилит.
Прежде Евы Лилит была –
Та, что яблока не рвала.
Не женой была, не женой.
Стороной прошла, стороной.
Не из глины, не из ребра –
Из рассветного серебра.
Улыбнулась из тростника –
И пропала на все века.
Никогда не придет Лилит,
А забыть себя не велит.

- Про Лилит слышал. Но вот такие подробности… И стихи… Вы так много знаете, Катя… Вы такая…
- Какая?
- Умная… образованная… и…
- …и на этом, пожалуй, остановимся, - засмеялась она и протянула ему яблоко. – Хотите?
…На ее лице – опять отблески пламени. А ведь никакого открытого огня нет поблизости. Сумасшествие какое-то, обман зрения?.. Розовый свет на скулках. Густое, глубокое марево-варево в глазах – ни оправы, ни стекол очков словно не существует. Ничего не существует, даже мысли – ни малейшей…   
Роман взял ее ладонь вместе с яблоком и потянул ее на себя. И встал при этом, заставив невольно подняться и Катю, которая явно ничего не поняла, потому и не сопротивлялась. Даже не отшатнулась, когда он обхватил ее лицо ладонями и поцеловал в губы – откровенно, «по-взрослому». Яблоко полетело на пол.
Два-три ослепляющих мгновенья – и она оттолкнула от себя Малиновского. Смотрела изумленно. Настороженно.
- Я вам предложила яблоко, Роман Дмитрич, - медленно проговорила она. – Всего лишь яблоко, а не запретный плод с Дерева познания Добра и Зла. Вы перепутали.
- Простите… - выдавил он, сам ошарашенный до чертиков… до ярких вспышек в голове… Что же он натворил, дурень…
- Что с вами происходит? – спросила Катя в лоб.
- Простите меня. У вас… наверное… есть близкий человек, а я…
- Причем здесь – есть у меня близкий человек или нет? Это никакого значения не имеет. Я спрашиваю про вас. Что – происходит – с вами?
- Это огромное значение имеет, Катя! – вырвалось у Романа. – Этот ваш Николай Зорькин…
- Стоп, - перебила она. Сомкнула-разомкнула ресницы, словно сморгнула что-то мешающее, болючее. – Стоп. Я, кажется, поняла.
Катя отошла к окну, отогнула штору, посмотрела на огни чужого города. Малиновский стоял столбом, абсолютно не соображая, что ему делать и говорить.
- Скажите, Роман Дмитрич, - она наконец повернулась к нему, лицо было спокойным, взгляд – каким-то горьким, - это была исключительно ваша идея или… совместная с Андреем Палычем?
- Какая идея? – он похолодел.
- Прибрать меня к рукам с помощью обольщения.
- Нет! – воскликнул Малиновский так пламенно и искренне, что в Катиных глазах мелькнула растерянность. – Ничего подобного!
Он бросился к ней, взял ее руки в свои, наклонился к ее лицу и заговорил быстро и со страстью:
- Нет, Катя, нет. Не было никаких таких идей. Да и зачем прибирать вас к рукам? Всё не так, не так!
- Ну как же, - она усмехнулась, правда уже не очень уверенно. – Вы мне не доверяете. И вы, и Андрей Палыч. Из-за Коли. Я же видела, как вы смотрели на показе на ту визитку. А Колька еще про жениха ляпнул охраннику, дурак. Вот вы и решили…
- Нет, - теперь Роман почти шептал, горячо, с напором. – Нет! Я вам клянусь, Катя, клянусь всем святым… вообще всем на свете ценным, что есть у меня, – вы ошибаетесь! Я поцеловал вас совсем не поэтому!
…И ведь, самое забавное, не соврал.
- А почему? – спросила она практически беззвучно и изумленно. Явно колебалась в своих предположениях – слишком уж его голос звучал убедительно.
- Вы мне нравитесь. Очень сильно нравитесь, Катя…
- Не может этого быть, - произнесла она беспомощно. – Вы никогда не обращали на меня внимания. Да и вообще…
- Катя, Катя… - он стал жарко целовать ее ладони. – Да, шарахнуло, да, внезапно, я сам не могу ни осмыслить, ни объяснить…
- Роман Дмитрич, - содрогнувшись, она отняла свои руки, и вдруг глаза ее наполнились слезами. – Не нужно. Послушайте меня и не перебивайте, пожалуйста. Я не знаю, игра это или правда, у меня нет уверенности. Если правда… мне жаль, но ответить вам я не могу. Если это игра и всё дело в Коле… я знаю, как убедить вас, что он здесь совершенно ни при чем. Мне трудно на это решиться, но иного выхода я не вижу.

Катя взяла свою сумку, достала оттуда тетрадь в твердом переплете, полистала страницы, нашла нужную. Протянула Малиновскому.
- Читайте. Вот с этого абзаца и до конца страницы.
- Что это? – он был оглушен ее категорическим «ответить вам я не могу» и ничего не понимал.
- Мой личный дневник. Не документ с печатью, конечно, но ясно же как божий день – тут изложена чистая правда.
- Катя, я не могу…
- Читайте.

«Как Андрей мог подумать, что я люблю кого-то другого? А я в свою очередь не могу сказать ему, КТО для меня единственный мужчина на свете. Он переживает за компанию, это понятно, и то, что он не доверяет мне, по-настоящему убивает. Надо было сразу всё объяснить про Кольку. А сейчас поздно, наверно, Андрей смотрит так, словно что бы я ни сказала – не поверит. Андрей Палыч, я люблю вас, вас одного. Я ни за что не предам вас, я скорее умру. Дам себя убить, искромсать на части. Как донести это до вас? Я не могу вам это сообщить прямым текстом. Только мысленно, только мокрым от слез лицом - в подушку. Не переживайте, мы вытянем Зималетто из пропасти. Всё будет хорошо – у вас. Это для меня самое главное».

Потрясенный Малиновский оторвал взгляд от страницы. Странный вопрос вспыхнул в мозгу: когда одновременно хочется хохотать и повеситься – это что означает?..
- Вы всё поняли, я полагаю, - спокойно произнесла Катя, глядя ему прямо в глаза. Она и подошла совсем близко, вплотную, вся была как на ладони, ничего не скрывала. – Теперь послушайте меня еще немного и очень внимательно. Я эту запись показала вам, чтобы снять все вопросы о Николае Зорькине как о моем мифическом воздыхателе, стремящемся отнять у вас компанию. Я по-прежнему не знаю, что вами двигало в этой командировке. Но что бы это ни было – вы теперь понимаете, как обстоят дела и что Зималетто ничего с моей и Колиной стороны не угрожает. У меня две просьбы к вам. Первая – постарайтесь убедить Андрея Палыча в том, что меня нечего опасаться. Вы имеете на него влияние. Придумайте что угодно – но убедите. Вам придется именно придумать, как убедить, потому что… - она перевела дыхание. - …потому что тут плавно вытекает вторая просьба, вернее – требование. Поклянитесь мне, как клялись недавно – всем самым святым, самым ценным… что Андрей Палыч никогда не узнает об этом разговоре и о том, что вы прочли в моем дневнике. Впрочем, можно и без «клятвенного» пафоса обойтись – просто пообещайте. Твердо и по-мужски. Мне хочется верить в то, что вы - настоящий мужчина.
- Я обещаю, - Роман не узнал собственного голоса, до того тот был сипл. – Я клянусь. Я пойду. Простите за всё.

Выходя стремительно из Катиного номера, запнулся о яблоко, валяющееся на полу.

0

2

4

В своем номере Малиновский рывком выдернул из бара точно такую же бутылку бурбона.
Обойдемся без бокала и прочих интеллигентских замашек. Из горла оно экстремальнее и веселее.
Потому что самое время – веселиться. Потому что всё очень хорошо. Всё замечательно!
А пить лежа из горлышка – это вообще улет. Смеяться только неудобно – можно захлебнуться.
…Ну что, господин вице-президент, отшили вас легким движением руки? Поду-у-умаешь. С кем не бывает. Мелочи жизни! По большому счету это удача. Вам больше не грозят заколдованные леса и темные омуты, наваждение вас покинуло. Отныне – только широкие и ровные проспекты! А третьих размеров и всего такого прочего на ваш век хватит. С лихвой!
Главное - есть чем гордиться. Собственной гениальной интуицией! Ну? Кто еще может такой же похвастать? Фигушки! Когда он в первый раз заявил Жданову, что Катя в него влюбилась? Чертову тучу времени назад! Палыч пальцем крутил у виска, а кто в итоге оказался прав?  Двойка тебе, Палыч. Двойка с большим жирным минусом! А Зорькин – это тоже наваждение. Плод перепуганного воображения. Миф. Фата-моргана. Интуиция – вот основа основ. Она исконная. Она – базис. Ее не пропьешь!
…А хочется. Не в смысле – интуицию пропить, а просто пить. Из горла. Большими глотками. Потому что всё хорошо. Всё рас-чу-дес-но!

Мобильник запел где-то под Романом – когда падал на кровать, сбился-скомкался пиджак. Еле выудил из-под себя аппарат, выплеснув при этом часть бурбона из бутылки на роскошное покрывало. Глянул на экранчик и захохотал в голос.
- Алоу! Вот опять звонит мой невинный друг! Приветствую тебя, драгоценнейший президент! Как здоровьишко? Не кашляешь?
- Ты чего? – опешил от такого начала Андрей.
- А чего я? Я ничего, - Малиновский аж заикал от смеха. – Я в полном порядке. А ты? Ой, прости, я опять забыл позвонить. Ты всё время звонишь первым. Ну так ты у нас по жизни – первый, Палыч. Лидер! Ты – орел, я – решка, вот и весь «табель о рангах»!
- Ромка, ты пьяный, что ли?
- Ну, а почему бы мне не быть пьяным? – Роман сделал еще один глоток. – Я же совершеннолетний, Андрюх, чесслово!
- И с каких таких горестей наклюкался?
- С горестей?.. Я – с горестей?.. Палыч, ты меня ни с кем не путаешь?.. – смех в Малиновском закончился внезапно, словно на кнопку «выкл» кто-то нажал. А жаль – хотелось ржать дальше, причем взахлеб. – Я не пью с горестей, Жданов, у меня их не бывает. Какие у меня могут быть горести? Любить я не умею, поэтому от страданий заранее избавлен, имущество мое в целости и сохранности, немногочисленные родственники живы-здоровы. Нет горестей. Я на радостях пью, Палыч! Контракт подписали – раз. С компанией Зималетто всё будет в порядке - два. Нет повода, чтобы не выпить!
- Вот с этого момента поподробней, пожалуйста, - напряженно произнес Андрей. – Насчет Зималетто.
- Докладываю: миссия выполнена.
- В каком… смысле?
- Не в том, в котором ты подумал. Я поговорил с Катей по душам и твердо знаю, что компании ничего не угрожает. План соблазнения отменяется.
- Даже так? – недоверчиво спросил Жданов. – Что – никаких сомнений?
- Ни малейших, - отчеканил Роман. – Нет никакого жениха, всё это домыслы женсовета и дурацкие гадания Амуры, на которые мы повелись с тобой, как два идиота. И вообще – свиньи мы, что подозревали Катю. Хорошо, что это выяснилось именно сейчас, а то бы наломали дров.
- Ром, ты на сто процентов уверен в том, что говоришь?
- На двести. И не спрашивай меня – почему, просто прими как данность. Я в тебе это зерно сомнения посеял, я же из тебя его и вынимаю. Расслабься.
- Ну-ну, - как-то неопределенно отозвался Андрей. – Я всё-таки поговорю с тобой завтра, когда прилетишь. С трезвым.
- Поговори, поговори. Ничего нового не услышишь. Адьес.
Отбросил трубку, так и не озвучив просившуюся на язык фразу: «А с чего ты, Палыч, взял, что завтра я буду трезвым?»

Допил бурбон, бутылку – долой. Глухо стукнулась о палас.
Первая мысль – надо раздеться и идти в ванную.
Вторая мысль: «Жданов… дьявол тебя задери…»
Потом – провал.

* * *

Катя съежилась под одеялом на неестественно огромной для нее кровати. Сон не шел. Тягучее удивление смешалось со стыдом. Стыдно очень. Пришлось показать Малиновскому кусочек своей дневниковой записи. Но иного выхода она правда не видела, уже отчаялась что-либо кому-то доказать другим способом. Что бы ни сделала, что бы ни сказала – не исчезало это проклятое недоверие во взгляде Андрея. Поведение Романа здесь, в Питере, - это вообще что-то запредельное. Неужели они и впрямь затеяли эту мерзкую игру?..
…А если нет? При данной мысли вырастало безмерное изумление – что же стряслось с господином Малиновским? Переутомился? В голове переклинило? Может, развлечения у них, пресыщенных вниманием красоток, такие своеобразные?
Всё-таки игра в соблазнение – наиболее правдоподобное объяснение. Она сходу разоблачила замысел – и Роман растерялся, стал нести полную околесицу: «Вы мне нравитесь, очень сильно…» Клятвы какие-то пафосные провозглашал…
Не всё, конечно, увязывается в эту схему. После прочтения отрывка из дневника Малиновский должен был вздохнуть с облегчением – компании ничто не угрожает. А глаза у него были – как у раненого.
Поцеловал он ее мастерски – кровь откликнулась, забурлила. Кожа воспламенилась. В последний раз к ней прикасался мужчина (по ощущениям) во времена Наполеона. Да еще так умело…
Но тут же нахлынула тоска.

Андрей Палыч…

От неразрешимых вопросов раскалывалась голова. Надо просто уснуть, провалиться, утром распахнуть ресницы – и всё по-прежнему, как ни в чем не бывало. Наваждение пришло и ушло. Здравствуй, новый привычный день.
Звонки мобильного ударили в ухо слишком резко и неожиданно – Катя вздрогнула. Кто бы это – так поздно?.. Телефон отыскался под подушкой.
- Катька! – прозвучал в трубке взбудораженный голос Зорькина. – Пляши! Прямо сейчас!
- Коля, ты с ума сошел? Ты в курсе – сколько времени? Или ты считаешь, что Москва и Питер находятся в разных часовых поясах?
- После того, что я тебе сообщу, Пушкарева, ты будешь не только плясать, но и валяться у меня в ногах и целовать мои немытые ступни, – победно объявил Николай.
- Да ну? – заинтересованная, она села на постели. – Давай, попробуй меня удивить. Сегодня тебе это весьма проблематично будет сделать.
- Катька, только что пришли данные, - голос Зорькина дрожал и срывался от возбуждения. – Получилось.
- Какие данные?.. Что получилось?..
- Пушкаре-е-ева! – взвыл от нетерпения Коля. – Соображай быстрее! Или у тебя там на питерском ветру совсем мозги выдуло?.. Ладно, я понял – ты по какой-то причине стала невменяемой с айкью под двадцатку. Даю наводку. Я тебе говорил, что играть надо на длинных позициях. Улавливаешь?.. Я тебе говорил, что минимизировал все риски. Улавливаешь?.. Я тебе говорил, что убился с анализом прогнозов взлета-падения акций. Улавливаешь?.. Я тебе говорил, что при такой тщательной стратегии сорву биржевой джек-пот. И сейчас не улавливаешь?!
- Не может быть… - прошептала Катя. – Ты сделал это?
- Я это сделал, Пушкарева. Какой там в Северной столице храм ближе всего к вашему отелю? Поставь с утра свечку за мое здравие.
- Коль… Сколько? – волнение мешало ей дышать.
Он назвал цифру.
- Это что… в долларах?! – Катя не верила собственным ушам.
- В евро, Екатерина Валерьевна. В евро.
- О господи… Колька… Это ведь значит… Это значит, что с помощью этой суммы Зималетто практически полностью гасит долг перед Ника-модой?!
- Ну вот, - с деланной обидой проворчал Зорькин. – А я-то думал, ты скажешь: «С помощью этой суммы Николай Антонович обеспечит себе безбедную старость и женитьбу на Вике»…
- Перестань, не до шуток!
- А я и не шутил, - буркнул Коля. – Это, между прочим, я заработал.
- На стартовые деньги от Зималетто, - безжалостно напомнила ему она.
- От взятки – лично тебе!
- Это неважно. Колька, ты гений. Гений!
- А то. Ну, хоть какой-то бонус мне будет за то, что я только что вытащил твое драгоценное Зималетто из выгребной ямы?
- Будет, Коль, будет. Договоримся. Спасибо тебе!
- Спасибо в стакан не нальешь, - угрюмо констатировал Зорькин. – И в тарелку не накладешь.
- Не положишь.
- Я, Пушкарева, грамотный, знаю, как правильно. Я просто злой. Только что заграбастал целое состояние и пребываю в мирюхлюндии по поводу того, что мне надо его отдать.
- Коль, мамины пирожки всё компенсируют. Твои любимые – с грибами и луком… Так. Завтра мы прилетаем в Москву где-то в половине второго. Скинь мне к этому времени на «мыло» все документы, окей? Люблю, целую, пока!

Катя отложила телефон и с детским взвизгом подпрыгнула на кровати, словно ей пять лет и ей только что преподнесли вожделенный домик для Барби. Забылось обо всех странностях этого дня, вообще обо всем на свете, кроме одного-единственного факта: «Завтра вы вздохнете с облегчением, Андрей Палыч…»

* * *

Атлична. Спал в костюме на неразобранной постели. От лошадиной дозы алкоголя, принятой накануне, хотелось выброситься в окно на снег. С разбегу, не открывая фрамуги – сквозь стекло.
Малиновский сорвал с себя одежду и, постанывая, полез под душ. Сперва включил теплую воду, затем безжалостно закрутил кран с горячей водой, оставив только холодную, вмиг превратившуюся в ледяную. Чуть не заорал от «прелестных» ощущений. Зато прояснилось в голове.
Соблазн опохмелиться изгнал из себя с остервенением, нахлебался минералки.
Да черт с ним – с похмельем. Удалить бы из башки часть мозга, отвечающую за память о вчерашнем вечере, об этом постигшем его «яблочном» сумасшествии.
Роман не представлял, как посмотрит теперь Кате в глаза, как будет с ней говорить.
Как ловко она сходу, с налету разоблачила их со Ждановым план. В искренность его пламенных признаний явно не поверила. Или очень сильно сомневается. Может, это и к лучшему для него.
Забыть, забыть. Вытравить дустом чуждую ему чертовщину.
…Какие у нее губы. Упругие, сладкие. Дурман.
Черт!!!

Наверное, Катя тоже боится на глаза ему показаться. А скоро уже в аэропорт ехать… Вот мучение-то будет.
Раздался стук в дверь. Малиновский отпер замок.
- Роман Дмитрич, доброе утро! – Катерина улыбалась ему широко и безмятежно, словно ничего не случилось. – У меня новости. Хорошие! Просто отличные! Только я вам их сейчас не скажу. Мы из аэропорта сразу поедем в Зималетто. Пожалуйста, позвоните Андрею Палычу, попросите его быть на месте!
- В Зималетто? – изумился Рома. – Что – прямо с корабля на бал, с вещами?
- Именно!
- Гхм… Интригуете, Катенька, - несмотря на ее мирный, даже веселый голос, в глаза смотреть плохо получалось. – Что ж это за новости такие сногсшибательные?
- Сюрприз! – засмеялась она. – Я бегу собираться. Зайдете за мной?
- Да… Разумеется… 
Катя исчезла, как вспорхнувшая птичка, а он еще с полминуты торчал, недоумевающий, растерянный, в дверях.

* * *

Благодаря Катиному дружелюбному настрою в самолете сидели рядом без особой неловкости. К тому же Катерина была занята делом – увлеченно что-то писала в блокноте, подчеркивала, Роман видел краем глаза – какие-то цифры, пункты. Сам он прятался за газетой, водил бессмысленно глазами по строчкам – так ничего и не усвоил из напечатанного. Муторно было на душе, несмотря на обещанную Катей «отличную новость».
Когда принесли напитки, Малиновский взял себе минеральной воды (по-прежнему терзал сушняк), а Кате – уже по умолчанию – яблочного сока. Она поблагодарила его улыбкой. Лучше б не улыбалась.
Самолет шел ровно, без тряски. Не было нужды хвататься за ладонь.

Из аэропорта ехали на машине Романа, дожидавшейся хозяина на стоянке. Катя по-прежнему была погружена в свои записи. Плюс музыка. Это спасало.
Когда вдали показалось и стало увеличиваться на глазах знакомое-родное здание, Малиновский испытал одновременно два чувства – облегчение и досаду. Ну, вот и прибыли. Привет вам, орел Жданов…

* * *

Андрей был в своем кабинете. Рома пропустил Катю впереди себя, а сам так и впился взглядом в лицо друга.
- Катенька, Ромка, приветствую!  - разулыбался Жданов, чем вызвал еще большее раздражение у Малиновского. – Знаю, знаю о ваших подвигах. Впечатлен. Я бы даже не обиделся, если б вы сегодня не появлялись на работе, отдохнули… Но я так понял – что-то стряслось, да, Кать?
- Не стряслось, а случилось, - она смотрела на него счастливыми, сияющими глазами. – Хорошее! Сейчас, я только из почты своей заберу документы.
Катя ушла в свою каморку. Андрей взглядом спросил у Романа – мол, в чем дело? Малиновский пожал плечами и буркнул:
- Понятия не имею.
- Ну а чего кислый такой?
- Лимонов переел.
- Ром?
- Да нормальный я, - отмахнулся Роман. – Устал просто.
- В самолете сидеть устал?
Ромка медленно поднял ресницы.
- Палыч, ты чего привязался? Всё в порядке, я сказал. Ущучил?.. Или не понЯл?
- Не понЯл, - потерев подбородок, ответил Жданов. – Вообще ничего не понЯл. Ром, что с тобой?.. Ты какой-то… ужаленный.
- Ага. Пчела по салону лайнера летала-летала, выбирая объект для атаки. И выбрала. Меня, - сообщил, ухмыльнувшись, Малиновский. – «Выбери меня, выбери меня, птица счастья завтрашнего дня».
- А по-человечески разговаривать сегодня в твои планы не входит?
- Я по-человечески говорю. Не гавкаю, не мяукаю и не чирикаю. И вроде как даже по-русски, а не по-старокорякски. Что тебя не устраивает?
- Не устраивает, что…

Договорить Андрей не успел – вошла Катя. Положила перед президентом пару скрепленных степлером листов.
Радужная вся такая, «солнышко лесное», мрачно отметил Роман. Красивая…
- Что это? – Жданов непонимающе смотрел на лист.
- Сумма на банковском счете Ника-моды на данный момент.
- Это шутка такая?
- Нет, Андрей Палыч, это реальные деньги.
- От… откуда?!
- От Николая Зорькина. Он очень удачно сработал с акциями на бирже. Правда, даже сам такого эффекта не ожидал.
Вмиг забыв обо всем прочем, Малиновский перегнулся через стол и тоже уставился в бумагу.
- Святые угодники… - пробормотал он. – Так не бывает…
- Коля очень талантлив и дальновиден, Роман Дмитрич, - мягко произнесла Катя. – Но согласна – я тоже поражена.
Жданов потрясенно молчал, не в силах выйти из шокового ступора.
- Деньги будут переведены на счет Зималетто, - добавила Катерина. – Это можно сделать тонко и в обход. Погашение долга пойдет в несколько этапов, чтобы не вызвать подозрений, я уже составила план. И знаю, как усыпить бдительность адвокатов. К совету директоров  всё будет чисто, никакого липового отчета не понадобится.

Андрей отложил лист, погрузил лицо в ладони и просидел так неподвижно несколько секунд. Затем порывисто встал и обнял Катю. Буквально стиснул ее в объятиях, во взбудораженном состоянии не рассчитав сил – она охнула.
- Спасительница моя… Мне только молиться на вас осталось, Кать… Или Богу – за вас…
- Перестаньте! – Катя с превеликим трудом вырвалась из капкана его рук, отступила, алея лицом и не поднимая глаз. – Это не моя работа – Зорькина… Со мной он советовался, но в основном сам… Я… я пойду, можно, - с девочками поздороваюсь…
И, не дожидаясь ответа, почти выбежала из кабинета.

- Ромка, я поверить не могу, - Жданов то метался по кабинету, то возвращался к столу и вновь и вновь смотрел изумленным взором на документы. – Фантастика какая-то! Ущипни меня!
- Не стану, а то больно будет, - отозвался Малиновский, следя за другом прищуренными глазами. – Действительно – фантастика. У тебя фантастическая помощница. И этот ее гений Зорькин – такой же блаженный оказался. Они могли не говорить нам об этих деньгах – мы бы никогда о них не узнали. Вывели бы сумму куда-нибудь налево – и всё.
- Я одновременно ликую и премерзко себя чувствую, - признался Андрей. – За план этот дурацкий. Твоя, между прочим, была идея, а я повелся на нее, как идиот. Сам-то как – доволен собой?
- Доволен, - ответил Роман с вызовом. – Мне хватило одного доверительного разговора с Катей, чтобы понять – она не держит кинжала за спиной. Эти бумаги я, как и ты, вижу впервые. А вот тобой – недоволен. Ты чего к ней в порыве благодарности обниматься лезешь? Да еще так, что у нее чуть кости не хрустнули. И не в первый раз смутил вот так девушку.
- Как-то само собой вышло, - Жданов не обратил на эти слова особого внимания, он был всё еще под впечатлением от грандиозной новости. – Но отблагодарить надо по-серьезному. Она наши шкуры спасла. Ну, и Зорькин – тоже.
- И как благодарить собираешься? – с иронией поинтересовался Малиновский. – Премию выпишешь? Зарплату поднимешь?
- Это само собой, - отмахнулся Андрей. – Нужно что-то особенное.
- Машина? Квартира? – хмыкнул Ромка. – Знаешь, с такими мозгами они сами на всё прекрасно заработают. Ведь Ника-мода после расплаты с долгами никуда не денется.
- Ну а чем я еще-то отблагодарить могу? – Жданов вздохнул. – Кроме чего-то материального?
Малиновский вдруг рассмеялся каким-то сухим, кашляющим смехом. И тут же его оборвал.
- Ты прав – больше тебе благодарить нечем, - кивнул он. – Вопрос не по теме – а ты никаких перемен в Пушкаревой не заметил?
- Каких перемен? – удивился Андрей. – Катя да Катя. Ты что имеешь в виду?
- Ну, например, то, что она брекеты сняла.
- Да? – Жданов пожал плечами. – Неа, не заметил. А при чем тут брекеты?
- Ни при чем. Просто спросил, - Роман поднялся. – Ладно, пойду к себе, сделаю пару звонков. А потом, с вашего, господин начальник, разрешения, - домой.
- Как домой? Я думал – мы с тобой посидим, отметим успехи, ты мне про командировку подробно расскажешь…
- В другой раз, Палыч. Кстати, если не возражаешь, Катю я с собой забираю.
- В каком смысле – с собой забираешь?
- В смысле – подвезу ее до дома, не ехать же ей с вещами в автобусе.
- Я сам ее подвезу, - сообщил Жданов. – Вот только разделаюсь со срочными делами. Мне еще поговорить с Катей надо.
- Завтра, Андрюх. Завтра поговоришь, - не отступился Малиновский. – Ты нам сам заслуженный отгул определил.
- Ром… - Андрей смотрел на друга в замешательстве. – Что происходит, а? То с тоном твоего голоса что-то не в порядке, то со слухом. Я сказал – мне надо поговорить с моей помощницей.
- Именно сегодня? – Малиновский приподнял бровь. – Что-то настолько срочное, что человек, уставший после перелета, вынужден сидеть в офисе и ждать, когда ты все свои дела переделаешь? Давай ты будешь думать не только о себе. Особенно в такой радостный день.
- Хорошо, - медленно проговорил Жданов, глядя на него очень внимательно. – Я отвезу Катю прямо сейчас. И по дороге поговорю.
- А как же срочные дела? – Ромка погрозил ему пальцем. - Нехорошо, господин президент, уклоняться от своих прямых обязанностей. Не усложняй, ладно? Я отвезу Катю. Нам с ней тоже надо обсудить… результаты нашей командировки. Кстати, ее сумка как раз лежит в моем багажнике.
- Ее так сложно переложить из твоего багажника в мой? – Андрей был окончательно сбит с толку.
- А зачем ее перекладывать? – Малиновский подмигнул ему и вышел. Клокотало всё  внутри…

…Катю Роман обнаружил у ресепшена в окружении галдящих женсоветчиц.
- Катенька, я еду домой, могу вас подвезти.
Она растерянно поправила очки.
- А Андрей Палыч…
- Андрей Палыч отпустил нас с миром. Мы заслужили отдых. Ну, едемте?
- Хорошо, - съежившись, согласилась Катя.

5

- Катя, я был искренен с вами вчера. Мне важно, чтобы вы это знали. Верили в это. Могу дословно повторить и подтвердить всё, что я вам сказал. Просто понимаю – вам это совсем не нужно.
Почему-то получилось легко произнести эти слова, хотя еще недавно Роман и представить себе не мог, как заговорит о произошедшем с Катериной. Наверное, помог тот самый клекот зреющего внутри протеста. Машина стояла в пробке, и Малиновскому хотелось, чтобы пробка эта не рассасывалась никогда.
- Если так, Роман Дмитрич, то я не понимаю, что вы во мне нашли, - спокойно и немного грустно ответила Катя. – Помрачение какое-то. Вы посмотрите на меня еще раз – внимательно.
«Смотрел. Ох, смотрел. Знала бы она… И дело ведь не только во внешнем, а еще и в заколдованном лесе, куда ведут ее глаза, ее слова. От этого леса хочется одновременно бежать без оглядки и пойти прямо в густые объятия крон деревьев. И заблудиться».
- Вы недооцениваете себя, Катя. Вы – уникальный человек.
- А причем тут человек, Роман Дмитрич? – усмехнулась она. – С человеком дружат. Мы можем быть друзьями, если хотите.
- Хочу, - мгновенно и неожиданно для самого себя откликнулся он. – Очень хочу. Пусть так. Из дружбы иногда вырастает нечто иное…
Катя вдруг прыснула тихонько в кулачок.
- Роман Дмитрич, не знаю, плакать или смеяться. Такой нелепый разговор. Не представляю, как себя вести.
- Да естественно ведите себя, Катенька. Хочется смеяться – смейтесь, я не обижусь. А вот плакать не надо – не вижу причин.
«Ну да. Нет причин, кроме одной – моего лучшего друга Андрея Жданова».
О Жданове Малиновский не смел заикаться – полное табу.
Интересно, благо это или проклятье, когда про тебя написаны такие слова, а ты про них не знаешь: «Я люблю вас, вас одного. Я ни за что не предам вас, я скорее умру. Дам себя убить, искромсать на части»?..
«Ты даже не подозреваешь об этом, Палыч. А вот я подозреваю, что про меня такого никто не напишет. Никогда. Мой потолок – ложное сообщение о беременности с целью затащить меня в загс».

…А потом пробка все-таки рассосалась, и они поехали к дому Кати. Простились неловко и сдержанно – она явно торопилась уйти. За поданную из багажника сумку поблагодарила беглой улыбкой. И скрылась в подъезде…
Роман тронул машину с места резким нажатием на педаль. Клял себя последними словами за всю эту стрясшуюся с ним нелепицу. Надо оторваться по полной. Это должно помочь стать самим собой.

* * *

В этот вечер что-то очень сильно не давало Жданову покоя. Вернее – кто-то. Да, в общем, ясно – кто. Ромка, закадычный друг. Что за кошка между ними пробежала? Откуда этот взгляд Малины – утяжеленный, едкий, чужой? Откуда эта прохладная ирония вместо привычного легкого, фривольного юмора? Главное – даже предположений нет никаких, что могло произойти с ним во время этой трехдневной командировки…
Андрей сидел в офисе до девяти вечера, выслушал поток гневных упреков по телефону от Киры, вызвавших однозначную реакцию: «Не жди, буду ночевать у себя». Ну и куда теперь податься? Прежде никаких раздумий бы не было – конечно, закатиться куда-нибудь с Романом. А теперь…
Может, всё же поговорить с ним по душам?..

Жданов потянулся за мобильником, потыкал в кнопки. Гудки неслись долго-долго. Наконец в трубке щелкнуло.
- П-прапорщик М-малиновский у ап-парата. Слушаю вас, т-товарищ маршал.
Ясно. Ромка пьян в дрезину. Второй день подряд. Это уже совсем не смешно.
- Ты где? – хмуро спросил Андрей.
- Т-тебе в рифму ответить?
- Лучше по существу.
- Оу! Тады сообщаю – я дома.
- Один?
- Неа, не один.
- А с кем?
- Оу. А ты кто – моя жена, чтобы мне тебе докладывать?
- Что, такая великая тайна?
- Да не, - захохотал Роман. – Не великая, а очень даже изящная, стройная. Л-лапочка, тебя как зовут, я запамятовал?.. Анжела? Во-о-т, я с Анжелой. Прогуляйся, солнце мое, до душика. Не видишь – с командиром полка р-разговариваю.
В трубке раздался характерный звук – глотание жидкости. Понятно, что не чая.

М-да, всяческие разговоры бесполезны. И все же Жданов попытался:
- Ром, я тебя чем-то обидел?
- Ага. Т-тем, что на свет родился, - Малиновский снова покатился со смеху, правда тут же перестал. – Шучу. Ничем ты меня, Андрюх, не обидел. Всё у меня отлично! М-могу я расслабиться после трудной командировки?..
- Значит, снова с радости пьешь?
- Конечно, с радости! С чего же еще?.. Палыч… Я ж тебе сказал. Не ус-лож-няй. Жизнь прекрасна и удивительна. Утром буду в строю – как штык, т-товарищ генералиссимус.
Последнее слово Рома сумел выговорить с третьей попытки. С еще одной порции алкоголя его понесло, как бурливую реку при разрушении плотины:
- Хороший ты человек, Палыч… Вот ей-богу – хороший… Только слеп-о-ой… Но ты ж в этом не виноват? Пральна, не виноват… Зрение – такая штука… либо дается, либо нет… ничего не попишешь… Вот ответь мне, дружище, - ты любишь яблоки?..
- Ромка, весь этот бред мне не постичь. Поговорим завтра.
- Завтра – оно будет завтра, Палыч. Ты мне сегодня ответь – любишь яблоки? Вопрос жизни и смерти.
- Я к ним равнодушен, - Андрей подавил в себе желание выругаться – ну что с пьяного возьмешь?
- Вот! В этом-то и заключается твоя беда, Жданов. Ведь яблоко – это не просто фрукт. Это плод с Дерева познания Добра и Зла. З-запретный плод. Вот я закусываю виски яблоком и… познаю Добро и Зло… и… чувствую себя… как в раю… Палыч… протяни ей яблоко на ладони…
- Кому - ей?!
И почему он не бросает трубку? Яснее ясного – у Ромки поток мутного сознания, лишенный всякого смысла.
- Ей, Андрюх… Протяни, дурак, пока я добрый… А то наступит момент, когда я тебе не дам этого сделать… Оу. Алиночка вернулась, моя ненаглядная… Прости – Анжелочка. Куда же ты, красавица?.. Погоди…

Андрей в сердцах надавил на кнопку отбоя и швырнул телефон на стол.

* * *

- Коля, - Катя сидела на подоконнике и задумчиво водила по стеклу пальцем – чертила круги, треугольники и квадраты. – Роман Дмитрич сказал, что я ему нравлюсь.
Буднично так это прозвучало, как сообщение о том, что у нее на работе появились новые обязанности.
- Чего? – Зорькин оторвался от экрана компьютера и уставился на нее с изумлением.
- Чего слышал.
- Это в командировке, что ли?
- Ага.
- После того, как стало известно, что я, и ты вместе со мной, обеспечил им выход Зималетто из кризиса? – Николай хмыкнул. – Я б на радостях еще и не такое сказал. Я бы даже целоваться полез. В эйфории.
- Целоваться он полез, да. Только это было «до того как», Коля. Ты позвонил позже.
Зорькин присвистнул и почесал затылок.
- А он трезвый был на момент… признания?
- Вполне трезвый. Глоток бурбона не в счет.
- Ну, тогда я в полных непонятках, Пушкарева.
- Иными словами – мною не может увлечься такой человек, как Малиновский, любимчик женщин и плейбой? – усмехнулась Катя. – Да я сама знаю.
- Нет, я не то хотел сказать… - спохватился Зорькин, но она его перебила:
- То, Коль, то. Знаешь, я сперва подумала, что это из-за Ника-моды. Девчонки повсюду треплются о моем женихе, которого мне Амура нагадала на картах. Да еще визитка твоя на показе – удружил! В общем, Жданов с Малиновским занервничали – я это сразу поняла. Вот и предположила, что Роман Дмитрич  вздумал меня вот таким образом контролировать… сам, по личной инициативе, или в сговоре с Андреем Палычем. Но потом, когда им стало известно о биржевом джек-поте – уже здесь, в Москве… Малиновский  взялся подвезти меня до дома и снова уверял в своей искренности. Даже заявил, что согласен на дружбу, если по-иному – никак.
- Обалдеть, - пробормотал озадаченно Николай. – Может, всё еще не верят до конца?
- Коль, я же им сказала про деньги. Вот если бы промолчала и они узнали бы какими-то окольными путями – тогда да. А так – всё в открытую. Какой смысл?
- Ну и что ты теперь сама-то об этом думаешь?
- Я вообще не знаю, что думать, - она пожала плечами. - Мы чужие люди, разные абсолютно. Я и дружбу-то с ним не представляю, не то что…
- Что, совсем тебе не нравится? Или другой на сердце? – съязвил Зорькин и тут же прикрылся руками. – Только не по голове, только не по голове!
Но Катя не рассердилась – печально улыбнулась.
- Дурак ты, Колька. Я иллюзий не питаю. Наверное, Роману Дмитричу экзотики захотелось. Он вообще… хороший был в командировке, веселый. Мы говорили о разном…
- Ну вот, а говоришь – дружбу не представляешь, - проворчал Николай. – Начнете с дружбы, а там… чем черт не шутит. Газпром прав – «мечты сбываются».
- Я не мечтала о нем, Коля…

Катя прижалась щекой к холодному стеклу. Хотелось плакать, но слезам мешало глубочайшее удивление. Непонимание…

* * *

На следующее утро Жданов, не заходя в свой кабинет, заглянул к Малиновскому и к своему изумлению обнаружил его на рабочем месте. Действительно – «в строю», вот только видок не очень. Ромка массировал лоб подушечками пальцев и пил минералку большими глотками.
- Я гляжу, вечерок удался, - констатировал с иронией Андрей. – Судя по тому, что ты нес вчера по телефону, ты выпил цистерну, не меньше.
- А что я нес? – Роман оторвался от бутылки, взглянул на друга с тревогой. – Ни черта не помню…
- Да чушь всякую. Яблоко какое-то…
- Яблоко? – напрягся еще больше Малиновский. – Какое яблоко?
- Какое… Круглое. С Дерева познания Добра и Зла. Нет, я во всяких состояниях тебя видел, но чтобы тебя на божественную тематику потянуло – не припоминаю. Ром, может, хоть сейчас объяснишь, что это за метаморфозы с тобой приключились?
- Не бери в голову, - пробурчал Роман. – Кризис возраста, наверно.
- Не рановато ли?
- Ну, это у кого как. Всё индивидуально.
- А мне кажется или ты на меня какую-то обиду затаил? – спросил Жданов напрямик.
- Тебе кажется, - ответил Малиновский. Пожалуй, излишне поспешно. И в глаза при этом не посмотрел.
- А мне вот, например, кажется, что ты сейчас врешь.
- Палыч, - вздохнул Рома, - не нагнетай, а, на пустом месте. С чего мне на тебя обижаться? Не видишь – хреново мне? А ты стоишь и грузишь какой-то несуществующей фигней.
- Ну хорошо, - Андрей понял, что опять ничего от друга не добьется. – Будем надеяться – мне действительно показалось. Скажи вот только – твой запой… он надолго?
- Нет никакого запоя, - Малиновский насупился. – Запой – это когда с утра до ночи.
- Этого еще только не хватало – с утра до ночи. Ладно, принимай человеческий облик. Я - к себе.
Жданов ушел, бросив напоследок пристальный взгляд на вице-президента. Роман прижал к пылающему лбу бутылку. Чертыхнулся от души – в свой адрес. Оттянулся, называется, по полной. Только ничего от этого не изменилось. Наваждение не ушло. Слава богу, хоть не выболтал по пьяни то, что болючей, чужеродной занозой застряло внутри.

* * *

Катя немного опоздала – влетела в кабинет Андрея, когда тот снимал с себя пальто, чтобы повесить его на вешалку.
- Андрей Палыч, простите, я…
- Кать, - Жданов улыбнулся, обняв ее нежно-благодарным взглядом, он делал это всегда, неосознанно, всякий раз опрокидывая навзничь ее сердце и не догадываясь об этом. – После того, что вы сотворили для меня, для компании… вам вообще всё можно. И никаких извинений. Ладно?
- Нет, я просто в пробке…
- Да и черт с ней, с этой пробкой. Кать, торжественно и официально заявляю – отныне у вас свободный график. В рамках разумного, конечно. Я вообще собирался очень серьезно с вами поговорить. Я хочу что-то сделать для вас. Что-то очень весомое – вы это заслужили. Пожалуйста, не надо ложного стеснения. Просите всё, что хотите.
- Мне ничего не надо, - она отступала медленно к каморке, закусив губу и приказывая  чертам лица оставаться ровно-неподвижными. – Я ничего такого геройского не совершила. Это Коля заработал фантастическую сумму. Я ни при чем.
- Перестаньте, Катя, - Андрей укоризненно покачал головой, по-прежнему улыбаясь так сражающе и безжалостно. – Что за глупости? Вы – концентрация успеха. Спасение. Удача. Вы – всё для меня, Кать…
- Да хватит… фраз этих! Я делаю свою работу, Андрей Палыч. И… и мне почту надо срочно просмотреть, должны прийти документы из Тольятти! – выпалила она и за секунду до катастрофы и разоблачения скрылась в своей «конуре».

Перевела дух, подошла к своему столу. Взгляд уперся в большое желто-розовое яблоко. Рядом с ним – открытка. Снаружи яркая картинка – незабудки и солнышко. Внутри – несколько слов, написанных размашистым почерком: «Верю и надеюсь, несмотря ни на что. Роман».

* * *

Следующая неделя выдалась буднично-рабочей. Дела Зималетто налаживались - первая крупная сумма уже поступила окольным  путем на счет. А в эмоциональном состоянии Андрея Жданова, вопреки реально забрезжившему спасению компании, царил полный раздрай от непонимания.
Во-первых, Ромка. Пить он не пил (по крайней мере в похмелье замечен не был), на работу являлся вовремя и свои обязанности выполнял от и до. Но их общение, помимо деловых вопросов, практически свелось к нулю, и это получилось как-то само собой. Малиновский перестал ездить со Ждановым на обед, и всякий раз этому находилась вполне безобидная причина: «Приятель проездом в Москве, надо с ним встретиться», «Слушай, траванулся чем-то – есть не могу», «Жду звонка из Риги, там моего мобильного не знают, перекушу что-нибудь в баре» и т. д. И вечерами Роман исчезал куда-то, ни слова не говоря. Таким образом, подозрения в негативных переменах в их дружбе подтверждались на все сто процентов.
Во-вторых, Катя. Она как-то угасла, замкнулась в себе. Почти не высовывалась из своей каморки, разве что по зову шефа и с подружками – в «Ромашку». Как-то на совещании ей стало нехорошо – побледнела сильно, попросилась выйти. Малиновский тут же схватился за телефон – Катя его остановила: «Не надо врача, это давление. Оно у меня низкое, сейчас выпью кофе – и пройдет…» «Катя, я провожу вас», - поднялся и Андрей. «Я сам, - бросил ему Роман. – Веди собрание».
Жданов потом вошел в каморку, с тревогой поинтересовался Катиным самочувствием – ответила, что всё в порядке. Так хотелось, чтобы она повеселела, улыбнулась. «Кать, может, ну ее, эту работу? Поезжайте домой, отдохните, а я тут за вас вахту отсижу». Она и в самом деле улыбнулась, но как-то грустно: «Спасибо, Андрей Палыч, я совсем не устала». Горячая благодарность к ней выросла до гигантских размеров – аж в горле плескалась, а выхода не находила – Катя отвергала все заманчивые предложения о каком-либо вознаграждении.   
В-третьих – Кира. Ее бесконечное «Ты меня не любишь, потому что…» (далее шло обоснование нелюбви) и его ответное монотонное «Люблю» доставали до зубовного скрежета и глухой тоски. Жданов всё чаще задумывался – какой будет их семейная жизнь, и выводы были неутешительными. Попав в это течение, он позволил увлечь себя водовороту, а размышлять, куда он, собственно, плывет, было всё как-то недосуг – дела, дела, дела. И вдруг поползли коварные мыслишки, как муравьи по тропинке, - одна за другой. И оптимизма не прибавляли.

* * *

В пятницу вечером Андрей вышел через вертушку на улицу и увидел Катю и Романа. Они стояли неподалеку и о чем-то разговаривали, вернее, говорил в основном Малиновский, а она слушала. Какая-то нервная улыбка то набегала на ее лицо, то сбегала. Потом произошло что-то невероятное – Ромка прикоснулся к рукаву ее пальто на уровне локтя и, склонившись к Катиному уху, сказал что-то очень тихо. Хотя вроде как шептать ему не было никакой необходимости – никто не стоял рядом, никто посторонний не мог его услышать. Катя кивнула, что-то быстро ответила и пошла по направлению к проспекту.
Видно, почувствовав на себе взгляд, Малиновский обернулся. Несколько секунд друзья изучали друг друга издали, затем Андрей медленно двинулся в сторону Романа. Тот остался стоять на месте.
- Ну что, Ром, может, хватит бегать от меня? – спросил без обиняков Жданов. – Мы ж не в детсаде и не в догоняшки на прогулке играем. Может, пора наконец поговорить? Так сказать, по-взрослому?
- Может, и пора, - откликнулся Малиновский каким-то неопределенным тоном.
- «Лиссабон» или «Ришелье»?
- «Лиссабон».
- Поехали.

* * *

В ресторане, едва усевшись за стол, Андрей попросил у подскочившего официанта двойной виски на аперитив.
- Мне тоже, - добавил Роман и открыл папку с меню.
Он смотрел в нее так долго и увлеченно, что стало понятно – к выбору блюд это не имеет никакого отношения.
- Ромка, - нарушил затянувшуюся паузу Жданов. – Что это было?
- Где?
- У Зималетто.
- Когда?
- Да вот только что. Пожалуйста, не прикидывайся, что не понимаешь.
- А что тебя смутило? – спокойно и чуть насмешливо поинтересовался Малиновский. – Что я разговаривал с Катей? А почему? Мне с ней что – поговорить нельзя?
- Об обновленном отчете по продажам, - кивнул Андрей.
- А что? Вполне подходящая тема для беседы.
- Ну да. Шепотом на ухо и держа за руку. Ты мне долго собираешься голову морочить?
- Хорошо, не буду морочить, - Роман посмотрел ему прямо в глаза. – Я хочу жениться на Кате.

6

Официант принес бокалы с виски.
- Вы уже готовы сделать заказ, господа?
«Господа» безмолвствовали – смотрели друг на друга, будто в гляделки играли.
- Хорошо… - растерянно пробормотал юноша. – Если вы еще не определились… я подойду позже.
И быстренько ретировался.
- Ну, чего молчишь? – с вызовом спросил Малиновский. – Скажи что-нибудь. Громко удивись. Посмейся, в конце концов.
- Ты… хочешь жениться на Кате?.. – Жданову как-то совсем было не смешно.
- Я. Хочу. Жениться. На Кате, - отчеканил Ромка. – Это не хохма и не слуховая галлюцинация. Теперь – твоя реплика. Думаю, она будет примерно такой: «Ты что, свихнулся?» Судя по выражению твоего лица.
- Нет, не угадал, - Андрей никак не мог выбраться из состояния оглушенности. – Перво-наперво я спрошу: а Катя в курсе твоих планов?
- Пока нет, - Роман помрачнел и отхлебнул виски. – Почему тебя это интересует в первую очередь? Почему не сам факт, что я хочу жениться на Пушкаревой? Мы совсем недавно монетку с тобой собирались подбрасывать – кому «честь» ее соблазнять выпадет. Ты разве меня сумасшедшим не считаешь?
- В том-то и дело, что не считаю, - задумчиво проговорил Жданов. – Видимо, случилось что-то, о  чем я не знаю. Не хочешь поделиться?
- Я издалека начну, можно? – Малиновский сделал еще глоток. – Помнишь, после истории со взяткой от «Ай Ти» я тебе массу лестных эпитетов про Катю наговорил: умная, преданная и всё такое прочее. И добавил: была б она еще и красавицей, я б, наверное, женился. Теперь с другого бока заверну – сколько у меня было женщин? На ста пятидесяти я сбился со счета, Палыч. Каких только не было. Европейки, азиатки, чернокожие иже с ними. Дальше мотать эти круги, разменяв четвертый десяток, не вижу смысла. Женились все мои друзья, в конце концов ты, мой лучший друг, скоро женишься. И останусь я один, мотылек-перестарок, порхать по барам среди зеленых юношей? Не хочу. Надоело. Мне нравится Катя. На мой взгляд, она будет идеальной женой. А красота… - он бросил на Андрея быстрый взгляд и тут же отвел глаза. - …Во-первых, для спутницы жизни красота не главное. А  во-вторых… это дело наживное.
- И к таким выводам ты пришел за столь короткий срок? – Жданов с сомнением покачал головой. – Что-то тут не так…
- А по-моему, всё логично, - Роман пожал плечами.
- Значит, разумный подход к выбору жены применил?
- А ты не так же ли поступил, Жданчик? – усмехнулся Малиновский. – Ваш брак с Кирой тоже не напоминает воркование влюбленных голубков и восторги в райских кущах.
- А как же быть с абсолютным чувством прекрасного? – Андрей глядел на друга в упор, выискивая в его глазах и мимике что-то такое, что позволило бы объяснить то, о чем, как ему казалось, Ромка умалчивал.
- Я тебе секрет открою – это заболевание поддается лечению. И корректировке, - спокойно ответил Роман. – Ну что, может, поужинаем, наконец?
Обернулся и щелкнул пальцами, подзывая официанта.

…Какое-то время они ели молча, исподтишка косясь друг на друга. Малиновский ждал, затаившись, новых вопросов. Жданов с ними не спешил – думал о чем-то. В конце концов нарушил паузу:
- Эта блистательная идея у тебя еще в командировке зародилась?
- Именно.
- А рвался ты туда исключительно ради нашего плана?
- Исключительно.
- Значит, тесное общение с Катей так подействовало?
- Представь себе. Ты с ней хоть раз о чем-либо, кроме работы, говорил? Между прочим, с ней очень интересно.
- Почему же ты мне сразу не рассказал, а бегал от меня целую неделю, как от прокаженного?
О последний вопрос Малиновский запнулся, смешался, сунул в рот кусок баранины, чтобы выиграть время благодаря процессу пережевывания.
- Должен же я был в себе разобраться, - заявил он, конце концов.
- Напиваясь в стельку как поросенок в обществе девицы? – хмыкнул Андрей. – Странный способ разобраться в себе… Ром, у меня стойкое ощущение, что ты чего-то недоговариваешь.
- Запей это ощущение глоточком виски, - посоветовал Малиновский.
- Хорошо, - Жданов ни на мгновение не выпускал его из объектива своих зрачков. – Ну и на каком этапе ваши… отношения, если исходить из столь ничтожных сроков?
- Из сроков и исходи. При этом учитывай то, что Катя – девушка серьезная, строгих правил. Не исключаю, что и невинная.
- Вот как. То есть даже до поцелуя в щеку еще не дошло? Рукой ограничился?
- Палыч, - вдруг рассердился Роман. – Ты давай… это… фильтруй базар, ладно?
- А что такое? Раньше ты был любителем интимных подробностей. Чего только я от тебя не выслушал.
- Раньше – да. Я ж тебе сказал – я меняюсь.
- Ветер перемен?
- Угу. Он самый.
- Прости, пожалуйста, а… Катя вообще понимает, что ты за ней ухаживаешь?
- Ну а сам-то ты как думаешь? Она наивна, но не до такой же степени.
- И что – благосклонно твои ухаживания принимает?
- Ну… - начал было Малиновский и умолк. Вновь принялся за мясо.
- Что? – подтолкнул его к ответу Андрей.
- Завтра мы идем в театр, - сообщил Роман. – Катя согласилась пойти со мной в театр. Это как считается – приняты ухаживания или нет?
- Театр – не показатель. Вот у мамы моей есть давний друг в Лондоне, Питер Дженкинс. Просто друг. Она все время с ним ходит в театр, поскольку папа – не любитель. Как только мама – про театр, папа ей – совет: «Позвони Дженкинсу».
- А может, Пал Олегович зря такой доверчивый?
- Малиновский, не забывайся. Речь о моей матери.
- Ладно-ладно, извини, - вздохнул Роман. – Ну, а что для тебя тогда показатель?
- А ты не догадываешься? – Жданов смотрел на него по-прежнему пристально, без улыбки. – Показатель – это когда ты целуешь девушку, и далеко не в щеку, а она тебя не отталкивает, а отвечает.
Рома переменился в лице, но с вызовом заявил:
- А я не тороплюсь. Это все-таки Катя Пушкарева, а не Лерочка Изотова, которая сама запрыгивала к тебе на стол. Разницу улавливаешь?
- Улавливаю, - кивнул с напряжением Андрей. – Еще как улавливаю. Давно уловил. А теперь, Ром… - он оперся на стол и приблизил свое лицо к лицу друга. - …теперь скажи мне, что всё это – розыгрыш, не очень удачная шутка, ты просто перепутал семнадцатое декабря с первым апреля. Мы с тобой посмеемся, закажем еще виски, а потом поедем в какой-нибудь клуб, где шумно и весело.
- Ты считаешь – я всё выдумал? – изумился Малиновский.
- Я очень хочу, чтобы это оказалось выдумкой.
- И почему, интересно? – Роман тоже явственно напрягся.
- Именно потому, что речь идет не об Изотовой, а о Пушкаревой. Ты понимаешь, что она сделала для компании? Чем мы ей вообще по жизни обязаны? А если у тебя блажь? Если тебе только кажется, что ветер перемен задул и всё такое прочее? Ты задуришь девочке голову, заставишь ее поверить в любовь принца на белом коне, а потом блажь твоя пройдет и ты станешь изменять ей направо и налево. Ты считаешь, она этого заслуживает?
- Ух ты, - Малиновский сощурился. – Как ты лихо мою жизнь на много лет вперед расписал. А может, ты по себе судишь, Палыч? Может, это ты подсознательно уверен, что будешь изменять Кире после женитьбы? Так то ты – я тут ни при чем. Если ты не веришь, что я способен измениться, так это, согласись, твои проблемы, не мои.
- Я не хочу, чтобы Кате было плохо, ты понял?
- Да кто тебе сказал… - Ромка аж охрип. – Кто сказал, что ей будет плохо?.. Ты всего лишь президент компании, а не оракул. Ты считаешь, ей будет хуже со мной, чем вечное одиночество в каморке у тебя под боком? Или у тебя… кто-то другой для нее есть на примете? Собрался устроить судьбу своей помощницы?
- Ты что несешь?
- В общем, Андрюх… - взялся подвести черту Малиновский. – Я рад, что сказал тебе. Что ты в курсе… моих намерений. И давай сменим тему.

Тему-то они сменили, но разговор как-то не клеился, и ужин быстро завершился.

* * *

- Кира, сегодня я ночую у себя.
- Третий раз за неделю?
- Я просто устал.
- Это по-другому называется, Жданов. Ты больше не любишь меня!
…Опять. Надо привычно ответить: «Люблю». Вот только язык не поворачивался. Андрей крутил механически руль, огни фонарей слепили глаза, часто смаргивал.
- Жданов, нам надо поговорить. Так продолжаться не может. Я…
Решение пришло мгновенно:
- Алло! Кира, я тебя не слышу. Черт! Опять забыл зарядить телефон…
Убрал мобильник во внутренний карман пальто и вновь погрузился в невеселые мысли.

…Роман и Катя? Нелепость из нелепостей. Парадокс Парадоксович. Что движет Малиновским? Что за аферу он задумал? Ведь явно темнит. Скрывает что-то. Обидно – не то слово. Они всегда были друг перед другом – навыворот. Что на уме, то и на языке. А теперь… Взгляд этот его бегающий. Уклончивые ответы. И опять – подспудная ирония, холодок в голосе.
Он что – решил вот таким радикальным образом контролировать хозяйку Ника-моды? Но ведь сам заявил, что стопроцентно уверен – компании Зималетто ничего не угрожает с Катиной стороны. Да и деньги на счете – тому подтверждение.
Голова звенела как колокол от неразрешимых вопросов. Что-то стряслось в этой чертовой питерской командировке – однозначно. Ромку как подменили. Да и Катя затаившаяся какая-то. Ну, не в сговоре же они?!
Жениться на ней собрался. Уму не постижимо!
А Катя, значит, принимает благосклонно знаки внимания. Еще бы. Малиновский – парень хоть куда. И мечтать о таком, наверное, не смела. Правда, вид у нее не очень-то счастливый. Скорее растерянный. Ничего удивительного. Как тут на месте Кати не растеряться.
Хм. В театр завтра идут. Высокодуховное начало. Впрочем, в Питере еще начали.

Что ж так хреново-то на душе?
Явственное ощущение потери. 

* * *

Следующий день, суббота, поздний вечер. Во МХАТе только что закончилась чеховская «Чайка», а на улице разыгралась метель. Будто проникла в Москву из Северной столицы, преследует Катю и Романа, неся с собой таинственность, загадку, морок. Шины плавно скользили по асфальту, из динамика неслась музыка – едва-едва, легким фоном. Тоже что-то классическое.
- А почему именно «Чайка», Катя? – поинтересовался Малиновский (она сама выбирала спектакль, который ей хотелось бы посмотреть).
- Вам не понравилось?
- Нет, почему же. Понравилось. Только в пьесе этой нет ни одного счастливого персонажа. Практически у всех – катастрофическая неразделенная любовь. Всё так грустно.
- Хорошо, - Катя улыбнулась, - в следующий раз посмотрим комедию.
- Словосочетание «следующий раз» мне нравится. Но вы не ответили насчет «Чайки». Эта тема вам близка, да?
…Всё-таки не вынес – спросил. А что ему делать, если вопрос этот для него – больной, выматывающий? Если строки из Катиного дневника так и горят перед глазами, полыхают, как сухая трава на лугу, охваченная пламенем? Что делать ему с этими строками, с этой вынужденной необходимостью лгать лучшему другу, вернее  скрывать от него часть правды? Как быть ему, мучимому ревностью, на которую он не имеет вроде бы никакого права, но она живет себе и загибаться не собирается – бесправная, злая, жестокая, острая как игла? Собственное состояние Малиновскому категорически не нравилось, но поделать с ним он ничего не мог, пропадая от бессилия и изумления.

- Роман Дмитрич, давайте начистоту, без аллегорий и без Чехова. Вы хотите поговорить об Андрее Палыче?
Всё-таки иметь дело с умной женщиной – это одновременно восторг и мучение.
- Скорее – о вашем к нему отношении, - ответил Роман – как в реку прыгнул с обрыва. – Вы же не можете не понимать, что с ним…
Черт, как трудно произнести что-либо на эту тему, не боясь ее обидеть!
- …что с ним мне не светило бы ничего даже в том случае, если бы не назначена была дата его свадьбы, - спокойно закончила за него Катя. – Понимаю. Ну и что? Разве я мешаю ему, разве стою на его пути? Это же смешно. Поверьте – я не страдаю. Даже слезы бывают во благо – они всего лишь от наплыва эмоций, а не от горя. Какое горе? Нет никакого горя. Счастье – это наше представление о нем. Если вернуться к «Чайке», то в подобной ситуации можно пить водку и методично разрушать себя, как Маша, а можно, как Нина Заречная, «нести свой крест и веровать». Всё просто. Простите, что говорю с вами так открыто, но не я начала этот разговор.
…Да уж, устроил он самому себе зубастый капкан. Выслушал? Обтекай теперь.
- И что, это теперь на всю жизнь? – угрюмо спросил Малиновский.
- Роман Дмитрич, я не знаю, - мягко ответила Катя. – Этого никто знать не может, разве что Господь Бог. Чувства – не погода, Гидрометцентра для них не существует. Вы подумайте хорошенько – нужна ли вам такая сомнительная… дружба. Вокруг столько прекрасных женщин, готовых ради вас на всё. Не перестаю удивляться – что это с вами случилось.
- Вы думаете, я перестал удивляться? – усмехнулся Роман. – Как только просыпаюсь утром – так и начинаю удивляться, и так до ночи, пока не вырублюсь. Даже во сне, кажется, удивляюсь… Знаете, никогда раньше за собой склонности к мазохизму не замечал. Вы правы – надо расслабиться и получать удовольствие от того, что есть. Относиться с присущим барону Мюнхгаузену юмором. Во всем надо искать плюсы. Вот к классике благодаря вам начал приобщаться, повышаю свой культурный уровень. Чем не плюс?
- Правильно, - она улыбнулась ему, согрела лучистым взглядом.

…Руки так и стиснули руль. Это ведь для Кати он произнес последнюю оптимистично-шутливую фразу, чтобы избавить ее от потенциального комплекса вины. Всё хорошо, всё замечательно. Дружба так дружба. А желание-то свое стенающее, буквально взвывающее куда деть?
Черт побери, она же женщина. Ей нужен мужчина. Реальный, а не дневниково-бумажный, не тень, не фантом! Какой пламенный соблазн – пойти проторенным путем опытного самца. Воспламенить нарастающими ласками ее кровь, вскружить голову жарким шепотом, зацеловать – она откликнется, она не может не откликнуться, она живая и измотанная одиночеством! Изгнать, вытравить ее чувство к Жданову вихрем настоящих, земных восторгов. Вон на Семочку с какой тоской смотрела. Так будет ей Семочка, хоть пять таких Семочек – надо только полноценно впустить его, Романа, в свою жизнь…
Надо же. Ему страшно, как робкому школьнику на первой дискотеке, мечтающему поцеловать во время медленного танца гордую одноклассницу-отличницу. Страшно – что опять оттолкнет, как там, в номере отеля.

Малиновский довез Катю до ее подъезда, скупо поблагодарил за вечер, едва коснувшись губами руки, и поехал в ночной клуб, листая на ходу список номеров девушек в телефоне. Звериное физическое возбуждение зашкаливало.

* * *

Утром в понедельник по дороге на работу у Кати порвалась сумка. Она ее перегрузила грудой папок с документами, которые брала на выходные поработать – зашивалась, ничего не успевала. Вот старенькая сумка и лопнула по шву. Пришлось вваливаться в президентский кабинет, открывая дверь носком сапога, держа папки вместе с сумкой в охапке.
Жданов стоял у окна, оглянулся при ее появлении, улыбнулся:
- Доброе утро, Катенька.
Ну разумеется – тут же всё посыпалось из ее рук, да еще так неудачно – папки шлепнулись, раскрывшись, с выскальзыванием и перемешиванием бумаг, вот ужас.
- Доброе утро, - чуть не плача, пробормотала Катя и присела на корточки над учиненным ею хаосом. Вот что за корова такая неуклюжая!
- Я вам помогу, - Андрей подошел и тоже присел.
- Спасибо, не беспокойтесь, я сама.
- Да перестаньте, вдвоем быстрее. Вот это откуда?
- Это отсюда, из зеленой папки.
- А вот это?
- Это сюда, в желтую. И вот это. А это – в черную.
- А тут что такое?     
- Это моё, это не по работе, - она поспешно забрала из его рук свой дневник и сунула его в порванную сумку.
Жданов разглядел ее старенькую, истертую сумку и подавил вздох. Эта девушка спасла состояние сразу двух семей – и с чем она ходит? И заколка вон в волосах – пластмассовая с круглыми стекляшками…
- Катя, почему вы отказываетесь от вознаграждения? – тихо спросил он. – Это не дает мне покоя. Вы хоть понимаете, что сделали для меня? Да и для других акционеров, хотя они об этом и не ведают… Конечно, я подниму вам зарплату со следующего месяца, выпишу премию по итогам года, но это мизер. Вы же знаете, что в штатном расписании свои законы, я там ограничен в возможностях…
- Андрей Палыч, еще раз повторяю – это сделала не я, это сделал Колька, - она не поднимала глаз от папок.
- Ну а кто организовал мне этого Кольку? Не вы? Кто добивался в банках кредитов, благодаря кому была выпущена коллекция? Перестаньте прибедняться. Я настаиваю, чтобы на счете Ника-моды была оставлена очень весомая сумма и чтобы вы с Николаем полностью ею распорядились. По своему усмотрению. Это очень хороший старт для начала любого бизнеса.
- Что ж… щедро, Андрей Палыч, - голос Кати дрогнул, но в глаза ему она посмотрела спокойно. – В таком случае это будет стартовым капиталом для Коли, ему давно пора подниматься на ноги. Я планирую отдать Ника-моду в его полное владение, после того как Зималетто расплатится с долгами. По-моему, он это заслужил.
- Как… в полное владение? – Жданов не поверил собственным ушам. – Это же ваша компания…
- Сейчас – да, потом станет Колиной. Если вы не возражаете, конечно.
- Да и не могу возражать – я юридически к Ника-моде никакого отношения не имею. Но… а как же вы сами?
- А я – помощник президента Зималетто, - она даже фыркнула, видя его таким милым и забавным в состоянии обалдения. – Мне не с руки совмещать две должности. Спасибо за помощь с папками, Андрей Палыч, я пойду к себе.

* * *

Жданов вошел в кабинет вице-президента стремительно и наткнулся взглядом на пустое кресло. Нетерпеливо огляделся и увидел Романа у вешалки – тот вяло стягивал с себя пальто. Бледный какой-то, взлохмаченный.
- Что это ты влетел сюда «резкий, как нате»? – пробурчал он. – Пожар, что ли? Или наводнение?
- Во-первых, привет, -  Андрей осмотрел его с ног до головы очень внимательно. – Во-вторых – признайся, ты уже сделал Кате предложение и она уже его приняла.
Малиновский застыл с пальто в руках – так и не нацепил его на крючок. Исподлобья уставился на друга. Усмехнулся.
- А что, очень хочется на свадьбе погулять?
- Нет, хочу найти внятное объяснение Катиному решению.
- Какому решению? – насторожился Роман.
- Она решила, когда бодяга с долгами закончится, отдать Ника-моду Зорькину. И это после того, как я объявил, что намерен оставить на счету этой компании крупную сумму для развития самостоятельного бизнеса! Ромка, я ей реальное безбедное будущее предложил. А она вежливо отказалась и пошла в свою каморку. Вот я и заподозрил, что у вас уже всё слажено, ты – сам по себе безбедное будущее, зачем ей еще и фирма…
- Железная логика, - Малиновский сухо рассмеялся и тут же угас. – Жаль тебя разочаровывать, но у нас пока только высокие отношения. Мы совместно наслаждаемся великой и могучей русской культурой.
- А почему только русской?
- Доберемся и до иностранной, не волнуйся за нас, - Рома наконец повесил пальто, уселся на свое место и крутанулся в кресле.
- Ром… - Андрей взъерошил волосы. – Я ничегошеньки не понимаю.
- Ага, я прямо слышу, как скрипят вхолостую твои мозги, - кивнул Малиновский, - как колесики в несмазанном механизме. И почему же это Катенька от благ земных отказывается – вот загадка-то… Да ты не парься, Палыч, прими как данность. Она просто другая – и всё. Вообрази, что твоя помощница – представительница иной цивилизации. Прибыла с далекой планеты, где всё устроено по иным законам. Деньги не важны – их просто не существует. Какое-то особое там мироустройство, без всей этой возни с обогащением. Много музыки и света…
По мере того как Роман говорил, в нем как пружина некая раскручивалась, голос изменился, стал отрешенным, с нотками волнения. Он встал, подошел к окну и вперил взор в небо, засунув руки в карманы брюк.
- …Много музыки и света, и краски такие – неуловимые, нечеткие, размытые, но – с позолотой. Не очевидное, а тайное сверканье. И речи такие плавные, неторопливые, гармоничные… возможно, все фразы – в рифму, а может, там говорят – как поют. Как у нас – соловьи в лесу. Только соловьи далеко, мы их не слышим. А там – повсюду. И дожди другие – все капли крупные и тоже с золотом. А яблоки на деревьях такие большие, розовые и светятся, как будто внутри каждого горит свеча.
- Ромка, - произнес растерянно Жданов. – Ты врал мне про выбор жены разумом? Ты влюблен в Катю?..

Малиновский вынырнул из собственного наваждения, медленно повернул голову, жестко поглядел на друга.
- Вот что меня в тебе напрягает, Палыч, так это желание всему дать определение. Любит, не любит, плюнет, поцелует, к сердцу прижмет, к черту пошлет… Не надо делать пафосных выводов. Я умею красиво изъясняться, язык хорошо подвешен – только и всего. У меня по литературе всегда пятерка была. Мне в десятом училка так и говорила: «Тебе бы, Малиновский, романы писать – стал бы популярным беллетристом». Вот только лаврами страдающего лирика Ленского меня награждать не нужно. Я хочу жениться на Кате, потому что она для меня – идеальный вариант. Не предаст, не изменит. Шелков-бриллиантов не потребует. Будет счастлива от букета ромашек.
- Звучит цинично даже для тебя, - трудно было понять по взгляду Жданова, поверил он другу или нет.
- Да? А сделать предложение Кире ради голоса на совете директоров – не цинично? –парировал Роман. – Не суди да не судим будешь, Андрюх. Кто мы есть с тобой на этом свете – мы оба прекрасно знаем. Такое эфемерное понятие, как любовь, в нашу жизненную схему не входит. И всё с этим. Давай о делах. Вот, факс пришел из Екатеринбурга – весьма дельные предложения. На, изучай. Кстати, сегодня совещаемся?
- Да, в одиннадцать.
- Расширенным составом?
- Нет, узким кругом – я, ты и Катя.

0

3

7

Совещание на троих подходило к концу.
- Так, это мы обсудили, это тоже, это согласовали, - Андрей листал бумаги. – С этим тоже решили… Стоп, а это что такое? Кто сие мне подсунул?
- Шурочка как представитель женсовета – организатора новогоднего корпоратива, - сообщил Малиновский, бросив взгляд на лист. – Тут смета расходов и план самого мероприятия. Ну, конкурсы всякие и прочая лабудень.
- Смету я подпишу, а план мероприятия-то мне зачем? – недоумевал Жданов. – Надеюсь, хоть этим я заниматься не буду?
- И не надейся, - хихикнул Ромка. – Забыл о традициях? Ты ж теперь президент, а президент всегда играет роль Деда Мороза. Обычаи – наше всё.
- Вот черт, - поморщился Андрей. – Этого мне только недоставало.
- Давай, Палыч, начинай учить слова, - продолжил веселиться Малиновский. – Корпоратив уже на этой неделе, в пятницу. Бороду я тебе лично могу купить. Выберу самую окладистую.
- А это что означает – «Выбор Снегурочки – за Дедом Морозом»?
- Означает, что ты сам должен выбрать себе Снегурочку, - пояснил Роман.
- Что, прямо во время вечеринки?
- Нет, конечно, заранее. Ей же тоже слова учить надо. Бедная Кира!
- Кира? – Жданов задумался на пару секунд и решительно покачал головой. – Нет, это не вариант. Да и сама она, думаю, не согласится. Катенька, выручайте.
- Что? – испугалась она.
- Будьте моей Снегурочкой.
- Я?!
- А что, гениальная идея, - кивнул Андрей. – У вас замечательно получится, у вас всё всегда получается.
- Андрей Палыч, я не смогу… - пролепетала Катя.
- Всё вы сможете. Смотрите – тут слов у нас с вами совсем немного.
- Палыч, ну, не хочет человек, - вмешался как-то враз переставший хихикать Малиновский. – Возьми лучше Тропинкину, у нее темперамент.
- С ее темпераментом надо другие роли играть. Я тебе потом скажу – какие… Катенька, - Жданов просительно заглянул своей помощнице в глаза. – Пожалуйста.
- Ладно, - она судорожно сглотнула. – Только я никогда не была ни на каких корпоративах, я и сейчас идти не хотела…
- Ну вот, здрасьте, - нахмурился Андрей. – Вы для компании делаете больше, чем все остальные сотрудники вместе взятые, а праздник решили проигнорировать? Тогда тем более вопрос решен, теперь вам отвертеться не удастся – у вас ответственная миссия.
- А можно я буду Серым Волком? – спросил Роман, прошив друга «ласковым» взглядом. – Злым и клыкастым. Явлюсь в разгар празднования и украду Снегурочку. И весь коллектив будет дружно нас искать по всему Зималетто. И не найдет…
- Такого персонажа в сценарии нет, Ромка, - весело заметил на это Жданов и подмигнул ему. – Вот тут написано, что конферансье – Урядов, можешь попроситься к нему в напарники.
- А долгое вообще мероприятие – этот корпоратив? – неуверенно поинтересовалась Катя. – Что там делают? Едят и танцуют, как на обычном банкете?
- Если бы только это, - хмыкнул Малиновский. – Я вам сейчас расскажу, Катенька. Корпоратив – это не просто коллективное отмечание праздника, это целая философия, это установившаяся система обрядов. Напиваться можно только до поросячьего визга – меньше никак нельзя. Танцы на столах со стриптизом – обязательная часть программы. Всяческие шторы, портьеры, пространства за диванами и под ними – это всё на корпоративе места для горячих краткосрочных свиданий. Время окончания мероприятия – пять-шесть утра. Анекдот такой не слышали: «Какой сотрудник после корпоратива самый влиятельный?» - «Тот, у которого фотки». А вот еще один: корпоратив удался, если на следующий день на улице в вас тычут пальцем и говорят: «Смотрите, это же тот самый чувак с Ютуба!»
- Ой… - пробормотала в смущении Катя.
- Ром, ты чего мне Снегурочку пугаешь? – посмеиваясь, укоризненно спросил Жданов. – Катенька, Роман Дмитрич мощно преувеличивает, ничего такого фатального не будет. И вы всегда сможете уехать домой, если устанете.
- Вы меня успокоили, - она улыбнулась ему. – Если мы всё обсудили, я пойду – мне надо в банк позвонить.
- Конечно, идите.

- Ну и что ты буравишь меня своими лазерами? – поинтересовался Андрей, едва Катя вышла из конференц-зала. – Не рано ли ревнивого жениха из себя изображаешь? На этапе совместного осваивания высокого искусства это как-то совсем неуместно – ты не находишь? Да и что я такого сделал? Катя объективно – самая лучшая кандидатура на роль Снегурочки.
- Я спокоен как удав и абсолютно не ревную, - ответил Малиновский с вызовом. – Просто она явно не хотела во всем этом участвовать, ты ее буквально заставил, задавил авторитетом, Дед Мороз. Катя и наши разнузданные корпоративы – это вообще явления несовместимые.
- Да ну? – Жданов откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. – Во-первых, не для всех они разнузданные, многие уезжают домой до разгула и ни в чем таком не участвуют. Во-вторых, одна не очень веселая мысль мне в голову пришла. Ты что же, друг любезный, планируешь и дальше вот так – с Катей по театрам и выставочным галереям ходить, о поэзии разговаривать, а за ее спиной вести прежний приятный образ жизни? Например, проснуться после корпоратива, как в прошлом году, в мастерской у Милко на диване весь «в бычках и в паутине» и с двумя полуголыми моделями?.. Мне всё меньше нравятся твои матримониальные планы насчет Кати.
-  О как, - глаза у Ромы стали ледяными, всякий блеск потеряли. – Сенсация века – господин Жданов моралистом заделался, проповеди мне читает. А сам-то ты где после прошлогоднего корпоратива проснулся – не припоминаешь?.. И с кем?.. И как мы потом тебя дружно перед Кирой отмазывали – тоже запамятовал?.. Знаешь что… добрый Дедушка Мороз… Хорош заботу проявлять о Кате, словно она реально, по жизни тебе внучка, а не по дурацкой вечеринке. Не надо за нее беспокоиться – сосредоточься на себе любимом. Я ее никогда не обижу. Ты понял?..
- А я сомневаюсь в этом, - Андрей не уступил другу в металлическом голосовом напоре. – И, прости, у меня есть на то все основания. Катя – очень важный для меня человек, я переживаю за нее.
- А это не входит в твои должностные обязанности – за нее переживать! – Малиновский не выдержал – сорвался на крик. – И хватит уже вот этого бесконечного – «моя», «мне», «для меня»… эпитетов этих и приставок к ее имени, начальничек!
- Ромка, - изумленно проговорил Жданов, - да что с тобой? Ты…
- Ничего я! Ничего! -  с последним выплеском ярости Роман схватил со стола кипу бумаг и швырнул их в президента компании. Вылетел из конференц-зала, громыхнув за собой дверью.

* * *

…Только не алкоголь, уговаривал себя Роман, сидя в баре Зималетто и помешивая ложечкой в чашке с кофе. Хватит глазеть вон на ту заманчивую бутылку с коричневой жидкостью и красивой наклейкой. Только не это – пройденный уже этап. Не помогает. Только хуже потом.
Да что уже не пройдено-то? Всё испробовано, плюс каждодневные аутотренинги. И полное фиаско в этой изнурительной борьбе с самим собой.
Малиновский ненавидел свою бездарную любовь всеми фибрами души. С тех пор как признался самому себе, как называется то чувство, которое нагло захватило в плен его нутро и медленно разъедает, он умолял небеса (или преисподнюю?) избавить его от этого. Придумать для него другое наказание за грехи – какое угодно, но не такое. Но все мольбы об амнистии проигнорированы. Он влюблялся в Катю всё больше. В каждый ее жест, в каждое слово. В эти светлые ее улыбки, в то, как поправляла она очки, как снимала их, чтобы протереть стекла платочком. В ее натертое краешком рукава тонкое запястье. Он шел в этот заколдованный лес, куда его никто не звал, беспомощный, безоружный, без страховки, с опущенными руками – добровольно шел в глухую чащу на растерзание. Не щадя себя, ловил каждый туманный, нежный, любящий Катин взгляд в сторону Андрея, пропадая от разгрызающей его ревности, а этот дуболом ничего, ничегошеньки не замечал…
Нет, посмеяться над ситуацией не помешало бы, конечно, если б Ромка был способен на смех, ведь чувство юмора у Всевышнего (или у Сатаны?) – просто блеск, тысяча аплодисментов. Или выплеснуться, как поэту-страдальцу, лирическими строками на бумагу – тоже вариант. Хотя… всё уже написано до него, и написано гениально.

Музыкант в лесу под деревом наигрывает вальс.
Он наигрывает вальс то ласково, то страстно.
Что касается меня, то я опять гляжу на Вас,
А Вы глядите на Него, а Он глядит в пространство…

- Ром, - Жданов подошел слишком неожиданно, Малиновский вздрогнул, ложка звякнула о край чашки.
- Так и заикой оставить можно, - пробурчал он. – Не видишь – сижу, о вечном думаю.
- Вижу. Может, обсудим это самое вечное?
- Нет. Извини, Палыч, я был не прав – вспылил. Не с той ноги встал – бывает. А обсуждать нечего.
- Ромка, мы что, уже не друзья? – спросил его Андрей напрямик. Он был искренне огорчен и сбит с толку – Роман это видел. И ответил – спокойно, серьезно, без всякого сарказма:
- Что за чушь? Конечно, друзья. Блин, - быстрый взгляд на свой «Роллекс», - я тут болтаюсь без дела, а там у меня уже Новосибирск, наверно, все телефоны оборвал. Пойду поработаю. Кстати, во второй половине дня меня не будет в офисе – я в разъездах.
- Обедать не пойдешь? – растерянно окликнул его, уже удаляющегося, Жданов.
Малиновский, не оборачиваясь, отрицательно покачал головой.

* * *

На следующий день Роман не появился в стенах Зималетто, только эсэмэски слал Андрею: нахожусь там-то, поехал туда-то, встречаюсь с тем-то. Последняя СМС пришла под вечер: «Программу выполнил, еду домой». Жданов сидел на своем месте, задумчиво вертя в руке мобильник. Интересно, завтра та же петрушка будет? Ромка перешел на дистанционную форму работы? Избегает его? Что же с ним все-таки творится?..
Андрей перевел взгляд на Катю. Она сидела напротив него, погрузившись в чтение своей роли (они решили немного порепетировать, хотя бы текст изучить). Нет, он не осмелится, конечно, спросить ее о Малиновском, о командировке. С какой стати? Это совсем не его, Жданова, дело. Катя откажется отвечать и будет права…
Он смотрел на нее и пытался представить их с Романом вместе, рядом, как пару. Не получалось. Нелепица полная.
…Нет, не в некрасивости Катиной дело. Она милая. Очень-очень милая, он давно заметил – детскость, ни на кого непохожесть, чистота, застенчивость. Но как же их, таких разных, соединить? Неужели бывают такие чудеса? Почему шарахнула Рому эта крышесносящая идея жениться на Кате, и при этом – яростное отрицание влюбленности, упор на разум плюс полный неадекват – в речах и действиях?.. Когда Малиновский швырнул в него горсть бумаг, у него было совершенно потустороннее лицо. Это что, вот так кризис возраста проявляется?..
- Андрей Палыч, - Катя подняла глаза от листа бумаги – она еле сдерживала смех. – Это сценарий для детского садика, ей-богу. Или для психоневрологической клиники. Нас освищут, и по делу.
- Да? А что там? – отвлекшись от мыслей о Ромке, спросил Жданов.
- Ну, вот как вам это, например:  «Зималетто, дорогое, мы приветствуем вас стоя. Из Лапландии мы мчались – с модным домом повстречались. Любим мы наряды Милко, где шампанского бутылка?»
- О господи, - Андрей снял очки и расхохотался от души. – «Милко – бутылка» - рифма, просто опрокидывающая навзничь.  Это кто же автор перлов, а? Наверняка Локтева с Пончевой. Александр Сергеевич Пушкин нервно курит в стороне!
- Погодите, это еще не всё, - Катя вытерла выступившие от веселья слезы на глазах. – Вот эксклюзив помощнее: «Модельеры и вахтеры, секретарши и шоферы – становитесь в общий круг, захватив своих подруг».
…Теперь хохотали оба – заразительно, в унисон.
- Да это политический скандал будет, - простонал Жданов, у которого живот от смеха заболел. – Во-первых, Вукановичу обеспечен инфаркт – употреблено слово «модельеры» во множественном числе, тогда как он тут воистину единственный и неповторимый. Во-вторых, «захватить своих подруг» предлагается даже секретаршам. В общем, понятно, все они у нас тут – нетрадиционной ориентации… Катенька, с этим надо срочно что-то делать. Я ЭТО произносить не буду!
- Ну, как же, Андрей Палыч, вы же сам подпись под сценарием поставили. Не глядя.
- Да уж. Опасная это вещь – автографы расставлять вслепую. Так и свой смертный приговор когда-нибудь подписать можно… Кать, ну мы с вами начальство или где? Нам ничто не мешает заменить эту порнографию на что-то более удобоваримое. О, у меня идея! Споем, как в «Ну, погоди», - «Расскажи, Снегурочка, где была, расскажи-ка, милая, как дела…». - «За тобою бегала, Дед Мороз, пролила немало я горьких слез…»  А что, коротенько так, музыкально и со вкусом… Кать, что вы опять хохочете?
- Тогда… нам… надо… костюмами… поменяться… - она от смеха едва выговаривала слова. – Чтобы было, как в мультике… Я – Дед Мороз, вы – Снегурочка… Ой, не могу… Правда, в шубку мою вы не влезете, но у вас красное платье есть от Милко, и парик… и на каблуках вы ходить уже умеете…

Новый взрыв хохота совпал с открыванием двери. В кабинет вошел Малиновский.
- Весело тут у вас, - констатировал он мирным тоном (с явственным ощущением, что в безмятежном этом «мире» заложена мина). – Аж от лифта веселье слышно. Поделитесь причиной – я тоже посмеюсь. За компанию.
- Ромка? – удивился Андрей. – Какими судьбами?
- Я тут работаю, - открыл ему Америку Роман. – А ты не знал, да?
- Ты же прислал СМС, что домой едешь.
- Вспомнил, что документы кое-какие забыл.
- У меня в кабинете?
- Почему у тебя? У себя.
- Странно. А зашел ты за ними именно ко мне, - Жданов уже даже не улыбался – просто пристально смотрел на своего друга, словно в первый раз в жизни его видел.
- Извините, - Катя поднялась, - у меня, кажется, телефон звонит.
И быстро ушла в каморку.

* * *

…Весь этот день Малиновский чувствовал себя вполне спокойно вне стен Зималетто. Встречался с людьми, строчил деловые письма партнерам, сидя в машине с ноутбуком на коленях. Обедал с приятелями в спортивном клубе – бурно обсуждали последний футбольный матч. В какие-то моменты Ромке даже казалось, что «недуг» его по отношению к Кате прошел, схлынул, как у маленьких детей бывает – внезапно поднявшаяся до лихорадки и быстро спавшая температура. Но под вечер накатила невыносимо острая тревога, смешанная с удушающей тоской, и иллюзия свободы лопнула как мыльный пузырь. Роман, уже руля по направлению к дому, круто развернул машину, нарушив правила дорожного движения, и поехал в Зималетто.

Смех из президентского кабинета он услышал, когда дошел до приемной. Открыл дверь – и был едва не сметен теплой волной  веселья. Вмиг охватил взглядом всю картинку – Жданов без очков, расслабленный, в полном комфорте и довольстве, у Кати розовое марево на щеках, лицо светлое, ресницы влажные, маленькая ладонь – на поверхности стола, и рука Андрея – неподалеку, по контрасту – большая, с длинными гибкими пальцами, просто лапы паука-захватчика… Эта солнечная неосознанная нежность между ними, такая густая – хоть ножом ее режь… Вернее – неосознанная только со стороны Палыча, ему малости не хватает, чтобы вот так утонуть и пропасть в Кате, как он, Ромка… Андрюхе мешают стереотипы, мешает собственная незрячесть, существование по инерции, заштампованность… Если бы он умел смотреть на нее так, как смотрит теперь горемыка Малиновский, заглянувший, на свою беду, за портьеру мастерской Милко… С этого всё началось и так стремительно покатилось комом, и не снежным, а горячим, как набухшая и готовая взорваться звезда, уже не вмещающаяся в грудную клетку… Если бы Жданов сделал один шаг, один только шажок в своем осознании – что рядом с ним не просто золотой человечек, которого он так бесконечно ценит и которому так благодарен, а еще и прекрасная нежная женщина, которая очищает, удивляет, согревает, затягивает в сладкий заколдованный омут… влюбленная женщина, пишущая такие проникновенные слова, за которые – всё на свете отдать… Если бы он сделал этот шаг…

Но он его не сделает. НИКОГДА. Женится «по протоколу» на Кире, как того требует незримый и незыблемый устав клана Ждановых-Воропаевых, и поедет дальше по накатанной колее. А значит, у него, у Ромки, есть шанс. И у Кати есть шанс – на свою собственную жизнь.

* * *

- А я не к тебе зашел, - Малиновский двинулся в сторону каморки, где только что скрылась помощница президента, - я за Катей. Хочу подвезти ее до дому.
- Стоп, - Андрей встал и загородил ему путь. – Ты, родной мой, совсем зарвался. Ничего, что мы тут репетируем, что мероприятие на носу и что никуда я свою помощницу не отпускал?
Он старался говорить очень тихо, чтобы не слышно было в каморке, но шепотом не удавалось – прорывался голос.
- Во-первых, я не твой родной, - Рома тоже сдерживал как мог децибелы, и у него тоже это плохо получалось. – Во-вторых, рабочий день закончен, не помешало бы тебе на досуге почитать Трудовой кодекс. Уйди с дороги.

…Катя всё, конечно же, слышала. Состояние Малиновского ее пугало – он что, совсем с ума сошел?.. Пора спасаться бегством…
Она схватила пальто, сумку и распахнула дверь.
- Андрей Палыч, Коля звонил, - выпалила Катя первую пришедшую ей на ум ложь. – Он за мной на такси заехал. Я совсем забыла – у нас сегодня встреча с адвокатами, очень важная. Мне надо бежать. Я вечером подумаю, как можно изменить сценарий праздника, и завтра продолжим, хорошо? До свидания.
Не дав, таким образом, обоим мужчинам опомниться, она стремительно пересекла кабинет и исчезла.
Роман машинально рванул за ней – Жданов перехватил его за рукав.
- Ромка, остановись. Зафиксируйся. Сосредоточься. На мне сосредоточься,  а не на дверной ручке! Ты оглох? Катю ждет такси и Зорькин. Ты хочешь сорвать им встречу с Филиным и Рулиным из-за прихоти непременно отвезти Катерину домой? Это ты так оригинально за ней ухаживаешь, да? Боюсь, она этого не оценит.
- А какая тебе-то разница, как я за ней ухаживаю? – Малиновский выдернул свою руку (вот это пламя у него в глазах – отметил ошеломленный Андрей).
- Да есть вообще-то разница, - с нажимом ответил он. – Адвокаты – и моя головная боль.
- Причем тут адвокаты?! – сошел со всяческих тормозов Рома. - Мне что, до лифта проводить ее нельзя?!
- Да можно. Что ты кричишь? – растерянно спросил Жданов. – Иди провожай…
- Поздно уже, - сникший Малиновский еще раз оглянулся на дверь, сел в кресло, оттолкнулся ногой от пола и отъехал к окну. Уставился в него мрачно, с застывшим лицом.

- Ты влюбился, Ром, - после внушительной паузы произнес Жданов. – И она динамит тебя. Ничем другим твое поведение необъяснимо. И хватит мне врать.
Малиновский посмотрел на него не сразу – тяжело отрывал взгляд от уличного пейзажа.
- Что-то мало потрясения от открытия на твоем лике, Палыч, - сказал он наконец с угрюмой усмешкой. – Первое – я влюбился. Один нонсенс. Второе – в Катю Пушкареву. Опять нонсенс. Третье – она меня динамит. Тоже нонсенс. Ты почему еще не в обмороке, Жданчик? За сердце не хватаешься, валидол не глотаешь? Спокойненький такой. Хоть бы посмеялся, что ли. Как только что – с Катей. Заразительно так.
- Ты что… ревнуешь ее ко мне?..
- Браво, - Малиновский похлопал. – Еще одно открытие. У тебя сегодня определенное просветление в мозгах.
Он встал, вплотную подошел к Жданову – глаза в глаза.
- Андрюх. Если ты мне друг, не стой у меня на пути.
- Да я вовсе не…
- Стоял, стоял. Только что загораживал от меня своим торсом каморку. У тебя на роже табличка висела: «Враг не пройдет».
- Причем здесь…
- Погоди, дай договорить. Дело даже не в ревности. Дело в том, что ты ей свободы ни фига не даешь. Вечерние авралы, беседы-шмеседы бесконечные, Катенька, то, Катенька, сё. Ну просто ни минуточки тебе без нее не работается – не дышится. Что мне остается? Театр по выходным? Слишком. Много. Тебя. В ее. Жизни. Я понятно объясняю?
- В целом понятно, - Жданов был совершенно выбит из колеи, в области лба образовалась тупая, ноющая боль. – Значит, ты уверен, что только малое количество свободного времени мешает тебе завоевать ее расположение?
- Я пока ни в чем не уверен. Для того чтобы быть уверенным, у меня должно быть больше возможностей. И если ты мне действительно друг… в общем, ты понял.
- Хорошо, - сухо проговорил, помолчав, Андрей. – У тебя будут возможности, а у Кати – свободный график. Только после корпоратива. В ближайшие дни – извини – она будет по вечерам занята. Мы всё выяснили?
- Надеюсь, да.

Расцепились взгляды с превеликим трудом – как железные звенья мощной цепи. Малиновский вышел из кабинета.
Андрей достал из тумбочки бутылку виски. Всего лишь глоток хотел сделать, чтобы унять головную боль.
Спустя час он был пьян в стельку. От головной боли спасло. От изумления – нет.

8

…В кабинете президента Зималетто царили серые краски, как будто с улицы через закрытые окна в помещение вплыли свинцовые тучи. На столе – кипы каких-то бумаг, и на всех пометки «срочно», а порой и с тремя восклицами – «срочно!!!» Андрей растерянно копался в них, не понимая – когда же всё успеет. Привычно крикнул:
- Катя!
Отклика не было. Усилил крик уже голосовыми восклицами:
- Катя!!!
Никакого ответа. Жданов встал, распахнул дверь каморки. Пусто и темно. Вошел, огляделся. Монитор – черный, неживой. На полке с папками нет фотографии Катиных родителей. Что за черт?.. Холодно, как в склепе. Что, батарея не работает?..
Да. Батарея на ощупь ледяная. Надо срочно вызвать слесаря – пусть разберется, в чем дело. А то придет Катя – а у нее тут ледниковый период какой-то.
Зачем же она унесла отсюда портрет мамы и папы?
- Андрюха, ты здесь?
Голос Малиновского. Еще раз оглядев унылую обстановку, Андрей покинул каморку.
Роман стоял посреди кабинета и являлся полнейшей противоположностью окружающей его серости. В новом ярком пуловере под белым пиджаком – никогда Жданов такого на нем не видел. Но главное – лицо. Оно излучало счастье. Эдакое мини-солнце. На губах – улыбка, в глазах – торжество.
- Палыч, - произнес он срывающимся от ликования голосом, - она согласилась. Катя согласилась стать моей женой! Поздравь меня, дружище!
Андрей молчал и не шевелился – как жидким и мгновенно застывающим бетоном его облили. Его взгляд приковался к руке Малиновского – в ней было яблоко. Тоже яркое. Тоже мини-солнышко. Роман поднес его к губам и надкусил с хрустом. Стал жевать, жмурясь от удовольствия. Жданов почти ощущал своими вкусовыми рецепторами яблочную мякоть и сладость, божественный брызжущий сок.
- Где Катя? – сумел он наконец выговорить. – Почему ее нет на рабочем месте?
- Палыч, ты что, плохо меня расслышал? – Малиновский кусал и жевал яблоко, кусал и жевал, и разгорался счастливым светом всё сильнее. – Я сказал – она согласилась выйти за меня. Какое рабочее место? Катя не будет теперь работать.
- Но должна же она…
- Она ничего тебе больше не должна. Она уволилась.
- Я не принимал ее увольнения!
- Это я ее уволил. Я вице-президент. Я акционер. Я имею на это право.
- Катя не могла так поступить… - Андрей беспомощно оглянулся в сторону каморки.
- Почему это? – Роман уже доедал яблоко – откусывал уж больно помногу и часто. – Она сделала для тебя всё что могла. Компанию вытянула? Вытянула. Имеет полное право заняться своей личной жизнью. Поверь мне – она счастлива.
Он кинул огрызок в мусорную корзину и достал из внутреннего кармана пиджака фотографию:
- Вот, гляди.
Со снимка на Жданова смотрела прелестная незнакомка. Смотрела, улыбалась и тоже светилась.
- Кто эта женщина? – Андрей ничего не понимал.
Малиновский захохотал:
- Палыч, ты что, слепой? Это же Катя. Катя!
- Ну хорошо, пусть она тоже Катя, мне без разницы. А моя-то Катя где? – задал Жданов еще один глупейший вопрос.
- А твоей Кати нет, - сообщил ему Роман – сочувствующе так и исчерпывающе. – Нет у тебя никакой Кати, Андрюх. Не было, нет и не будет. НЕТУ У ТЕБЯ НИКАКОЙ КАТИ!

- Андрей! – Кира изо всех сил трясла Жданова за плечо. – Проснись! Да проснись же ты!
Он сел на постели, бессмысленно уставившись в темноту, чуть разбавленную слабым светом от лампы на Кириной тумбочке. Лицо горело, руки тоже.
- Ты метался, словно тебя на костре поджаривали, - сообщила Воропаева.
- Снилась… хрень какая-то… - пришлось откашляться, поскольку голос ужасно хрипел.
- Не мудрено, - поджав губы, заявила она. – Сам-то помнишь, в каком состоянии заявился? Сколько ты выпил вчера, а?
- Прости, Кир, - Андрей натянул на себя халат и направился в ванную.

…Чертов сон. В ушах до сих пор голос Малины – «нету Кати», «нету Кати»…
Жданов сунул голову под кран. Жаль, что струя прохладной воды не может проникнуть внутрь черепной коробки и вымыть оттуда клубок мрачных мыслей, навеянных этим дурацким сном. 

* * *

В половине восьмого утра Роман подъехал к дому, где жила семья Пушкаревых. Он был свеж, собран, натянут как тетива, до звона в каждой клетке, и полон решимости «прийти, увидеть и победить».
Нет, не напором и не страстными признаниями – с этим он уже наломал дров в Питере, только отпугнул Катю. Отныне всё пойдет не так. Главное – вытерпеть. Столько, сколько понадобится. Никакой тоски, никакого напряга. Простота, дружелюбие, легкость, яркость, веселье – в конце концов, он всегда славился именно этим. А эротическую составляющую просто вынем до поры до времени – усилием воли. Цель оправдывает средства.
…Полжизни – за то, чтобы Катя хохотала вот так с ним, как давеча – со Ждановым. С таким светлым лицом, с доверчиво распахнутыми глазами-звездами с набухшими от смеха золотистыми каплями на ресницах. Ведь в Петербурге у него это неплохо получалось, пока не испортил всё безудержным своим порывом…

Спустя некоторое время Катя вышла из подъезда и, не обратив никакого внимания на машину Малиновского, пошла по тротуару по направлению к автобусной остановке. Роман выскочил из своего автомобиля и в несколько крупных шагов догнал помощницу президента Зималетто.
- Девушка, одну минуточку! Здравствуйте! – Рома светился самой лучезарной из своих улыбок. – Газета «Москва и москвичи», журналист Митрофан Московский, маленький соцопрос для отправившихся утром на работу. Назовите, пожалуйста, вид транспортного средства, который вы выбираете для того, чтобы добраться до своего рабочего места.
…Если Катя и удивилась, то виду не подала. Секундное замешательство, настороженность во взгляде – и тут же улыбнулась, расслабилась под Ромкиным радужно-распахнутым обаянием. И подыграла:
- Здравствуйте, господин журналист. Я предпочитаю автобус и как раз очень на него спешу. А то он, коварный, всегда норовит уехать за мгновение до моего появления на остановке.
- Э… задержитесь еще буквально на чуть-чуть, умоляю! – Малиновский предупредил ее стремление двинуться дальше по тротуару – встал перед ней, перекрыв дорогу. – Будьте любезны, еще один вопрос: перечислите, пожалуйста, преимущества автобуса перед легковой иномаркой от известного европейского производителя с неслабыми техническими показателями.
- Преимущества? – Катя склонила голову набок, в глазах ее промелькнула лукавинка, от которой Роман внутренне возликовал. – Да сколько угодно. Салон просторный, можно сидеть, а можно и стоять. Можно с кем-нибудь познакомиться – выбор большой. Можно узнать все последние новости по району, по городу, по стране, по миру, если встать рядом с сиденьем, где расположились две кумушки-сплетницы. Можно подключиться к какой-нибудь увлекательной беседе – всласть поругать, например, правительство. Можно пальцем написать на морозном стекле «Терпите, люди, скоро лето». Да и прочитать на стеклах можно много интересного: «Вася – лох», «Спать хочу, козлы, достали», «Пупс – умница и псих, такова его гнусная личность»… Достаточно?
Малиновский смеялся. Он был в восторге. Он был без ума от нее.
- Катя, я сражен, вы положили меня на обе лопатки. Остается только смиренно просить вас сделать на сей раз исключение в пользу моей маленькой и такой бедной на развлечения машинки.

Она медлила. Ей было одновременно волнительно и жаль Романа. Она видела – он действительно увлечен ею, он изо всех сил старается держаться в рамках легкости и дружбы. Глаза вот только выдают да это искрение, как от наэлектризованного…
Как это странно – Роман Малиновский и Катя Пушкарева. Почему? Каким образом? Он, конечно, по отношению к женщинам охотник, коллекционер, но… не такого же «неформата», как она. «Мамаша, выйди из кадра» - и вдруг ухаживание? Мир перевернулся? Всего этого не может происходить – и тем не менее происходит, прямо здесь и сейчас – он примчался раным-рано к ее подъезду, стоит перед ней вроде бы веселый и беззаботный, но напряжение – глубоко спрятанное, взнузданное, стреноженное – все-таки прорывается наружу.
- Катя, пожалуйста, - Рома умильно сложил ладони домиком. – Мой железный конь цокотит копытами и рвется доказать вам, что и у него есть масса достоинств. Собеседник, правда, только один, выбора никакого, зато радиостанций – несколько. В бардачке – коробка яблочного сока, журналы с кроссвордами, банка с мятными леденцами и электронная игрушка про Микки-Мауса. А?..
- Микки-Маус меня убедил. И все-таки не стоило вам затрудняться и приезжать…
…Ни в коем случае нельзя показать ей, что огорчен последней фразой.
- Да какое затруднение, Катюша! – безмятежная улыбка на его лице. – Мне только в радость. Идемте, мой боевой мустанг готов бороздить просторы Вселенной.     
         
В дороге Роман был в ударе. Включил все свое остроумие, на которое только был способен. Сыпал анекдотами и байками, каламбурил, чутко следя за Катиной реакцией. Она и реагировала вроде бы как полагается – смеялась, рассказывала в ответ что-то свое, но сохранялось тяжкое чувство ее отдаленности от него, так и не растаявшей до конца настороженности. Наверное, слышала их разговор со Ждановым на повышенных тонах вчера у каморки, и он ее неслабо напряг. Недаром бежала из кабинета как от чумы. И внезапная встреча с адвокатами и Зорькиным уж больно смахивает на отговорку…
Но не сдаваться. Не умерять бодренького тона. Всё хорошо. Всё прекрасно.
- Катя, моя душа жаждет просвещения. Куда мы пойдем в субботу?
- Это после корпоратива? – она не сдержала ироничной улыбки. – После такого… мероприятия, каким вы красочно его описали? Боюсь, Роман Дмитрич, на следующий день вам будет не до просвещения. Вы будете находиться в горизонтальном положении с мокрым полотенцем на лбу.
- А вот и нет! – решительно заявил он. – На этом корпоративном сейшне я буду самым скучным и правильным типом, уеду за полчаса до начала передачи «Спокойной ночи, малыши!». Давайте заключим пари? Если всё будет именно так, как я сказал, то в субботу мы с вами отправимся… решайте сами, куда. Идет?
- Идет, - поколебавшись, согласилась Катя. – Только вы всё равно проиграете, Роман Дмитрич. Традиции на переправе не меняют, обычаи – «наше всё», сами говорили. Вас закружит «вихрь карнавала».
- Ах, так! – деланно возмутился Малиновский. – Это уже похоже на вызов. Перчатка брошена, я ее поднял. А вы выбирайте, Катенька, выбирайте пока – театр, симфонический концерт, музей или что-то иное.
- Вам что, совсем все равно?
«Всё что угодно, лишь бы с вами» - фраза так и рвалась с языка, еле ухватил ее за хвост, не выпустил.
- Катя, просто вы лучше меня во всем этом разбираетесь. Полагаюсь на ваш вкус.         

* * *

…Дверцы лифта разъехались, впустив Катю и Романа на нужный этаж. И тут же грянул дружный хор голосов, из-за стола показались головы женсоветчиц:
- Поздравляем тебя! Поздравляем тебя! Поздравляем, Катюша, с днем рожденья тебя!
Подружки с ликующими взвизгами окружили смущенную Катерину, тормошили ее, обнимали, торжественно вручили цветы. Федька внес большущую картину – полотно с какой-то абстракцией. Ошеломленный Малиновский остался стоять столбом у лифта – его буквально оттеснили от Кати. А с противоположной стороны из двери вышел Жданов. Пару секунд осознавал, что происходит, затем устремился к своей помощнице. Улыбался еще издали. Подошел, поцеловал в щеку:
- Поздравляю. А я и не знал... Так надо отметить это дело, торт организовать.
Женсовет загалдел, сообщая, что всё уже устроено.

Роман молча обошел верещащую группу и отправился в свой кабинет. Бросил там пальто, прицелился от двери – в кресло, но не попал, пальто упало на пол. Поднял его, снова надел, вяло удивляясь бессмысленности собственных действий.
Ну, не сказала ему Катя о дне рождения – так с какой стати должна была говорить? Из-за его статуса как бы друга? Очень сомнителен даже этот статус – что их связывает? Несколько бесед, один поход в театр, не считая командировки и его неуклюжих признаний в чувствах…
А вот Жданов разозлил своим чмоканьем в щечку. Торт ему, видите ли, для Кати организовать приспичило!
…Краем ума Малиновский понимал – ничего криминального Андрей не сделал и не сказал, это бурлит в нем, в Романе, больное воображение. И ревность.
Ладно, хватит лирики. Надо действовать.

* * *

Спустя некоторое время Малиновский вошел в кабинет президента с букетом роскошных крупных розовых роз. Жданов был на своем месте, и Катя – вот черт – находилась не в каморке, а непосредственно здесь же. Шеф и его помощница склонились над какой-то бумагой и что-то оживленно обсуждали.
А может, и к лучшему. Едва две пары глаз уставились на Романа, он с вызывающей улыбкой приблизился к Кате, вручил цветы и обжег поцелуем ее руку.
- С днем рождения, Катюша, - сказал он проникновенно. – Простите, что не с самого утра – тоже, к сожалению, был не в курсе. Желаю вам счастья – огромного. Такого, какое вы заслуживаете.
- Спасибо… - пролепетала она, ошеломленная и смущенная.
- Не за что. Ну всё, иду работать, - Роман крутанулся на каблуках и быстро покинул кабинет. В лицо другу он так и не посмотрел.

Воцарилась пауза. Катины щеки полыхали, она боялась поднять глаза. Жданов напрасно старался поймать ее взгляд.
- Извините, Андрей Палыч, я поставлю цветы в воду, - выдавила наконец она.
- Конечно, - он кивнул. Голос – как у простуженного. И полная сумятица в мыслях.
Катя вернулась через несколько минут из каморки, нерешительно остановилась у стола, по поверхности которого Жданов механически и отрешенно гонял рыжий резиновый мячик.
- Ну, что, продолжим? – спросила она неуверенно.
До царственного появления Малиновского они вместе читали переделанный Катей сценарий праздника, Андрей поражался: «Катя, вы всё это сами сочинили?» - «Ага…». – «Здорово! Так легко, так остроумно. Всё-таки вы – кладезь талантов!». – «Перестаньте…»
А сейчас куда-то пропал настрой – Жданов выглядел задумчиво-нервным, чем-то озабоченным. Ответил сухо:
- Давайте перенесем на вечер, Катенька. Сейчас много других неотложных вопросов.
- Хорошо, - она повернулась, чтобы уйти к себе.
- Катя, подождите.
- Да, Андрей Палыч?

…Дрогнуло внутри от этого такого знакомого, ставшего родным ее выражения. Катя смотрела на него прямо и доверчиво. Жданов медленно поднялся. Ну вот как заговорить с ней о таком? Она не обязана докладывать шефу о своей личной жизни… Но нестерпимо уже это желание – узнать Катин взгляд на происходящее.
- Кать… Я смотрю, вы с Романом в командировке… подружились? – отважился он на вполне нейтральный вопрос.
Она невольно улыбнулась от такой детсадовской формулировки и поспешно прикрыла улыбку кулачком, приняла самый серьезный на свете вид (только в глазах оставались смешливые искорки).
- Ну, подружились - это громко сказано, Андрей Палыч, - спокойно ответила Катя. – Мы просто общаемся. Разговариваем. О том о сем.
- Ага, - кивнул озадаченный Жданов. – О том о сем. Забавно. Я, Катенька, Ромку знаю, как говорится, тысячу лет. Как-то не входило у него прежде в привычку дарить розы своим собеседникам. Даже очень интересным. Даже в день рождения. Что с ним такое приключилось, а?..
- Не знаю, - она невинно похлопала ресницами. – Может, вы все-таки не со всеми сторонами его личности знакомы, несмотря на многолетнюю дружбу? Или другой вариант – Роман Дмитрич сегодня встал не с той ноги и всё делает наоборот. Такой антиРоманДмитрич получился.
«Да она спектакль передо мной разыгрывает… плутовка!» - Андрей ощутил, что как-то нехорошо завелся от этой ее игры.
- Катя, что за представление цирковое?
- Ну а чего вы вокруг да около ходите? – спросила она с мягкой укоризной. Смешливые искорки в глазах погасли. – Спрашивайте прямо.
- Хорошо, спрошу прямо, - Жданов пристально следил за малейшими изменениями в выражении ее лица. – Вы с ним встречаетесь?
- В каком смысле? – безмятежно поинтересовалась Катя.
- В том самом! – ну вот, уже и разозлился не по-детски, да что это с ним?..
- Одну минуточку, Андрей Палыч, давайте уточним. Понятие «тот самый смысл» слишком размытое – согласитесь. Необходимы конкретизирующие его формулировки, более развернутое определение, поскольку…
- Катя!..
- А чего вы сердитесь? – она смотрела на него всё тем же ясным, открытым взором. – Я действительно не поняла.
- Ну, если вы такая непонятливая, Катенька, - глаза Андрея сверкали, - то уточняю: господин Малиновский за вами ухаживает, а вы его ухаживания принимаете. Это так или нет?
- Ухаживает, - обыденно подтвердила она. – Но я не принимаю. Вернее – только на уровне дружеского общения. Ответ понятен?

Жданов задохнулся – и сам не понял, от чего. То ли от огорошенности, то ли от нелепого волнения, природа которого – полнейшая тайна за семью печатями.
- То есть… Роман вам не нравится? – фраза растерянным тоном выдавилась как-то сама собой.
- Причем тут – нравится, не нравится, - устало произнесла она. – Мало ли какие у человека причуды возникают, иногда такая нелепица шарахает… Ну и что с того? Рано или поздно всё встанет на свои места, Катя Пушкарева – это Катя Пушкарева, а Роман Малиновский – это Роман Малиновский. Подобные миры не пересекаются, а помрачение – оно проходит. Плюс еще один факт – после неких событий в своей жизни я твердо для себя определила будущее: работа и одиночество. Всё прочее меня не интересует. Разве что поболтать о том о сем и в театр сходить на классику. Она – вечна.
- Кать… Я вас обидел? Я был бестактен?
- Нет, вы меня нисколько не обидели. Я ответила на все ваши вопросы?
- Да… - едва выговорил ошеломленный Андрей.
- Я пойду к себе? Дел полно.
- Да, Катенька… Да…

…Бедный Ромка, думал Жданов, загоняв уже несчастный рыжий мячик по столу, как коня на скачках. Выходит, все его потуги бессмысленны? Или Катя лукавит? Не похоже. Работа и одиночество… Сурово она с собой разобралась. Видимо, что-то серьезное с ней приключилось…
«Да, бедный Ромка. Что же я за друг за такой, что сижу и мрачно радуюсь, что светит ему полный облом?..» 
И тут же попытка обелить собственные эмоции: всё верно, у Малины помрачение, они из разных миров, ничего бы не вышло путного… Ну, конечно же! Ромке вздумалось потянуться в некие новые сферы, высокие и эфемерные, но в тридцать себя уже так глобально не переделаешь. Только намучились бы оба. Катя совершенно правильно рассудила. Вот бы еще Роман это осознал…
Ага, осознает он сейчас что-то, пожалуй. С этой его одержимостью в глазах…
Всё равно ведь попрет напролом. Пока не расшибется о стену – не успокоится. А вдруг – чем черт не шутит – всё-таки растопит Малиновский Катино ледяное сердце?.. Ухаживать умеет, язык подвешен. Вон как заалели ее щеки, когда он ей розы вручил…

…Розы. Черт! Андрей выпрямился, мячик упал со стола и покатился к стене. У Кати день рождения, а он, обормот, даже не пошевелился. У бесценной его помощницы, практически спасшей его состояние и президентскую честь, - день рождения, а он сидит тут и фигней мается! Вот чурбан стоеросовый!

* * *

Роман пригласил Катю пообедать. Она вежливо и мягко отказалась, сославшись на подруг – они старались, пирог заказали в кафе, неудобно. Малиновский не отступил:
- А вечером у вас найдется для меня время?
- Боюсь, не получится, Роман Дмитрич. Я этот день всегда дома с родителями отмечаю. И потом, у нас еще репетиция с Андреем Палычем. Вы уж извините.
Стайка веселых женсоветчиц повлекла Катю к лифту. Ромка проводил их мрачным взглядом и отправился в кабинет президента.
Жданова он обнаружил в каморке – тот хозяйничал на столе своей помощницы. Стол выглядел празднично – букет от женсовета, букет от Малиновского и… что это еще такое? Пронзительно-белая скульптурка – танцовщица в летящем коротком платье, тонкие руки – вверх, словно взлететь пытается. Очень изящная, с большим вкусом сделанная фигурка. И рядом – коробочка с орхидеей.
- Ром, зацени, - Андрей оглядел композицию. – Как, по-твоему, приличный подарок для Кати? Всю голову сломал – что ей выбрать. Она девочка умная, но не собрание же сочинений Льва Толстого ей дарить, в конце концов! Набрел на эту вот нимфу – мне понравилось. А что – светло, легко, опять же – искусство, возвышенность, чистота. По-моему, это Катина внутренняя суть. Как считаешь?
- Ты знаешь ее внутреннюю суть? – Роман глядел на него в упор. - И вообще, с чего это вдруг ты за подарками побежал?
- С чего? – удивился Жданов. – Как – с чего, день рождения у нее, ты запамятовал, что ли? Вот эти вот дивные розы – твои, припоминаешь? И тоже – в честь дня рождения. Ну, что ты так смотришь?.. Я что, не имею права поздравить ее? Катя – моя помощница. Моя правая рука. Мой талисман. Моя спасительница, в конце концов. Что тебе не нравится?
- Слишком много местоимений «моя», - Малиновский изо всех сил старался говорить спокойно, но у него не получалось.
- Ром, - Андрей нахмурился, - ревность неуместна. Извини, но мне кажется, что твоя паранойя прогрессирует.
- А мы сейчас это проверим, - кивнул Роман, играя желваками. – Отмени сегодняшнюю репетицию с Катей, я хочу пригласить ее поужинать.
- Нет, не отменю.
- И почему я не удивлен? А говоришь – паранойя.
- А ревность-то тут причем? Через пару дней уже корпоратив, а мы даже в текст толком не заглянули. После репетиции – пожалуйста.
- После репетиции ей надо домой. Она с родителями отмечает.
- Ну, тогда тем более тебе не светит сегодня романтического ужина! – повысил Жданов голос. – Ко мне – какие претензии? Договаривайся с ее родителями. Кстати, ты еще не представлен? Может, сегодня в гости и напросишься – совместишь приятное с необходимым? Или фаза в развитии отношений еще не та?..
Жданов вдруг замолчал, ужаснувшись собственным словам.
Он понял, что говорит со злостью.
Что причиняет боль.
Ромка, конечно, сам его вывел – но он влюбленный, что с него взять?..
- Ром… прости. Чего я, дурак, завелся, - покаялся Андрей искренне и растерянно.
- Всё в порядке, - скупо ответил с непроницаемым лицом Малиновский и быстро вышел.       

* * *

…Катя сидела за своим столом и гладила подушечками пальцев скульптурку танцовщицы. Вверх-вниз – по взметнувшимся тонким рукам, стремящимся стать крыльями и так и застывшим – в этом своем стремлении. Потом коснулась коробочки с орхидеей  - какая она маленькая там, беззащитная за прозрачной упаковкой. Невесомая.
Горячий сгусток внутри дрожал, клокотал, искал выхода и подобрался к глазам. Медленно набухли на ресницах капли и замерли – как руки танцовщицы в полете. В сознании – музыкой голос Жданова: «Кать, это вам. Не знаю, понравится ли, но от души. Поздравляю с днем рождения. Не умею красиво говорить. Вы – самый лучший человек на свете».
…Какая она изумительная, эта хрупкая девочка, танцем мечтающая побороть земное притяжение, обернуться птицей и взмыть в небо. Туда, где счастье. Где мечта. Где сбывается невозможное.

…Андрей глянул на часы – половина шестого. Пора порепетировать роли Деда Мороза и Снегурочки – надо отпустить Катю пораньше, все-таки у нее праздник. Он взял листок с текстом, пробежал по нему глазами, улыбнулся – до чего лихо написано. Встал и пошел в каморку. Открыл дверь – и сходу, с веселыми, дразнящими нотками в голосе:
- Кать, вы готовы озвучить собственный шедевр?
И замер.
…Свет от лампы отражался радугой в крупных слезах на ее ресницах. Лицо – мраморное, скульптурное, с заострившимися чертами, отрешенно-нежный взгляд, грустный и счастливый одновременно. Легкая тень на щеке – от тоненькой пряди волос.
Вихрем выдуло все мысли из головы, в грудной клетке – взрыв со снопом искр.

…Всего лишь – открыл дверь в каморку, обычное, каждодневное действие. И вдруг телепортировался на другую планету. Ту самую. Где много музыки и света. И краски такие – неуловимые, нечеткие, размытые, но – с позолотой. Не очевидное, а тайное сверканье…

9

- Катя…
Кто это произнес? Это он произнес? Он действительно заговорил, или это ему только кажется? Ведь для того, чтобы говорить, нужен кислород, а откуда он возьмется в этом безвоздушном пространстве, в микрокосмосе, в котором он очутился?..
- Катя, вы плачете?..
Внутреннее наполнение вопроса: «Катя, это вы?..»
Ее лицо всё ближе – оказывается, он двигался, шел к ней, вернее – плыл, в космосе ведь только так. «Инопланетность» не заканчивалась.
- Я не плачу, - ответила Катя испуганно, быстро сморгнув. – Я вашим подарком любуюсь. Спасибо еще раз…
Обычные слова, обычный голос. «Инопланетность» всё равно не исчезала.
- Да я же вижу – глаза у вас влажные.
Некоторые реснички слиплись, а некоторые – смешно топорщились. Как перышки у искупавшейся птицы. Видимо, это планета птиц. Только птицы на ней и живут, летают себе под солнцем, свободные и легкие. А потом спускаются к родникам, пьют воду, плещутся в ней и греются под лучами, рассевшись на ветках деревьев. А высохнув, начинают петь. Самозабвенно. Многоголосо. В унисон…
- Андрей Палыч, это от монитора они влажные. Слезятся к вечеру.
Ну вот, она уже и имя его произнесла. Значит, это действительно он, Жданов, президент компании Зималетто, а никакой не путешественник по Вселенной. И стоит он обеими ногами на твердом полу в здании Делового центра, в городе Москве, на планете Земля. Где помимо птиц – масса других живых существ, в том числе и глупые люди, которые порой ничегошеньки не понимают – что происходит. Что означает это жжение и растопленность под рубашкой слева, например. И головокружение вот это – легкое, едва ощутимое вращение. Потеря статики – как потеря опоры под собой, опять же так напоминающее, что пол – это всего лишь искусственное сооружение, он – ничто в сравнении с законами космического пространства…
- Почему вы так смотрите на меня? – Катя еще больше побледнела, даже чуть отъехала на своем кресле – подальше от него. В глазах – что-то похожее на панику.
- Я… задумался, Кать, просто задумался, - что еще он мог внятного выдать в ответ, при таком хаосе и сотрясениях внутри. – Я насчет… репетиции… Мы собирались порепетировать…
- Да, конечно, - поспешно откликнулась она. – Только мне выйти надо… буквально на пять минут, хорошо? Я быстро, я… Вы читайте текст пока.
Катя покинула каморку с поспешностью беглеца, находящегося в катастрофической опасности.

Жданов взъерошил волосы, задержался горячей ладонью на глазах и резким стирающим жестом провел по лицу сверху вниз. Ни черта не помогло. «Инопланетность» осталась – даже в отсутствие Кати.
Он сел на ее место, тронул пальцем скульптурку. От роз Малиновского исходил насыщенный аромат. Слева – стопочка разноцветных папок, справа в стаканчике – ручки, карандаши, рядом – одинокий степлер. Ко всему одержимо хотелось прикоснуться. Ошалевая от собственного идиотизма, нахлынувшего на него так внезапно и валом, Андрей перебирал папки, отгибая их за края одну за одной. В самом низу лежала тетрадь в твердом переплете. Знакомая обложка, где-то он видел ее. Никак не припоминалось – где. Катин блокнот для совещаний, что ли? Забавно, он никогда не видел чего-либо, написанного ею от руки – только стандартный вордовский шрифт на документах. Интересно, какой у нее почерк? Буквы, наверное, маленькие, ровные. Красивые…
Жданов вытащил тетрадь из-под папок, открыл по закладке – на последней странице. Она была практически чистой, только несколько строк сверху.
«Сам того не подозревая, Андрей подарил мне меня саму, воплощение моей бесконечной к нему любви. И фигурка, и цветок – всё это мои мысли о нем, такие светлые в своей нетребовательности. Моя благодарность за то, что он есть».

Жданов захлопнул тетрадь, вернул ее на место. С жаром, заволокшим голову, стремительно вышел из каморки. В сознании - ничего, кроме хаотичных вспышек. Зачем он взял руки этот графин? Он хочет пить? Нет, он не хочет пить. Прижать ко лбу, чтобы остудить? Не помогло. Плеснул в горсть, из горсти – на лицо. Капли стекли, просочились под воротник, но не охладили кожу – сами стали горячими…
…Дурак. Идиот. Кретин. Недоумок. Преступник. В чужую душу заглянул. Пусть случайно – от этого не менее гадко. Не имел права лезть, не зная, что это.
И вместе с этим искренним гневом на самого себя росло, ширилось, раздувалось, взрывая мозг и душу, другое чувство, не менее, на его взгляд, преступное – ликование. Волнение. Восторг. Катя любит его. Катя его любит.
Тут же обуял страх. Что делать ему теперь с этим? Как смотреть в глаза Ромке? Что делать с собственным сердцем, которое так и висит в невесомости после открытия, сделанного несколько минут назад: Катя Пушкарева – самая прекрасная женщина на Земле? Какой-то случайный космический вихрь унес ее в потоках с ее маленькой, светлой, «птичьей» планеты, она попала в земное притяжение и очутилась здесь, где всё не то и не так… Где ее наверняка обижали («работа и одиночество»), где смеялись над ней… И он, Жданов, посмеивался, хоть и добродушно, и Роман… И вот они оба – в этом горячем клубке, в этом потрясении всех основ – лучшие друзья… Черт…
…Звездочка с небес – прямо в его, Жданова, руки. В его путаную, грешную, расписанную на годы вперед жизнь, в которой он повязан обязательствами, опутан цепями.
«Как же тебя угораздило влюбиться в такой неподходящий объект, Катя, Катенька, птица моя нездешняя?..»

- Андрей Палыч…
Он вздрогнул от неожиданности – не услышал ее шагов. Чуть графин не выронил.
- Да, Катюш, - отозвался торопливо и хрипло, не оборачиваясь.
- Я принесла диск и микрофоны. Вы почитали текст?
…О да, он почитал текст. Только совсем другой ТЕКСТ. И теперь не в состоянии посмотреть ей в лицо и внятно разговаривать без боязни выдать себя.
- Нет, Кать, не успел еще… Я сейчас…
- А пойдемте в конференц-зал? – живо предложила она. – Там ДВД, нам же нужно попробовать.
- Что попробовать? – Жданов наконец обернулся, сколько ж можно стоять к ней спиной. Получилось только скользнуть по ее лицу быстрым хмельным взглядом и сосредоточиться на предметах в ее руках – диск, микрофоны… Что это за вещи? Что они означают? Для чего они?..
- Как – что? – Катя улыбалась, он этого не видел, но слышал – по голосу… чувствовал ее улыбку. – Песню. Я же песенку там сочинила для нас, вы же утром… видели… На мотив «Этого мира» Пугачевой. Вот – диск с мелодией, только слова будут другие.
- Песню? – Андрей нервно усмехнулся. – Да что вы, Катенька, певец из меня тот еще. Думаю, вам без меня надо петь. Я только всё испорчу.
- Но мотив совсем простой… - растерянно возразила она. – Я специально такой выбирала. Вы попробуйте…
- Давайте всё же с вас начнем, - не сдался Жданов, понимая – какое там петь. Он и говорить-то вразумительно едва может.
- А… почему вы с графином стоите? – осторожно полюбопытствовала Катя.
…Действительно. Стоит он, как идиот, с дурацким графином в руках, в состоянии глубочайшего «инопланетного» ошеломления.

…В конференц-зале Катя быстренько разобралась с ДВД и с микрофонами, настроила звук. Несмело посмотрела на своего начальника (он присел на стол на максимальном расстоянии от нее).
- Андрей Палыч, может, всё же вместе?..
- Нет-нет, Катюш, давайте вы, а я послушаю. Я сейчас… не могу.
- У вас неприятности?
- Нет, я… Ну, просто считайте, что я не в голосе.
«Я не умею петь в безвоздушном пространстве и с вот таким караулом внутри».
- Хорошо, - покорилась она смущенно. – Только вы не смейтесь.
- Ни за что не буду.
- Песня… она такая банальная получилась.
- Не верю, Кать. Вы и банальность – понятия несовместимые.
- Я не лукавлю, Андрей Палыч, просто так написалось. Слова такие… серьезные, не подходят, наверное, для корпоратива. Но у нас остальной текст весь с юмором, и я подумала, что песня…
- Катенька, да что вы оправдываетесь? У вас блистательный сценарий. Я весь внимание.

Она взяла микрофон, потянулась пальцем к кнопке на ДВД. Застыла в нерешительности.
- Кать… вы стесняетесь?
- Ага… немножко.
- Ну, хотите, я не буду на вас смотреть? – Жданов не осознавал, что улыбается как ненормальный. – Вон на ту полку буду смотреть. Безотрывно.
- Ладно, - с облегчением согласилась Катя и включила музыку.

Приходит Новый год –
Не слышен тихий шаг.
Снежинками приходит прямо в ладонь.
И ждет опять чудес
Упрямая душа.
Ты не спугни мечту, надежду не тронь.

…Слух у нее был идеальным, голос – негромким, чуть глуховатым. Можно было бы сказать – обыкновенным. Но нет – так нельзя было сказать. Он был переполнен нежностью. Он согревал пространство и даже обладал цветом – что-то сверкающее, переливчатое. После первых же строк Андрей нарушил обещание – перевел взгляд с полки на Катю. Она этого не замечала – вся ушла в песню. Микрофон подрагивал в тонкой ладони.

Смотри – светлее снег,
Смотри – хрустальней лед.
Смотри – морозный воздух стал серебром.
И что-то светит нам,
И что-то нам грядёт,
И верим – этим «чем-то» будет добро.

…Бежать – первое оголтелое желание. Прочь – от этого тепла, волшебства, звуков и света, они не для него, он ни при чем.
…Поцеловать, даже не дослушав песни, - второе желание. Не менее оголтелое. Жданов сомкнул ресницы, чтобы избавиться от обоих безумных порывов. Господи. Он пропал…

И если ты устал,
И если ты не тот,
Что был когда-то в детстве, чистом как снег,
Пусть этот самый год
Хорошее вернет –
Для счастья на Земле живет человек.

Песня закончилась, Катя выключила музыку. Подавленно спросила:
- Наивно, да?
- Изумительно, Кать, - Андрей заставил себя открыть глаза. – Очень трогательно. Только вам всё-таки надо петь это одной. Эта песня удивительно вам подходит. А мне – совсем нет.
- Почему же?
- Неуклюжий я для нее. Для песни, в смысле. Приземленный. А вы… вы поете словно сверху откуда-то, с небес. Как птица.
Произнес последнее слово – и жар по венам. «Птица моя нездешняя».
- Что вы такое говорите? – пробормотала она растерянно. На щечках ее полыхал румянец.
- Катя, вам надо идти, - сказал Жданов каким-то чужим голосом. – У вас праздник. Вас родители ждут.
- А как же репетиция?
- Если честно, я к ней не готов. Двоечник я. Вы вон уже и песню наизусть поете, а я свои слова мельком пробежал. Я знаю, у нас катастрофически мало времени, но завтра мы всё наверстаем. Я всё выучу от и до – я вам обещаю.
- Андрей Палыч… - она двинулась к нему, в глазах – тревога. – Что с вами? Вам нехорошо?
- Всё в порядке. Немного устал.
«Не приближайся, птица. Остановись».
Катя будто услышала его мысли, замерла – как на преграду наткнулась.
- Точно в порядке?
«Какой, к чертям, порядок. Меня затягивает бурлящая, дымящаяся воронка. Силы на последние вдохи заканчиваются».
- Всё хорошо, Кать. Идите. Еще раз – с днем рождения.

* * *

Жданов вел машину со спущенным стеклом, давая зимнему ветру возможность выдуть из головы безумие. Отключенный мобильник валялся на соседнем сиденье. Могла позвонить Кира – Андрей сейчас бы этого не вынес. Мог позвонить Малиновский – это был бы совсем караул.
«Я влюблен или так ошалело благодарен Кате за ее любовь?..»
Ответ очевиден – вариант первый. Его шарахнуло озарение до того, как он прочел строки из ее дневника. А всё вместе создало воистину гремучую смесь-болтанку из эмоций – от восторга до ужаса. Ужаса было больше...
Сознание сопротивлялось болезненно-острому состоянию невесомости, потери контроля над собой.
Может, это временное помрачение?
Ага. Ромка тоже, наверно, так думал. А сходит с ума с каждым днем всё больше. И как же он понятен теперь - с этой его такой осязаемой чехардой и сотрясениями…
…Ромка.
Дружбу  с ним Жданов, ценит стократ больше, чем вялотекущее «обязательное» совместное существование с Кирой.
Кошмар.
Что делать теперь?..

* * *

Роман Малиновский решил не пить в этот вечер. Вернее – не пить ничего крепкого, придавливающего и оглушающего, типа виски, бурбона или водки. Это же день рождения Кати – самой удивительной девушки в нелепейшем этом, вроде бы вдоль и поперек изученном мире.   
Он сидел в машине у Катиного подъезда, глотал шампанское и беззвучно хохотал над самим собой. Наконец-то за последние несколько дней  он научился это делать – смеяться над трагедийно-анекдотичной ситуацией, в которую оказался вогнан невесть какими сверхъестественными силами.
А потом он позвонил Катерине, где-то около десяти. И произнес весело и миролюбиво:
- Доброго вечера, Катя! Еще раз – с днем рождения. Как вам празднуется?
- Здравствуйте, Роман Дмитрич, - ответила она мягко и дружелюбно. – Спасибо, мне очень хорошо празднуется.
- Это замечательно! – воодушевленно заметил Малиновский. – Это великолепно, что вам хорошо, Катенька. Вы знаете, мне от этого факта тоже очень хорошо. Сегодня удивительный день – тихий и теплый, так непохожий на декабрьский. Ветер стих – звенящая неподвижность. Луна такая… торжественная. Наверное, это в честь вас, Катюша. Я слышу музыку в трубке. Что это за музыка? Похоже на что-то старинное...
- Папа завел свой патефон, - чуть смущенно призналась она.
- Патефон?! Вы празднуете под патефон?!
- Ну да. Традиции – «наше всё». Ваши слова.
- Катя, я вас люблю.

Он поразился – до чего легко получилось у него это сказать. Вот так, сразу – после патефона, без всяческого перехода. И без пафоса – обычным голосом.
- Роман Дмитрич…
- Катя, вы главное – не напрягайтесь. Разве это плохо – когда любят? Вот если бы я заявил, что вас ненавижу – это было бы, наверное, неприятно. А так…
- Если честно… - она заговорила тише, и патефонной музыки уже не было слышно – наверное, Катя вышла куда-то в отдельное помещение, где никого не было. – Если честно, мне просто непривычно. Никто и никогда мне не говорил таких слов. Вернее, было один раз что-то подобное… и оказалось черной ложью, игрой. Не думаю, что вы лжете. Думаю,  что вы, Роман Дмитрич, заблуждаетесь.
- Катенька, да вы прямо говорите, без обиняков: «Роман Дмитрич, вы сошли с ума». Или: «Роман Дмитрич, у вас белая горячка». Может, я и хотел бы, чтоб было так. Но это не так. Я вас люблю.
- Я не знаю, что сказать…
- На эту тему – ничего. Просто проедем ее – и всё, раз она вас так смущает. Вы уже придумали, куда мы пойдем в субботу?
- Нет еще…
- Вы думайте, Катюша. Я ведь настроен быть на корпоративе серьезным и чинным и выиграть наше пари. А сейчас я прощаюсь – не буду мешать вам праздновать. Последний вопрос: если завтра утром моя машина, внутри вся обвешанная занимательными надписями, будет стоять у вашего подъезда, может, вы опять предпочтете ее вашему излюбленному виду транспорта – автобусу?
- Какими надписями? – удивилась она.
- Ну, как же. «Вася – лох», «Спать хочу, козлы, достали», «Пупс – умница и псих…» Дальше про Пупса не помню.
- Пощадите свою машину, - засмеялась Катя. Про то, что подвозить ее не нужно, не сказала…
- До завтра? – уточнил, возликовав, Малиновский.
- До завтра…

Роман был доволен собой. Ему показалось, что он выбрал очень правильный тон – уверенный и спокойный, с долей юмора, ненавязчивый. Похоже, не напугал ее своим признанием, а даже поселил в ней некое ответное волнение. Не выдал, что торчит в данную минуту под ее окнами, не напросился в гости, не изобразил из себя страдальца.
Ох, тяжела эта наука постепенности. Всё правильно. Москва не сразу строилась.

* * *

Жданов приехал к себе домой и обнаружил на своей постели Киру. Она не лежала в томной позе, расставив вокруг свечи, вино и бокалы (одна из излюбленных ее проделок), а сидела, съежившись и обхватив руками колени. От этого казалась маленькой девочкой, либо испуганной, либо очень сильно замерзшей. Заговорила потерянно и виновато, не дав жениху и рта раскрыть:
- Андрюш, прости, что я без предупреждения. У тебя телефон был недоступен. Я волновалась.
И ведь не возразишь ничего на такие слова, сказанные вот таким тоном.
Жданов молча присел тут же, на кровать, в полуметре от невесты. Бессмысленно смотрел на свои большие сцепленные ладони.
Молчали примерно с минуту. Потом Кира тихо подползла к Андрею. Ткнулась мокрым горячим лицом в его колени. Оказывается, эту минуту она безмолвно проплакала.
- Андрюш… Не бросай меня, пожалуйста…
…Ей удалось интуитивно и слепо нащупать этот единственно верный путь – смиренный и жалобный шепот. Никаких истерик. Никаких претензий. Никаких разводок на горячий секс. Один только безудержный страх потерять любимого.
Обезоруженный Жданов погладил ее по голове, стер слезы с ее щек. Устало закрыл глаза.
- Всё хорошо, Кирюш.

…Время разбрасывать камни, и время собирать камни. О чем он думал, привязывая к себе эту женщину? Делая ей публично предложение ради голоса на совете директоров? Лишь бы все его планы на тот момент срослись, а затем – хоть потоп? Разве предполагал он тогда, что вскоре эта самая женщина вот так приползет к нему, как щенок, жалко и горько всхлипывая, погибая от его холодности и равнодушия? Нет, ни о чем таком он не думал, зачем же, он просто использовал момент. Пользователь…
Так о каких же теперь открытиях-потрясениях может идти речь?..
О каком подвешенном в невесомости сердце?..
Подвесил он себя сам, своими собственными руками, за загривок.
Пер к цели напролом.
А теперь ставшее ненужным – отбросить? Переступить? Разбить надежды двух семей? И попутно – Ромкину надежду?..

«Катя, Катенька, птица моя нездешняя». Теснение в горле.
Она влюблена в него, но это влюбленность в кумира. Влюбленность без надежды, свойственная вот таким чистым, застенчивым девушкам. Это не мешает им жить потом счастливо в реальном мире, а не в фантазиях. Да и вообще… делать какие-то выводы по трем строчкам в дневнике…
Надо дать Роману шанс. Не мешать ему. Малиновский заслужил – первым шагнул в это колдовское озеро. И он не связывал себя обязательствами перед другой женщиной «корысти ради». А его, Жданова, сердце… да черт с ним… Он тоже имеет то, что заслуживает…
«Я принял решение?..»
Короткий болевой приступ в груди.
«Я не могу его принять…»
- Андрей, - измученно произнесла Кира. – Кажется, у меня жар.
Жданов с трудом вынырнул из чана с бурлящим варевом из мыслей и эмоций. Коснулся ладонью ее лба – он полыхал.
- У тебя болит что-нибудь?
- Нет… Только температура…
Ясно. Довела себя до лихорадки переживаниями и слезами.
А по сути – это он ее довел.

Андрей уложил Киру, как маленькую, в постель, накрыл одеялом. Принес аспирин, чаю с лимоном и медом. Сидел рядом, пока она не уснула, свернувшись калачиком, с горькими складочками у губ. Последняя ее реплика, уже практически за чертой бодрствования:
- Мы поедем в Лондон на Новый год, правда же?.. Ты обещал… Поедем?..
Ответа Кира не дождалась – уже через мгновение спала.
Жданов ушел в гостиную, зажег камин, сел на диван с бокалом виски.
«Я принял решение?»
Опять в груди – болезненный сердечный кульбит.
«Я его принял».

0

4

10

«Шабаш ведьм» - пожалуй, самое точное определение для женсовета, сгрудившегося у ресепшена с самого утра и смакующего последние новости. Выйдя из лифта, Жданов сразу отметил – Кати среди подруг нету. Зато ее имя тут же коснулось слуха:
- Роман Дмитрич привез Катю?
- Да говорю же – собственными глазами видела!
- А я в лифте с ними ехала! Катька такая смущенная была… А Малиновский так на нее смотрел, так смотрел!
- Быть такого не может! Чтобы Роман Дмитрич…
- Да это как будто даже не Роман Дмитрич. Внешне вроде он, а по сути – кто-то совсем-совсем другой. Такое выражение лица, такое… ну вот нипочем не Роман Дмитрич!
- Чудеса…
- А я и раньше замечала, что они… общаются. Разговаривают. То тут наткнусь, то там. Малиновский улыба-а-ается, физиономия такая блаженная…
- Влюбился?!
- Да не способен он влюбиться! Нечем ему влюбляться! Кое-что другое делать есть чем, а вот любовь…
- Маш, ты меня прости, конечно, но в тебе личная обида говорит. С тобой он даже из лифта на одном этаже боялся выйти. А Катю открыто привез, смотрел открыто, глаз не сводил, и до приемной с ней пошел…
- Что делается! Ну, Катька, ну, тихушница! А как же Коля?
- Надо ее расспросить обо всем.
- Да толку? Ни за что не расколется!

- Доброе утро, дамы, - прервал Жданов поток восклицаний. – Не подскажете – куда я попал? Это компания Зималетто или ярмарка на базарной площади?
«Дамы» притихли, подобрались, отозвались нестройным хором:
- Доброе утро, Андрей Палыч!
- Мы почту разбираем! – поспешно добавила залившаяся румянцем Шурочка.
- Вижу, - кивнул он мрачно и отправился к себе в кабинет.

…Ночь выдалась ужасной. Толком не спал – какими-то урывками. Принятое решение камнем повисло на сердце. Краеугольным камнем – тянуло и кололо одновременно. Рано утром Кира уехала к себе – переодеться. На вопросы, как она себя чувствует, с убивающей его благодарностью повторяла: «Лучше, гораздо лучше». Уходя, приникла к нему судорожно, будто прощались не на пару часов, а навек. Жаль ее было – даже больше, чем себя. Себя жалеть вообще не разрешил – выдал мысленно жесткий, яростный запрет собственному отражению в зеркале, когда брился, с неприязнью глядя в красивое лицо зазеркального двойника.
Надежда была на одно – вот заглянет сейчас в каморку, и наваждение лопнет как мыльный пузырь. Было и сплыло. Знакомая, привычная Катенька улыбнется ему, он ответит дружеской улыбкой, и они непринужденно заговорят о делах. И никакой острой, жгучей маеты в душе, никакой «инопланетности» и невесомости – всё как всегда.
…Медлил в приемной перед дверью как школьник, ловя на себе недоуменно-заинтересованные взгляды Клочковой.
Кабинет был пуст, из каморки – ни звука. Теперь он на этом «пороге» будет топтаться в нерешительности?
Разозлившись на себя, Андрей распахнул дверь.
Абсолютно будничная картинка – Катя на своем рабочем месте, вбивает в компьютер, заглядывая в листок, какие-то цифры. Бежевая кофточка с бантиком у горла, волосы – ровным валиком, только одна тонкая упрямая прядь – на щеке.
Лопайся, мыльный пузырь. Всё действительно как всегда. Это же Катя. Катя Пушкарева!

…Какое там «лопайся». Пузырь стремительно раздуло, судя по распиранию в грудной клетке – до размеров галактики. И не пузырь это никакой, а что-то сверхпрочное и раскаленное – вот-вот то ли разорвет изнутри, то ли расплавит.
Катя.
Прекрасная.
Удивительная.
Родная.
Погиб.
Пропал.
Окончательно.
На что же обрек себя?..

- Доброе утро, Андрей Палыч.
- Доброе утро, Катенька, - заставил себя ответить.
Спасительный голос Урядова за спиной:
- Андрей Палыч, можно? Безотлагательный вопрос, если его не решить – Милко меня четвертует.
- Да, разумеется, - Жданов отодрал себя от дверного косяка, сел на свое место.
Георгий живенько занял кресло напротив и затарахтел:
- Вот тут контракты с моделями просроченные, надо определить, какие продлевать, какие нет. Наш гений галочками пометил, но, на мой взгляд, он слишком размахнулся – выбрал много и самых высокооплачиваемых, не согласовав с вами, и поэтому…
Урядов говорил и говорил, а Андрей рисовал карандашом на стикере звезды. Много-много маленьких звезд.

* * *

День прошел в суете, мелкой, выматывающей, громкоголосой (то тут, то там кто-то с кем-то чего-то не мог поделить и договориться). Малиновский опять был «на выезде» - встречался с партнерами, появился только под вечер – в хорошем настроении, оживленный, весь какой-то по-весеннему распахнутый (даром, что на  дворе декабрь). Бухнулся в кресло, вытянул ноги, доложил:
- Палыч, я молодец. Я показал дулю конкурентам. Увел Ларионова у «Фонтаны» из-под носа!
- Ларионова? Из «Евростиля»? – Жданов был каменно-спокоен.
- Ага! У них соотношение цены и качества – блеск, это прямо то, что доктор прописал. В общем, всю партию они отдают нам, я образцы уже Милко в мастерскую закинул – он в восторге, языком цокает, чуть не облизывает эти самые образцы. Хвали меня, Андрюх!
- Хвалю. Молодец. Умеешь ты убеждать, Ромка, - Андрей не смотрел на друга, смотрел в экран монитора. – Кого угодно уболтаешь.
- Это ты о чем?
- Это я о Ларионове, - Жданов глянул на часы. Роман заметил это.
- У вас с Катей репетиция сейчас, - констатировал он, сразу как-то угаснув.
Андрей в ответ ничего сказать не успел – из каморки вышла Катерина, положила перед ним стопочку документов.
- Готово, Андрей Палыч.
- Спасибо, Кать.

…Повисла пауза – Жданов уставился в бумаги, словно они – архиважнейшее, что у него есть сейчас в жизни. А сам – исподволь, поверх листа – взгляд на Ромку… Ох, и глаза у него… Могут, оказывается, так светиться и туманиться. Смотрит на Катю, конечно же, безотрывно, открыто. А она?..
Быстрый поворот головы направо – и она смотрит. Вернее, посмотрела и опустила ресницы. И… что это?.. Улыбка на губах?.. Старается ее сдержать. Микроразговор у них такой молчаливый получился…
Скрутилась до упора пружина внутри.
Всё правильно.
Умеет Ромка убеждать и располагать к себе.
Он – реальный.
А строки в дневнике – это всего лишь буквы.
Всего лишь фантазия.
А с пружиной разберемся.
Раскрутим обратно. Как-нибудь.

- Андрей Палыч, мы будем репетировать?
- Да, конечно, - надо же, нормальным голосом ответил, разве только слегка замороженным. – Отступать нам некуда.
- Ладно, - Малиновский поднялся. – Пойду. Не буду мешать.
- Ром, - окликнул его, уже двинувшегося к двери, Жданов, - останься.
- Что?
- Я говорю – останься. Нам нужен независимый эксперт. Посмотришь на всё со стороны, послушаешь - и дашь объективную оценку. А если припозднимся – ты как раз будешь кстати, отвезешь Катю домой. Я не смогу – у нас с Кирой еще планы на вечер.

…Сказал – как в прорубь ледяную прыгнул. С разбегу. В сорок градусов мороза. Без подготовки.
- Серьезно? – Роман посветлел, разулыбался. – С удовольствием приму посильное участие. Я, кстати, и порежиссировать могу – в детстве в драмкружок ходил. Мизансцены, там, всякие повыстраивать, то да сё.
- Вот и отлично, - Андрей встал. – Встречаемся через десять минут в конференц-зале. Мне еще надо к Милко заглянуть, пока он не убежал.
Жданов вышел из кабинета и зачем-то придержал дверь, закрыл ее за собой плавно, бесшумно, оставляя Катю и Рому наедине.
Стоял посреди приемной неподвижно. Сил не было никаких.
- Андрей… тебе что-нибудь нужно? – пролепетала напуганная выражением его лица Клочкова.
- Ага. «Плаху палача и рюмку водки», - жестко усмехнувшись, процитировал он «Обыкновенное чудо».
- Не поняла?..
- Расслабься, Вика. Закажи в офис ужин на троих и можешь быть свободна.

* * *

Самое парадоксальное – репетиция прошла очень плодотворно и весело. Зажав себя в кулак, Жданов пребывал в ударе – демонстрировал всё актерское мастерство, на которое был способен, и даже свыше того. Катя, расслабившись, очень мило ему подыгрывала. Малиновский хохотал, вытягивал вперед большой палец, одобряя действо, то и дело азартно подсказывал, с какой стороны зайти, как повернуться, какой трюк использовать.
Потом мирно поужинали, попутно обсуждая, какими еще приколами можно повеселить зималеттовскую публику. Время пробежало незаметно – спохватились в половине десятого.
- Андрюх, у вас же с Кирой планы были. И чего это она телефон твой не обрывает? – удивился Роман.
- Она же знает про репетицию, - пояснил ровным голосом Жданов. – Ничего, успеем. Ее подруга вечеринку в клубе устраивает, а это всегда до утра. Заедем туда ненадолго.

…Какая изящная, убедительная ложь. На самом деле Кира ждала его дома, наверняка всё такая же притихшая и несчастная. И он сейчас действительно к ней поедет. Сейчас, сейчас. Вот только еще один взгляд на Катю. И еще один. И улыбнуться ей беспечно. Вот так. И поймать в ответ легкую улыбку. У нее золотые ресницы…
Головокружение. Проклятый мазохист…
Наконец, Андрей решительно поднялся:
- Всё, друзья мои, по коням.

В подземном гараже он заставил себя пронаблюдать, как Малиновский усаживал Катю в свою машину. Потом Роман помахал ему весело и подмигнул. Впервые за столько времени ослабла между ними болезненная тетива.
«Да, Ромка, мы по-прежнему лучшие друзья. И навсегда ими останемся».

…Потом Андрей долго-долго кружил на джипе по городу. Сворачивал к дому Киры – и вновь менял направление. И так раз двадцать.
Посыпал мелкий снежок, «дворники» трудились исправно, скользя по лобовому стеклу. Как это красиво – белоснежное полотно на сером асфальте.

Смотри – светлее снег,
Смотри – хрустальней лед.
Смотри – морозный воздух стал серебром.
И что-то светит нам,
И что-то нам грядёт,
И верим – этим «чем-то» будет добро.

Катина песенка сопровождала падение снежинок. Они падали сквозь стекло, сквозь пальто, сквозь кожу – прямо в сердце.

…Когда Жданов приехал наконец к Кире, она уже спала – не раздеваясь, поверх покрывала, как-то криво, неловко подсунув под голову подушку. Причина столь раннего отхода ко сну стояла на кофейном столике – пустая бутылка из-под вина.

* * *

- Я пойду, Роман Дмитрич. Спасибо, что подвезли.
- Катя, а давайте на «ты»?..
- Простите… Я не смогу, наверное…
Ну вот, сразу сжалась, отдалилась. А всю дорогу они болтали так непринужденно.
Малиновский пребывал в состоянии остро-сладкой пытки. Малейшее, самое крохотное приближение к Кате – и она отступала.
- Почему не сможете? Разве местоимение «ты» произносить сложнее, чем местоимение «вы»? – он вновь прибегнул к спасительному шутливому тону. – Ну, давайте порепетируем. Вечер сегодня такой – сплошные репетиции. Попробуйте сказать следующую фразу: «Рома, спасибо, что ты меня подвез». Повторяйте за мной.
- Давайте вы покажете мне пример, - она улыбнулась не без лукавинки. – Скажите мне: «Катя, уже поздно, ты должна немедленно покинуть мою машину».
- Вы меня без ножа режете. Я не могу такое произнести!
- Ну, вот видите.
- Думаете, подловили меня, да? А мне просто формулировка не понравилась. Я по-другому скажу, - он вдруг наклонился к самому ее уху и прошептал: - Катя, я не хочу, чтобы ты  покидала мою машину.
Она замерла – не отстранилась. Это позволило опьяневшему от ее близости Малиновскому добавить всё тем же срывающимся шепотом:
- Я хочу быть с тобой. Всегда.

…Она ведь чувствует жар, исходящий от него, - не может не чувствовать. Голову не отклонила, не отодвинулась, но – вся неподвижная, ушедшая в себя, губы плотно сомкнуты. Желание разомкнуть эти губы поцелуем становилось взрывоопасным, зашкаливающим.
Не посмел. Обрушил всю свою страсть на ее ладонь – целовал, сплетал-расплетал ее пальцы со своими – Катя не отнимала руки, она нагревалась от горячих губ Романа и даже вздрагивала слегка, пьяня его этим еще больше… Но что-то творилось с ней при этом – словно какой-то потайной душевный капкан не выпускал из плена… Вон и глаза ее – влажные, грустно-растерянные… безумно красивые…
Ну что – опять Жданов? Он – причина?.. Но сколько же можно – безнадеги этой?.. Вот только что, нынешним же вечером, он упомянул опять о Кире, о том, что едет с ней куда-то… Ведь яснее ясного – его жизнь решена, согласована и утверждена «в верхах», незримые печати расставлены, осталось только в паспорт печать шлепнуть.
Или это в нем, в Романе, дело?
- Катя… - поцелуи становились все горячее, достигли запястья. – Катенька…
- Рома, я не могу, я не готова, - сдавленно произнесла она. – Прости меня…
- Вот видишь, получилось, - он всё шептал, не мог заговорить полноценно. – Получилось назвать меня на «ты». За что же ты просишь прощения?.. Катюша, я учусь терпению. Это сложно, но мне даже нравится этому учиться. Всё будет только так, как ты захочешь.
Малиновский выпустил ее руку. Сам. Превеликим усилием воли. И был вознагражден – Катя посмотрела на него с нежной благодарностью и сказала:
- Не знала раньше, что ты такой хороший.
- Да я разный, Катя, - кое-как справился с тахикардией, улыбнулся. – Чего только во мне не намешано. Правда, сейчас, кажется, выдуло всё, кроме… молчу, молчу. Катенька, всё хорошо. Не вздумай только меня жалеть. И вообще – уже поздно, - он поддразнивающе прищурился. - Ты должна немедленно покинуть мою машину.
Она засмеялась и… неожиданно быстро поцеловала его в щеку.
Через пару мгновений ее уже не было в салоне автомобиля.
Роман сидел, ошалевший, в полной неподвижности. В сокрушительном, кретинском восторге.       
     
* * *
     
День новогоднего корпоратива в Зималетто – это всегда время, с самого утра не имеющее никакого отношения к работе. В чем-то сравнимое с днем показа новой коллекции, только нервозности меньше, а больше веселой суеты. Начало празднования было назначено на семь часов, в зале для показов расставлялись столы, мелькали приглашенные официанты в красивой бело-красной униформе, украшались стены, настраивались свет и музыка. Всем верховодил женсовет – расфуфыренные дамочки носились туда-сюда, гордые от приобретенных полномочий, загоняли Федьку с поручениями, шума от них было больше, чем толку.

- Маш, ты Катю не видела? – спросила, отдуваясь, Пончева, примчавшись на ресепшен (Тропинкина вынуждена была периодически сидеть на своем рабочем месте и отвечать на звонки). – Куда-то она запропала.
- Репетирует, наверное, со Ждановым, - Мария пожала плечами.
- Да прямо – репетирует! Жданов – вон он, в баре сидит в одиночестве, кофе пьет.
- Ну, не знаю, Тань. Может, в банк уехала. Вот не удивлюсь! Ей что праздник, что не праздник. И пришла сегодня в одежде своей будничной…
- Так она же всё равно в костюме Снегурочки будет, - напомнила справедливости ради Татьяна. – Костюмчик такой классный! Мы с Амуркой лично выбирали.
- Пончита, ну не весь же вечер она в шубе будет сидеть! – вздохнула Тропинкина. – Весь вечер – это свариться можно!
- Да там шуба – одна видимость! – сообщила Пончева. – Во-первых, недлинная. Во-вторых, легонькая, как платье, только мех по краям, и так же – с шапочкой. И сапожки белые – невесомые просто. Катьке так идет! Мы с Амуркой даже уговорили ее очки снять на время выступления. Она, правда, сопротивлялась: «Я же не увижу ничего». А я ей: «А чего тебе разглядывать-то? Микрофон у носа?»
- Вот она, наша красавица, - констатировала Тропинкина, когда дверцы лифта разъехались и появилась Катя – разумеется, с какими-то папками в руках.
- Кать, ты где была? – добродушно проворчала Татьяна. – Ищу тебя везде.
- В банке.
- Ну, я же говорила! – закатилась Маша. – Катька, в такой день, а!
- Именно в такой день, - вздохнула Катерина. – В праздники ничего не будет работать, надо сейчас успевать. У меня столько всего незаконченного…
- Может, ты во время вечеринки посидишь поработаешь в каморке? – поддразнила ее Тропинкина.
- Хорошая мысль, - с серьезным видом кивнула Катя, пряча улыбку. - Вот выступлю – и пойду баланс доделывать. Принесете мне чего-нибудь вкусненького с праздничного стола?
- Ты что, всерьез, что ли? – Тропинкина вытаращила глаза.
– Да шутит она! – захохотала Пончева. – Кать, я тебе костюм погладила, надо бы еще раз примерить, вместе с Шуркиными клипсами – она их, молодец, не забыла, притащила. Клипсы – закачаешься, сияют, как звездочки. Как раз для Снегурочки. И не вздумай сопротивляться!
- Сопротивляться – вам? – фыркнула Катя. – Это утопия, Танечка. Но мерить мне правда некогда – сплошная запарка. Мне где-то часа два еще надо плотно поработать.
- Два часа? – ужаснулась Татьяна. – Это ты только к самому началу освободишься?
- Угу. Всё, девочки, я к себе.

…Жданов пил, сидя на высоком табурете в баре, обжигающий черный кофе с коньяком (третью чашку, и плевать на сердцебиение) и смотрел издалека на Катю. Видел, как непринужденно болтает она у ресепшена с подружками, как они смеются над чем-то. Еще видел, что она держит в руках папки – вон так синяя точно ллойд-моррисовская, а раз его помощница так весела и расслабленна, значит, у нее опять всё с банком получилось, уникально, волшебно и героически. А еще он видел ее милый профиль и эти знакомые выбившиеся прядочки волос – какого же они оттенка? Каштан?.. Пепел?.. Смесь красок.
…А еще хотелось сдохнуть от тоски. Прямо здесь и сейчас.
- Повтори, - Андрей придвинул пустую чашку к официанту.
Юноша кивнул с испугом и настороженностью во взгляде. Четвертая порция крепкого кофе с коньяком – это по-любому слишком.
…А Жданов всё смотрел свой «кинофильм». Вот Катя распростилась с дамочками и двинулась к дверям, поправив на ходу длинный вязаный шарфик. Вот, откуда ни возьмись, из-за угла – Малиновский. Жадно заприметил Катерину и бросился вслед за ней – открыто, свободно, не обращая ни на кого внимания, не отдавая ни в чем отчета. Нагнал, тронул за плечо. Сказал что-то проникновенное, не сдерживая лучезарной улыбки. Взял из ее рук папки, словно это неподъемные кирпичи, которые она сама донести не в состоянии, и ему непременно надо ей помочь. Катя улыбнулась Роману в ответ. Скрылись…
…И зашептались взбудораженно Пончева с Тропинкиной, тоже пронаблюдавшие умилительную сценку. Готовая сплетня – с пылу с жару, как горячий пирожок из духовки – вице-президент и помощница президента… Не может быть… Да ей-богу… Собственными глазами… Собственными ушами… Что делается… Бывает же… Вот сенсация… Надо обсудить… Срочный сбор в курилке…
И так далее, и тому подобное.

Жданов глотал горький напиток и не понимал – как он переживет этот проклятый корпоратив. Уже завтра должно стать легче – начнутся затяжные праздники, он уедет с Кирой в Лондон, и в разлуке эта сердечная болтанка утихомирится. Всё войдет в свою колею…
Он ведь принял решение?
Он его принял.
Вот только состояние – караульное. И предчувствия – караульные. Совсем плохо контролирует себя.
…Андрей осознавал – нехорошо, опасно он взведен сейчас. Словно курок на пистолете в нетвердой руке безумца.

11

- Катя-а-а! – восхищенно  и дружно загудел женсовет, когда Снегурочка была уже в полном своем «обмундировании» в гримерке.
Тут же посыпались разрозненные реплики:
- Красотка!
- Прелесть!
- Класс!
- Чудо!
- Катька, какая ты милая!
- Сплошное очарование!
- Да ладно вам, - смущенно пробормотала Катя. Она разглядывала себя в зеркале, близоруко щурясь. – По-моему, я на школьницу похожа на детском утреннике.
- Да какая школьница! – возмутилась Светлана. – Ты – сказочный персонаж, прямо как с иллюстрации сошла. Образ – полное попадание в «десятку»!
- Ага, удачный Андрей Палыч выбор сделал, - согласилась Танюша.
- Кстати, где он? – озаботилась Шурочка. – Скоро его выход, Урядов там пока публику шуточками разогревает…
- Жданов уже в костюме, он за кулисами, - сообщила Амура. – Я его видела – в шубе, с посохом и бородой, улет полный! Только вид серье-о-озный такой, будто не Деда Мороза ему изображать, а… Гамлета, например.
- Волнуется человек, - улыбнулась Уютова. – Все-таки перед родным коллективом выступать.
- Кать, ты тоже иди-ка за кулисы, - спохватилась Тропинкина. – Тут ни черта не слышно, мы ж тебя из зала всем миром будем вызывать! И не смотри так укоризненно – это старинная русская новогодняя традиция! И неважно, где праздник – в детском саду или в доме престарелых… Девчонки, пошли наши места занимать!
- Скорее, скорее!
Стайка кумушек подхватилась и унеслась в зал. Катя еще раз поглядела в зеркало, вздохнула, не понимая, нравится самой себе или нет. Ну, не умеет она этого понимать… никогда не умела. Вот клипсы Шурочкины точно красивые. Сверкают как звездочки…

…За кулисами Жданова не было. Уже перед публикой?.. Точно, его голос… И голос Георгия Юрьевича… Народ хохочет и хлопает, всё как полагается… Ох, как волнительно…
Катя поразминала пальцы – они были ледяными. Спокойно. Это не светское мероприятие, по ту сторону – все свои, ей всего лишь надо выйти на подиум, превратившийся этим вечером в сцену…
Ей – на подиум. Смешно. Как-то на заре своей работы в Зималетто она уже побывала там… Тот позор и кошмарище никогда не забыть. Уж если ТО пережила… то сейчас никакого страха в принципе нет и быть не может… не может…
- Сне-гу-роч-ка! – грянуло из зала. – Сне-гу-роч-ка!
Катя вздрогнула, запаниковала, несмотря на то, что почти уговорила себя не волноваться. Но лишь на секунду.
- Сне-гу-роч-ка! Сне-гу-роч-ка!
Она выдохнула и раздвинула руками кулисы…

…А приятно идти вот так по подиуму, когда твоего появления ждут. Когда ты здесь и сейчас – желанна и уместна. Когда тебе улыбаются и хлопают. Улыбок, правда, не видно почти, на глазах нет очков, размытая картинка. Но они, эти улыбки, чувствуются – веет теплом…
Дед Мороз где-то сбоку, его разглядывать тоже проблематично и некогда. С другой стороны  Урядов протянул Снегурочке микрофон, она посмотрела на Федьку, расположившегося за музыкальным центром внизу, под подиумом, и легонько кивнула, подавая знак, - всё отрепетировано и выверено до мгновения. Полилась музыка – и зрители-слушатели замерли…

Приходит Новый год –
Не слышен тихий шаг.
Снежинками приходит прямо в ладонь.
И ждет опять чудес
Упрямая душа.
Ты не спугни мечту, надежду не тронь…

…Всё – за эту женщину, думал потрясенный Малиновский, вбирая в себя жадно Катин голос и весь ее хрустальный облик. Всё на свете – ничего не жаль.
Он сидел за маленьким ближайшим к сцене столиком на четверых. Рядом была только Кира, два других места предназначались для Жданова и Кати, когда они закончат свое выступление и спустятся в зал…

Песенку Снегурочки приняли шквалом аплодисментов и восторженных восклицаний. Даже Кира отметила, и без всякого сарказма, нейтрально:
- А наша мышка-норушка неплохо поет.
- Она и выглядит неплохо, - отозвался, пряча улыбку, Роман. – Ты не находишь?
Воропаева приподняла бровь, хмыкнула, цедя из бокала шампанское. Кажется, из третьего по счету.
- Ромочка, тебе осталось только подтвердить, что всё, о чем трещит в последнее время на всех углах женсовет, - правда.
- И о чем же он трещит?
- Что ты бегаешь за Пушкаревой, как озабоченный девятиклассник.
- Подтверждаю, - Малиновский рассмеялся – его позабавила формулировка. – Бегаю за Пушкаревой, как озабоченный девятиклассник. Хочешь установить мне диагноз?
Кира бросила на него внимательный взгляд поверх бокала. Вместо ответа задала вопрос:
- А твой друг, - кивок в сторону подиума, - в курсе?
- Разумеется, в курсе.
- И что? Благословил?
- Кирочка, он же мне друг, а не духовный отец.
- Ну-ну, - как-то неопределенно промолвила Воропаева, в глазах ее промелькнула потаенная, грустная тень. – А диагноз, Ром, я тебе установить не могу. Сама мало что понимаю в этой жизни.

…Аплодисменты всё не заканчивались. Уже успевший набраться Потапкин выкрикивал «бис».
«Ну, как?.. Как я спела?..» – «Замечательно, Катенька. Просто божественно. Вы же слышите – все сходят с ума». – «А вы?.. А вам понравилось?..» - «Очень…»
Быстрый переброс взглядами-репликами. Наконец-то Катя разглядела Жданова в костюме Деда Мороза – едва сдерживала веселую улыбку, и сердце щемило – какой милый… какой смешной… Глаза близкие… Почему так смотрит?.. Как будто она опять только что спасла его компанию… А она песню спела – всего лишь песню…
И всё это – секунды, поскольку времени расслабляться нету.
«Начинайте, Андрей Палыч. Первые слова – ваши». – «Окей, Кать. Не волнуйтесь – я вас не подведу».

…По Катиной задумке, главную скрипку в их дуэте играла именно Снегурочка, она была решительной и боевой, а Дед – эдаким простачком-недотепой, вечно всё путающим, забывающим, плохо ориентирующимся в происходящем. Этот контраст, диссонанс характеров и внешнего вида был уморительно-комичен, публика с удовольствием хохотала. Несколько потешных мини-конкурсов с активным участием зималеттовцев пролетели незаметно и весело. И вот уже Урядов вновь взлетел на подиум, принял бразды правления, сияя белозубой улыбкой. Деда Мороза и Снегурочку провожали овацией…

…Катя не поняла, куда мгновенно исчез Жданов. Вроде бы они друг за другом уходили за кулисы, она лишь слегка подзадержалась, запутавшись в тяжелом бархате, а шефа уже и след простыл… Как странно и обидно – не поздравил с удачным выступлением, ни словечка – растаял в пространстве, будто на самом деле - сказочный персонаж…
В гримерке Катя сняла шапочку, расчесала и сколола заколкой волосы, стала искать свои очки – тоже как сквозь землю провалились. Может, кто-то из женсоветчиц прибрал?..

…В своем кабинете Андрей бросил в кресло «амуницию» Деда Мороза, смочил водой из графина лицо и волосы.
Ну, вот и всё. Выдержал. Был на высоте. Сил это моральных отняло столько, что темные пятна мелькали перед глазами и бухало в грудной клетке. Последнее – скорее всего, от кофе… Четыре чашки крепкого кофе с коньяком – вся «пища» за целый день. Пообедать не успел, да и сейчас есть не очень-то хотелось.
Уехать бы домой. Немедленно. Скрыться от всех и вся, залезть, как медведю, в берлогу, выключить все телефоны… А в берлоге и не может быть телефонов, никаких следов цивилизации, кругом снег и тайга, далекий вой волков и тоскливое «гуканье» какой-то ночной птицы…
Ну и бред лезет в голову.
Нельзя ему сейчас уехать, невозможно.
Он президент и в общем-то хозяин на этом празднике.
Должен проявить уважение к коллективу и побыть хоть сколько-то.
Значит, надо как-то ослабить прошившие его вдоль и поперек натянутые струны и уменьшить частоту пульса.
…Когда доставал из шкафчика бутылку виски, подспудно понимал – зря. Но другого способа для расслабления не придумал.

* * *

- Что-то эмигранты из Лапландии не спешат в нашу теплую и немногочисленную компанию, - заметила Кира, по-прежнему активно налегая на шампанское.
- Какие эмигранты? – рассеянно спросил Малиновский, пытаясь отыскать взглядом Катю.
- Дед Мороз и Снегурочка, - хихикнув, пояснила Воропаева. – Ты ведь ненаглядную свою 
высматриваешь? Шею не сверни, Ромео. Думаю, они уже сели в сани и укатили на оленях в свою вечную мерзлоту. «Увезу тебя я в тундру, увезу к седым снегам…»
- Кир, мне кажется, вот этот бокал – уже лишний.
- Почему это? – искренне удивилась она. – У нас корпоратив или производственное совещание? Ты что, забыл наши традиции? Или ты правильным заделался, Ромочка? Куда катится этот мир… О, вон твоя Джульетта, она же - Снегурочка. Одна-одинешенька. Дед Мороз по дороге из саней выпал.
Роман тоже увидел Катю – она шла между столиков, ее то и дело останавливали, благодарили, выражали одобрение… Непривычная к такому вниманию, она смущенно улыбалась в ответ и торопилась проскользнуть дальше. Близоруко моргая, искала кого-то взглядом… кого? Смотрела мимо столика, где сидели Малиновский и Воропаева, не замечала их, при этом неумолимо приближалась… С другого конца зала ей активно замахали руками женсоветчицы, Катя повернула в их сторону…
Ну уж нет. Роман вскочил и преградил ей путь.
- Катенька, места – согласно купленным билетам. Прошу.
- Рома… я лучше к девочкам пойду, - неуверенно произнесла она, бросив осторожный взгляд на Киру. – Мне с ними… привычнее… И у кого-то из них мои очки, мне надо забрать…
- Катя, не стесняйтесь, подсаживайтесь к нам, - вмешалась Воропаева. – Зачем вам сейчас очки – отчет, что ли, писать? К тому же у вас, вон, пес-поводырь есть… Ром, это шутка, не обижайся.
- У Киры Юрьевны сегодня своеобразный юмор, - поделился Малиновский с Катей, пододвигая ей стул.
- А Роман Дмитрич сегодня до ужаса занудный, - тут же ввернула Кира. – Но мы его сейчас растормошим, правда, Катя? Кстати, вам очень идет эта шубка, и без очков вам гораздо лучше. Пели и дурачились вы тоже замечательно.
- Спасибо, - недоверчиво откликнулась Катерина.
- А где же ваш Дедушка? – продолжила Воропаева вполне мирным и дружелюбным тоном, если не учитывать легкой иронии и чересчур растянутых под влиянием алкоголя гласных. – Его закружило в вихре бабОчек… то есть, я хотела сказать – Снежинок? Не бережет себя, бедолага, в его-то возрасте.
- Я не знаю, где Андрей Палыч, - просто ответила Катя. – Исчез куда-то после выступления…
- О, это с ним бывает, - кивнула Кира и глотнула еще из бокала. – И очень часто. Исчезает – как в воздухе растворяется. Ищи-свищи... Давайте выпьем, Катя. Ром, у тебя что с правой рукой? Наливай.
- Мне сока. Яблочного, - попросила Катерина.
- Катя, - укоризненно посмотрела на нее Воропаева. – Новый год же празднуем. Хоть и приближающийся…
- Ну хорошо, немножко.
Малиновский разлил по бокалам пенящийся напиток.
- За вас, милые дамы, - торжественно провозгласил он.
- И за нас, грубых мужиков, - подошедший незаметно Жданов сел рядом с невестой. Он был без пиджака, в черной рубашке с расстегнутым воротом. Блистательно-красивый, улыбающийся. В глазах – хмельные огоньки.
- Люби-и-имый! – протянула Кира и обхватила гибкими руками его за шею. – Я тебя так ждала! Ромка, Катя, подтвердите! Где ты был, дорогой? Бороду сбривал, да?.. Жаль – она тебе так шла…
- Ууу… - правильно оценил уровень ее опьянения Андрей. – Я смотрю, вы тут даром времени не теряли.
- А ты попробуй нас догнать! – лихо подмигнула ему она. – Хватани шампанского прямо из горла.
- Я лучше хватану виски, - он налил себе приличную порцию. – Я заслужил, целый час развлекая на подиуме драгоценных моих сотрудников. Господа и дамы, присоединяйтесь!
- Легко! – Кира ухватила бокал и, смеясь, кивнула в сторону Романа и Кати. – А вот эта парочка меня огорчает – они почти не пьют. Милый, давай их напоим, а? – ее смех принял затяжной характер, аж слезы на глазах выступили. – Новый год у нас или где? Ребята, очнитесь, президент компании всем приказал веселиться! Ты же приказал, Андрюша?
- Собственноручно подписал приказ, – спокойно ответил Жданов, после того как выхлестал содержимое бокала в несколько крупных глотков. – Катя, Ромка, ну в самом деле… расслабьтесь.
- Да мы и не напрягались, чтобы расслабляться, - весело сообщил ему Малиновский.
Катя помалкивала, жевала салат из морепродуктов, запивая его соком. Периодически оглядывалась на своих подружек – явно хотела к ним…
- А Федор наш совсем неплох в роли диджея, - покосившись на нее, заметил Роман. – Отличная музыка. Катя, пойдем танцевать?
- Замечательная идея! – Кира хохотала, просто остановиться не могла. – Мы тоже пойдем, правда, Андрей? Только не сейчас. Не под эту томную мелодию. Мы закажем Феде рок-н-ролл! После четырех лет совместной жизни самый лучший танец – это рок-н-ролл. Очень взбадривает!..
- Точно, - подхватил Жданов ей в тон. – Еще краковяк подходит. Твое здоровье, дорогая.
- Твое здоровье, любимый.
- Идем, Катя, - Малиновский потянул ее за руку. – Не будем мешать совместному семейному пьянству в особо крупных размерах.

- Что с ними? – тихо спросила Катя.
- С кем? – Ромка плохо соображал, получив возможность держать ее в объятиях, плавно вести за собой в танце и вдыхать сладковатый аромат ее волос.
- С Андреем Палычем и Кирой Юрьевной.
- А что с ними не так? По-моему, им весело.
- Какое-то очень странное веселье…
- Ты просто из другого мира. Ты – молочный котенок по сравнению с этими светскими львами.
- Ты тоже светский лев? – Катя слабо улыбнулась.
- В общем, да. Был.
- Почему был?
- Обрыдло.
- Что – вот так, сразу? – она в сомнении покачала головой. – Так не бывает.
- Я тоже думал, что не бывает. Знаю, как трудно в это поверить. И объяснить почти невозможно. Я и сам путаюсь в ощущениях. Наверное, копилось давно, я просто не замечал. Ты думаешь, пройдохи и повесы не бывают одинокими? Нет, они просто активно заполняют пустоту блеском и мельтешением. Кто-то так живет всю свою жизнь – и вполне счастлив при этом. Но я, кажется, сошел с дистанции. Из-за тебя.

…Вот сейчас – в полутьме и мелькании огней – поцеловать ее. Самое время – после самых верных и правдивых слов. Или для начала задать вопрос, который он обычно задавал девушке в танце: «Что будет, если я тебя поцелую?»
Не мог.
Страх отвержения – просто первородный какой-то. До раздражения, до дикости ему несвойственный.
- Рома, - задумчиво произнесла Катя, - это всё слова. Миры остаются разными.
- Я знаю. Пустишь в свой?
Довольно жалко это прозвучало – будто погреться просил у очага, продрогнув на ледяном ветру. Но Малиновскому уже было всё равно.
Катя сморгнула – как наваждение отогнала. Невесело усмехнулась.
- Ты моего мира не знаешь. Ни с одним из его атрибутов не знаком. Как ты можешь так говорить?
- Почему же ни с одним? Про патефон уже знаю, - пошутил он. – И про всё остальное… узнать готов…

…Нежная мелодия безжалостно смолкла, сменилась быстрыми ритмами. А может, и к лучшему. Вдруг не выдержал бы – и прямо сейчас сделал ей предложение. Вот бы напугал…
- Рома, я к девочкам.
- Я понимаю.
- Мне очки надо найти, глаза уже болят.
- А потом? Хочешь остаться или отвезти тебя?
- Нет… За мной папа заедет. Если он так решил – его не переубедишь.
- Во сколько заедет?
- В половине десятого.
- Тогда я отчалю на пять минут раньше. Чтобы ты убедилась, что я выиграл пари.
- Я и так верю.
- Слава богу. Значит, завтра мы встречаемся?
- Ага. Позвонишь мне?
- Конечно.
Расцепились взглядами и улыбками…

* * *
         
- Катя-а-а-а! Какой успе-е-е-ех!
- И не только на сцене!
- Катя, колись!
- Мы тебя живой не выпустим!
- И без всяких отговорок! Мы всё видели своими глазами!
- Какой танец! Мама дорогая! Какие взгляды!
- Ты с ним поосторожнее, Катя! Это же Малиновский! Знаменитый лапшевешатель! Не вздумай всё принимать за чистую монету!
- А как же Коля? Николай-то как?
- Ой, Ка-а-атя! Ты у нас тихий омут, оказывается!
- Не обожгись, подруга!

Разгоряченные спиртным женсоветчицы галдели по-сорочьи, перебивая друг друга.
- Девочки, у кого из вас мои очки?
- Какие очки! Мы с тобой о другом говорим! Не увиливай!
- Сначала очки.
- Блин! Шурка, ты вроде очки Катины держала?
- Чего это я-то? Не я!
- Тань, ты?
- Я? Я с утюгом стояла! Да в гримерке они, наверное.
- Ни фига подобного! Катя в гримерку уже без очков пришла!
- Точно! Машка их с Кати еще в каморке содрала, чтобы у Пушкаряна соблазна не было их надеть в последнюю минуту… В каморке они!
- Катя, не вздумай улизнуть!
- Я только за очками.
- Катя-а-а-а!
- Я скоро, девочки.
   
Чтобы покинуть зал, нужно было пройти по ряду между столов очень близко к подиуму. Его уже тоже превратили в танцпол – народ отжигал под подзабытого Доктора Албана, «Итс май лайв». Среди танцующих Катя заметила Киру – она была в толпе, и при этом – одна, сама по себе, с полузакрытыми глазами, ни на кого не обращала внимания. Катерина невольно залюбовалась ее восхитительными движениями, гибкостью, пластикой, красотой, страстью, с которой она отдавалась танцу… И не скажешь, что переборщила с шампанским… светская львица…
Катя оглянулась на столик, где они недавно сидели вчетвером, – он был пуст. Ни Жданова, ни Малиновского нигде не наблюдалось.

Роман курил на улице, неподалеку от вертушки. Вышел из здания, даже пальто не накинув, - остудить шальную голову. Мелкие снежинки сыпались сверху – ляпота. «Я и так верю», - сказала ему Катя. «Я и так верю». Она начинает верить ему, его чувствам. А еще она спросила: «Позвонишь?» А на вопрос, пустит ли она его в свой мир, не ответила «нет».
…Переливался огнями проспект. Всё-всё переливалось в природе, «морозный воздух стал серебром».

Жданов стоял у окна в своем кабинете, куда ушел во время танца Малиновского и Кати, и тоже смотрел на серебряный снег. И острым молоточком в висок – методичные удары непонятной природы: «Мне не надо было пить, не надо было…»
У него случались в жизни разные состояния опьянения – от веселой разудалости до угрюмого, неподвижного окаменения. Теперешнее – самое мерзкое и опасное. Твердо стоит на ногах, язык не заплетается, но внутри – неконтролируемое варево. Гора-вулкан из правильных, разумных доводов еще сдерживает бурлящую лаву, но это до поры до времени, до критической точки, до толчка.
Если Кире хочется остаться здесь и приканчивать дальше запасы шампанского – пусть остается, а он поедет домой.
Шаги за спиной, звук открывшейся двери. Жданов обернулся. Катя. Еще не легче.
- Андрей Палыч? – она удивилась, конечно, найдя его в таком неподходящем в разгаре развеселого корпоратива месте. – А вы…
- А я домой собираюсь, - опередил он ее вопрос, подошел к столу и стал складывать в портфель первые попавшиеся листки. Только не смотреть на нее, ни в коем случае.
- А как же…
- Что – как же? – опять стремительно перебил ее Андрей. – Как же праздник? Устал я, Кать. Всё-таки публичный клоун – не моя специальность. Голова разболелась. А вы что здесь забыли?
Хм. Не грубовата ли формулировка?.. Да всё что угодно – только пусть она исчезнет отсюда поскорей.
- Очки ищу, - судя по тону, Катю действительно огорчили его слова. Она быстро ушла в каморку.
Жданов замер, прекратив бессмысленные действия с бумагами. Остолоп…
Хотя… всё правильно. Пусть будет этот вопиющий контраст: начальник-грубиян-самодур с резкими перепадами в настроении, пьющий, почти женатый, – и свободный, лучезарный, солнечный, любезный рыцарь Ромка. Последний флер эфемерной влюбленности исчезнет из ее сердца и со страниц дневника, где воцарится новый герой. Из плоти и крови.
…Так и сформулировал для себя: «из плоти и крови». И при этом ощущал собственную пульсирующую плоть. Собственную горячую кровь. Черт, он все-таки пьян. Не слишком, конечно. Внешне даже, наверное, незаметно. Но проклятая огненная лава – уже у горла.
Надо уходить.
Взял пальто и портфель, крикнул через дверь:
- До свидания, Катя!
Ответа не было. Она что, так обиделась на его «вы что здесь забыли?», что даже разговаривать не желает? Всё ли там с ней в порядке?..
- Катя! – повысил Андрей голос.
Она вышла из каморки. По-прежнему без очков.
- Не нашли? – он удивленно зафиксировал ее поникший вид и… что это?.. Неужто опять капли на слипшихся ресничках?..
- Вот, - сокрушенно вздохнув, она протянула ладонь, на которой что-то лежало.
Чтобы рассмотреть, Жданов подошел поближе.
…Всё, что осталось от очков – осколки стекол, переломанные дужки.
- На полу валялись, - удрученно пояснила Катя. – Наверное, уронил кто-то в запарке... перед моим выступлением… А я сейчас не заметила и наступила. Такая неуклюжая.
- Ну… вы не расстраивайтесь так, - растерянно произнес Андрей, не отдавая себе отчета, что голос его из «нужного» сурово-начальнического превратился в «ненужный» ласково-сочувственный. – Да вы не плакать ли собрались?.. Из-за такого пустяка?.. Перестаньте. Закажем новые.
- Я понимаю, что пустяки, - она печально ему улыбнулась. – Просто они мне были дороги. Их мне папа в больницу принес. Еще в Забайкалье. Я тогда сильно болела, лежала, не могла читать, глаза слезились. А он заказал и принес… в сорок градусов мороза… Глупо, конечно, из-за этого переживать. Я люблю родителей… и… да неважно, в общем, ерунда это.
- Кать… -  он даже не осознал, что, не глядя, бросил пальто и портфель на кресло и руки его стали свободными. – Ну, ей-богу, сделаем такие же, ничего не заметит ваш папа, и мама тоже, а уж плакать – вообще не из-за чего! Давайте сюда эти осколки, не дай бог поранитесь. Вот сюда положим, на мой стол, хорошо? Не поцарапало?..
- Нет вроде, - в смятении и настороженности ответила она, следя расширившимися зрачками за тем, как он забирает у нее «останки» очков, освобождает ее ладонь… и держит ее, не отпускает...

«Мне нельзя было пить…»
Это уже – откуда-то с периферии сознания Жданова, последний разумный мыслительный проблеск. Утонувший под внутренним стоном: «Снегурочка моя близорукая…»
А вслух – получленораздельное, бредовое, измотавшее в последние дни:
- Птица моя нездешняя…

12

Все-таки алкоголь для человека – враг номер один. Его сила в том, что он незаметно подменяет понятия в голове. Искажает смысл слов и действий. А еще он, негодник, многое разрешает, убедительно уверяя: а что в этом такого-то? Ничего крамольного.
Ну в самом деле – на Катиной ладони крохотная царапинка от стекла. А ладонь-то маленькая, как у ребенка. Она и есть – ребенок. Даже не дочка, а внучка Деда Мороза. А поранившегося ребенка жалеют. Поэтому легкий поцелуй прямо в царапинку, чтобы не болело… разве это не естественно?..
А почему он при этом дышать едва может – не знает…
Катя отняла руку. Испугалась? Дети бывают такими пугливыми…
- Андрей Палыч, что вы сейчас сказали?
А что он такого сказал? Он назвал ее птицей нездешней. Разве это не так?.. Она же попала к нему сюда с неба. С далекой «птичьей» планеты. Вместо ресниц – перышки.
Еще он сказал – «моя». Но ведь и это правда. Катя – его. Его помощница. Его спасительница. Его талисман.
Он хочет выразить ей свою бесконечную признательность. Свою нежность. Только и всего.
Разве это плохо?.. Разве это неправильно?..
А как выражать, если все слова уже сказаны?.. Да и не любит Катя горячих благодарностей, отвергает. Угнетают они ее…
Прикосновение. Гораздо более убедительная вещь. Тактильный контакт сильнее слов.
Он ведь уже обнимал ее, и не раз, в восторженном порыве. И это была абсолютно нормальная реакция. Правда, Катя вырывалась и убегала… Но это он сам виноват… Зачем хватку медвежью демонстрировал?.. Невежа… Увалень, умственно недозрелый… Не знал, что она – птица… У птиц такие хрупкие косточки…
Осторожно. Чуть сдвинуть прядь с лица. Заправить ее за ухо. Задержаться пальцами у щеки. А потом и всей ладонью к ней прикоснуться. Такой огромной своей ладонью – к такой маленькой бледной щечке…
Катя не двигалась. Похоже, ее абсолютно парализовало. Изумление и испуг в одном флаконе.
Не надо. Не надо бояться. Это всего лишь нежность. Самое лучшее в мире чувство. Самое доброе и нетребовательное. Вот это открытие…
«Не бойся, Кать. Это нежность, это невинная ласка, ведь ты – ребенок, ты – птица. Одно резкое движение – и ты вспорхнешь. Это не страшно, что лицо мое так близко к твоему лицу. Мне просто надо смотреть в твои глаза, в самую их глубину. Передать тебе через взгляд, что ты – чудо мое неземное, так передать, чтобы ты поняла, почувствовала. Разве это преступление?.. Нет, нет… И то, что вторая моя ладонь накрыла другую твою щеку – это только для того, чтобы чуть-чуть поднять повыше твое лицо… чтобы взор твой не ускользал, не расцеплялся с моим… для концентрации взглядов, Кать, только для этого… Всё безвинно, всё платонически. Не обожгу дыханием, не сломаю барьер. Кля…»
На клятву сил не хватило.
Подмена понятий в туманной голове сделала свое дело, ситуация стала необратимой, а Жданов – безоговорочным ее пленником.
Это даже не поцелуй был сначала – статичное соприкосновение, как будто случайное, затем – подрагивающее поверхностное изучение, похожее на проверку температуры, и только потом – слияние, лихорадка, слепой зов крови.
Катя не сопротивлялась, но была безвольной, словно в обмороке. Казалось – не держи он ее крепко в объятиях (когда успели руки обвить ее всю?) – она бы тихо соскользнула на пол, как целлулоидная кукла.
«Очнулась» она, когда Андрей не выдержал – коротко простонал от зашкаливающего блаженства. Медленно подняла руку, коснулась его щеки – как совсем недавно - он сам… и отстранила от себя его лицо. Мягко отклонила, без всякой агрессии. Его дыхание было тяжелым, рваным, а у нее будто вовсе никакого дыхания не было. В глазах ее – что-то грозовое, ночной шторм в океане. Выражение… чего?.. Ужаса?.. Лицо – совершенно неподвижное. Взглядом запретила ему говорить и двигаться.

…Уходила из кабинета, пятясь, ни на секунду не спуская со Жданова глаз. Натыкалась вслепую на край шкафа, на кресло. Дверную ручку нашла на ощупь.
Всё. Исчезла.
Вместе с ней исчез последний алкогольный парок в голове Андрея, садистски хихикнув на прощанье и уступив место полной ясности сознания.

* * *

- Палыч, ты чем тут занимаешься, а?
Жданов дернулся от внезапности голоса, отнял руки от лица.
Ромка стоял в дверях, засунув руки в карманы брюк.
Господи, сколько же времени прошло? Пять минут или час?
У Малиновского какое-то непонятное выражение «на челе». Вроде спокойное, но…
Да нет же. Если бы он узнал… каким-то образом… от Кати или подглядев… то никакого мирного «Палыча» бы сейчас не было. Был бы удар кулаком в челюсть. Или еще чего похуже.
- Андрюх, ты в немые записался? Или в глухие?
- Я слышу тебя, - отозвался Жданов (хрипел голос). – Ничем не занимаюсь. Сижу, думаю.
- И что за мысли? Не поделишься?
«К твоему счастью, нет».
Роман сам сменил тему:
- Слушай, ты приглядел бы за Кирой.
- А что с ней?
- Ну, как бы это сказать… Веселится она там. Не в меру.
- Всё так фатально?
- Пока нет. А ты хочешь дождаться чего-то фатального? Жданчик, там куча сотрудников в зале. Кира – начальник отдела продаж. Не комильфо. По-хорошему, ее бы домой отвезти. Что с ней вообще происходит? У вас проблемы?
- Я разберусь. Пойдем.
…Когда идешь по коридору рядом с другом, можно не смотреть ему в глаза. Можно скрыть гадостную муть в душе, острый стыд и измотанность от тяжких дум.

За столиком на четверых расположилась прелестная компания: Урядов, Милко, Вика и Кира. При этом один стул пустовал, потому что Воропаева сидела на коленях у великого дизайнера.
- Счета, счета, одни сплошные счета… - плакалась Клочкова в жилетку Георгию Юрьевичу, болтая соломинкой в бокале с коктейлем. – За свет, за газ, за любовь, за жизнь – за всё…
- Багира моя несравненная, всё наладится, - проникновенно утешал ее Урядов, приобняв за плечико и склонившись к самому уху. – Мы увидим свет в конце тоннеля… Мы – с тобой…
«Пара» Кира – Милко, наоборот, веселилась напропалую. Воропаева ерошила волосы маэстро и ворковала, хихикая:
- Гений, возьми меня в свои музы… А, гений? Ну, чем я не муза?.. Что во мне не так?
- Беру, радОсть мОя, - заверил млеющий Вуканович. – В тЕбе всё так! Ты – самая настОящая муза! Гляжу на тЕбя и думаю – ну почЕму я не натурал?..
- И правда! – Кира расхохоталась. – Очень жалко, что так! Ну просто очень!
- Ма-а-альчики пришли! - первой заметила Жданова и Малиновского Виктория.
- И натуралы при этом! – Воропаева застонала от смеха. – Господа, никто не хочет поменяться ориентацией с нашим драгоценным Милко?
- Кира, пойдем, - Андрей протянул ей руку.
- Куда? – картинно изумилась она, не прекращая смеяться ни на секунду. – Куда ты меня зовешь, дорогой? В безоблачную даль? Так ты туда обычно один ходишь… Или не один, но не со мной…
- Кира.
- Ну что – Кира? – прибавила она голосу. – Я двадцать семь лет Кира!.. Ой… Неужели уже двадцать семь?.. Какой кошмар. Я уже стара для музы, - всхлипнув, Воропаева положила голову на плечо дизайнера. – Я уже для всего скоро буду стара…
- Вставай, - Жданов потянул ее на себя за запястье.
Она покорилась и тут же привалилась к жениху, обняла его, пробормотала:
- Любимый… Давай танцевать?.. Ты обещал мне танец…
- Боюсь, рок-н-ролл ты уже не осилишь. Ты едва на ногах стоишь.
- Ну так давай тряхнем стариной? Федя! – крикнула Кира чрезмерно громко, не рассчитав децибел. – Организуй что-нибудь душераздирающе рррррромантическое!
- Будет сделано, Кира Юрьевна! – бодро откликнулся Коротков.
- Ладно, пошли, - мрачно согласился Андрей (на них поглядывали с любопытством со всех сторон). – Один танец – и едем домой.
- Да, милый… Как скажешь…

- Ро-ом… - Клочкова покинула жилетку Урядова и по-кошачьи скользнула к Малиновскому, тронула его за рукав, умильно заглянула в глаза. – Может, мы тоже потанцуем?.. А?..
- Извини, Викуся, - ответил он с сочувственной улыбкой, не оставляющей никаких шансов. – Ты обратилась не по адресу.
Роман отошел от столика, огляделся. Искал взглядом Катю и не находил…

* * *

- Это сколько уже Пушкарян свои очки ищет? – задумчиво поинтересовалась Амура. – Минут сорок, не меньше.
- Да сбежала она от нас, от наших расспросов, - обиженно пробухтела Тропинкина. – Как пить дать!
- И правильно сделала, - рассудила Ольга Вячеславовна. – Вы все накинулись на нее, как телевизионщики с микрофонами – на знаменитость… вот и спугнули.
- Но мы же ее подруги! – воскликнула Танечка пламенно.
- Вот именно, - усмехнулась Уютова. – Подруги, а не следователи, на допрос ее вызвавшие. Захочет – расскажет сама…
Запел мобильник Кривенцовой.
- Легка на помине! – Шура схватила трубку. – Алло, Катя! Ну, ты где? Мы тебя заждались!
- Шур… - голос Катерины негромкий, глуховатый. – Посмотри, пожалуйста, - Жданов и Малиновский в зале?
- Ага, тут оба, - недоумевая, ответила Александра.
- Точно?
- Да точно, точно! – оглянувшись, заверила Шурочка. – Андрей с Кирой медляк танцуют. В экстазе слились, голубки… Опа, кажись, Клочкова к Роману попыталась приклеиться, но он ее отшил. Выискивает кого-то глазами. Тебя, поди? Ты где вообще?.. Алло, Кать!
- Шурочка, у меня к тебе просьба, - Катерина отозвалась не сразу. – Принеси из каморки мою одежду, сумку и пальто. Я в нижнем холле, там, где пальма большая у диванчика.
- Не поняла? Ты что, улизнуть собираешься?! Катя, так нечестно!
- Шурочка, милая, пожалуйста. За мной папа вот-вот заедет, я хочу уйти по-английски. Я весь день работала, потом еще выступление это… Устала очень. Помоги, а?
- Да помогу, конечно, - проворчала Кривенцова. – Жди.
- Ну, что? Что? – посыпались нетерпеливые вопросы от женсоветчиц, едва дождавшихся окончания разговора.
- «Что», «что», - вздохнула Александра. – Странная Катька какая-то. Шифруется от всех в холле под пальмой. Просила вещи ей туда принести…

- Катюша, где ты? То не отвечаешь, то занято у тебя…
- Рома, извини меня. Папа чуть пораньше за мной заехал. Я не успела тебя найти, чтобы попрощаться. И не хотелось в зал возвращаться, если честно.
- Почему же не позвонила? Черт… прости. Ты и не должна была, конечно, отчитываться… Веду себя как собственник.
- Нет, Рома, я бы позвонила обязательно, просто ты меня опередил. Ты оставайся, веселись…
- Какое веселье. Померкло всё сразу. Я сейчас тоже поеду. Во сколько завтра позвонить? И куда мы идем, кстати? Если в театр, то я должен успеть купить билеты.
- Нет, нет… Я не хочу в театр, я придумаю до завтра… Позвони ближе к обеду. До свидания.
- Пока, Катюша. Хорошо тебе отдохнуть…

* * *

- Пушкарева, ты когда успела стать женщиной-загадкой? – осведомился Зорькин, восседая на стуле в Катиной комнате и методично постукивая подушечками пальцев по столу. – В разгаре вечеринки звонишь дяде Валере и просишь, чтобы он забрал тебя оттуда на полчаса раньше, чем договаривались. При этом, по его словам, голос у тебя такой, будто все сотрудники Зималетто дружно превратились в чертей и гоняются за тобой по коридорам. Мы с твоим отцом всё бросаем и мчимся на выручку, ты встречаешь нас спокойная и ледяная как сфинкс, ничего не объясняешь, кроме как «голова что-то разболелась». При этом на твоем распрекрасном носу отсутствуют очки и на вопрос, где они, ты отвечаешь – запропастились куда-то. А теперь лежишь, свернувшись калачиком, лицом к стенке, узоры на обоях изучаешь, дав обет молчания. Что за фигня, а?
- Коля, я устала, - вяло отозвалась она. – Может человек элементарно устать?
- Может, - согласился он. – Вполне имеет право. Только усталость усталости рознь. Она бывает адекватная и неадекватная. У тебя, извини, вторая. Что я тебя, первый год знаю, что ли? Давай колись.
- Колька, ты мне друг. Но не подружка.
- А, то есть секрет сугубо женский? – догадался Николай. – Ну, а с женсоветом-то своим поделилась?
- Нет. С ними нельзя.
- Почему? – удивился Коля.
- Да потому что в Зималетто они работают! – почти простонала Катя, повернувшись, наконец, и сев на тахте.
- Не понял… - Зорькин аж заерзал на своем месте от любопытства. – Пушкарева, не томи, расскажи. Я тебе почти подружка, тайн Мадридского двора мы никогда друг с другом не разводили… Ну чего вот так всё в себе держать и маяться?
- Коля… - она опустила голову, обхватив руками колени. – Он меня поцеловал.
- Ох ты господи, - после секундной паузы с шумом выдохнул Николай. – Вот сенсация века… Я даже разочарован. Твой загадочный вид тянул как минимум на… гхм, лучше промолчу, а то схлопочу. В рифму сказал… Ну, поцеловал. Вроде ж не в первый раз? Ухаживает, вот и целует. Может, у него серьезные намерения?..
- Да не про Малиновского я говорю!
Зорькин присвистнул.
- Пушкарева, я тебя боюсь. Ты прямо секс-бомбой какой-то становишься. Скоро в честь тебя в Зималетто рыцарские турниры будут устраивать…
- Коля, замолчи!
- Ты плачешь? – поразился он, глядя на ее вздрагивающие плечи (лицо она спрятала). – Кать, я правда не догоняю. Во-первых, о ком ты говоришь? Во-вторых, почему такая реакция?
- Во-первых, я не плачу – колотит меня. Во-вторых, я говорю о Жданове.
- Опаньки… - пробормотал Николай. – Кадры ты себе подбираешь – не хухры-мухры… Всё-всё, не бей! Давай серьезно. При каких обстоятельствах поцеловал? Это важно, Пушкарева! Может, весь коллектив на корпоративе в бутылочку играл, и вам просто выпало?..
- Никаких бутылочек, Колька. Мы в кабинете были. Я разбила свои очки. Случайно. А он меня поцеловал.
- Разбила, значит, - Зорькин озадаченно поскреб затылок. – Слабый, конечно, аргумент для поцелуя… Кстати, а куда поцеловал-то?
- Я тебя сейчас убью!
- Понял, снят вопрос. Гм… Разбила очки – и он поцеловал… Если предположить, что он давно хотел тебя поцеловать, просто ему очки твои мешали, то, соответственно, когда они разбились, он…
- Ты издеваешься?!
- Я не издеваюсь, я понять пытаюсь! Он что-нибудь сказал при этом?
- Нет.
- А перед этим?
- Сказал: «Птица моя нездешняя». Если я правильно расслышала.
- Кто птица? Ты - птица?
- Я не знаю, что означают эти слова. Так странно.
- А после ничего не говорил? Про птиц, рыб, пингвинов и прочую живность?
- Нет. Я ушла.
- Ага. И вызвала «скорую» в виде меня и дяди Валеры.
- Угу.
- Мда, - Николай развел руками. – Кать, ну… рано выводы какие-то делать. Всё-таки на вечеринках чего только не случается… А если ты и впрямь нравишься Жданову… тогда ты попала, Пушкарева. Между молотом и наковальней…
- Ко-ля… - прошептала Катя, закрыв глаза. – О чем ты говоришь?.. Он потом преспокойно пошел в зал… Танцевал медленный танец со своей невестой… Свадьба вот-вот… При этом у него столько интрижек на стороне… с моделями всякими… на любой вкус и цвет… Я – при чем? При чем тут я – скажи?! До кучи – в коллекцию?.. Я думала, он уважает меня… Я понимаю – пьян бы он был в стельку, затмение бы нашло, галлюцинации… Но он, хоть и пил перед этим за столом, был абсолютно адекватен, держался твердо, и руки… сильные такие…
- Слушай, - осенило Кольку. – А он знает, что Малиновский за тобой ухаживает?
- В том-то и дело, что знает.
- И они лучшие друзья?
- Лучшие друзья.
- Тогда и впрямь погано, - Зорькин нахмурился. – Паршивый он, выходит, друг. А у Романа-то, похоже, всё серьезно. А у этого – свадьба на носу… Ну, почему ты Жданову пощечину не залепила – понятно. Рука отнялась. Влюблена ты в него, Катька, по уши, хватит отрицать. Можешь кинуть в меня чем-нибудь тяжелым – это ничего не изменит.

Катя и не отрицала – вообще никак не прокомментировала последнюю фразу Николая. Откинулась на спинку тахты, устало закрыла глаза.
- Пушкарева, - смущенно произнес Коля. -  Ты обычно советов моих не слушаешь, но я всё же скажу. Мечта – это фантик, а жизнь – это то, что внутри. Так вот, Жданов твой – фантик. Сегодня на него одна причуда нашла, завтра другая. Эту – поцелует, с той – потанцует… третью к сердцу прижмет, четвертую к черту пошлет. И всё практически одновременно. Сунется еще раз – объясни ему, что подобная пошлость для тебя неприемлема. Если он сам до сих пор ничего про свою помощницу не понял. Которая ему – на минуточку – компанию спасла. Не без моего участия, конечно… А вот Малиновский, кажется, сообразил, что к чему. Судя по твоим рассказам. Он ведь реально – меняется на глазах. Так что…
- Знаю я всё, Колька, - Катя грустно улыбнулась, не открывая глаз. – Знаю, что ты прав. Я полежу, ладно? А ты иди.
Она вновь свернулась калачиком, машинально накрыв всё еще горящие губы ладонью.

* * *

Дома Кире стало плохо, она заперлась в ванной, ее тошнило. Вышла бледная, с воспаленными глазами, кутаясь в махровый халат. Сразу забралась в постель – ее знобило.
- Андрей, прости меня, - глухо и виновато проговорила она в край подушки. – Чертово шампанское… Не знаю, что на меня нашло.
- Всё в порядке. Всё бывает, - отозвался он нейтральным тоном (управился с голосом, несмотря на катастрофу внутри). – В привычку только не превращай.
- Не буду…
- Чай сделать тебе?
- Не надо. Ничего не смогу проглотить. Расстроился, да?
- Из-за чего?
- Что рано пришлось уехать…
- Нет, - искренне ответил Жданов. Он сидел в кресле с бокалом воды в руках. Просто – воды со льдом. Ненавидел виски, и вообще – всяческий алкоголь. Саму мысль о нем ненавидел.
Кира сонно хлопала ресницами и вдруг сказала:
- А Роман-то и впрямь влюблен в Пушкареву.
- Да, - заставил Андрей себя ответить.
- Надо же. Такой крутой поворот. Что с ним приключилось?
- Созрел, наверное.
- До чего?
- До любви, - Жданов отставил бокал, поднялся. Прекратить этот смертельно жалящий его разговор можно было только одним способом. – Я в душ, Кира. Засыпай.

…Давай, холодная вода, остужай. Сильный напор струй – прямо в лицо. В губы. Которые всё еще полыхали.
Ну, здравствуйте, новогодние праздники. Больше двух недель он не увидит Катю. Ромке тут, в Москве, - полный карт-бланш. А ему, Андрею, в Лондоне – сизый туман и свинцовые тучи над Темзой.

0

5

13

- Катя, а полдень – это считается временем «ближе к обеду»? Вот, звоню в двенадцать и думаю – не слишком ли я поспешил?
Голос Малиновского в трубке был таким оживленным и радостным, что у Катерины дрогнуло внутри.
- В самый раз, Рома.
- И каковы наши планы? Я про возвышенное и прекрасное.
- Я поняла, - она улыбнулась. – Только мне почему-то не хочется сегодня ни возвышенного, ни прекрасного.
«Сердце и так переполнено. Ношу его, как тяжелый сосуд с чем-то кипящим. И не могу избавиться».
- Катя, не пугай, - весело изумился Роман. – Мы что, идем в стриптиз-бар?
- Нет, это слишком, - засмеялась она. – Для начала мне надо прозаично купить себе новые очки.
- А со старыми что?
- Раз… била… - в два приема получилось ответить. – Случайно.
- Понятно. Купить очки. А дальше?
- Потом можно просто где-нибудь поужинать. В каком-нибудь тихом месте.
- Катюш, а почему в тихом? Пойдешь со мной в клуб? – с горячей надеждой спросил Малиновский. – В самый шикарный, а?
- Рома, в интерьер шикарных клубов я не вписываюсь.
- Кто тебе такое сказал?
- Зеркало.
- Катя, у тебя неправильное зеркало. Выбрось его немедленно. Тобой все вчера на корпоративе любовались. Без исключения.
- Предлагаешь мне пойти в клуб в костюме Снегурочки? – развеселилась она.
- Зачем же Снегурочки? Если проблема в обновке – давай купим тебе что-нибудь. Я в этом, без ложной скромности, неплохо разбираюсь. Могу присоветовать… Катя, ау. Ты чего замолчала?
- Думаю. Вообще-то… - она сделала еще одну паузу и вдруг решительно произнесла: - Надо же мне на что-то тратить щедрую премию по итогам года.
- А может, не надо премию? – осторожно спросил Роман. – Подарок от меня примешь?
- Нет, Рома. Это исключено.
- Ох.
- Не обижайся. Ну, воспитали меня так…
- Ладно. С этой проблемой будем разбираться постепенно. Во сколько мне заехать?
- Ну… может, часа в четыре?
- Договорились.

Катя нажала на отбой, оторвалась от окна и тут же наткнулась на взгляд матери. Елена Александровна стояла в дверях, прислонившись к косяку и кутаясь в длинный вязаный платок.
- Мам… чего?
- Катенька, - мягко проговорила она. – Прости, пожалуйста, что спрашиваю, но… Ты ведь встречаешься с кем-то? А нам с папой ничего не говоришь. Мы волнуемся.
- Мам, волноваться не о чем, - Катя сглотнула комочек в горле. – Расскажу, когда будет что рассказать. И если будет.
- Ну, хоть имя твоего молодого человека можно узнать?
- Он не мой молодой человек, он мой друг. Пока просто друг.
- Пока? – ухватилась за слово Елена Александровна.
- Мама.
- Ну, хорошо, хорошо. Зовут-то как?
- Роман Малиновский. Вице-президент Зималетто.
- Вице-президент?! Ничего себе… По сути, второй человек в компании после Андрея Палыча?.. Он… не женат?
- Абсолютно не женат. Мам, я в ванную.
   
* * *

- Ну что, Кать, ищем оправу в твоем и Гарри Поттера стиле? – Рома пристально изучал витрину с образцами очков. – Насколько я понял, тебе надо убедить родителей, что ты ничего не разбивала?
- Нет, знаешь, я подумала… не хочу врать. Разбила и разбила. Покажите вот эти, пожалуйста, - попросила Катерина продавщицу.
…Оправа легкая, невесомая. Почти невидимая. Как у Андрея Палыча.
Вот только не думать о нем.
Или думать, но в другом ключе – сегодня он сел на самолет и улетел в Лондон. С Кирой.
Не было никакого поцелуя.
Никаких непонятных, сумасшедших глаз.
Обыкновенный корпоративный глюк.
- Примерьте, - предложила ей продавщица.
Катя примерила. Посмотрела на себя в зеркало. Повернулась к Роману.
- Ну как?
- Здорово, - сказал он искренне. Отметил ли сходство с очками Жданова – непонятно. Взгляд ласковый.
- Очки будут готовы через час, - сообщила продавщица.
- Спасибо. Мы зайдем через час, - ответил вместо Кати Малиновский.
…На улице было тепло и солнечно. Снег подтаивал.
- Катя, у нас час на изучение ассортимента вот этого магазина. Который прямо напротив нас. Бренды тут, насколько я осведомлен, приличные. Вперед, на абордаж?
- На абордаж – это слишком громко сказано, - с сомнением улыбнулась она. – Мне кажется, я услышу что-то типа: «Девушка, у нас для вас ничего нет».
- Катенька, в торговую точку, где в принципе способны такое произнести, я бы тебя никогда не повел. Идем. Смелее.

…Катя вышла из примерочной, покусывая от рвущегося из груди смеха губы.
- Вот.
Малиновский молчал в оцепенении.
- Почему ты не смеешься? – весело изумилась она.
…Вот дурочка наивная. Смеха от него ждет. Ей кажется, что она выглядит нелепо. Это вот в этом нежно-персиковом брючном костюме. Как он облегает ее. Ткань – как живая, трепетно любит Катино тело. Льнет к нему. Обнимает, можно сказать. К этой ткани – в самую пору ревновать…
Наконец-то он видит в открытую то, что выхватил украдкой, как вор, заглянув за портьеру мастерской Милко. Всё обозначено – и завлекающее при этом скрыто. Полный восторг…
- Рома, ты чего молчишь? – с беспокойством спросила Катя.
- Дар речи потерял, - произнес он чистую правду.
- Но это же совсем не моё… - растерялась она.
- Это твоё, Катя. Только, боюсь, мне теперь тебя к себе наручниками придется пристегивать.
- Зачем?
- Иначе уведут.
- Перестань, - она смутилась, напряглась. Всё никак не верила.
- Катюша, это шутка. В которой, как известно, есть доля шутки. У нас по расписанию – обувной отдел, парикмахерская и опять оптика.

* * *

Как странно. Как непривычно. Как волнительно всё. Нарядная публика. Разноцветные огни. Напитки в узких бокалах на высоких ножках. Музыка. Звуки – чистые, высочайшего качества.
- Катя, тебе здесь как? Нравится?
- Красиво, - кивнула она. – Я была в клубе пару раз. Не в этом, в других. Попроще.
- С женсоветом?
- И с женсоветом тоже.
- А еще с кем?
- Ну… - Катя фыркнула и рассмеялась над воспоминанием. Господи, вроде недавно всё было, а кажется – столько воды утекло. – С Машей Тропинкиной, ее другом и еще одним забавным человечком.
- С забавным человечком? – заинтересовался Малиновский. – Это был твой кавалер – я правильно понял расстановку сил?
- Ну… типа того, - насмешливо подтвердила  она. – Его звали Рафик. Правда, при виде меня он впал в кому от ужаса.
Катя так заразительно смеялась, что Роман разулыбался вслед за ней.
- Впал в кому? Серьезно, что ли?
- Ага. И вскоре сбежал как от прокаженной.
- Ну и дурак.
- А может, умный как раз?
- Неа, дурак дураком.
- Рома, - она поглядела на него укоризненно. – Не лукавь. На мне же не было вот этого костюма, этих локонов, а были брэкеты и немодные очки.
- Катя, этот костюм и эти локоны появились у тебя только сегодня. А сколько я уже хожу за тобой как привязанный?
- Вот это меня и поражает, - тихо произнесла она, устремив на него внимательный взгляд.

…У Малиновского екнуло сердце. Всё-таки свербила эта его маленькая тайна: портьера мастерской дизайнера Вукановича… Вишневое чудо-платье… а потом – и вовсе без него… Перед собой-то вынужден быть честным – вот он, толчок… открывший ему эту девочку-женщину… Питерскую поземку и музыку стихотворных строк, перевернутость сознания… Отблески от пламени камина на Катином лице… Яблоко на ее ладони…
Неужели, если б не портьера эта, так бы и остался слепым?
Скорее всего.
Даже наверняка.
Сейчас эта мысль просто ужасала.
- Катя, ты мне веришь? Веришь, что я тебя люблю?
- И да, и нет, - честно ответила она. И неожиданно добавила: - Расскажи мне о себе.
- Что именно рассказать?
- Ну… про родственников, например. Такое впечатление, что ты всегда в толпе – и всегда один.
- Впечатление правильное, - улыбнулся Роман. – В Москве у меня нет родственников, разве что самые дальние. Близкие мои живут во Владивостоке. Их только двое – мама и сестра младшая.
- Во Владивостоке?.. Так далеко…
- Далеко, оттого и редко видимся. Даже не каждый год. Но вопрос твой очень кстати прозвучал – сестрица моя нынче на зимние каникулы в Москву приезжает.
- Она еще учится?
- Нет, работает в крупном издательстве, она художник-оформитель. Это я образно сказал про каникулы – затяжные они в этом году. Я вас познакомлю… Кать, ну не напрягайся так. Если хочешь – представлю тебя как друга и коллегу. О чувствах своих распространяться не буду… Сестра у меня – это что-то с чем-то. Уникальный кадр.
- В смысле? – улыбнулась Катя.
- О, ты ее увидишь, послушаешь ее речи – и всё поймешь. Нет, она хорошая, добрая, веселая, с причудами только. По скалам лазит, с аквалангом ныряет, конноспортивной ездой увлекается. На мотоцикле гоняет. Живность всякую в дом тащит, хорек у нее живет, два попугая, кот и ежик. Легкая на подъем, весь мир объездила, Фигаро здесь – Фигаро там.
- А сколько ей лет? Как ее зовут? – Кате становилось всё интересней.
- Лет – двадцать пять. Зовут Евгения, Женька, но лично я зову ее Божеское Наказание.
- Почему? – засмеялась Катя.
- Языкастая больно. Ты ей слово – она тебе двадцать. Но и не соскучишься с ней – это точно.
- Она замужем?
- Нет. Хотел бы я на такого смельчака взглянуть… Хотя от поклонников с юности отбоя не было… Прилетает, зараза такая, в ночь с тридцать первого на первое. Экстремальный Новый год устраивает, себе - в самолете, мне – в аэропорту. Говорит: «Тебе полезно, Машка, хоть раз в жизни быть в новогоднюю ночь трезвым и покрутить баранку до Домодедово и обратно».
- Она зовет тебя Машкой? – поразилась Катя.
- А ты еще удивляешься на прозвище Божеское Наказание, - усмехнулся Малиновский. – В детстве она меня Ромашкой называла, а потом взяла и сократила до Машки, и хоть ты тресни – по-другому уже не зовет.
- Ну, раз ты ей это позволяешь – значит любишь.
- Люблю, куда мне деваться с подводной лодки. Кать… - он накрыл ее руку своей ладонью. - Мне так хочется вас познакомить.
…Ответить ей не пришлось, над ними раздался голос:
- Можно пригласить вашу даму на танец?
Подошедший к их столику молодой человек был весьма привлекателен – зеленоглазый блондин.
- Похоже, что я скажу: «Да, конечно»? – вежливо задал Роман встречный вопрос, не выпуская Катиной руки из своей.
- Извините, - молодой человек всё понял и с достоинством удалился.
- Я слишком много на себя взял? – Малиновский с тревогой посмотрел на Катерину. – Знаешь, как-то само собой вырвалось…
- Всё в порядке, - ей было не по себе, но удалось это скрыть. – Я бы и так не пошла с ним танцевать. Я есть хочу.
- Тогда давай быстренько что-нибудь закажем, – он протянул своей спутнице меню.
Катя взяла его, раскрыла. Водила взглядом по строчкам, а в голове и на сердце – куролесица полная.

…У Романа всё серьезно, действительно серьезно. Даже с сестрой хочет познакомить. Она, Катя, дает ему надежду, реальную надежду. А имеет ли она право на это, если собственная болтанка из эмоций не поддается никакому внятному анализу? Игра с человеческими чувствами – это не ее. Совсем не ее!
«Что вы наделали, Андрей Палыч, вашим случайным поцелуем-глюком?..
Как вы можете так – с людьми?..
С вашим лучшим другом?..
С вашей помощницей, столько для вас сделавшей?..
Как можете вы вот так – походя?..
Вам забавно?..
Весело?..
Любопытно?..
Я сижу в этом роскошном месте с другим мужчиной и горю – до сих пор горю, вся, с ног до головы, как проклятая.
Перетряхнуло – от соприкосновения, от слияния, от вкуса губ, от вот так дико и случайно сбывшейся иллюзорной мечты. На несколько мгновений, но сбывшейся.
Вам это легко?..
Вам по фигу – на вашем лондонском ветру, в объятиях Киры?..
Что огонь у меня в губах, огонь – не остужается, дурман не вытравляется – смешно, да?..
Что в животе… как это говорится… бабочки бьются крыльями… и стыдно… от этой сладостной, давящей тяжести… Стыдно.
А вам – запросто?»

Прав Колька.
Тысячу раз прав.
Ощутив здоровую злость, Катя оторвалась от меню.
- Рома, я очень хочу познакомиться с твоей сестрой. Правда.

* * *

- Ты похудела, Кирочка, - заметила Маргарита Рудольфовна, разглядывая будущую невестку. – Неужели на диете? Зачем себя изводишь – с твоим-то телосложением?..
…Она сидели в красивой гостиной лондонского особняка и пили ароматный кофе со сливками.
- На диете? – засмеялась Кира. – Да я уже четыре года на ней сижу, и называется эта диета – Андрей Жданов. С такой диетой шансов обрасти жиром – ноль целых, ноль десятых.
- Ох, - Маргарита вздохнула и покачала головой. – Да вижу я всё, вижу. Приехали вы с Андреем оба нервные. Оба на себя не похожие. Мой сын много работает, ты устаешь его ждать вечерами. Он мало оказывает тебе внимания… Дорогая моя, это жизнь. Это период такой. Вот мы с Павлом…
- Андрей не любит меня, - прервала ее Воропаева. Она произнесла это тихо, с мукой, полузакрыв глаза.
- Чушь! – возмутилась Маргарита, но Кира умоляюще приложила к губам палец, прося ее замолчать.
- Послушайте меня… пожалуйста, послушайте… Мы с ним бурно ссорились, бурно мирились, это была жизнь, разная, но жизнь, свет. А сейчас – тишина, холод и тускло. Мне так страшно. Я-то – люблю…
- Может, ты всё же накручиваешь себя? – Маргарита придвинулась к ней и невольно понизила голос, хотя в гостиной они находились одни. – Я знаю своего сына, такие вот уходы в себя с ним и раньше случались. Особенно когда в работе что-то не ладилось… Дорогая моя, они с Пашей очень в этом похожи, Зималетто для обоих – на первом месте, и только потом – семья. Я научилась мириться с этим, и ты научишься. И Андрей это оценит, как ценит меня за это же самое Павел. Знаешь, что я думаю? Нам не надо тянуть со свадьбой. Мы слишком далеко отодвинули дату. Ты за это время себя изведешь такими мыслями и настроениями. А после свадьбы всё изменится – вот увидишь… Так. У меня идея.
- Какая? – согретая спокойным, ласковым и уверенным голосом будущей свекрови, заинтересовалась Кира.
- Гениальная, на мой взгляд. Вам надо пожениться сразу по возвращении в Москву.
- Как? – изумилась Воропаева. – Мы же на весну планировали… Да и не готово еще ничего, Кристинка в отъезде, да и вы вроде как раньше февраля Лондон покидать не собирались… Приглашения не разосланы… Даже платье еще не дошито!
- Девочка моя, - лицо госпожи Ждановой озарила лукавая и многомудрая улыбка. – Будь подальновидней и ни на секунду не забывай, что мужчины – они как дети. Думают, что умнее нас стократ – ну и пусть себе пребывают в этих иллюзиях. Мир держался и держится на женщинах. Вспомни, сколько раз Андрей намекал, что ему не хочется шумной свадьбы и «физиономий министров», всей этой помпы и толпы. Мягко наведи его на мысль, что тебе это тоже не нужно. В этом есть определенная романтика – расписаться в загсе, ничего никому не сказав, якобы даже мы с Павлом не в курсе, а потом просто поставить нас всех перед фактом. Андрею понравится эта идея – я тебе гарантирую. Я, конечно, буду шумно возмущаться от имени всех родственников, и потом мы закатим прием «в утешение нам» - будет и платье, и всё остальное, о чем ты мечтала. Это и есть мудрость, Кирочка!
- Вы правда так думаете? – отчаянная надежда шевельнулась в душе Киры.
- Ну, конечно! Это маленькое приключение с «тайным браком» очень скрасит ваши отношения, это же будет ваша тайна, ваше совместное решение, совместный «бунт на корабле»! Андрюша с детства обожает бунтовать, он авантюрист по натуре. Действуй, не раздумывая, и всё получится. И страхи в голову лезть перестанут.
- Хорошо. Раз вы так уверены… - Кира посмотрела Маргарите в глаза, взгляд был жалобным и одновременно решительным. – Я попробую.
- Секретничаете? – в дверях гостиной появился Павел Олегович. – А кто-нибудь знает, где Андрей?
- Как где? – удивилась Маргарита. – Он же с тобой был в кабинете. Вы дела обсуждали.
- Марго, это было два часа назад. С тех пор я его не видел.

* * *

Андрей Жданов шел по вечернему Лондону в свете огней. С неба полусыпался-полутек мокрый снег, забирался под распахнутое пальто, хозяйничал в волосах, лицо, шея и руки давно были мокрыми.
Существовало два равных по силе желания – броситься в Темзу с Тауэрского моста и позвонить Кате. Просто – позвонить, узнать, как она. Извиниться, в конце концов, за то, что произошло во время корпоратива. Перед Новым годом принято отдавать долги.
Слава тебе, научно-технический прогресс. Можно улететь хоть в тундру - пара нажатий на кнопки подарит тебе звук родного голоса.
- Добрый вечер, Катя.
- Здравствуйте, Андрей Палыч.
- Простите, что беспокою. Не успел с вами поговорить до отъезда.
- Ничего страшного.
- Катюша, извините меня за мое поведение в кабинете. Абсолютно не хотел вас обидеть. Не понимаю, что со мной произошло. Не хочется списывать на алкоголь, но…
- Всё в порядке, Андрей Палыч. Всяко случается.
- Мир?
- Конечно, мир.
- Как вообще… ваши дела?
- Всё хорошо. А у вас?
- И у меня всё хорошо. Как погода в Москве?
- Тепло. Днем даже подтаяло.
- А в Лондоне мокрый снег и сильный ветер…

…Погода – это, кажется, последнее, чем можно продлить разговор. И это «последнее» закончилось, и наступила паника – что надо прощаться, вот прямо сейчас. Нет. Невозможно. Вовремя пришло спасительное:
- Катя, с наступающим вас.
- И вас, Андрей Палыч.
- Желаю вам много счастья в новом году.
- Спасибо. Вам тоже…

Теперь – всё? Совсем всё? Нет. Нет!
- Катя, забыл спросить. Как там банк «Ллойд-Морис»? Вы туда ездили в день корпоратива, а потом… закрутилось… и я забыл… Они согласились подождать?
- Да, согласились. Мне удалось… убедить…
- Спасибо, Кать.

«Говори «до свидания», болван. Ты напрягаешь ее этим бессмысленным разговором».
А непослушные губы выдохнули в трубку:
- Катя, я на связи… Если что… звоните… Хотя… все учреждения впали в спячку на две недели, пустое время, но, может быть…
Собственный бред ужасал, но остановиться не мог.
- …может быть, вашу светлую голову посетят какие-то идеи… я обсужу их с вами с удовольствием… Уже скучаю по… делам, по… Зималетто…
- Андрей Палыч, - голос у нее растерянный, - вы отдыхайте, не думайте о делах. Последние месяцы были такими трудными, и впереди… многое предстоит сделать, так что…
«Так что бесполезно мне ждать от тебя звонка, птица моя нездешняя».
- Вы правы, Катенька. Вы тоже отдыхайте спокойно. До свидания.
- До свидания…

Ну, вот и всё. Лучше бы он бросился в Темзу с Тауэрского моста.

* * *

- Андрей, где ты был так долго? На улице черт знает что творится! Ты же промок весь! – ужасалась Маргарита.
- Гулял. Слишком далеко забрел, - Жданов чувствовал смертельную усталость и лихорадку – кажется, начинает заболевать. Продрог до костей.
- А трубку почему не брал? – напряженно спросила Кира. – Мы волновались.
- Простите, - единственное, что он ответил. – Мне надо переодеться.
- Мы ждем тебя в столовой, ужин готов, - Маргарита с беспокойством смотрела вслед поднимающемуся по лестнице на второй этаж сыну.
- Да, мам.

- …Кирочка, ну, не надо так реагировать. Гулял, задумался, потерял счет времени. Звонков мог и не слышать. Или со связью что-то…
- Он мне мокрого Ипполита сейчас напомнил. Который хотел простудиться и умереть…

* * *

Катя лежала под пледом, прижав к губам мобильник. Час прошел с того самого «до свидания» - всё лежала, всё прижимала. Никакой злости от непонимания в душе не осталось. Одна только жгучая, грустная любовь. И черт знает что за предчувствия…

14

Малиновский позвонил Кате вечером первого января.
- Катюша, как прошел этот самый бестолковый день в году?
- Бестолково и прошел. Почти всё время спала. С перерывами на еду. Мама наготовила, как всегда, на роту солдат, а рота эта, как обычно, забыла к нам заглянуть.
- Как я тебе завидую! – восхитился Роман. – Вот мне бы такой денек!
- Что же тебе помешало провести его так же?
- Не что, а кто!
- А, Божеское Наказание, - догадавшись, рассмеялась Катя.
- Именно. Эта садистка, видите ли, давно не была в Москве. Она, видите ли, терпеть не может ездить по ней в машине, предпочитает ходить пешком. И не одна! Зловредине необходимо трещать при этом с кем-то без умолку, и этот несчастный «кто-то» - я! А сейчас – отгадай, что моя дражайшая сестрица делает?.. Ни за что не поверишь. Она смазывает мои старые лыжи мазью! Представляешь, я – на лыжах первого января?! Да и вообще – любого января, февраля и марта заодно!.. Но я живым не дамся. Лучше прикуюсь наручниками к батарее… Катя, спасай. Приезжай завтра ко мне в гости. Может, хоть часть этой неуемной энергии на тебя перепадет.
- В гости? – смутилась она. – Я думала, мы где-нибудь на нейтральной территории встретимся…
- Кать, ну… посмотришь заодно, как я живу. Женька что-нибудь вкусное сварганит. Готовит она, кстати, отменно. Только за это и терплю ее измывательства надо мной!
- А ты ей говорил, что меня пригласишь?
- Конечно. Она в нетерпении цокотит копытцами. Катюша, только не надо ложного стеснения. Женька очень простая в общении, с ней легко. Ты убедишься!
- Верю, - искренне ответила Катя. – Хорошо, я приеду. Говори адрес.
- Еще чего. Я заеду за тобой.
- Ром, я на такси могу…
- Никаких такси. Я заеду. В три нормально будет?
- Нормально.

…Катя открыла дверцу шкафа, погладила висящую в нем одну-единственную обновку – восхитительный брючный костюм. Улыбнулась, вспомнив реакцию родителей и Зорькина на свое появление в нем и в новых очках.
Отец (хмурясь): «Новый имидж? Другая стала совсем. Но всё равно – красавица. Я всегда это говорил».
Мама (качая головой): «Ой, Катенька… Я таких фасонов и не видела. Это на каком же ты рынке купила?»
Колька (давясь пирожком): «Пушкарева… какие у тебя еще есть от меня тайны?»
Позже, уже в ее комнате, Николай добавил: «Слушай, а Малиновский где-нибудь в бане или в душе за тобой не подсматривал?». – «Что?!». – «Просто я подумал – это бы объяснило, отчего у него так резко башню снесло… Пушкарева, тапком по затылку – это больно, между прочим!». – «А ты чушь всякую не городи…»

…Надо будет завтра надеть этот костюм.
Кажется, она начала верить, что он ей идет.
Что ее облик может на самом деле радовать взгляд…
   
* * *

- Чуешь дивные запахи из-за двери? – спросил Роман, вставляя ключ в замок.
- Ммм… Что-то мясное и чесночное, - определила Катя, зажмурив глаза.
- Ага, а также перечное, помидорное, базиликовое, укропное, остро-сладко соусное, рисовое, тминное и тэ дэ и тэ пэ. От количества продуктов и ингредиентов, которые Женька с утра привезла с рынка, я прибалдел.
- Как неловко, что твоя сестра так беспокоилась… Не стоило…
- Я тебя умоляю. Она не делает ничего, что противоречит ее желаниям. Палец о палец бы не ударила, если б ей не хотелось. Хоть сам президент страны ко мне в гости бы пожаловал. Входи.
Катя вошла в прихожую, огляделась. Отметила изысканные плафоны на стенах. И вообще – красиво…
- Наказание, ты где? – окликнул Малиновский.
- Щас! – донесся откуда-то из недр квартиры звонкий голос. – Айн момент!
- Катя, давай пальто. И шарф тоже…
- Спасибо.
- Уже бегу! – голосок прозвучал громче, и через секунду из боковой ниши справа вынырнула девушка в джинсах и синей футболке, поверх которой был надет кухонный фартук.
Ростом она была вровень с Катей, с отличной фигуркой и короткой стрижкой пышных русых волос. Первое, что поражало в ее миловидном лице, - ярко-синие глаза, ну точь-в-точь как цвет футболки. А еще улыбка от уха до уха, обаятельная и задорная.
- Привет! – выпалила девушка без всяких церемоний.
- Здравствуйте, - Катя чувствовала себя более стесненно.
- Ой, а давай сразу на «ты», - бойко предложила егоза. – Ну их на фиг, эти политесы!
- Цунами, а ты ничего не забыла? – Роман легонько дернул ее за вихор.
- Чего это я забыла?
- Дать мне возможность вас познакомить. Катя, это моя сестра Евгения. А это Катерина, моя подруга… то есть друг.
- Ой, держите меня, «Евгению» нашел, - покатилась его сестрица со смеху. – Женька я, только и всего. Машка, ты в собственной прихожей находишься, а не на приеме в посольстве!.. Катя, очень приятно! Проходи, не стесняйся. Нет, не сюда, это спальня, там Машкин сексодром стоит, а гостиная – вон за той дверью. Там я временно обитаю…
- Ну, я же говорю – язык без костей, - вздохнул Роман. – Кать, всё, что произносит эта особа, нельзя воспринимать всерьез.
- Мне тоже очень приятно познакомиться, - искренне сказала Катя Евгении. Мгновенно вспыхнувшая симпатия к этому обаятельному человечку помогла ей расслабиться и разулыбаться в ответ.

* * *

Пожалуй, это был самый чудесный и веселый обед в Катиной жизни. Уже через час они болтали с Женькой, как закадычные подружки, не забывая лакомиться вкуснейшими блюдами. Роман выглядел счастливым, подливал девушкам вина и тоже уплетал за двоих.
- Машка чаще во Владик летает, чем я в столицу, - сообщила Евгения Кате. – Ужасно рада, что нынче вырвалась! Решила встряхнуть немного братца.
- Ничего себе «немного»»! – хмыкнул Малиновский. – В первый же день протащила меня через пол-Москвы пешком!
- Да ты скоро до киоска с сигаретами, который за углом, на своем авто ездить будешь! – возмутилась Женька. – Жизнь – это вечное движение!
- И вечный бой, - кивнул с усмешкой Рома. – Покой нам только снится. Что поделать – не всем при рождении пожизненное шило в одно место втыкают.
- Гнилая отмазка! – парировала Евгения. – Тебе это шило воткнули тоже, просто ты его периодически вытаскиваешь и делаешь вид, что тебе девяносто лет. Короче, завтра идем на лыжах. Катя, ты идешь с нами!
- Я?! – Катерина засмеялась.
- Ага, ты. У тебя есть лыжи?
- Есть, но…
- Наказание, уймись! – простонал Малиновский.
- Я не с тобой разговариваю! – Женька зыркнула на него веселыми синими глазами. – Катя, соглашайся, а этого мы свяжем и отвезем в лес насильно. Ты только представь – солнце, морозец, белый снежок, деревца, птички, белки, тишина, возду-у-ух… не то что в этом загазованном мегаполисе!
- Звучит заманчиво, - созналась Катерина. -  Я бы пошла.
- Правда? – удивился и обрадовался Роман. – Ну, тогда, так и быть, я на авантюру тоже подписываюсь.
- Ессс! – Женька победно вскинула вверх кулачки. – Катя, ты на него хорошо влияешь! А чтобы нам всем завтра быть в тонусе, сегодня вечером мы отправляемся в клуб.
- Еще и в клуб?.. – изумилась Катерина, а Малиновский расхохотался:
- Мне пора сестру переименовывать. Из Божеского Наказания в Стихийное Бедствие!
- Так, - Евгения деловито побарабанила пальцами по столу. – Мне срочно нужен кавалер. Машка, кто из твоих неженатых друзей сейчас в Москве?
- Вынужден тебя огорчить – неженатых друзей у меня не осталось. Хоть в Москве, хоть в каком другом городе, - разочаровал ее Роман.
- Как? – Женька ахнула. – И Жданов женился?!
- Ну… почти. И он сейчас в Лондоне вместе с невестой.
- Вот блин! – она досадливо хлопнула ладошкой по столу. – Какие кадры вырваны из холостяцких рядов!.. Андрей – шикарный мужчина. Я с ним в свой прошлый приезд познакомилась, - доверительно сообщила Евгения Катерине, и тут ее осенило: - Ой, он же, получается, твой шеф, да?
- Да, - коротко и спокойно ответила Катя, сосредоточенно потянувшись вилкой к вазочке с маринованными огурчиками.
- Отпад! – заключила Женька мечтательным тоном. – Я вот его увидела – и сразу перевертыш известной песни в мозгах: «Ах, какой мужчина, какой мужчина… Мне б такого!»… А ты чего меня буравишь взглядом, Машка? – тут же весело удивилась она. – Успокойся, ты – вне конкуренции, но ты мой брат, совсем иная категория.
- Треплешься много, вот и буравлю, - проворчал Малиновский и покосился на Катю.
Она ласково улыбнулась ему. Понимала, как напрягают его дифирамбы в адрес Жданова.
- Ладно, раз знакомых кавалеров нема, значит, будем искать случайных попутчиков прямо в клубе, - заключила Евгения. – Поехали!
- Слушай, ты, случайная попутчица, - Роман погрозил ей пальцем, - мать сегодня звонила – о чем меня просила? Напомнить? Чтобы я не отпускал тебя на длинном поводке, искательницу приключений на свою пятую точку.
- У мамули нашей редкая болезнь – избирательный склероз, - захихикала Женька. – Так-то она всё помнит, кроме одного-единственного факта – что мне уже двадцать пять лет. А еще у меня острые зубки и я перегрызаю любые поводки влет! Всё, иду переодеваться. Ждите меня!

- Ну, как тебе сие создание? – с иронией спросил Роман у Кати, когда они остались одни.
- Она мне очень понравилась. Даже больше, чем я ожидала. Я так завидую ее легкости. Столько огня, столько жизни…
- Угу. И при этой легкости она шпарит наизусть целые поэмы, запросто цитирует Ницше и Гегеля, в искусствоведении – настоящий Эйнштейн. В шахматы с ней садиться играть – полный бесполезняк, нипочем не выиграешь.
- Я бы хотела с ней подружиться, - сказала Катя чистую правду. – Жаль, что она так далеко живет…
- Я рад, - он посветлел лицом. – А что далеко живет… проблема разрешимая. Можно ее попробовать в Москву переманить. Тут для художников возможностей больше…
- Кому кости перемываем? – Женька нарисовалась в дверях гостиной в черном мини-платьице с шелковым малиновым шарфиком. – Мне, разумеется? Катя, не верь ему, на самом деле я белая и пушистая!
- Да он, собственно, так и сказал, - засмеялась Катерина.

* * *

…И снова огни клуба, цветовые переливы, быстрые музыкальные ритмы сменялись медленными и чувственными. Роман вел Катю в танце и в который раз поражался этому новому сокрушительному ощущению трепета. Всегда с женщинами он шел и брал требуемое, ничего не боясь, а тут – шалел от одного только предвкушения. Смаковал это самое предвкушение, и только чуть-чуть, осторожно губами – в краешек щеки около уха… в висок… в прядь волос… На каждое его прикосновение Катя слабо вздрагивала, но не отстранялась, а как бы прислушивалась к себе, сомкнув ресницы и задержав дыхание… Когда приблизился к ее губам, она открыла глаза. В ее взгляде было что-то такое… необъяснимое… что опять не позволило Малиновскому поцеловать ее по-настоящему. Но трепетного восторга это не уменьшило.
- Голова кружится… - прошептала Катя.
- Хочешь, сядем?
- Нет, нет… хочу танцевать… А где Женька?
- О, за нее не беспокойся, - улыбнулся он, счастливый от слов «хочу танцевать». – Пусть боятся все остальные посетители этого клуба.
Роман всё же оглянулся, разыскивая глазами сестру, и усмехнулся:
- Ну, что и требовалось доказать. Картина маслом: сестрица у бара и два «попутчика» с двух сторон. Один только что поднес ей коктейль, второй подобострастно держит шарфик, пока принцесса поправляет свою цепочку.
- Сразу двое? Круто…
- Ручаюсь – не обломится ни одному, - скептически заметил Малиновский. – Заморочит обоим голову, весело проведет время и улизнет в последний момент, не оставив номера телефона. Подобные трюки она проделывает очень лихо.
- А постоянный друг у нее есть?
- Я давным-давно зарекся задавать ей этот вопрос, поскольку знаю – услышу в ответ поток ехидностей типа: «Кто бы мне говорил про постоянство! Машка, посмотри на себя в зеркало и умолкни!» Мама жалуется, что Женька занята чем угодно, только не устройством личной жизни. При этом телефон ее лопается от звонков, вечно ее куда-то зовут, тянут, разрывают на части…
Катя посмотрела в сторону бара. Евгения о чем-то ворковала с молодым человеком, держащим ее малиновый шарфик, второй бедолага топтался рядом, явно не зная, что предпринять для привлечения к себе внимания очаровательной незнакомки.
Женька, будто почувствовав на себе Катин взгляд, обернулась. Сначала смотрела то ли серьезно, то ли задумчиво, потом улыбнулась, помахала рукой и вновь обратила взор на своего собеседника.

…В клубе троица пробыла до одиннадцати вечера.
- Машка, отвези сначала меня, потом проводишь Катю, - распорядилась Евгения, плюхнувшись на заднее сиденье.
- Нет, лучше меня сперва, - воспротивилась Катерина. – Так ведь быстрее и короче.
Роман посмотрел на нее вопросительно. Она ответила ему взглядом: «Это не потому, что я не хочу оставаться с тобой наедине. Просто уже поздно. Глупо ехать сначала до твоего дома, потом до моего, потом тебе – опять до своего. Концы неблизкие - полночи прокатаешься». Малиновский молчаливую фразу понял правильно.
- Ладно, везем сначала Катю, - сказал он, подавив вздох. – В самом деле, надо пораньше лечь и выспаться. Завтра две милые леди с замашками инквизиторов собираются применить ко мне изощренную пытку – вывести на лыжную прогулку.
- Подъем в девять утра, - бойко уточнила Женька.
- Ох… - только и выговорил Роман.

…«Какой хороший день, - думала Катя, натянув на себя одеяло до подбородка. – У меня всё хорошо. У меня жизнь изменилась до неузнаваемости. Мне нравится Роман. Мне нравится его сестра. Мне комфортно. Мне приятно такое к себе внимание. Жизнь согревает меня после стольких холодных лет…»
Проговорив мысленно все эти слова три раза по кругу, она, наконец, поняла, что это похоже на чтение мантры.
…Мобильник лежал у нее под подушкой. Зачем она его туда сунула?..
«Катя, я на связи… Если что… звоните… Хотя… все учреждения впали в спячку на две недели, пустое время, но, может быть…»
Нет, не может быть. Не может ничего быть.
Уже засыпая, Катя машинально нащупала телефон. Он показался ей горячим…

* * *

- Андрей, ты горячий совсем! – ахнула Кира, приложив ладонь к его лбу. – Ты полыхаешь! Тебе нужен врач!
- Кирюша, не надо трагизма, - он попытался ободряюще ей улыбнуться, но не вышло, - и врача не надо. Я банально простудился. Уже выпил какой-то английский чудо-порошок. Мне просто надо поспать.
- Принести тебе что-нибудь?
- Нет, спасибо.
- Там… Кэрстоны пришли и Питер Дженкинс. Пьют в гостиной глинтвейн.
- Извинись перед ними за меня, хорошо?
- Хорошо. Свет тебе погасить?
- Да.
- Отдыхай…

Как славно. Полная темнота. Даже свет от фонарей не проникает сквозь плотно задернутые шторы. И как горячо. Это от температуры. Ощущение, что он варится в огромном чане, вода дымится и уже начинает закипать. 
…Весь день он чувствовал себя паршиво – из-за противного мелкого озноба. Но градусник показывал тридцать шесть и восемь – вполне в пределах нормы. А потом Жданов позвонил Ромке, чтобы поздравить его с наступившим новым годом – ни тридцать первого, ни первого этого сделать не удалось из-за перебоев со связью.
- Привет, Андрюх! – голос Малиновского был самого высокого градуса по шкале жизнерадостности. – Я тоже до тебя не мог дозвониться! С Новым годом! Как здоровье, как настроение?
- Отлично, - соврал Андрей. – Как у тебя?
- Да тоже не жалуюсь.
- Слышу музыку. Отрываешься на полную катушку?
- Ну, можно и так сказать. Я в клубе.
…Жданов мысленно сосчитал до пяти, прежде чем озвучил следующий вопрос:
- С Катей?
- С Катей и с Женькой. Но в данную секунду сижу в полном одиночестве – девушки упорхнули в дамскую комнату.
- С Женькой?.. С какой Женькой?
- Да с моей Женькой, с сестрой, ты ж ее знаешь! Ой, я же тебе забыл сказать – она мне тут как снег на голову свалилась на все каникулы, а может, и дольше пробудет.
- Всё такое же чудо в перьях? – Андрей невольно улыбнулся, припомнив симпатичную озорницу.
- Ага, кажется, еще больше это чудо перьями обросло. Она, кстати, сетовала на твое отсутствие в Москве, хотела с тобой пообщаться. Но я ее обломил, сообщив, что ты в другой стране, к тому же повязанный по рукам и ногам. С Катей Женька нашла общий язык, я так рад. Они уже о чем-то мило секретничают…
Малиновский разливался соловьем, не подозревая, что поворачивает при этом в сердце друга острое лезвие, но Андрей не злился – понимал, что сам виноват, сам организовал себе эту пытку и слушает… слушает…
- Как у тебя с Катей, Ром?
Спросил и об этом. Наверное, просто хотел, чтобы омертвело всё внутри. Чтобы стало всё равно. Пустоты хотел в душе.
- Я ее люблю, - просто ответил Ромка.
- Я в курсе. А она?..
- Палыч, всё, не могу говорить. Они идут. Катя с Женькой. Давай, до связи.

…Вот и всё. С этим он и остался, на оборванной ноте. И буквально тут же почувствовал жар и густой очаг боли в области лба и висков. Кровь стремительно нагревалась. Градусник больше себе не ставил – и так видел в воображении, как быстро ползет вверх по шкале ртуть.
И вот теперь один – в темноте. Чудо-порошок как-то не спешил оказывать свое действие, кровь сопротивлялась перспективе охлаждения. Ничегошеньки не опустело и не омертвело, наоборот – вопило и неслось вскачь. Температура сильно влияла на мозговую деятельность, поскольку бредовый внутренний монолог был примерно следующим: «К черту всё и всех… Завтра же – в Москву… Катя – моя… Она писала в своем дневнике, что любит меня. Она моя!.. Она же птица… Я ее принял в свои ладони, я ее давно люблю, только не знал… У меня одна жизнь. Не пять и даже не две!..»
Демоны неслись по венам вперегонки с огненной лавой…

15

- Какая красота… - Женька воткнула одну лыжную палку в снег, оперлась на вторую и блаженно прищурилась, вдыхая чистый лесной воздух полной грудью. – Катя, смотри – кусочек розового неба в облаках тонет. И прутики деревьев так красиво всё это перерезают! Как хочется нарисовать, запечатлеть, прямо руки чешутся! Эх, не захватила я холст да краски.
- Я бы хотела посмотреть твои рисунки, - созналась Катя.
- Я их не привезла с собой, - беспечно махнула Евгения ладошкой в варежке и поправила сползшую на глаза лихую вязаную шапочку, желтую как цыпленок. – Но если сподоблюсь, нарисую здесь что-нибудь. Я в основном детские книжки в издательстве оформляю, еще всякой левой работы полно. А для души люблю природу рисовать. Портреты – тоже.
- Ты только на две недели приехала?
- Да как получится. Обратного билета у меня нет, в издательстве до конца января заказов не предвидится, так что на весь месяц я вольная птаха. Но меру знаю – слишком долго братца обременять не буду… Кстати, где он? Всё еще возится со своим креплением? Кажется, мы далеко от него ушли.
- Жень, почему ты говоришь, что его обременяешь? – недоуменно спросила Катя. – По-моему, он очень рад твоему приезду.
- Ну да, рад, - фыркнула Женька, бросив на нее острый, пытливый взор. – Мы редко видимся, и в каждую встречу он вбивает себе в голову, что обязан развлекать меня сутками. А как же его личная жизнь?.. Кать… всё я понимаю.
- Что ты понимаешь? – Катерина смутилась, но взгляд Евгении выдержала. – Ты лучше прямо говори, что имеешь в виду, так проще.
- Прямо? Хорошо. У вас с ним роман?
Катя поежилась. Да уж, прямее некуда. Сама напросилась.
- Не знаю. Всё только началось, поэтому… - она запнулась, вздохнула.
- Ты его не любишь? – спросила Женька в лоб. Перед внимательными синими ее глазищами почему-то невозможно было лукавить. Лазеры, а не глаза, – прожигали насквозь.
- Я хочу его полюбить, - искренне произнесла Катя. – Очень хочу.
- Ясно, - Евгения отвела взгляд, и ощущение прожигания сразу пропало. – Надеюсь, у тебя получится. Он хороший. Очень…
- Я знаю…
- Красавицы! – раздался голос сверху, с пригорка. – Расступитесь, сейчас будет осуществлен спуск с горы!
- Что ты называешь горой, чемпион планеты по гигантскому слалому? – ернически крикнула Роме в ответ Женька. – Вот эту кочку? Смотри не побей невзначай мировой рекорд, а то обидно будет – свидетелей нету, чтобы зафиксировать!
Малиновский съехал по склону довольно лихо, но в финале слишком резко отвернул от дерева и в результате оказался в сугробе. Катя и Женька хохотали.
- Довольны? – Роман тоже смеялся, лежа на спине и раскинув руки в стороны. – Ухайдокали дяденьку, да? Всё-таки лыжи – это не мой вид спорта. Предпочитаю футбол!
- Сидя перед телевизором с банкой пива, - поддразнила его сестрица.
- Ничего подобного! – возмутился он. – Я центральный нападающий в своей команде! Забыла, что ли?
- Встать тебе помочь, нападающий?
- Сам справлюсь, спасибо, - Малиновский поднялся, отряхивая куртку от снега. – Кстати, о пиве. Наказание, ты случайно коньячку во фляжке не захватила?
- Еще чего! Чай из термоса и бутерброды с салями и сыром – вот что доктор прописал! – важно изрекла Женька.   

На бутерброды все трое накинулись, как изголодавшиеся волки на долгожданную добычу. Лыжи с палками «отдыхали» в сторонке.
- Всё-таки вы молодцы, девчонки, что меня вытащили из берлоги, - вынужден был признать Роман. – И хоть лыжник из меня аховый, зато я бодр как никогда. Чем займемся во второй половине дня?
- Вам налево, мне направо, - сообщила Евгения с набитым ртом.
- Не понял. Переведи с нечленораздельного на чистый русский.
- Я говорю – у меня планы, отдельные от вас. Сначала пошарашусь по магазинам, потом у меня встреча с подругой.
- Что за подруга?
- Инка Ковалева, мы с ней со школы не виделись. Так что на мое общество не рассчитывайте!
- Ты разбила нам сердца, - заявил Малиновский голосом, полным комического трагизма. – Да, Кать?
- Да, - подтвердила Катерина с улыбкой. – Только мне самой домой нужно. Родственники придут в гости, надо маме помочь…
- Ну вот, - вздохнул Роман. – И остался я один, как высохший куст посреди жаркой пустыни.
- Метафора - супер, - одобрила Женька. – Только ты забыл, Машка, что мы не в жаркой пустыне, а в зимнем лесу, и я тебе сейчас это напомню.
Малиновский оглянуться не успел, как был атакован – в него подряд полетели три тугих снежка, один из которых угодил за воротник.
- Вот негодяйка! – Малиновский увернулся от очередного «снаряда» и тоже потянулся за снегом, в следующую секунду и Катя получила от расшалившейся Евгении снежком в плечо.
- Ах, так! – весело возмутилась она, включаясь в игру. – Без объявления войны! Хорошо же… Рома, я на подмогу!
- Двое – на одну? Так нечестно!
- Катя, обходи ее слева!
- Я лучше с тылу!
- Мазила ты, братец!
- Получай!
- И опять не попал!
- Верткая, зараза! Катя, не дай ей уйти!
- А вот так – не желаешь?
- Снайперски!..
…Трое взрослых людей, превратившихся вдруг в детей, оглашали хохотом лесок и розовое, в облаках, небо...

* * *

…Зимние праздники шуршали листками настенного календаря. Каждый день был для Кати мини-открытием. Иллюзия беззаботности и полного отсутствия проблем.
Новый клуб.
Новый спектакль в Большом.
Кинопремьера.
Концерт известной группы.
Рестораны, в которых она никогда прежде не бывала.
Так получалось – чаще всего они были втроем. Иногда Женька решительно откалывалась от «парочки», исчезала куда-то с загадочным видом и со словами: «Я уплываю в свое личное пространство». – «Телефон только в этом своем личном пространстве не выключай», - ворчал на это Малиновский. «А в моем пространстве мобильная связь отсутствует», - дерзко парировала она…
Как-то, наоборот, выдался такой день, который Евгения с Катериной провели вдвоем – устроили шопинг (обе прикупили себе одежды, Женька разбиралась в моде не хуже своего брата), потом ели в кафе мороженое и болтали. При этом Евгения набрасывала карандашом в блокноте Катин портрет.
- Перенесу потом на нормальный лист, - пояснила она. – Полуфабрикат не покажу – не проси.
К Женьке подходило странное словосочетание «звонкий огонек». Именно так – свет и звон «в одном флаконе».
- Жень, ты когда-нибудь грустишь?
- Неа, - она смешно наморщила нос. – Бессмысленное это занятие. И времени у меня на него нету. У меня жизнь под завязку забита.
- Это здорово…
- А ты что, часто грустишь?
- Бывает. Но повод серьезный должен быть, мелочи меня давно не трогают.
- А серьезный повод – это что? – Евгения посмотрела на нее внимательно, едва ли не испытующе. – Чья-то смерть, например?
- Это ты про  горе говоришь.
- Душевная драма? Несчастная любовь?
- Ну, это уже ближе к понятию «грусть», - Катя с удивлением отметила, что на лицо сидящей напротив девушки набежала тень – как фитилек прикрутили на лампе… Или показалось?..
Правда, Женька тут же улыбнулась своей «фирменной» улыбкой от уха до уха и заявила:
- А я придерживаюсь версии, что несчастной любви не бывает. Если ты несчастлив – значит не любишь, а горюешь от неразделенности. А это уже из области эгоизма, а не из области чувств. Вопрос взаимности – вторичен.
- А я согласна с тобой, - абсолютно серьезно откликнулась Катя. – Тоже так думаю. Только вот совсем отменить грусть не могу. Но это другая грусть – светлая.
- Ну, это от личности зависит. У светлого человека всё светлое, в том числе и грусть. Это я, типа, комплимент тебе сказала, - засмеялась Женька и встряхнула головой, как наваждение отогнала. – Чего это нас на философию потянуло… Давай еще по мороженому? С ликерчиком? Обожаю!
- Давай…

* * *

…Пять дней осталось до отъезда из Лондона. Пять дней.
Порыв рвануть в Москву угас  вместе с падением ртутного столбика на градуснике. А еще повлияли глаза Киры. Растерянные, тревожные: «Андрей, как ты себя чувствуешь?» - «Лучше. Ты что, не ложилась?». – «Нет. Не хотела спать». – «А что делала?». – «Сидела тут и боялась за тебя». – «Кирочка, это всего лишь простуда». – «А я всего лишь тебя люблю и волнуюсь».
…Он уже вполне нормально себя чувствовал, но и Кира, и мать не прекращали эту убивающую его усиленную заботу: «Что ты хочешь на ужин?», «Что тебе принести?», «Что-то бледный опять… Голова не болит?..» Только отец, спасибо ему, не принимал участия в «оберегании болезного мальчика», был сдержан, скептичен, лишь посматривал издалека внимательно, будто всё-всё понимал, но предпочитал отмалчиваться.

Андрей что-то делал, куда-то ходил, встречался с кем-то – и при этом был занят только тем, что тупо отсчитывал дни. Кира существовала рядом без единого упрека, и если это была ее новая тактика, то гениальнее этой тактики придумать невозможно – Жданов испытывал к невесте теплое чувство, замешанное на вине и жалости.
…Пять дней до отъезда. Пять дней.
Смешно, по-идиотски абсурдно, что он так ждет возвращения в Москву.
К чему он приедет?
К почти семейному очаровательному содружеству Ромка-Женька-Катя?..
К перспективе созерцать всё это?..
Ну и пусть.
Есть ведь еще Зималетто. Есть Катина каморка. Есть его начальническая власть над ней. Есть общие дела и заботы…
Доходил в мыслях до этого – и ужасался. И хохотал про себя мрачно. И злился, вдаривая кулаком по попадающимся на пути поверхностям – стене, столу, лестничным перилам… Если, конечно, никто не видел.

Пять дней тащились по незримому временному пути, как пять столетий.
И вот - рейс завтра ранним утром.
…Кира тихо стояла у окна в спальне и смотрела на огни. Худенькие плечи – поникшие. Уязвимые. Андрей приблизился к ней, опасаясь услышать всхлипывания.
Нет, она не плакала. Почему-то от этого стало еще больше ее жаль.
- Кир…
Она медленно повернулась к нему, улыбнулась:
- Да, Андрюш?
Улыбка эта покорная добила. Жданов обнял Киру, прижал к своей груди ее голову.
- Кирюша, прости меня. Измучилась ты со мной.
- Ты не виноват. Ты просто заболел…
«Да, я болен. Если воспринимать мою запоздалую любовь как болезнь, то, наверное, можно и нужно искать от нее исцеления. Но в чем и как?»
- Кир, это период такой. Он пройдет.
- Да, конечно. Период. Я понимаю. Они всякие бывают – периоды. Черные, белые. Серые. Синие и зеленые. Я всё понимаю, Андрей. Остается ждать. Но это так тяжело…
- Знаю, что тяжело. Может, и не надо ждать. Может, надо самим менять ситуацию. Двигаться куда-то. Мы же люди. Не овощи на грядке.
- О чем ты? – она подняла к нему бледное лицо.
Он машинально взял ее лицо в ладони. Помнил отчетливо, каждую секунду своего существования после того караульного корпоратива помнил – в последний раз он вот так прикасался к Катиным щекам, перед тем как ее поцеловать. И теперь надо заново учиться целовать другие губы, поскольку измотало стойкое и жгучее ощущение – кроме тех губ никаких иных не существует. И вот это самое ощущение и предстоит вырвать с корнем, задавить и затоптать, потому что в противном случае можно рехнуться. Потому что надо быть готовым морально – к тому, к чему он вернется. Голос Романа в трубке был счастливым. А Ромка не умеет быть счастливым без повода, просто по той причине, что жизнь прекрасна и солнце светит. Малиновский – парень конкретный…
…Жданов медлил с ответом и с какими-то действиями, и Кира заговорила сама, вернее, горячо зашептала:
- Ты прав, надо что-то менять. Ты прав. Андрюша… давай поженимся… Сейчас, сразу… Без всяких торжеств, вообще никому не скажем… Вот… Предложение тебе делаю… Как ты – тогда, только я – не публично, я – в глаза, тебе одному… Ты один у меня, единственный… Я буду тебе хорошей женой… Я изменилась, я многое поняла… Нельзя давить на тебя, надо принимать таким, какой ты есть. Столько хорошего было у нас, оно ведь никуда не делось, просто засунуто куда-то… под шелуху… Надо вытащить на свет белый и жить, и улыбаться, и ждать детей… Я выброшу к черту свои противозачаточные таблетки, они мне обрыдли, я рожу тебе мальчика и девочку… А захочешь – двух мальчиков и двух девочек… У нас будет радость в доме, я обещаю… Наш с тобой мир, отдельный от всех, ничто его не разрушит, не поколеблет… Защита… от всего плохого… Сейчас ты еще нездоров… Сейчас мы далеки, но это изменится… И не от штампа в паспорте, он – лишь символ нашего решения быть вместе, и без всяких шоу… Прошу тебя, Андрей, женись на мне…
После этой маленькой, отчаянной, исступленной речи, которая и мертвого бы не оставила равнодушным, Кира наконец расплакалась.
- Пожалуй, это хорошая идея, - медленно проговорил Жданов.
Хорошо, что ее полные слез глаза не могли узреть и оценить выражение его лица.

* * *

В последний день праздников Женька сделала неожиданный «финт ушами» - пропала с самого утра до глубокой ночи, ничего не сказав Роману. Мобильник ее был недоступен. В половине второго ночи, когда Малиновский уже не знал, что делать и куда бежать, она наконец нарисовалась – в меховой кепке набекрень, в джинсах и черной байкерской куртке, порядочно под хмельком. Телефон свой она держала на вытянутой ладони и хохотала.
- Он разрядился! – объявила Женька весело. – Я ни при чем. Я не виновата!
- Ты… соображаешь вообще?! – злющий Малиновский заволок ее за капюшон в прихожую, как нашкодившего котенка за шкирку. – Ты что творишь, а?!
- Прости, - смиренно покаялась она (поскольку Рома продолжал крепко держать ее за верх куртки, девушку мотало, будто она за прищепку к веревке подвешена). – Ты утром спал, я не стала будить… а мобильник разрядился…
- А это что – единственный аппарат в Москве?! А мой городской телефон на что?.. Или память цифры отшибла?!!
- Не кричи… - поморщилась Евгения. – Отпусти меня… Чего вцепился?..
- Где ты была? С кем ты пила? Ты же не пьешь почти! Здоровый образ жизни проповедуешь! И вдруг – здрасьте, получите-распишитесь! Нашлись люди – «подогрели, обобрали»! Где ты была, я спрашиваю?!
- Где была, там уже нету, - она расстегнула куртку, выскользнула из нее, избавившись тем самым от железной хватки Романа. – Ты по какому праву меня допрашиваешь, а?
- Я твой брат, если ты забыла!
- Точно – брат! – захихикала Женька, пытаясь снять ботинки и удержаться при этом на ногах. – Брат, а не кум и не сват… Так вот, братец, заруби на своем распрекрасном носу – в садик меня уже водить не надо, с тренировок по вечерам встречать – тоже. У меня своя жизнь, ясно?.. И вообще… переела я твоей Москвы долбанной… Каникулы кончились – домой поеду! А ты тут оставайся… со своей Катей!
- При чем тут Москва? – от удивления Ромка сбавил голос. – При чем тут Катя? Я волновался за тебя – это непонятно?
- Я извинилась, - буркнула Евгения, не поднимая глаз. – Так вышло. Можешь выпороть меня ремнем, если тебе от этого полегчает.
- Жень, что с тобой? – спросил он растерянно. – Это не твои слова, и тон не твой. Какая муха тебя укусила?..
Женька вдруг рассмеялась, прислонившись спиной к стене. Легко и звонко – как всегда смеялась. Потом умильно сложила ладошки у груди, разулыбалась и смирным-смирным, с лукавинкой, голоском почти пропела:
- Прости, дорогой братец, самый лучший в мире братец, свою нерадивую сестричку-обормотку. Она обязательно опять будет паинькой, а сегодня с ней произошло несчастье – ее укусила муха. Прямо в попу. Большая такая, зловещая Муха-Цокотуха. Я гонялась по ней по всему городу, чтобы прихлопнуть, но так и не догнала…
- Что ты несешь?
- …не догнала и напилась с горя, - продолжила Евгения, словно не слышала вопроса. – Один-то раз можно, а?.. Вот только муха меня беспокоит. Она же так и летает по Москве. Вдруг еще кого-нибудь укусит? Начнется страшная эпидемия…
- Мне надоел этот бред, - хмуро сказал Малиновский и пошел на кухню включить чайник. Пока закипала вода, достал из холодильника лимон, отрезал кружочек. С кружкой чая в руках вошел в гостиную. Там было темно – Женька уже забралась на диван, под одеяло.
- Пей. С лимоном.
- Спасибо. Я потом, - тихо и жалобно выдавила она. – Что-то мне плохо…
- Будет тут плохо, - пробурчал он. – Горе ты мое луковое.
- Я – Божеское Наказание. Посиди со мной, Машка.
- Да у тебя язык едва ворочается.
- Ну, чуть-чуть…
Роман присел на край дивана, поправил одеяло.
- Ты что, правда решила уехать? Ты же свободна до конца января.
- Разве я тебе еще не надоела? – голос ее был усталым, измученным.
- Что за глупости?
- Не глупости. У тебя работа начинается. Что я буду одна делать?
- Только не то, что ты делала сегодня, - нервно усмехнулся Малиновский. – Хотя я так и не знаю, что именно ты делала и с кем… Молчишь как партизан. Женька, я же тут чуть с ума не сошел.
- Прости…
- Да хватит, проехали. И вопросов про «надоела» я чтоб больше не слышал. Мы и так редко видимся, а тут такая возможность. Ты еще не везде побывала, где планировала. По вечерам, по выходным я свободен. Катя всегда составит тебе компанию. Мне казалось – она тебе понравилась…
- Понравилась, - прозвучало тихое-тихое из-под одеяла. И сразу, без всяческого перехода: - Ты влюбился, Машка, влюбился… Это произошло с тобой… Не надо, не отвечай, я вижу, знаю. Я знаю тебя лучше всех остальных людей на свете. Можешь не верить, но это так. И расстояния тут ни при чем. Помнишь, в детстве… я всегда всё про тебя угадывала, тебе ни разу не удалось меня обмануть. Я тебе никогда не говорила, а сейчас я пьяная и скажу. Может, это оттого, что я не помню отца… но ты всегда был всем для меня. ВСЕМ. С тех пор как ты уехал из дома поступать учиться в Москву, я много-много раз приезжала к тебе, заставала рядом с тобой всяких девиц… каждый раз разных… иногда по нескольку одновременно… и я знала – это несерьезно. Это ненадолго. Твое сердце свободно. А сейчас ты влюбился…
- Жень… - удивленный и тронутый ее словами, произнес Роман. – Ты хоть нос из-под одеяла высуни, а то такие милые вещи говоришь, как из колодца глухого.
- Не высуну.
- Ладно, упрямица. Я тоже скажу – ты очень дорогой для меня человечек. Я скучаю. Ржу над твоими потешными эсэмэсками. Звоню часто. Думаю о том, как бы вас с матерью в Москву перетащить. Правда – чего мы в такой дали друг от друга?..
- Не всем нравится жить в Москве, Машка, - голос под одеялом становился всё глуше, будто угасал. – Я люблю Владивосток, люблю море… - и опять резкая смена темы. – Ты мне насчет Кати ничего не сказал.
- А что насчет Кати? Ты права, я влюбился. Странно, да?
Женька не отзывалась.
- Эй, - позвал он ее.
Молчание.
Малиновский осторожно сдвинул краешек одеяла с ее лица. Ресницы плотно сомкнуты. Дыхание ровное, глубокое. Заснула?.. Вот так – в секунду?.. Хм…

* * *

Первый послепраздничный рабочий день. Начало девятого утра.
…Роман спал глубоким сном – сказались ночные треволнения из-за Женьки. Будильник не услышал…

…Катя влезла в свою давнюю коричневую юбку и рыжую шерстяную кофточку, оставив приобретенные обновки на вешалках в шкафу. Она бы и очки старые надела, спряталась бы под ними, если б те существовали. Волосы – в валик. Долго смотрелась в зеркало. Всё как обычно? Ну да. За исключением очков. Подумаешь, очки. В остальном – Катя Пушкарева, модель прежняя, неусовершенствованная.
Всё должно быть как всегда.
«Я абсолютно спокойна», - думала она, спускаясь с лестницы.
«Я совсем не волнуюсь», - твердила себе, забираясь в набитый битком автобус.
«Всё как всегда. Ничего не было», - это уже при подходе к Зималетто…

…Жданов вошел в свой кабинет, бросил портфель в кресло. Он знал от Тропинкиной, что ни Кати, ни Малиновского еще нет на рабочих местах. На часах - без пяти девять. А на президентском столе – Катины разбитые очки.
Так и остались здесь лежать. С того самого момента.
…Катя перевела перед дверью дыхание и заставила себя резко, решительно, с озабоченно-деловым выражением на лице толкнуть ее, мысленно репетируя бодрое и жизнерадостное: «Доброе утро, Андрей Палыч!»

…Ничего, кроме молний от пересекшихся взглядов.
Секунда, в которую исчезает «всё, что кроме».
Никакого медленного, зачарованного, осторожного приближения.
Быстрое пламя.
Пожар – пятой категории сложности. Это когда рушатся балки и спасать из огня уже некого.
Рабочее утро, Зималетто, кабинет президента. За тонкой дверью в приемной, буквально в двух шагах, - зевающая Клочкова, слышны откуда-то голоса других сотрудников, чей-то смех. Жданов трезв как стекло, Катя – отрепетированно «бодро-жизнерадостная»… Как говорится, «ничто не предвещало и не способствовало». Однако…
Однако швырнуло друг к другу вихрем. Двумя вихрями – с двух сторон.
Из проблесков в голове Андрея: «Ты пришла. Я страшно соскучился. У тебя любящие глаза. И смотрят они на меня, тут больше нет никого…». Про новые очки даже не понял… не углядел, мощный толчок – к ней.
Из проблесков в голове Кати: «Ты здесь. Я страшно соскучилась. У тебя тот же взгляд. Тот же, сведший меня недавно с ума. Так это было не наваждение?..» Качнулась к нему, на его порыв.
Просто – объятия. Судорожные. Как при возвращении с фронта после пятилетней войны.

0

6

16

- Андрей Палыч… что мы делаем?
Оба – в пальто. Жарко. Хорошо. Страшно.
- Я обнимаю вас… тебя, Кать, - он еще усилил хватку, хотя, казалось бы – куда уже… - А ты разве делаешь что-то другое?..
- Я делаю то же самое. Я сошла с ума.
- Видимо, это и мой диагноз.
…Голоса… Откуда-то издалека… Или не так уж издалека?.. Сотрудники обмениваются впечатлениями от каникул…
- Андрей Палыч, сюда могут войти.
- Ну, значит, судьба такая. Не могу я тебя сейчас отпустить. Слишком долго не видел.
…Как отрадно дышится над валиком ее золотящихся волос. Вселенная сузилась до двух колец из рук. Ее щека прижата к его груди, разомкнуться – невозможно.
Как давно они вместе?..
Как давно – родные?..
Голос Виктории из приемной:
- Пончева, ты совсем совесть потеряла? Ты у меня конфету из коробки сперла!
Татьянино возмущенное в ответ:
- Чего-о-о?! Даром мне не нужны твои конфеты! Я вот за этой папкой заходила!
- Андрей… Палыч…
- Тише, тише… - не отпускал, не мог. – Тише…
При попытке вырваться Катя невольно подняла к нему лицо, и началось новое безумие – поцелуи сквозь тяжелые, срывающиеся дыхания – быстрые, скользящие, горячие, жадные, повсюду. Встречала его губы с дрожью и наслаждением, пропадала в них.
Телефонный звонок. Голос Клочковой:
- Компания Зималетто, приемная президента. Господин Жданов?.. Да, у себя. Как вас представить?.. Одну минуточку…
- Андрей!.. Палыч!..
…Ослабил объятия, причинив себе физическую боль. Катя скрылась в каморке за пол-мгновения до появления в дверях Вики.
- Звонит Перминов из «Континенталь-стиля». Соединить?
- Соединяй, - отрывисто ответил Андрей, заставляя себя вспомнить, что такое «Континенталь-стиль» и кто такой Перминов.

Катя повесила пальто на крючок, туда же – шарф, тот не удержался, съехал на пол. Не заметила. Села на свое место, дрожащей рукой включила компьютер, горящее лицо вытерла влажной салфеткой. Водила мышкой по монитору, тыкалась в какие-то папки и документы - полная бессмыслица в действиях.
Жданов говорил за стеной по телефону. Говорил хоть и по существу делового вопроса, но сбивчиво – заметно, что не совсем пришел в себя.
Сейчас он закончит разговор и войдет сюда.
И будет между ними барьер в виде стола.
И будут его глаза.
И что-то он ей скажет. Непременно.
Второй раз это сумасшествие молчанием не завершится.
И «не знаю, что на меня нашло» уже не прокатит.
Это будут какие-то другие слова – она почему-то в этом уверена.
А из клубка чувств самое сильное – ужас.
Тик-так, тик-так – стучали в сознании воображаемые ходики.

Наконец, открылась дверь в каморку. Жданов, только что выяснивший у Шуры, что Малиновский всё еще отсутствует, вошел, сел на табурет. Катя смотрела ему прямо в глаза. Он тоже не отводил взгляд.
- Новые очки тебе идут, - произнес Андрей непонятным тоном.
Она никак не отреагировала на эту реплику – просто смотрела.
- А Кира предложила ускорить нашу с ней свадьбу, - добавил он после паузы. Плавный перелет с очков на свадьбу – ничего не скажешь.
Катя улыбнулась. Это с ней случалось – в минуты глубочайшей растерянности. Вот такая  абсурдная реакция.
- А я тебя люблю, - доконал ее Жданов, сделав упор на слове «тебя».
Улыбка сбежала с ее лица. Не проронила ни слова.
- Почему ты молчишь, Кать? – спросил он сдавленным голосом.
- А что я должна сказать, Андрей Палыч? – она сохраняла потрясающее хладнокровие, несмотря на расплывающийся в горячей голове гриб от атомного взрыва.
- Спросить тоже ни о чем не хочешь?
- Хорошо, спрошу. Вы согласились ускорить свадьбу?
- Да, - не сразу ответил Жданов.
- Поздравляю.
- Перестань, Катюша. Ты знаешь, почему я согласился?
- Собственно, это не важно.
- Это важно. Я струсил. Я бываю трусом, и для тебя это не секрет. Ты вообще знаешь про меня многое из того, чего другие не знают.
- Чего вы испугались?
- Что ты с Романом. Что у вас всё далеко зашло. Что ты больше меня не любишь.
Произнес и тут же ужаснулся – совершенно непроизвольно вырвалось у него это словечко – «больше». От Кати оно тоже не укрылось:
- Больше? Вы… - хладнокровная леди, называется, пальцы мелко затряслись, пришлось их переплести. – Вы что же, уверены в том, что при рождении получили абонемент на все женские сердца без исключения?
- Нет, Кать. Не то. Черт… - он колебался несколько секунд и решительно поднял на нее глаза. – Я скажу как есть, хоть и рискую вызвать твой гнев. Твой дневник…
- Что?! – кровь отхлынула от ее щек.
- Я не читал его, - торопливо добавил Жданов. – Я не знал, что это дневник, думал – блокнот с рабочими записями. Открыл на закладке. Всего три строчки.
- Я поняла, - выдохнула она.
Можно себе представить, что это были за строчки…
- Катя…
- Я поняла, Андрей Палыч, - теперь потряхивало от жгучего стыда и горечи. - Когда это было?
- За несколько дней до корпоратива.
- Что ж… Почти месяц прошел. За месяц порой война начинается и заканчивается. Вы не зря боялись. Условия для того, чтобы моя призрачная любовь развеялась по ветру, были самые подходящие.
Он медленно покачал головой.
- Нет, Кать. Не развеялась. Ты вошла, и я увидел эту самую «неразвеянность» в твоих глазах. А потом твои губы сказали мне это. Я дурак. Я люблю тебя. И ты меня любишь.
- Бред какой-то, - прошептала она.
Звенела внутри натянутая-пренатянутая струна – и вдруг лопнула. Катя сжалась, спрятала лицо в ладони и простонала:
- Так не может быть… Вы сговорились, да?.. Сговорились свести меня с ума?.. Это такая игра, причуда для богатых и пресыщенных? Кто-то сафари в Африке устраивает, кто-то – тараканьи бега, кто-то в космос летит, а кто-то морочит на пару с другом вот так голову невзрачной наивной девчонке?! Этого не может, не может быть! Я – Катя Пушкарева! А вы оба либо съехали с катушек, либо затеяли что-то изощренно-издевательское!
- Тише, тише, Кать, Катенька, - Жданов уже был у ее ног, целовал ее руки, которые она упорно старалась сжать в кулачки. – Дурочка… Ты еще скажи – мы на пыжиковую шапку поспорили. Ты саму себя-то не старайся обмануть. Роман искренен, ты не можешь этого не чувствовать. И я искренен. Так случилось. Послушай меня… не вырывайся, прошу тебя. Кать… Ты не понимаешь, кто ты, потому и не веришь. Ты – чудо. Ты – птица. Ты очень красивая. Ты прекрасна. Это вопрос зрения. Не диоптрий, не хрусталиков – просто зрения…
- Встаньте, - отчаянно попросила она. – Сюда могут войти в любую минуту! Не время и не место сейчас…
- Сейчас, Катя, - твердо сказал он. – Пока не пришел Роман. Он придет – и вот тогда будет поздно. Потому что длить эту аховую ситуацию нельзя.
- Что?.. – от изумления и негодования она аж заговорить в полный голос не смогла. – Вы… Вы никого не забыли, Андрей Палыч? Вы Киру Юрьевну, свою невесту, не забыли?.. Которой вы УЖЕ пообещали ускорить свадьбу?! Вы можете так – с живыми людьми?.. Я – не могу! Хоть Рома мне не жених и ничего я ему не обещала – не могу! Я ведь дала ему надежду! Мы почти каждый день были вместе, и это были хорошие дни! Вы… вернулись, как Бог в свои чертоги, увидели какую-то во мне «неразвеянность», обрушили на меня такое… и вдобавок решаете немедленно всё перевернуть с ног на голову, причинить боль близким вам людям?! А по какому праву? Вам строчки из моего дневника дали такое право?! Да встаньте же, наконец!
Он поднялся и ее повлек за собой, как приклеил к себе и заговорил тихо в ушко, поглаживая по голове, словно ребенка:
- Права, Кать, во всём права, хочешь – поколоти кулачками изо всей силы… По спине, Катюша, поколоти, не отпущу потому что… Запутался я, Киру запутал, тебя напугал, перед Ромкой страшно виноват. Кругом виноват. Рискую лучшего друга потерять. Но что же делать?.. Люблю. Давно, наверное. Не понимал, не осознавал. Вопросы зрения... Мы должны быть вместе.
Она потрясенно затихла в его руках.
…Господи, он не знал, что это так сильно. Вот этот нежаще-сжигающий огонь во всем существе – от родного тепла. От изгибинок под рыжей шерстяной кофточкой – какая ты там, Кать?.. Этот вопрос – почему-то из области вторичного, неглавного… Шалел от близости. Будто шелковой горячей нитью каждый нерв опутан. Выпустить ее сейчас из рук – как инвалидность приобрести. Первой степени. Без права на реабилитацию.
- Андрей Палыч, - глухо проговорила Катя, - запоздалый это разговор. Я не могу так поступить с Романом. Пока вы активно «боялись» в своем Лондоне, он был со мной, открыто. Он вообще весь открыт – как на ладони. Я так ему благодарна. Я не могу его… уничтожить…
Дура-а-ак… Тормоз чертов… Так запустить ситуацию – из-за проклятой трусости!
- Кать… - он в страхе искал ее взгляд. – Но ты же меня любишь. Меня!
Она подняла на него глаза. Темные, горькие, спокойные.
- Ну и что? – ответ выстрелил со снайперским прицелом. – Я любила вас на страницах своего дневника. Я любила вас, пряча ваших любовниц от Киры. Я любила вас, слушая вот тут охи-вздохи за стенкой, которые даже музыкой было не заглушить. Вот такая она – моя наука любви к Андрею Жданову. Никому ее не пожелаю.  Это всё дневниковые фантазии. Флёр. Не придавайте им большого значения. Есть реальная жизнь – параллельная всему этому. Моя жизнь.
- Кать… - страх сменился ужасом – липким, как капли пота на спине и на лбу. – Ты меня кем сейчас заставляешь ощутить? Призраком? Привидением? Героем дамского романа? Вот он я – реальный. Из плоти и крови. Разве ты не чувствуешь? А что надо сделать, чтобы почувствовала? – приблизил свое лицо к ее лицу. – Что?..
- Не смейте…
Посмел. И сопротивляться она была не способна. Ненавидела себя за наслаждение от поцелуя, за то, что сдается этим огненным рекам, несущимся по венам, и не в силах ничего изменить. Это было, было… В юности – было, в студенческой общаге, с привкусом портвейна и с ее наивными представлениями о любви и последующим сокрушительным обвалом... Это было недавно – с падением яблока на пол в красивом номере питерского отеля, возбуждающе и по-взрослому, но с порывом отторжения… И вот сейчас – горячий рот, язык, дыхание, сумасшествие, блаженство… «Родной мой, мечтала… то есть даже мечтать не смела… Каждая пОра раскрыта перед тобой, словно бутон, раскрыта заранее, так пересохшая земля ждет ливня, будто манны небесной…»
…И никто не врывается в кабинет. И не звонят телефоны. Как сговорились все в этом мире оставить их на малую толику времени.
- Я объяснюсь с Кирой, - шепот Андрея, он мог только шептать, и опять быстрые поцелуи - везде, - сегодня же. Пусть она и все родственники заодно возненавидят меня, всё равно... Если хочешь – я сам поговорю с Ромкой. Если тебе это тяжело…
- Что?.. – Катя медленно трезвела, ладони обрели уверенность, твердо уперлись в его грудь. – Что?.. Вы… что-то решили для себя, а меня спрашивать не обязательно? Предлагаете мне всё разрушить, да еще и вашими руками? Я не хочу сеять разруху и ненависть. Я привыкла отвечать за свои слова и поступки. Я не могу так обойтись с Романом – я уже сказала вам. Да и вы не сможете, не имеете права – всё слишком далеко зашло. Андрей Палыч, уходите. Не прикасайтесь ко мне больше! Поздно!
- У тебя с ним было что-то?.. – обожгла Жданова единственная из всех возможных догадок, объясняющая такое сопротивление и отчаяние.
Катино лицо стало мраморно-неподвижным. В шоколадных глазах – вызов. Ответить она не успела…

- Люди, ау! – голос Малиновского из кабинета.
Она еще больше побелела, сжалась. Быстро предупредила:
- Одно слово ему, Андрей Палыч, - и мы больше никогда не увидимся. Отойдите от меня.
Ошеломленный ее тоном, Жданов послушался – отступил. Катя села на свое место, уставилась в монитор.
Дверь в каморку распахнулась.
- Всем привет! – оптимистично провозгласил Роман. – Оу, производственное совещание с утра?..
- Привет, Ром, - смог ответить Андрей.
- Здравствуй, - сказала Катя.
В ее голосе была нежность. Та самая бессильная нежность, которая бывает от острого чувства вины и витающего в воздухе призрака катастрофы.
А Ромка ничего не замечал. Он был оживлен, улыбался, веселые искорки в глазах. Он видел перед собой любимую девушку и лучшего друга, и ему было хорошо.
- Палыч, каюсь – опоздал. Женька полночи где-то колобродила, с ума меня сводила. Обязуюсь наверстать трудовым рвением… А вы чего такие смурные? Не слишком оптимистичные отчеты по продажам?
- Наоборот, - Катя улыбнулась ему, собрав всю свою волю, жалкие ее лохмотья. – Цифры растут в геометрической прогрессии.
- Андрей, Шнайдеров на проводе! – сообщила Клочкова от дверей кабинета.
Жданов вышел из каморки, не сказав больше ни слова.
- Ну как ты? – Малиновский взял Катину ладошку, удивился: - Пальцы ледяные… Ты хорошо себя чувствуешь?
«Пальцы ледяные. Мертвые, можно сказать. Чувствую себя – хуже некуда. Я не могу лгать этим глазам. И погасить вот этот теплый свет в них – тоже не могу».
Спасительной трелью разразился мобильник Романа.
- Да, Игорь Степанович. Да, конечно, помню. Мы на двенадцать договаривались? – быстрый взгляд на «Роллекс». – Да-да, я успею, не сомневайтесь! Мне только документы распечатать… Да, до встречи. Всё, Катюш, гибну, иду на дно, - сообщил он со смешком. – Надо бежать.
- Конечно, Ром.
Он поцеловал ее пальчики напоследок…

Какое-то время (минуты? секунды?) Катя стояла неподвижно. Затем взяла сумку, пальто и шарф и вышла из каморки. Жданов только закончил телефонный разговор – стоял у окна.
- Андрей Палыч, отпустите меня домой. Можно я сегодня поработаю дома над балансом?
- Кать, бегство не выход.
- Я хочу побыть одна. Пожалуйста.
Он видел – она измучена. Осознавал, пропадая от горечи, - никакого счастья он своим признанием в ней не поселил, одно лишь смятение и хаос.
Она сказала – поздно.
И так и не ответила – что у них с Малиновским.
Но сейчас повторять вопрос и вообще что-либо говорить на эту тему нельзя. Катя на пределе. Ей нужна передышка.
- Иди, Кать. Только… ты ведь понимаешь. Завтра наступит новый день.
- Необязательно, - с отчаянием произнесла она. – Есть еще шанс на внезапный апокалипсис.
Уходила, не оглядываясь...

* * *

- Мама дорогая, - проговорил Зорькин, сидя по-турецки на Катиной тахте. – Роди меня обратно. Пушкарева, это что за омут из шекспировских страстей? Ты меня не разыгрываешь случайно? Может, это твои фантазии, так сказать, нереализованное либи… ой, молчу, а то прибьешь, на фиг.
- Если бы фантазии, Коля, - Катя забралась на свое излюбленное место – в угол подоконника и теребила край шторы. – Я хочу вернуться в те времена, где меня никто не замечал, где я была одна. Это лучше, чем вот такой караул. Мне хочется исчезнуть куда-то.
- И ты всерьез полагаешь, что вырубить мобильник и выдернуть розетку городского телефона – это выход из положения?
- Не выход. Но у меня голова лопается, - она терла кулачками щеки и лоб, словно это могло унять в сознании потрясение. – Не могу никого ни видеть, ни слышать.
- Кроме меня.
- Кроме тебя.
- Ты сделала правильный выбор, Пушкарева. Вот тебе и выход – мы с тобой поженимся, и все вопросы снимутся сами собой.
- Ты шутишь. Это хорошо, что ты шутишь. Как будто и нет всего этого ужаса.
- Да в чем уж такой ужас-то, Кать? Ты очутилась в сказке, где тебя любят сразу двое молодых, красивых и богатых. Устрой между ними соревнование – заплыв через Москву-реку. Или через Яузу. Кто первый, тот и…
- Хватит. Это уже не смешно. Коль, я не понимаю. Посмотри на меня объективным взглядом. Я всё та же, я не изменилась. Не владею ведьмиными приемами, никого не привораживала. Что с ними случилось – с обоими? Ты знаешь, какие женщины у них были?!
- Тебе серьезно ответить или схохмить опять?
- Попробуй серьезно, для разнообразия.
- Хорошо, - Зорькин с торжественным выражением лица выпрямился, даже ноги вниз опустил. – Докладываю свою версию. С самого начала образовалось ваше слаженное трио в работе. Общие тайны, общие планы, всё такое прочее. Ты больших мальчиков каждый день удивляла знаниями и умениями, а потом ты стала элементарно вытаскивать их из пропасти – раз за разом. Помнишь, у Сэлинджера, «Над пропастью во ржи»? Бегают неразумные ребятишки по краю, резвятся, а ты к ним приставлена, чтобы вовремя хватать их за шкирки. Короче, ни вздохнуть им уже без тебя, ни… гхм, в общем, ты понимаешь. Ну а еще через какое-то время ты легким движением руки взяла и спасла ребяткам компанию.
- Не я, а ты.
- Я для них – нечто абстрактное, невидимое приложение к тебе, поэтому весь восторг обрушился естественным образом на тебя. Всё это – очень прочный замес для нежных чувств. Увидеть в тебе женщину таким, как Малиновский и Жданов, с их-то штампами насчет слабого пола типа «ум отдельно, ноги отдельно» - весьма проблематично. Помогло благоприятное стечение обстоятельств. Командировка, прогулки по Питеру, неформальное общение… Ты вроде как и стишата Роману читала?
- Случайно родилось, к слову, после спектакля…
- Неважно, что из чего родилось. Ты, Пушкарева, расставила силки, сама об этом не догадываясь. И со Ждановым – так же. Дед Мороз и Снегурочка, песенки, хиханьки, глаза в глаза… Потом бах – твои откровения в дневнике. Гремучая смесь. Оба – в ловушке. Именно потому, что почва была подготовлена заранее. Могла заплодоносить, а могла и нет. Получился вариант первый. Причем с двойным эффектом. Ну? – Николай поглядел на подругу горделиво. – Как тебе моя безупречная логика?
- Может, она и безупречная. Но что мне делать теперь?
- Как что? Выбери Жданова. Ты же его любишь.
- У него свадьба через несколько дней. Это по-человечески? Вот так – с его невестой?
- Прости, я забыл, насколько ты совестливая. Ну, тогда выбери Малиновского, который без невесты.
- Не хочу я никого выбирать. Я не на ярмарке! Не хочу ничего разрушать – Кирину жизнь, дружбу Андрея и Романа, приносить боль – никому!
- Ууу. Тогда давай тебя клонируем, Пушкарева. И Жданова заодно клонируем. Чтобы всем было счастье.
- Коля-а-а… - простонала она, закрыв глаза. – Я понимаю, тебе забавно, ты в остроумии упражняешься, а мне – прямо хоть под автобус… Я тебе другую книгу в пример приведу – «Динка прощается с детством». Меня ужасал момент, когда перед Динкой встал выбор между Леней и Хохолком. Так красноречиво описано, как она рыдала потом. И я рыдала вместе с ней – всю страницу залила. А ведь там не было никаких других невест, и между соперниками не существовало дружбы…
- Кать, - он нахмурился, - мне тебя жалко, и ты, конечно, прости, но решать надо сейчас. Резать, не дожидаясь перитонита. Даже если ты вздумаешь послать их обоих, чтобы никому не было обидно. А что, ничего так себе вариант – жертвенный с твоей стороны. Дружба не разрушится, невеста не повесится, жизнь войдет в свою колею.
- Хороший вариант, Коля. В самом деле хороший. Уволиться из Зималетто, уехать куда-нибудь – была и сплыла. Нет человека – нет проблемы.
- Здрасьте, договорились, - разозлился Зорькин. – Попала в переделку – изволь из нее выбираться, но только не по-страусиному – головой в песок. Это не твое, Катька. Принимай решение и включай телефоны. Всякое промедление только усугубит ситуацию.

…В этот день небо над Москвой было свинцово-серым. Тучи сгущались, ощущалось приближение снегопада.

* * *

Малиновский весь этот день мотался по встречам – очнувшиеся от затяжных праздников партнеры разом повылезали на свет белый и спешили возобновить активную деятельность совместно с Зималетто. Кира тоже отсутствовала - объезжала с проверкой магазины.
Андрей работал на своем месте.
Звонил Кате периодически.
Домашний не отвечал, мобильный сначала был недоступен, потом – длинные гудки. Она не отзывалась. Видела, значит, – кто ей звонит, и не отзывалась. Но раз включила телефон, значит, отзывалась кому-то другому…
«Спряталась, птица моя нездешняя. Дурочка. Натворишь дел…»
Неужели не понимает – оттягивать нельзя?..
Или… выбрала Ромку?
Нет. Тогда бы ответила. При любом выборе бы ответила. Она не трусиха. Она – в замешательстве. Сознание – в коллапсе.

Было около пяти вечера, когда дверь в кабинет распахнулась и появилось прелестное видение – невысокая стройная девушка в отменном прикиде: высокие серые замшевые сапоги, короткая черная юбка, норковый полушубочек. Пышные русые волосы красиво уложены, милое лицо идеально, ненавязчиво подкрашено.
- Господин Жданов? – широкая улыбка от уха до уха. – Ваша секретарша отсутствует, поэтому доложить о своем прибытии по всей форме у меня не было возможности. Но, может, вы и так меня узнаете?
- Женька! - Андрей улыбнулся в ответ, поднялся ей навстречу. – Безумно рад тебя видеть. Чего это ты мне «выкаешь»?
- Ну, это первые пять секунд, - засмеялась она. – А целовать тебя можно?
- Нужно, - он сам чмокнул ее в щечку. – Прекрасно выглядишь.
- Ты тоже шикарен, как и прежде.
- Ты к Ромке? А его, кажется, нет на месте.
- Я знаю, я ему звонила. Он в пути, скоро будет. Специально зашла поздороваться с тобой.
- Мило с твоей стороны. Сейчас я попробую разыскать свою секретаршу и, прежде чем ее уволить за отсутствие на рабочем месте, попрошу принести кофе.
- Зачем же так сурово? – Евгения грациозной походкой приблизилась к креслу и села, скинув шубку. – Да и кофе я не хочу.
- А виски?
- Ну, если только глоточек.
…Получив бокал, она изучила жидкость на свет, пригубила, одобрила вкус и глотнула побольше.
- Отличный виски.
- Рассказывай, как живешь, - Жданов наблюдал за ней с  улыбкой, сидя напротив.
- Я-то? Лучше всех.
- Замуж не собираешься?
- Я тебя умоляю!
- Что – всё так же коллекционируешь мужские сердца? – поддразнил ее Андрей.
- Коллекционирование – очень полезное занятие, - спокойно кивнула она. – Так и психологи говорят.
- Ну, это до поры до времени, пока не влюбишься по-настоящему.
- Не влюблюсь.
- Так категорично? О, не зарекайся.
- Я не влюблюсь, - повторила Женька насмешливо и с вызовом. – Я уже люблю.

17

- Я уже люблю.
- Вот как? И кто счастливчик?
- Счастливчик… - Евгения картинно закатила глаза. – Он… моряк дальнего плавания. Представляешь – всё время в море. И холодный он, как море.
- Холодный? В смысле – как айсберг в океане?
- Точно. Тот самый, об который «Титаник» разбился.
- Как же ты его любишь, такого холодного?
- Жарко люблю, - подмигнула ему Женька. – Соревнования у нас, кто кого – я его растоплю или он меня заморозит.
- По моему, ты мне зубы заговариваешь, - засмеялся Андрей – эта девушка просто не могла не рассмешить, - а про моряка на ходу сочинила. Женька, тебе бы в писательницы. Или в актрисы.
Дверь открылась, вошел Малиновский. Присвистнул.
- Ух ты. Что тут происходит? Палыч, сестру мне спаиваешь?
- Не я ее спаиваю – она мне голову морочит.
- Она всем морочит голову, - Роман наклонился, поцеловал ее в лоб, - и с этим ничего не поделаешь, надо смириться. Ты что, дорогая моя, сделала с нашим охранником Сергеем Сергеевичем Потапкиным?
- А что такое? – Женька невинно похлопала ресничками, только чертенята в глазах ее выдавали.
- Он  там до сих пор стоит и млеет, размягченный до состояния повидла. «Ах, какая у вас сестра, Роман Дмитрич, ах, какая… Слов не подберешь…»
- Да я всего лишь сказала, что такому представительному мужчине очень пошли бы гусарские усы, - Евгения пожала плечами.
- Ну всё, будет теперь у нас Потапкин стоять на проходной с гусарскими усами, - хихикнул Малиновский. – Ладно. Какие у нас планы на вечер?
- Планы – у меня, и ты меня до этих «планов» сейчас подвезешь, - объявила она безапелляционно.
- В смысле?
- В смысле – я сегодня ужинаю с Катей. Вдвоем. Она сама меня пригласила. У нас девичник – мальчики не участвуют.
- Сурово, - вздохнул Роман. – Катя у себя? – кивнул в сторону каморки.
- Нет, она сегодня дома работала, - сообщила Женька. – Оттуда мне и звонила.
- Как дома? Она же утром тут была, - удивился Малиновский и посмотрел на Жданова.
С момента произнесения Евгенией Катиного имени внутренне окаменевший Андрей выдержал Ромкин взгляд.
- Она отпросилась, - скупо ответил он.
- Что-то случилось?
- Ром, отпросилась – и всё.
Роман тему развивать не стал, но продолжал внимательно смотреть на друга.
- Ну что, поехали, братец? – вклинилась Женька.
- Спускайся, Жень, я сейчас.
- А, вам пошептаться надо, - догадалась она. – Окей. Андрей, приятно было повидаться. Пойду еще побалакаю с вашим душкой-охранником.
Евгения удалилась, оставив после себя горьковатый аромат изысканных духов.

- Палыч, что происходит? Катя едет на работу с утра через весь город, чтобы отпроситься и отправиться работать домой? И при этом ты не знаешь причины столь странного поведения? Не верю. Говори, что стряслось.
…Вот этого и боялся Жданов – что останется вот так, один на один с другом в ситуации, когда правду сказать он не имеет права – Катя запретила, а врать просто физически не может. Да и не пройдет никакая фальшь – у влюбленных всё обострено, в том числе и интуиция. В конце концов, не заслужил Роман вранья.
- Ромк, не время сейчас, - всё, что сумел произнести Андрей. – Давай отложим разговор.
- Значит, говорить есть о чем – я тебя правильно понял?
- Ты меня правильно понял. Только не сейчас. Женька ждет.
- Женька подождет. Сейчас, Андрюх. В состоянии неизвестности я нервным делаюсь, а мне машину вести. Я за жизнь и здоровье своей сестры отвечаю. Говори.
Малиновский внешне выглядел спокойным, подводила напряженная, застывшая поза и глаза… Он смотрел так, будто всё понимал. Будто всё понял сразу, после невнятного «отпросилась – и всё».
Ведь речь идет о Кате.
О ее внезапном бегстве со своего рабочего места – иначе это и не назовешь.
Утром они были со Ждановым в каморке. Производственное совещание. Дурак…
У Андрюхи глаза виноватые. Страдательные и сострадательные. Он встал, чтобы они были на равных.
Какие тут могут быть слова?..
- Ну, давай я сам скажу, - голос Романа не дрожал, не срывался – обычный негромкий голос, вся буря внутри. – Вижу – тяжело тебе. Или не велено пока говорить. Катей не велено, да? Ей тоже меня жаль? Понимаю. На  глаза мне показаться – невыносимо. А с сестрицей моей поужинать – запросто.
- Ром, Катю винить не в чем. Она мучается. Ей нужен, наверное, нейтральный человек, просто побыть с кем-то… Вини меня.
- Я никого не виню. Когда ты понял, что любишь ее?.. Не отвечай. Я догадываюсь. Не сейчас. До праздников. Предпринял попытку оставить всё как есть? Благородно, Андрей. Не вышло? Разлука усугубила? «Не вынесла душа поэта». И ты признался Кате. И не просто признался. Помнишь наш разговор в «Лиссабоне»? Ухаживания приняты, когда целуешь девушку, и далеко не в щеку, и она тебя не отталкивает, а отвечает.
- Ромка…
- Не надо реплик. Я спокоен. Я ведь ее поцеловал в Питере, и она меня оттолкнула. Умная девочка Катя Пушкарева сразу заподозрила, что я ее таким способом от Зорькина пытаюсь отвадить. Что мы с тобой боимся за Зималетто – только и всего. А я был уже ошалевший от нее… И знаешь, что она сделала? Показала мне отрывок из своего дневника. С пламенными словами в адрес Андрея Жданова. Как доказательство ее преданности тебе и Зималетто. Ну и, соответственно – как намек на бессмысленность моих дальнейших поползновений. И клятву с меня взяла – что ты никогда об этом не узнаешь. Так что мне действительно некого винить, кроме себя. Я знал, что она тебя любит, и не перестал при этом ходить за ней по пятам, как приклеенный. Я ведь не думал, что с тобой это стрясется. Вернее, подспудно боялся – оттого и ревновал. Ты всё-таки сделал этот шаг в своем сознании. И я уже знаю, что будет дальше. Ты пойдешь на всё – на отмену свадьбы, рискнешь целостностью активов Зималетто – по-другому не сможешь и не захочешь. Потому что это Катя. Думаю, тема исчерпана.
- Стой, - Андрей не дал ему уйти – мгновенно обогнул стол и схватил Романа за рукав, когда тот был уже у двери.
- Ну, что ты меня держишь, что? – Малиновский даже улыбнулся через боль. – С какой целью? Ну что мы – разбираться будем, как пятнадцатилетние пацаны за гаражами? Взрослые люди. Не надо так смотреть – я абсолютно спокоен. Пульс в норме – можешь посчитать, руки твердые, руль удержат – гарантирую. Жалость твоя мне не нужна.
- Причем тут жалость, Ромка, - отрывисто произнес Жданов. – Ты думаешь – Катя со счастливой улыбкой бросилась в мои объятия? Как бы не так. Она сказала мне – поздно. Не желает ничего рушить и не может так поступить с тобой.
- Так объясни ей, что не о чем волноваться. Или ты хочешь, чтобы это сделал я?
- Нет. Я хочу сказать, что она может принять какое угодно решение.
- Я тоже имею право принять какое угодно решение. И я его принял. Катя – твоя.
- Не надо говорить о ней, как о трофее. Всё гораздо сложнее, чем ты себе представляешь. Любовь – она разной бывает. А если я действительно опоздал? Если так и останусь – на страницах ее дневника, а ты – жизнь, и она это осознает?
- Палыч, лицо попроще сделай и не городи чушь, - жестко обрубил Роман. – Она любит тебя, ты любишь ее – вот такой, какой она пришла сегодня на работу. В старой вытянутой кофте, с бледным лицом ребенка и гладкой причесочкой.
- Но ведь и ты любишь ее такой…
- Теперь – да. Теперь – всякой. Но начинал я вполне стандартно.
- То есть? – Андрей ничего не понимал.
Малиновский помедлил и с абсолютной безжалостностью к себе выдал:
- Сюрприз для тебя, Жданов. Катя – красавица. У нее божественные формы и волосы, в которых можно утонуть. Не надо бледнеть у меня на глазах, успокойся – у нас с ней ничего не было. В тот день, когда мы с тобой решили жребий тянуть, ты меня в мастерскую Милко отправил – припоминаешь? А там женсовет наш дружно примерял шикарную шмотку – мини-платье. В том числе и Катя. Я пронаблюдал в щель между портьерами весь процесс – вот такой я негодяй. И обалдел. И придумал командировку, а тебе об истинной причине не сказал. Дважды негодяй. А ты, наивный, всё удивлялся – чего это я на амбразуру лезу… Так что не надо смотреть на меня, как на умирающего близкого родственника – я наказан по заслугам. Могу Кате всё это повторить – дословно, чтоб ей легче стало. И хватит держать, меня Женька ждет!
Роман вырвался из рук Андрея, распахнул дверь и нос к носу столкнулся с Кирой.
- Эй, поосторожней. Ты на пожар, что ли? Куда так летишь? – удивилась она и вопросительно поглядела на Жданова.
- Твоя очередь, Кира, - Малиновский показал рукой в сторону кабинета и стремительно пересек приемную.
- Андрей, какая очередь? Что случилось?..

* * *

…На Москву обрушилась дерзкая, ослепляющая глаза метель. В машине от нее одно спасение – «дворники». Трудились исправно – влево-вправо.
- Ужин в «Риголетто», значит?
- Ты в третий раз спрашиваешь. В третий раз отвечаю – в «Риголетто», в итальянском ресторане. У тебя перманентные выпадения из памяти?
Малиновский промолчал, хотя по определению должен был пошутить в ответ. Женька поглядывала на него искоса всё чаще. Скрывая беспокойство, постаралась произнести беззаботно и миролюбиво:
- Братец не в духе. Надеюсь, причина не в перепаде погоды? Ты ведь у меня здоровый, молодой и прекрасный. Да?
- А то, - кивнул он, сосредоточенный на дорожном движении.
Она не выдержала:
- Ромка, что с тобой?
- Ромка? – усмехнулся Малиновский, по-прежнему не отводя взора от лобового стекла. – Что-то новенькое в твоем репертуаре. А куда Машка подевался?
- Вот и я в недоумении – куда подевался, - хмуро согласилась Евгения. – Сидишь весь такой неподвижный, будто лом проглотил, ни одного ехидства за всю дорогу мне не сказал… Верни мне моего Машку!
- Ох, Наказание ты мое Божеское, - Роман улыбнулся, только глаза оставались печальными. – Всё-таки здорово, что ты есть.
- Я напыжилась от гордости, - хмыкнула Женька. – Какой комплимент!
- Это больше, чем комплимент…
Остаток пути ехали молча. Последний поворот – и машина встала.
- «Риголетто», - объявил Малиновский, бросив быстрый взгляд на неоновые огни ресторана.
- Катя, наверное, уже там, - Евгения посмотрела на часы. – Не войдешь поздороваться?
- Ну, это же девичник. Мальчики не участвуют. Заехать после ужина?
- Да прямо, зачем тебе мотаться. Вызовем такси.
- Хорошо. Приятного вечера.
Женька открыла дверцу, но задержалась перед выходом:
- С тобой всё в порядке? Честно.
- Всё хорошо.
- Врешь.
- Не спорь со старшими.
- Ох…
Она нехотя выбралась из машины. Стояла на тротуаре, пока Роман не отъехал. Провожала глазами.

Катя сидела за маленьким столиком у окна, красивая и грустная. На ней было платье, которое они купили с Евгенией вместе во время шопинга, - облегающее миди цвета темного шоколада. Женька шла к ней, сияя фирменной улыбкой, - посетители ресторана оборачивались ей вслед.
- Привет, - сказала она, усевшись за столик. – А миленько тут! О, ты уже взяла меню…
- Да, - будто очнувшись, ответила Катя. – Выбирай. Я сегодня угощаю.
- А что у тебя с лицом? – приглядевшись к ней, полюбопытствовала Евгения. – Ну и вечерок сегодня, как сговорились…
- Жень… я веселье изображать не буду, нет его.
- Правильно, не надо ничего изображать. Ты ведь неспроста меня сюда позвала? Вот и рассказывай всё как есть.
- Думаю, ты поймешь меня как никто другой. Именно ты.
- Почему я?
- Потому что ты – его сестра…

…Роман проехал метров триста, развернул машину в неположенном месте и вернулся к ресторану «Риголетто». Подошел к украшенным иллюминацией окнам – обеденный зал был как на ладони. И столик, за которым сидели две девушки, - совсем близко. Только руку протянуть…

- Рассказывай. Что же ты молчишь?..
Катя будто во сне повернула голову к окну. Женька недоуменно проследила за ее взглядом.
- Машка?.. – изумилась она. – Зачем он вернулся?..
- Господи… - читая сквозь стекло выражение его лица, как страницу открытой книги, пробормотала Катерина. – Подожди меня здесь… Мне надо поговорить с ним… Какая же я идиотка…
Не осознавала, как бросилась к гардеробу, как с пальто в руках, забыв его надеть, выскочила на улицу. Малиновский пошел ей навстречу.
- Рома!
- Оденься немедленно, - буднично потребовал он.
- К черту…
- Оденься, я сказал.
Она послушно накинула пальто, вцепилась в обшлага.
- Метель, - Роман улыбнулся. – Вечно мы с тобой в нее попадаем… И на Невке, и на Мойке, и у «Риголетто».
- Ты всё знаешь, - в отчаянии произнесла Катя. - Он сказал тебе. Он не имел права!.. Я должна была сама…
- Ничего он мне не говорил. Я сам догадался. Есть вещи, которые скрыть просто невозможно.
- Рома…
- Давай не будем длить мелодраму, Катюша. И уж тем более – трагедию. Нет никакой трагедии. Мы же друзья с тобой. Как ты предупреждала – так оно и получилось. И не смотри так испуганно, и не дрожи, а то сверху свое пальто надену. Случилось то, что должно было случиться, я совершенно напрасно хватался за воздух.
- Ты сильный, Ром, - прошептала Катя. – Ты очень сильный, ты держишься сейчас ради меня. Ты понимаешь, что, зная это, я не смогу быть счастливой? В этой истории вообще не может быть счастливых!
- Глупости! – почти рассердился он. – В этой истории ВСЕ будут счастливы – рано или поздно, запомни это. «Человек рожден для счастья…» - ну и далее по тексту. Видишь – я улыбаюсь, абсолютно искренне. Немедленно улыбнись мне в ответ. Вот так, молодец. Я тебе очень благодарен. Ты научила меня любить, непроизвольно, но научила. Я знаю теперь, что это такое. Всё будет хорошо – поверь мне. Возвращайся в ресторан, а я поеду.
- Нет! – жалобно воскликнула Катя, вцепившись в его рукав.
- Да что ж такое, не оставляют сегодня мой рукав в покое, и всё тут, - рассмеялся Малиновский и мягко убрал ее руку. – Ты очень красивая в этом платье. Надевай его на работу, а то тоже мне – спряталась сегодня в панцирь… Ну, спряталась ты – помогло это? Не помогло. Всё, Катюша. Увидимся в Зималетто.
Роман не дал ей что-либо ответить – быстро зашагал к машине.
Катю обметала поземка. Сильная боль вытекала крупными горячими слезами.
- Кать! – Женька выскочила из дверей ресторана, надевая на ходу шубу. – Что происходит?.. Почему ты плачешь?.. Вы поссорились?..
- Нет.
Это «нет» было таким исчерпывающим, что Евгения застыла, не сводя с нее тревожных глаз.
- Катя, говори.
- Он самый лучший, - измученно произнесла Катерина. – Но, черт меня побери, я люблю Андрея Жданова.
- Что? – ужаснулась Женька. – Ты сейчас сказала Машке об этом?
- Он уже знал.
- Ясно. Куда он поехал?
- Не знаю...
- Прости, Кать, ужина не будет, - быстро проговорила Евгения и побежала к дороге, подняв на ходу руку, чтобы поймать машину.

* * *

- Возьми трубку… Возьми, упрямец… - бормотала Женька вполголоса, слушая длинные гудки в мобильнике и жадно всматриваясь в поток автомобилей впереди. – Где ты едешь?.. Куда ты едешь?.. Отвечай…
- Мы что, гонимся за кем-то? – игриво поинтересовался у нее водитель – молодой паренек.
- Не ваше дело. Дайте мне свой мобильник! – потребовала она.
- Это ограбление? – хихикнул он.
Евгения зыркнула на него так многозначительно, что юноша вмиг перестал улыбаться и торопливо полез в карман за телефоном.
Женька схватила его, набрала номер.
Гудки. Три, пять, десять. Двадцать.
- Ага, и на незнакомые номера не отвечаешь… Все мои проделки знаешь… Черт…
- Может, вы меня хоть приблизительно сориентируете, куда ехать? – осторожно спросил водитель. - Прямо, влево, вправо?
- Дайте подумать, - отмахнулась она, покусывая ноготь.
Бары, клубы, рестораны… Их слишком много, даже если отбросить те, в которые Ромка в принципе не ходит… Домой?.. Маловероятно, но всё же начать лучше с дома.
Евгения назвала парню адрес.

…Влетела на нужный этаж, открыла своим ключом дверь. Свет в прихожей горел, пальто Романа на месте.
- Уф… - перевела дух Женька.
В квартире стояла полнейшая тишина.
Евгения скинула шубку и сапоги и интуитивно пошла в спальню. Там было темно, но свет из прихожей позволил разглядеть – Рома полулежал на постели, закинув руку за голову, и курил сигарету, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу.
- Лежишь, - хмуро констатировала Женька. – В костюме. И куришь.
- Ты забыла добавить: «Это вредно», - спокойно отозвался Малиновский. – Чего прилетела, ракета космическая? Как же ваш девичник?
- А мне с мальчишками веселее, - ответила она с вызовом.
- Это я, что ли, мальчишка, с которым веселее? – он усмехнулся. – Боюсь, плохой из меня сейчас выйдет клоун. Наказание мое, мне не нужна скорая помощь. Как видишь, я в полном порядке.
- Ни в каком ты не в порядке. Почему трубку не брал?
- Именно потому, что мне не нужна скорая помощь.
- Вот и сказал бы мне это по телефону!
- И ты бы послушалась и вернулась в ресторан?
- Неа.
- Я так и думал.
Роман сел, загасил окурок, отставил пепельницу и погрузил лицо в ладони.
- Мне уйти? – Женька подавленно шмыгнула носом.
- Останься, если хочешь, - глухо ответил он.
Она присела рядом.
- А… на эту тему… ну, ты понимаешь… нельзя говорить?
- Можно.
- Я спросить хочу.
- Спрашивай.
- У Кати с Андреем… взаимно, что ли?
- Да. Как выяснилось.
- А как же невеста? Скорая свадьба?
- Видимо, уже никак.
- Ромка…
- Опять Ромка, а не Машка? Я, кажется, понял – Ромкой ты меня называешь, когда жалеешь. Жень, не надо меня жалеть. Ничего ведь у нас с Катей толком и не было. Кире должно быть хуже – четыре года прожила со Ждановым, свадьбы ждала.
- Тебе больно…
- Нет, мне не больно.
- Зачем ты сдерживаешься? – расстроенно спросила она. – Передо мной – зачем?
Малиновский посмотрел на нее и вдруг улыбнулся:
- А что я, по-твоему, должен делать? Посуду бить? Стулья швырять о стену?
- Кстати, да! – оживилась Женька. – Очень помогает!
- Ты пробовала, что ли? Бедная мама…
- Я не пробовала – так психологи говорят: выместить зло на неодушевленных предметах.
- Да во мне нет зла. На кого злиться-то? На Господа Бога? – он пожал плечами.
- Ну, не зло. Страдание.
- Какое высокопарное слово, - рассмеялся Роман. – Умеешь ты, Наказание, в любой ситуации меня уморить… Да нет страдания. Оглушенность какая-то. «Песня о любви, которой не было».
Неожиданно Евгения отвернулась от него и всхлипнула.
- Ты чего? – удивился он. – Плакать, что ли, вздумала?
- Вот еще! – сердито ответила она.
- А ну-ка покажи лицо.
- Тут темно.
- Ничего, я разгляжу. Эй… - она всё не поворачивалась, и Малиновский развернул ее к себе сам. – Ну вот. Ресницы мокрые. Женька, прекращай. Ну что ты как маленькая? Чего только в жизни не бывает, а тут… все живы-здоровы. Всё будет хорошо. Ну, мы с тобой оптимисты или где? Всё, никаких слез. Хочешь – сходим куда-нибудь поедим. Или просто чаю попьем. Я заварю.
- Ты лучше всех… - она смотрела на него, не мигая, и свет в ее синих глазах разгорался. – Ты лучше всех на свете, Машка… Это так несправедливо…
То ли голос ее, какой-то совсем непривычный, то ли вот этот свет из глаз затянул его в некое иное измерение, где он не понимал абсолютно, что происходит.
Женька целовала его ладони с жаром и нежностью – он не сопротивлялся, будто впал в этом непонятном измерении в странный коматоз. Затем она скользнула к нему ближе, обвила руками его голову и поцеловала в губы. Сладко, обжигающе, восхитительно. Эти ощущения – самые первые. И только потом…
- Жень… - изумленный Роман отстранил ее от себя. – Ты… что делаешь, а?.. Что ты делаешь?!
- Ну, давай, давай, - горячо выдохнула она ему в лицо. – Давай, скажи мне, что я сошла с ума. Что я – твоя сестра. Давай!
- Ты – моя сестра, - ответил он растерянно.
- Ты знаешь, что это не так!.. - разрыдавшись, закричала Женька что есть силы. – Не так, не так, не так!..

18

Выкрикнув в десятый раз свое отчаянное «не так!», Евгения пулей вылетела из комнаты. Малиновский ошеломленно посмотрел на свои руки, машинально прикоснулся пальцами к губам. Прислушался – ни звука. В голове – настоящая гроза в ночи, с молниями и девятым валом.
Наконец, он вынырнул из вязкого полупаралича, поднялся и отправился на поиски Женьки.
Она обнаружилась на кухне – буквально утонула в занавеске у окна. Не плакала – тихо стояла и глядела на метель за стеклом.
- Жень, давай поговорим, - Роман сделал попытку приблизиться и получил яростный приказ:
- Не подходи ко мне.
- Хорошо, стою на месте. Скажи, пожалуйста, это что сейчас было?
- Ничего.
- Прекрасный ответ. Только он меня не устраивает.
- Ну, тогда считай, что меня шиза скосила. Короткий такой шизофренический приступ. Сдай в дурдом, если хочешь.
- Женька, это не разговор. И мне надоело созерцать твою спину. Иди сюда, садись на табуретку.
К его удивлению, она послушалась – вздохнула, оторвалась от окна и опустилась на сиденье, не поднимая глаз. Лицо ее было припухшим, влажным и несчастным. Малиновский сел напротив.
- Я слушаю очень внимательно, - напряженно произнес он. И добавил с нервным смешком: – Ну и вечерок у меня нынче.
- Ты не поймешь, Машка, - тоскливо пробормотала Евгения. – Ты меня в детстве на горшок сажал, ты не поймешь…
- Причем тут горшок?
- Да притом! – Женька подобрала под себя ноги, обхватила себя руками за плечи, словно ей было очень-очень холодно. Обреченно опустила голову. – Ладно, только не перебивай меня. И не смотри в мою сторону.
- Не буду.
- Когда папа разбился на машине, мне полтора года было. Я совсем его не помню. Но наша мамочка – очень правильный человек. Еще бы – педагог. Учительница истории… Надо знать историю мира. Историю страны. И уж, конечно, - историю семьи. Про папу мне рассказывалось регулярно и подробно – каким он был замечательным человеком, как много мог бы сделать, если бы так трагически не сложилась его жизнь, если б он так рано не ушел от нас… ну и прочий пафос. Хотя, возможно, мама просто была поставлена в такие условия. Ей надо было элементарно объяснить мне, подросшей и научившейся задавать вполне взрослые вопросы, почему я Снегирева, а не Малиновская. Почему я Сергеевна, а не Дмитриевна. Но зачем было глаголить всю правду? Почему она не сохранила во мне веру, что это она родила меня, а не вышла за вдовца с крошечной дочерью на руках? Ведь мы даже похожи с тобой, Машка, все это отмечают, никто не сомневается, что мы родные по крови. Я бы верила! На черта эта правда сдалась – что женщина, меня родившая, глупо умерла от кровотечения, потому что было Восьмое марта и в роддоме занюханного городишки под Владивостоком находилась только одна полупьяная акушерка? Вот зачем мне эта правда – скажи? Ради истории? Долой белые пятна, да? Чтобы я Восьмое марта ненавидела и свой день рождения заодно?.. Мама ведь меня любила и любит безумно, и тряслась за меня всегда куда больше, чем за тебя… И внушала мне: я родная, родная. Любимая, обожаемая доченька, несмотря на то что знаю правду – для истории. И тебе это было внушено – сестра. Ты – брат и защитник. Ты им и был всегда. Это у тебя в голове, это у тебя почти в крови! Или не почти. Могу поспорить – ты никому не говорил, что мы – сводные. Тебе было просто непонятно – зачем это говорить, уточнять. Этот факт изначально вообще не имел никакого значения. Родные – и всё. Вдолблено! Мама – молодец. Постаралась. Только раз она трясла нашим родством, как знаменем, ей нельзя было говорить мне всю правду! К черту – историю! Отцы разные – мать одна, вот что она должна была мне внушить и тебя заставить молчать! Чтобы не сошла я потом от тебя с ума! Чтобы по природе своей – просто не смогла бы влюбиться!

Выдав речь сплошным потоком слов, без всяческих пауз, Женька выдохлась и двинула себя кулаком по лбу. Видимо, неслабо двинула – тут же поморщилась от боли.
Малиновский щелчком выбил сигарету из пачки. Высечь огонь из зажигалки получилось с пятого раза – пальцы не слушались.
- Ты действительно мне сестра, Жень, - сказал он отрывисто, затянувшись дымом. – Родная сестра. Роднее не бывает. Так было всегда. Так есть.
- Я знаю, - ее голос упал до шепота. – Когда ты уехал из дома, мне было тринадцать лет. Я была тощим подростком с прыщиками. С тех пор – только встречи. В лучшем случае – раз в полгода. Самое длительное – на полтора месяца. Ты приезжал – и заставал то бунтовщицу, то рокершу, то байкершу, то просто лохматое дерзящее существо. Что я только не вытворяла, мама намучилась со мной… Потом парни появились. Один, другой, третий. Пятый, десятый. Попадались очень интересные. Я даже увлекалась. Но ты приезжал – и всё разбивалось вдребезги. Ты один. Единственный. Самый лучший. На разных этапах своей жизни я любила тебя по-разному. Но с двенадцати лет или даже раньше – не как брата. Прости. Я боролась с собой, гордая идиотка, пряталась за насмешками и подколами… Машкой стала тебя называть, женским именем, в башку себе вдалбливала таким образом: не мужчина ты для меня... Ты бы никогда об этом не узнал, если б сегодня твоя Катя не отправила бы тебя в нокаут и у меня не случилось бы по этому поводу переклина в башке. Больше не повторится. Давай забудем об этом разговоре. Я уеду, выйду замуж, и всё будет по-прежнему, братец.
- Я всё-таки выпью, - Роман привстал и вытащил из шкафчика бутылку коньяка, - этот вечер откровений меня доконал.
- Не надо, - виновато попросила Евгения. – Лучше пойдем поедим.
- Кусок в горло не полезет, - Малиновский опрокинул в себя граммов сто, подумал и подлил в бокал еще. – Женька, скажи, что ты пошутила. Я кошмарно себя чувствую. Вернее – как-то запредельно непонятно всё...
- Я пошутила, - ответила она с вызовом. – Это психологический трюк такой – отвлечь от горя каким-нибудь шоком. Вот ты за последние минут пятнадцать про Катю хоть раз вспомнил?
- Нет…
- Во-о-от. Видишь, сработало. Скоро еще что-нибудь придумаю, помимо влюбленности в собственного брата. Глядишь – и оклемаешься. Всё, ты мне надоел. Пойду телевизор смотреть. Сейчас сериал начнется.
- Жень…
- Отстань! – почти выкрикнула она. Как выдуло ее из кухни. Только на миг мелькнули перед Романом ее синющие глаза-озёра с плещущейся через берега болью.

…Спустя полчаса Малиновский вошел в комнату. Евгения сидела в углу дивана, закутавшись в плед, и глядела невидящим взором в экран плазмы. В нем человек с аквалангом плыл вдоль дна какого-то водоема, его обгоняли мелкие и крупные рыбы всех форм и мастей. Комментатор увлеченно вещал что-то по-английски…
- Пьяный? – подавленно спросила Женька, не оборачиваясь.
- Немножко, - честно ответил Роман. – Сил нет никаких моральных. Закончились.
- Может, лечь тебе?
- Не хочу.
- Через «не хочу». Тебе надо поспать.
- Я не усну – знаю.
Она наконец повернула к нему голову. Встретила его грустный, растерянный, хмельной взгляд и неожиданно фыркнула:
- Теперь ты меня жалеешь, да? Вот уж кого вообще не за что жалеть – это меня.
- Ну да, - он сел к ней на диван, откинулся на спинку. – Наказание, у меня полный кавардак в голове.
- Это пройдет, - ее голос дрогнул. – С бедой надо переспать ночь – это всем известно.
- Я не про беду. Я про твои слова.
- Я же сказала – я пошутила! Психологический прием. Шокотерапия.
- Врешь.
- Что, так хочется, чтобы я тебя любила как мужчину, да? – теперь глаза ее были холодными, насмешливыми, голос – таким же. – Льстит, что ли? Вроде как только что ты был в ужасе от этого, братец. Расслабься – мне есть кого любить. И вообще, чего ты тут расселся? Уходи. Ты мне мешаешь сериал смотреть!
- Сериал про подводный мир? На английском? Ты же французский изучала.
- Не твое дело!
- Почему ты мне грубишь?
- Хочу и грублю! Я всегда что хочу, то и ворочу. Это мой жизненный принцип. Ясно?
…Ее колючесть, дерзкие слова, коньяк в крови, караул в голове и на сердце – адская смесь. Роман стремительно притянул Женьку к себе и вернул ей поцелуй, которым она одарила его недавно. С лихвой, с напором, с жадным умением «профессионала» - она только слабо простонать смогла. И уже сама целовала в ответ как в полуобмороке, кожа пылающая, в губах огонь. Паралич всяческой мыслительной деятельности.
…Целый месяц ждал отклика от Кати, ждал близости с ней, решительно отвергнув всех своих девиц, саму мысль о том, чтобы получить с кем-то из них разрядку, ибо уже убедился – не поможет, только ввергнет в тоску. Месяц стоического воздержания. А сейчас он – сумасшедший, потерявший все ориентиры. Хоть бы один проблеск ему в сознание…
- Рома… Ромочка… - жалобно пробормотала вдруг Женька, обхватив его за шею и спрятав свое лицо. – Ты пожалеешь об этом, ты как в горячке… Не надо, хороший мой…
- Иди ко мне, - его голос звучал с возбуждающей хрипотцой, не слышал и не понимал ничего...
Нетерпеливо вернул себе ее губы, прильнул исступленно – и больше она не сопротивлялась. Сама сорвала с себя плед, с Романа – пиджак. Дышали тяжело – будто старались выжить в пространстве с пятью процентами кислорода. Ее тонкий свитерок цвета электрик – рывком через голову, бюстгальтер снят мгновенно умелыми руками опытного любовника. Розовые кружочки сосков казались такими нежными, беззащитными, твердели под языком, Женька сладко стонала и всё шептала это «Рома… Ромочка…» - так ей несвойственное, погрузив ладони в его волосы...
Лихорадочный процесс снятия одежды завершился, Роман прижал стройное горячее женское тело к дивану. Светло – горела люстра, голос всё бубнил в телевизоре английские слова, аквалангист плыл наперегонки с рыбами… Светло так, что виден каждый штришок на лицах, в Женькиных глазах – синие волны в тумане, не жмурилась, не стеснялась, смотрела открыто, только как-то испуганно, что ли… или умоляюще… Ресницы ее задрожали и сомкнулись при вторжении.
Всё происходило при почти безотрывном поцелуе, сквозь который прорывались приглушенные стоны.
Всё – через пелену и морок.
Женька уже билась в экстазе, а Романа тормозил, видимо, алкоголь в крови. Наградой стал долгожданный яркий пик и длительное, судорожное, острое наслаждение.
Опустошение…

* * *

- Как же ты ее любишь! Как сильно любишь… - Женька плакала, уткнувшись в грудь Малиновского, плакала отчаянно и по-детски.
- О чем ты? – потрясенный, он прижимал к себе ее голову со взмокшими волосами.
- Это же ты как будто с ней сейчас был!.. Всё, что не случилось у вас!.. - нечленораздельно выдавливала она, захлебываясь. – Всё, о чем ты мечтал – с ней!.. А тут я… подвернулась… Сестра – не сестра!.. С признаниями своими… Я умереть хочу!
- Дурочка. Что ты несешь?.. Прекрати, - от шока Роман едва мог внятно отвечать, крепко обнимал теплое тело и укачивал, как младенца. – Всё, всё. Тише. Тише, глупая моя. Господи, затмение какое-то…
- Затмение, - торопливо согласилась Женька, всхлипывая и гладя его по щекам. – Это просто затмение. Это день такой. Черная дыра. Только не переживай! Не вини себя. Мы забудем. Мы всё забудем, и будет как прежде!.. Пожалуйста – как прежде, Машка!.. Мы – брат и сестра, у нас одна мама, одна на двоих…
- Молчи, Жень. Мозг сейчас взорвется.
Она глубоко вздохнула и приникла к нему. Роман в ответ обнял еще крепче. Склеены были горячим потом. Скованы – изумлением.
- Мне было хорошо, - шепнул  он ей в ушко. Само собой сказалось – без осознания, уместно ли это.
Евгения отчаянно замотала головой. Взмолилась:
- Ничего не говори!
Значит, неуместно.
- Не буду.
Укачивал ее, гладя по голове, пока она не затихла. В детстве так укачивал, когда болела. По комнате носил, полыхающую от температуры. У матери артрит, держать подросшую Женьку ей было тяжело...
Успокоившись, Евгения тускло и буднично произнесла:
- Мне надо одеться.
- Давай халатик принесу.
- Не нужно халатик. Мне на улицу.
- С ума сошла? Не пущу никуда.
- Мне в аптеку надо, - отчеканила Женька. – За постинором. Не ясно?
Дошло. Чуть не застонал в голос. Что такое постинор – хорошо знал. С его-то стажем.   
- Я сам схожу.
- Хорошо, - не стала упрямиться она. – Глаза закрой. Не смотри на меня.
Роман покорно зажмурился. Евгения вырвалась из его объятий, похватала свою одежду и выскочила из комнаты.
Ресницы разлепились. Всё тот же аквалангист на экране, всё те же рыбы. Та же бодрая английская речь.
Малиновский натянул на себя плавки и брюки. Забрал с пола рубашку с пиджаком и галстуком, отнес всё это в спальню, бросил на стул. Достал из шкафа свитер, надел, не определив – правильной ли стороной. Вернулся в прихожую, прислушался. В ванной плескалась вода.
Вдел руки в рукава пальто, ноги – в ботинки. Вышел, щелкнув замком двери.

…Снег уже не шел, и ветер стих. Белым-бело, светло и красиво. Проклятая зажигалка опять щелкала вхолостую. Наконец замерцал огонек на кончике сигареты.
«Что же я натворил?..»
Женька.
Родная сестра.
Роднее не бывает.
В биологическом плане – никакой не инцест.
Всё дело в чертовой голове. Там всегда было табу. Ни единой мысли не возникало.
Даже когда отмечал невольно, какая она хорошенькая, милая, очаровательная. Просто – гордился чудесной сестренкой.
И убивал ее, оказывается, этой братской нежностью.
Бесконечной вереницей своих женщин – убивал.
Убивал любовью к Кате.
Таилась, дурочка, что любит не как брата. Это ей блистательно удавалось. Элементарно – столько лет живут в разных городах. Встречи – нечастые, почти всегда на людях…
И вот – взрыв. Черт знает что за взрыв…
«Это же ты как будто с ней сейчас был… Всё, что не случилось у вас… Всё, о чем ты мечтал – с ней… Ты только не переживай…»
Она еще и утешала его. Она – его!
«Ну и сволочь же я, - зачерпнул пригоршней снег, обтер им лицо. – Ко всему прочему одну ее там оставил…»

Домой Малиновский возвращался почти бегом, взвинчивая себя по дороге и понося последними словами. Ворвался в квартиру, быстрый взгляд в сторону ванной – дверь полуоткрыта, темно. Прямо в ботинках и пальто прошел в комнату.
Женька восседала в теплом голубом халатике на широком подоконнике и грызла большое румяное яблоко. Вид у нее был самый что ни на есть хладнокровный. Голос таким же оказался:
- Эй, ты чего это в ботинках? Я тут пол сегодня мыла, между прочим!
- Черт с ним, с полом, - он подошел к ней вплотную. – Сам вымою. Как ты себя чувствуешь?
- Прекрасно! – фыркнула она, демонстрируя пренебрежение к вопросу. – Голодная только как волк. Может, пиццу закажем? Тащиться никуда неохота, а в холодильнике шаром покати. Из съедобного нашла только яблоко… Машка, что ты на меня уставился? Таблетки принес?
- Да, - Роман помедлил и вытащил из кармана бело-розовую упаковку.
- Отлично, - Евгения тут же, при нем, вскрыла коробочку, выудила ногтем крохотную пилюльку и сунула ее в рот.
- Маленькая, - деловито сообщила она. – Запивать не нужно.
И зажевала кусочком яблока.
- Жень, маска Железного Дровосека, которому всё по фиг, - очень тяжелая по весу. По себе знаю. Надорвешься, - сказал Роман, испытав резкий болевой приступ в груди.
- Нет никаких масок, - решительно заявила Женька. – Хочешь?.. – и протянула ему яблоко.
Яблоко на ладони.
Дежа вю.
- Не хочу, - Малиновский убрал из ее руки надкусанный фрукт, положил его на подоконник, потянул на себя Евгению, она буквально съехала в его сильные объятия.
- Женька, мерзавец я, да?
- Ну, что ты, - тихо и ласково ответила она. - Нет. Ты обычный живой человек. Не робот. Ты надломился сегодня. У тебя мечта умерла. В таком состоянии и совершаются неадекватные поступки. Элементарное выживание.
- Прости меня, моя родная, моя золотая, - раскаяние хлынуло волной, крепко-крепко прижал ее к себе. – Сам себя не прощу, но, может, хоть ты…
- Перестань, - горячо сказала Женька. – Мне не за что тебя прощать! Ты самый лучший в мире брат!
- Какой я, к черту, брат. Скажи еще – защитник. Защитил, называется…
- Самый лучший, - твердила она, зажмурившись и пропадая от грустного и острого своего счастья в этих сладостных объятиях. – Самый лучший на свете…
- Жень, я был не с ней, я был с тобой, - произнес вдруг Роман.
- Неправда, - прошептала она.
- Тут иллюминация яркая, - он улыбнулся, вдыхая аромат ее волос. – И зрение у меня хорошее.
- Причем тут твое зрение. Не надо меня утешать. Всё я понимаю.
- Понятливая моя...
- Ты ведь ее любишь, Машка.
Ответом было молчание. У Романа в голове – густой и жаркий туман.
- Закажешь пиццу? – спокойно спросила она, выскользнув из его рук.
- Да, сейчас.
Он вышел из комнаты, как во сне.
Резко стерев со щеки одну-единственную выкатившуюся слезинку, Женька села за ноутбук и стала искать сайт авиакомпании «Владивосток-Авиа».

* * *

Катя лежала на тахте и глядела в черный проем между отодвинутой шторой и кусочком стены. Мерцание далеких огней завораживало, полностью блокировало мысли. Зазвонил мобильник.
«Андрей Жданов».
Надо ответить, наверно. Десятый пропущенный звонок от него. Юбилейный. Андрей ведь тоже ни в чем не виноват.  Странная такая история. Без виноватых.
- Алло.
- Кать…
- Да, Андрей Палыч.
Вздох в трубке – реакция на официальное имя-отчество.
- Как ты, Катюша?
- Пустота такая… угнетающая.
- Пустота?
- Я говорила с Ромой.
- Понятно. Тебе его жаль?
- Не то слово. Я ведь совсем не могу причинять боль. Я сама болею потом. Вот и лежу больная. Самое ужасное – он всё сказал за меня. Максимально облегчил разговор – ради меня…
- Я могу подъехать к тебе?
- Нет.
- Собственно, ничего иного я и не ожидал.
- Поймите…
- Я понимаю, Кать. А я сказал всё Кире. Всё как есть.
- Господи…
- Так продолжаться больше не могло. Черта, край. Ничего не поделаешь.
- Наверное, она в шоке – насчет меня?
- Нет. Шок у нее был, когда я разорвал помолвку. Потом сообщил причину – люблю другую женщину. Кира сама назвала твое имя. Причем не вопросительно, а утвердительно.
- Не может быть…
- Не удивляйся, Катя. Приняла же она, что Ромка в тебя влюблен, что ухаживает с серьезными намерениями. Сразу другими глазами стала на тебя смотреть.  А тут Роман как раз вылетел из кабинета сам не свой, чуть с ног ее не сбил… Кира неглупая женщина – связала одно с другим. И она всегда знала – что ты значишь для меня. В общем, поговорили мы у нее дома. Она сама так захотела. Потребовала. Уже практически всё понимала… 
- Плохо ей сейчас. Роме плохо. Слишком много жертв, Андрей Палыч. Любовь, оказывается, бывает отнюдь не счастьем. Когда разрушает другие жизни. Как всё было хорошо и спокойно, когда я просто писала о своей любви в дневнике…
- Кать. Не смей так говорить. Не смей так думать. Я не дам тебе утонуть в этой тоскливой пучине. Ты еще не знаешь, на что я способен, чтобы вырвать тебя из нее. Кира сильная, и Ромка сильный. Теперь как раз у всех есть шанс на счастье.
- Вы говорите, почти как он…
- Ну, мы же с ним всё-таки друзья. По крайней мере, были…
- Вот видите. Еще одно разрушение.
- Кать, хватит про разруху. Я верю в хорошее. Верю, что Ромка успокоится. Он молодец. Он вел себя сегодня так достойно, что я еще раз убедился – в плане друга это абсолютно мой человек. Надеюсь на его такое же к себе отношение. Кать… я тут узнавал – апокалипсиса завтра не будет. Будет новый день. Посмотри этому дню в глаза смело. Потому что ты ни в чем не виновата, птица. В том, что чувствуешь, - не виновата. И еще… У нас всё только начинается, Катя. Это кружит мне голову.
…Ох… Что же он творит… От таких слов и волнующего низкого голоса у нее тоже сразу всё закружилось, заныло в сладком предчувствии.
Всё верно. Она посмотрит в глаза новому дню. Она придет завтра на работу в том самом платье, как посоветовал Роман.
Готова ко всему.
Всё выдержит.
- А вы расскажете мне, почему я – птица? – впервые за вечер Катя улыбнулась, благодарная Жданову за то, что он смог вот так согреть и ободрить ее.
- Расскажу…

0

7

19

Утро было морозным и безветренным. Выпавший накануне снег мерцал под фонарями крохотными бриллиантиками. Здание Делового центра впустило Катю в свое нутро. Она шла в неизвестность, в свою новую жизнь, не зная, что ее ожидает – очередная череда потрясений, боль, стыд, ненависть, любовь?..
Ей предстоит встретиться с глазами Романа. Ей предстоит увидеть лицо Киры. Ее ждет Андрей Палыч. Андрей…
Как бы там ни было. «То, что посеял, то я и пожинаю». Строчка из стихотворения…
У ресепшена – привычная утренняя кутерьма. Улыбнулась подругам и ловко увернулась от перспективы быть вовлеченной в треп:
- Если я сию секунду не отправлю факс, то приказ о моем увольнении, Танюша, через полчаса будет лежать у тебя на столе. Я должна была сделать это вчера – вылетело из головы.
- Да никто тебя не уволит, Кать! – крикнула ей в спину Шурочка.
- Роман Дмитрич не позволит, - лукаво добавила Амура.
…Вот и первый выстрел. Слабенький, конечно, по сравнению с перспективой…
В кабинете пусто. Катя сняла в каморке пальто, впервые за время работы в Зималетто сменила сапоги на туфли – того требовало платье. Коснулась волос – просто сколоты заколкой, но в новой манере, очень изящно. Это Женька ее научила…
В каморке зеркала не было – вспоминала, как изучала себя дома, как охала мама и выразительно помалкивал отец. Явившийся к завтраку Зорькин долго таращился на подругу и, разумеется, не удержался от реплики, понизив голос: «Пушкарева, а там у вас еще какие-нибудь молодые-красивые-богатые, пока что страстью к тебе не охваченные, по коридорам ходят? Должен же я знать, к чему мне готовиться. Базу данных составить. По алфавиту…» За эти слова Коля получил свернутым журналом по лбу и «дружеский» совет сосредоточиться на банковских документах.
Задумавшись, Катя не услышала шагов, и дверь в каморку открылась слишком внезапно.

Жданов приехал на работу нервно-собранным, озабоченным. Вчера по телефону он изо всех сил старался подбодрить Катю, настроить на позитив. Далось это нелегко – умолчал о том, что оставил Киру в ужасном состоянии. Ладно бы она кричала и плакала, выплескивала из себя боль. Нет, она была бледной и спокойной, задавала очень четкие вопросы, составляя для себя подробную картину ее рухнувших надежд: «Ты боялся разрушить отношения с Романом – поэтому согласился на скорую свадьбу?». В своих ответах Андрей себя не щадил: «Дело не только в Романе. Мне в принципе не хватало смелости так круто изменить  свою жизнь. Думал – поздно поворачивать против течения». – «Сейчас думаешь иначе?» - «Сейчас я просто не смогу по-другому. Прости меня». «К черту просьбы о прощении, - Кира поморщилась, ей было это не нужно. – Что такое любовь, Жданов? Если это не то, что было у нас с тобой в давние хорошие времена, - то что это? Поделись теорией, мне ведь никогда не узнать на практике». – «Ну что за глупости, Кирюша? Ты обязательно будешь счастлива». Он говорил искренне, но слова помимо его воли складывались в штампованные фразы, и Кира отвергала их с еще большим негодованием – взглядом отталкивала. И без того худенькая, она, кажется, еще меньше стала в объеме, как усохла. Безумно было ее жаль. Но Кира не позволяла облегчить ее боль теплыми словами. А потом она просто легла и замолчала, уставившись на стенку и попросив Жданова уйти.
Не ушел – сидел на кухне. Боялся за нее. Через час Кира появилась и сухим, как шуршащие листья, голосом твердо произнесла: «Андрей, хватит тут дежурить. Со мной всё в порядке. И вены я себе вскрывать не собираюсь. Когда погибли мои родители, я однозначно уяснила – страшнее смерти ничего нет. Иди. За вещами приедешь позже».
Белое лицо и по-прежнему – ни одной слезинки. Вот это и пугало. Медлил.
Еще одно четкое и однозначное: «Уходи».
Ушел. Что же еще оставалось.

…И вот он приехал в Зималетто – точно так же, как Катя, в полную неизвестность. Открыл дверь в каморку и застыл.
«Я – человек традиционный. Красота – это когда красиво».
Слова из прошлого, сказанные им Малиновскому, когда они обсуждали (на полном серьезе!) план соблазнения Кати. К чему пришел сейчас он, Андрей Жданов?.. К кому?..
К любимой женщине.
К красивой женщине.
Она всегда была такой.
Вопросы зрения.
Молча приблизился к ней, улыбка прорывалась, хоть и сдерживался. Взял ее маленькие ладони, утопил их в своих больших, как в домике.
- Не знаю, что готовит этот день, Кать, - сказал он, лаская ее взглядом и голосом. – Твердо уверен только в одном: сегодня вечером – наше первое свидание. И помешать этому ничто не сможет. Апокалипсис мог бы, да вот не случился. К счастью.
- Свидание? – она купалась в нежности его голоса, волнение и печаль в ее глазах. – Вы торопитесь, Андрей Палыч. Я бы не стала сбрасывать этот день со счетов.
- Да готов я ко всему, Кать, - твердо произнес Жданов. – И ты выдержишь – что бы ни было. Так что на вечер ничего не планируй – он у тебя по-любому занят.
С минуту просто смотрели друг другу в глаза.
А потом Катя потянулась к нему сама, коснулась подушечками пальцев его лица, как вслепую. Просто – поверить, что это не сон.
Приказав себе не спугнуть напором эту восхитительную невинную ласку, Андрей губами ловил ее пальцы. Не выдержал – подхватил ее руку,  поцеловал несколько раз в ладонь.
Всё только начинается – а уже пребывает в блаженстве. От такой малости. Что же дальше?..
- Я вас люблю, - зачарованно сказала Катя. Пробовала эту фразу на звук. Впервые.
Счастливый, он обнял ее мягко, хотя хотелось стиснуть. Шепнул на ухо:
- С ума от тебя схожу. Гони немедленно.
- Гоню. В девять тридцать приедет госпожа Виноградова. Сейчас распечатаю для нее документы.
- Нашла чем остудить, да?
- Ага.
- Ох…
…Оторвался от нее, в дверях качнуло от головокружения.

* * *

Малиновский проснулся по будильнику – в семь. Надо было вставать – работа, которой не было никакого дела до «бремени страстей человеческих», звала, как обычно, в бой.
Не было желания не только подняться – даже пошевелиться.
Роман лежал, глядя в потолок, и прислушивался к звукам. Обычно Женька вскакивала раньше него – она была «жаворонком», ранней пташкой. Напевая, варила на кухне кофе, готовила завтрак, шлепали туда-сюда по коридору ее тапочки. Иногда засовывала нос в спальню: «Поднимайся, соня, я сегодня добрая – сырники тебе поджарила. Без-воз-мезд-но, то есть даром».
А сегодня тишина в квартире. Спит девочка его измученная.
Накануне они поели пиццы практически молча, уставившись в телевизор, и тут же разошлись по комнатам, оба без сил от потрясений. Роман уснул сразу – как в бездну провалился. Сон странный снился.  Морской берег, песок, синие волны. Катя снимает через голову платье – то самое вишневое мини. Входит в воду и плывет – уплывает далеко-далеко, а он сидит на песке и наблюдает за тем, как по мере отдаления она в конце концов превращается в маленькую черную точку. Поднимается ветер, накатывают волны всё сильней и сильней, едва ли не с головой его уже накрывают. Он в костюме и давящем галстуке, мокрый от брызг, но ему как-то всё равно. Вдоль берега идет Женька в бирюзовом открытом купальнике, ее шатает от ветра, он ей кричит, чтобы немедленно ушла от воды и надела халат, а она не отзывается, будто не слышит из-за шума волн. А потом и вовсе абракадабра – какое-то странное сооружение поплыло по морю, навроде летучего корабля из мультика, и Женька уже на нем – весело машет рукой. И корабль действительно начинает подниматься в небо…
Приснится же…
Хоть вой в голос – но надо вставать. Можно сломать чертов будильник – время от этого тикать не перестанет.

На кухне – холодно и пусто. Да и есть не хотелось, даже кофе не хотелось – подташнивало от одной мысли. Нашлась маленькая бутылка минералки – сделал несколько глотков.
Приняв душ, надев джинсы и свитер, Малиновский заглянул в комнату.
Женька крепко спала, разметавшись на диване под тоненьким покрывалом. Постель почему-то не расстелена, вместо пижамы на девушке дорожная футболка.
Взгляд Романа зацепился за объемную дорожную сумку сестры, зачем-то вытащенную из шкафа и водруженную на кресло. Вещи перебирала? Ночью? Какая такая срочная надобность?
Объяснение одно – готовилась к скоропалительному отъезду. И ни словечка не сказала.
Малиновский присел на диван, погладил спящую Женьку по щеке. Какая милая. Какая светлая…. Она медленно открыла туманные глаза. В первую секунду при взгляде на него – сонная счастливая улыбка. Которая тут же исчезла, как только у Евгении прояснилось в голове. Счастье сменилось растерянностью и тревогой.
- Ты уже встал?.. Который час?! – она села на постели.
- Восемь.
- Черт! Я проспала…
- Торопилась куда-то? – с горечью спросил он.
- Нет, я… - быстро оглянулась на сумку, потерла лоб и выпалила: - Я хотела завтрак тебе приготовить.
- У нас продуктов в доме нет, конспираторша моя. Иди сюда.
Роман обнял ее осторожно и бережно, положил ее голову на свое плечо.
- Ну, что, сбежать собиралась? Втайне? Под покровом ночи?
- Рейс как раз удобный, и билеты на него есть… - выдавила она. – Со скидкой. Хотела в пять встать. Не надо было мне вообще ложиться. Скосило. Будильник не слышала…
- Ох, Женька, Женька. Тайком-то зачем?
- Так проще.
- Простых путей ищем?
- А зачем сложности, Машка? Куда их еще городить, эти сложности?
- Ты можешь остаться до конца января.
- Правда? – усмехнулась она, съежившись в его руках. – Я, по-твоему, мазохистка? Неужели не понимаешь? Чем раньше мы всё это начнем забывать, тем лучше. Трудно, когда рядом.
…Понимал, разумеется. Только всё равно вырвалось помимо воли:
- Не убегай, прошу тебя. Ну, еще хоть пару дней.
- И что изменит эта пара дней?
- Я не знаю. Чувствую – не могу отпустить вот так сразу, и всё.
И тут же обожгло: «Я ж ее мучаю. Что я творю?» Заставил себя добавить:
- Как хочешь, конечно. Давить на тебя не буду.
- Сегодня всё равно уже не улечу, - вздохнула Женька и отстранилась от него. – Может быть, завтра. Всё, иди работай.
- Чем заниматься собираешься?
- Весело проводить время, - в глазах ее вызов и смешинки.
- Мобильник только не отрубай, окей?
- Назойливый контроль за мной поумерь, окей?
…Всё та же – дерзкая упрямица. Но уже не обманет. Ее умопомрачительная нежность – в коже горит…
Черт.
Мысленно опрокинув на себя бочку ледяной воды, Малиновский поднялся.
- До вечера.

* * *

- Андрей, я улетаю в Прагу на неделю, - ровный, глуховатый голос Киры в мобильнике. – У меня там дела – ты знаешь. Уже в аэропорту. Амура передала мне документы через Федора.
Жданов не стал говорить всякие банальности типа «Что за срочность?» и прочее, понимал – Кира делает то, что ей в этой ситуации необходимо. Спросил только:
- Как ты?
- Нормально, - отмахнулась она от вопроса. – Скажи, пожалуйста, ты уже сообщил родителям об отмене свадьбы?
- Нет еще.
- У меня к тебе просьба – не делай этого до моего приезда.
- Почему? – насторожился он.
- Просто прошу – и всё.
- Ты ведь понимаешь – они могут звонить, вопросы всякие задавать, особенно мама. Я врать должен?
- Придумай что-нибудь, отшутись, переведи разговор. Тебе не кажется, что в сложившихся обстоятельствах я вообще слишком мало от тебя прошу?
- Хорошо, Кира.
- Спасибо, - сдержанно поблагодарила она и отсоединилась. Никаких «до свидания» и «пока».
Андрей глянул на часы – одиннадцать. Пять минут назад Катя уехала в банк. Роман не показывался, хотя Шура сообщила, что он пришел на работу вовремя – в девять ноль-ноль, сидит в своем кабинете. Что ж, значит «гора» пойдет к «Магомету».

Малиновский пытался сосредоточиться на содержании документа на экране монитора. Получалось плохо – одержимо думал о Женьке.
О том, что она его спасла. Шокотерапия – по высшему накалу – удалась.
Сердце не кровоточило.
К Кате – грустная нежность и благодарность. Она представлялась ему на большом портрете. Красивые карие глаза смотрели на него с этого портрета ласково и печально. «Прости меня», - говорили эти глаза. И он улыбался и отвечал: «Всё хорошо. Мне нравится, что ты счастлива».
Какое-то новое странное ощущение – открытой двери в некое неведомое пространство, где много-много света. В нем самом тоже был этот свет – переполнял. Что-то теплое и доброе теснилось в груди. У этого теплого и доброго были синие Женькины глаза.
Бросилась, дурочка, вчера на выручку.
Выручила…
Ох.
Чего только не случается в этой жизни. Может, если двигатель всему – искренняя и горячая любовь, то тьма не прорвется в свет?..
Какие странные мысли…
Повзрослел он, что ли, за эти сутки?..

Андрей вошел в кабинет Малиновского. Ждал чего угодно, от сдержанного «выйди вон» до ненормативной лексики – всё-таки слишком мало времени прошло, а он тут явился соль на рану сыпать одним своим видом… Только плохо ему от одной мысли, что, возможно, отныне между ними – стена с колючей проволокой. С первого курса – не разлей водой.
Вошел и встал перед столом с опущенными руками – открытый, какой есть. Мол, хочешь – стреляй, хочешь – придуши, всё приму.
Роман поднял глаза и некоторое время молча смотрел на президента компании, покусывая кончик авторучки. Наконец произнес:
- Палыч, трагическое выражение лица тебе идет, примерно как мне – сарафан Надежды Бабкиной. Расслабься.
Как ливнем смыло напряжение. Расцеловать Ромку хотелось за эту фразу. За то, что улыбка в его глазах. За то, что первым протянул руку.
- Не раздави, - добродушно проворчал Малиновский, когда Жданов крепко ее пожал.
- Ты каким-то повзрослевшим выглядишь, - заметил Андрей, присматриваясь к нему.
- Вот только что сидел и думал об этом, - с иронией сообщил Роман. – Когда в человеке философ просыпается – это к чему, к старости?
- Просто к новому жизненному этапу.
- Думаешь?
- Уверен.

* * *

Весь долгий рутинный рабочий день Малиновский не сталкивался с Катей – так получилось, то она отсутствовала в офисе, то он. Случилось это уже вечером у лифта – Роман подошел, а они там оба – Катерина и Жданов. Вместе. И больше из желающих спуститься – никого. Значит, придется ехать в лифте втроем. Не садиться же трусливо в соседний.
Да, в общем-то, и негатива никакого не возникло, только легкий напряг. Роман видел: эти двое – такие светлые. День странный сегодня для его сознания и видения – под знаком света. В Катином взгляде на него не было вины и жалости – было что-то очень-очень доброе и благодарное, и это здорово. Она спросила с таким искренним участием, как у него дела, как Женька, что ему ничего не стоило столь же легко ответить, что всё в порядке (хотя до порядка – как до Марса пешком). Малиновский смотрел на Катю и прощался, отделял себя от нее, мысленно отрезая, раздваивая, как фотографию, на которой – пара. Прощался без острой боли, как накануне у ресторана, опять же – со светлой грустью. Помогало то, что он видел – они оба такие счастливые, они на пороге своего рая. А его, Ромкин, рай с Катей так и остался в фантазиях, любовь, не обретшая чувственной близости и перспектив на будущее, тихо свернулась в уголочке сердца, чтобы жить там, но уже не мучить. И когда-нибудь уснуть навсегда.
…В лифте говорили о выплатах по кредитам и о подготовке к показу новой коллекции.

…Сев за руль, Малиновский набрал номер Евгении. После довольно долгих гудков она наконец откликнулась – бодро и под звуки музыки:
- Привет, братик!
Ясно – теперь она будет совать ему этого «братика» каждую удобную минуту. Дурочка…
- Ты где? – спросил он мягко. – Чую – не дома.
- Правильно чуешь. Я в клубе.
- Одна?
- За кого ты меня принимаешь? Конечно, нет.
- С кем ты?
- Это важно? Ну, ладно, я с… прости, как тебя? – задала она дразнящим тоном кому-то вопрос. - …Я с Геной. Который просто Гена – не крокодил, - Женька захихикала.
- Название клуба говори.
- Зачем? – очень правдиво изумилась она.
- Может, я присоединиться хочу. И с некрокодилом Геной познакомиться, - скрывая тягостное, мутное чувство, сказал Роман.
- А зачем нам кузнец? – засмеялась Евгения. – Гена, нам нужен кузнец?.. Гена передает – нам кузнец не нужен, мы не лошади.
- Женька, сколько ты выпила?
- Всего лишь второй коктейль. Машка, что ты пристал? Сейчас шесть часов, можно у меня комендантский час будет хотя бы до одиннадцати? Я и так о тебе позаботилась – продуктов купила, мясо поджарила, в холодильнике – картофельный салат, а по телеку сегодня футбол. Приятного вечера, братец!
Разумеется, выстрелила «братцем» напоследок.
Что ж, это его Женька, всегда такой была, ласковой и колючей. С золотым сердечком и умением кусаться. Сейчас она вот таким образом его же и оберегает – старается снять его чувство вины своим дерзким поведением. Вздорная, мол, девица, что с нее взять. Это так явственно – вся ее подоплека. Как же хорошо он ее знает…
Он думал о ней весь день. И продолжает думать, как заведенный.
Если бы не поцеловала его первая – не было бы надобности ей признаваться в чувствах. Не было бы ничего.
Однако случилось то, что случилось.
И пусть его публично назовут преступником, перед собой кривить душой не получалось – это было сказочно. Черт побери, это было светло. Оттого и день сегодня – под таким знаком.
Пережитые ощущения и не думали никуда выветриваться. Это пугало.
Женька права – ей надо уехать.
«Родная моя. Чудо мое синеглазое».

* * *

Малиновский лег спать рано, не дожидаясь Евгению. Сделал это сознательно, вот только сон не шел – как отключилась эта функция в голове. Ворочался целый час – без толку.
Скрежет ключа в замке – явилась гулена. Роман слышал, как скидывала она сапожки, как шлепала тапками, включала в ванной свет, плескалась под душем…
Спустя несколько минут она вошла в его комнату. Окликнула шепотом:
- Машка, спишь?
Не отозвался. Пусть думает, что спит.
Не тут-то было. Женька приблизилась к кровати, чуть склонилась над ним.
- Ты притворяешься, - констатировала она. – Когда спишь, ты не так дышишь.
- Откуда ты знаешь, как я сплю? – Малиновский вынужденно открыл глаза.
- Можно подумать, я не видела тебя спящим.
Он вглядывался в полутьме в ее лицо. Бледный овал, волосы влажные. Кажется, улыбается фирменно. А вот взгляд – не прочитать.
Села к нему, с краешку… Черт…
- Как твой некрокодил? – лишь бы что-то произносить, лишь бы не молчать...
- Я его продинамила, - Женька пожала плечами. – Ушла припудрить носик и не вернулась. Старый трюк.
- Как тебе удалось улизнуть?
- Через служебный вход.
- Тебя пропустили?
- Ага. Пришлось для этого пятнадцать минут кокетничать с каким-то типом, поставленным там бдить, и дать ему неправильный номер телефона.
- Ох, Женька…
- Ох, я, - согласилась она.
- Что решила с отъездом?
- Завтра, - твердо и грустно ответила Евгения. – И ты не поедешь меня провожать.
- Не выдумывай. Я тебя отвезу.
- Ты не поедешь… - зашептала она горячо и придвинулась к нему. – Ты никуда не поедешь, и не будет этого дурацкого радио в дороге под молчание или под треп ни о чем, этих дежурных фраз типа «долетишь – позвони», «поцелуй маму», «семь футов под килем» - не хочу, тошнит от этого. Мы простимся здесь и сейчас, и это мой выбор. И ты не смеешь мне отказать. Мы последний раз с тобой – не брат и сестра.
…Не дала ему возможности что-то сказать – поцеловала. Роман сразу отстранил ее, крепко взяв за плечи, - смог это сделать, несмотря на стремительно разлившийся по телу жар.
- Женька, не сходи с ума.
- Куда уж дальше сходить?
- Сколько ты выпила?
- Немножко. Вчера ты – немножко, сегодня – я.
Теперь, близко, даже в полутьме он видел ее глаза, полные любви и желания, напряженные полураскрытые губы. Чувствовал ее тепло, ее нежность, ее зов.
- Родная моя, не надо, - сдержав стон, тихо произнес он. – Нам и так сложно. Хочешь еще крепче затянуть узел? Как развязывать потом?
- Потом – рубить, - она потянула пояс на халатике, скинула его. – Топором.
- Прекрати… - он закрыл глаза, но это было бесполезно – ее ладони на его щеках, лицо – совсем близко и жаркий, умоляющий шепот:
- Рома, Ромочка… любимый мой… Мы разъедемся… На полгода или на год… Когда встретимся в следующий раз, может быть, я буду чьей-нибудь женой, всё уйдет в прошлое, в глубины памяти, но сейчас… сейчас побудь со мной, я прошу… Я так тебя люблю!.. Миллион лет люблю, идиотка прокаженная!.. Пусть кто-то думает, что это грех – мне всё равно, я так не считаю, для меня это светло… Ты запомнишь, что это я пришла к тебе, сама навязалась, что это я во всем виновата, ты ни при чем! Пожалуйста…
…Потрясли ее слова «для меня это светло». Самого весь день преследовала эта метафора.
- Что ж ты творишь, - пытаясь ее образумить, отодвинуть, избежать столь катастрофической близости к ней, он вынужден был прикасаться к ее шелковой коже, ладони горели, сил сопротивляться не оставалось. – Свяжу сейчас. Вот этим пояском. Я не железный – ты не понимаешь?!
- Так на это и расчет, - она горела огнем и отчаянием, сумасшедшая смесь, горела и целовала, - на это и расчет, что не железный. Пощади – я вечер убила на этого долбанного некрокодила Гену, я его ненавидела люто и хотела пристукнуть чем-нибудь тяжелым по голове, например серебряным подносом для бокалов… Всех ненавидела, кроме тебя!.. Только о тебе и думала… С ума меня сводишь… Мы завтра начнем забывать, всё забудем, пожалуйста – завтра! Не сегодня…
- Жень, мы не должны…
- Мы не должны, - торопливо согласилась она, забралась на постель с ногами и прижалась губами к его шее, обхватив за плечи. – Мы не должны – так мы и не будем!.. С завтрашнего дня – не будем!.. У меня чертова туча планов, другой город и другая жизнь!.. Даже не напомню ни о чем. А если напомнишь ты – сделаю удивленные глаза и пошлю тебя к психиатру с твоими навязчивыми воспоминаниями о том, чего не было!.. Но не сегодня, Машка…
- Дурочка… - не выдержав, Роман хрипло простонал и ответил на ее поцелуй, и потом, после него, уже задыхаясь, еще раз попытался «повернуть реку вспять». – Женька, опомнись. Остановись, Наказание мое Божеское. Унесу сейчас под холодный душ!
- Это не поможет… - ее быстрые поцелуи – повсюду. – Не поможет, я пробовала. Я даже в снегу валялась на улице. В сугробе под твоим окном. Без шапки. Беда приключилась – крыша у меня сорвана. У меня волосы мокрые – от снега, они пахнут снегом. Ты чувствуешь запах снега?.. Чувствуешь меня? – нашла его ладонь, прижала ее к своей левой груди с острым соском, под которой неистово билось ее сердечко. – Чувствуешь?..
…Малиновский чувствовал одно – эту схватку он проиграл. Помимо всяческой воли руки его налились силой, обхватили пылающую Женьку, опрокинули ее на спину. Ее глаза сияли счастливыми звездами. Благодарно отдалась во власть его губ, уже понимая – волшебство необратимо…

20

Катя и Жданов поужинали в «Лиссабоне». Ее потрясла не роскошь обстановки и не изысканность блюд – со всем этим уже приходилось сталкиваться на переговорах. Потрясло поведение Андрея.
Он ею гордился. Так явственно и открыто, что в реальность происходящего не верилось вопреки глазам и слуху. В ресторане было многолюдно, много знакомой Жданову публики – они подходили поздороваться, и всякий раз он откровенно радовался возможности представить Катю.
Он говорил: «Знакомьтесь – моя Катя». И счастливо улыбался.
Кто-то был удивлен, кто-то растерян, кто-то просто нейтрально вежлив.
Катерине хотелось закрыть глаза и попросить у Бога: если это сон – пусть он не прерывается. Она согласна жить в грезах и никогда не вернуться на Землю, в свою привычную жизнь. Если это мир фантазий, некий «виртуал» - альтернатива ее будничному существованию, то она выбирает его…

…Потом они медленно шли по зимней аллее, взявшись за руки, и сон не заканчивался. Иллюзия или реальность – уже было не важно.
- Кать, ты замерзла?
- Совсем нет. У вас горячая ладонь, Андрей Палыч.
- Твое «вы» кружит мне голову, но вызывает некую оторопь. Как-то будем с этим бороться?
- Зачем бороться? – она улыбнулась. – Мне нравится так, как есть. Как рождается... Смотрите – какая грустная скамейка.
- Грустная? – не понял Жданов.
- Ага. Ну, приглядитесь. На ней – островки снега, заметно, что давно никто не сидел, ни влюбленных пар, ни говорливых подружек, ни ворчащих старичков… Только окурок – видите? Древний, съежившийся, сырой. Печальная картинка. Скамейки зимой такие одинокие. Это не их время.
Катя взяла окурок двумя пальчиками и выбросила его в урну.
Изумленный Андрей развернул ее к себе, близко заглянул в глаза.
- Ты будешь меня удивлять, - тихо и с волнением произнес он. – Будешь удивлять каждый день – я уже знаю. Я так понимаю Ромку. Прости, прости, что я о нем. Мне его жаль, но ничего не могу поделать – счастлив, что ты выбрала меня.
- Я вас не выбирала. Я вас люблю.
- Спасибо, - он перевел дыхание. – Спасибо тебе, птица.
Поцеловал ее тут же – у «грустной скамейки». Невесомо. С нарастающим жаром. С горячей благодарностью к этим отвечающим губам.
- Вы обещали рассказать, почему я – птица, - Катино дыхание выдавало ее смятение. Глаза туманились от робости и желания, от всё еще неверия – что вот тут, на холодной безлюдной аллее, под этими фонарями и черными ветками деревьев, начинает твориться ее чудо, и оно – наяву.
- Я расскажу, Кать. Давай всё-таки вернемся в машину – не хочу, чтоб ты замерзла. Хотя сам – ты права – горю. И не только в ладонях… Не испугал? – спросил он с тревогой.
Она отрицательно покачала головой.

- Отвезти тебя домой? – спросил Жданов, повернув ключ зажигания.
- У вас грустный голос, Андрей Палыч.
- Как та скамейка? – он улыбнулся. – Нет, Кать, я не грустный. Мне очень хорошо. Восторг и невесомость. Высокопарно сказано, конечно… Неважно у меня с лексиконом.
- Мне кажется, вы всё стараетесь делать правильно.
- В смысле?
- Первое свидание. Ужин в ресторане. Потом девушку положено тут же проводить домой. Как в песне старинной: «На крылечке твоем каждый вечер вдвоем…»
- Права, Кать, - Андрей  не выдержал – рассмеялся. – Опять удивляешь. Скажу правду – хочу пригласить тебя в гости. Прямо сейчас. Не по этикету?
- Не по этикету, - согласилась она. – Но у меня есть немного времени.
Он придвинулся к ней, мягко повернул ладонью ее лицо, глаза в глаза:
- Я хочу, чтобы ты понимала – это никакая не банальность, элементарно – тяжело так рано расставаться с тобой. Моя любимая со мной еще на «вы», и ей совершенно нечего бояться.
- Я знаю это, - ответила Катя с нежностью. – Нисколько не сомневаюсь в вашем благородстве.
- Ты забыла добавить: «Андрей Палыч», - количество смешинок в его взгляде увеличивалось.
- Да, как я могла, - так же шутливо подхватила она. – Нисколько не сомневаюсь в вашем благородстве, Андрей Палыч. А караоке у вас есть?
- Что?!
- Я знала, что вы испугаетесь, - рассмеялась Катя. – Не волнуйтесь, я не предлагаю вам устроить вечер под названием «Лейся, песня». Просто вспомнила, как пела песенку Снегурочки, а Дед Мороз побоялся присоединиться.
- О, это был особый момент в моей жизни, Кать. Как раз с птицей и связанный… Так, я, кажется, догадываюсь. Ты специально напомнила мне про Деда Мороза и Снегурочку. Мы будем играть в дедушку и внучку, и это поможет мне не забыться ненароком.
- Точно.
- Принимаются условия, птица моя. Поехали…

…В камине плясало пламя – густое, рыжее, завораживающее. Андрей придвинул поближе к огню широкое кресло для Кати, очень удобное – в нем можно было утонуть, сам сел на ковер.
- Можно, я у твоих ног, Кать? Не только потому, что мне это приятно – в самом деле удобно. Привык так. Держи.
Он протянул ей бокал с вином рубинового цвета, она его приняла. Не могла отвести глаз от пламени:
- Как красиво.
- Рад, что тебе нравится.
- В Питере тоже был камин, - сорвалось с ее языка. Тут же спохватилась: – Простите.
- Ничего, - сдавленно произнес он. Червячка ревности задушил глотком вина.
- Я вспомнила про Питер не из-за Романа, Андрей Палыч. Просто я не избалована каминами. Этот – второй в моей жизни. Вот печь в деревенской избе много раз видела. В Забайкалье.
- Я понимаю, Кать. А насчет Ромки… раз и навсегда. Он – мой лучший друг. Ты – моя любимая. Мне так хочется, чтобы не было ни одной пострадавшей стороны. Но я, похоже, утопист.
- Роман был странно спокойным сегодня, - задумчиво сказала она.
- Спокойным – да. Я заметил. Но у него всё внутри. Ромка поразительно изменился в последнее время. И я понимаю – из-за чего. Из-за кого.
- Я не об этом. Он был именно странно спокойным. Ушедшим куда-то далеко в своих мыслях. Такое впечатление, что со мной это никак не связано.
- Ты меня успокоить хочешь, птица? – Жданов улыбнулся.
- Нет, я так чувствую. Кстати, о птице…
- Да, о птице. Однажды я открыл дверь в каморку и увидел инопланетянку. Птицу из неведомых миров. При этом она поразительным образом оставалась Катей Пушкаревой, золотой моей помощницей. Естественно, я решил, что раздружился с собственной головой. Переработал. Моргну – и всё пройдет. Не прошло. Моргнул сто раз – тоже не прошло. Потом птица предложила мне спеть дуэтом. А мне не только петь – говорить было проблематично. Зато я слушал, как поет гостья с птичьей планеты, попутно размышляя – сможет ли человек вести машину, если у него землетрясение в каждой клетке? Вот так осознавал, что люблю. Это был шок… Я бред несу, да, Кать? – он поднял на нее глаза и с изумлением увидел капли на ее ресницах. – Катюша, ты что? Я что-то не то сказал?
- Всё в порядке, - торопливо и ободряюще улыбнулась она ему, сняв очки и быстро проведя ладонью по глазам, но одна капелька всё же успела «совершить побег» - соскользнула по щеке.
- Нет, не всё в порядке, - Андрей поднялся, склонился над ней. – По какому поводу слезки? Немедленно признавайся дедушке, внучка.
- Я очень счастлива, - просто ответила Катя.
- Уф. Слава богу, - он погладил ее по щеке. Переместил ладонь на затылок, склонился еще ниже, поцеловал… и понял, что контролирует себя совсем не так хорошо, как самоуверенно предполагал. Может, оттого, что прежде она не впускала его в себя так доверчиво, сдерживалась, не раскрывалась так. Или домашняя обстановка действовала – он тут хозяин, властелин положения, и ему пламенно хочется власти над этой девушкой…
Катя обняла его за шею, он потянул ее на себя, буквально снял с кресла. Самозабвенно целовались стоя, обдаваемые жаром камина, добавленным к огню тел. Ласки уже так напоминали прелюдию, что самое время было попросить Катю – если она собирается его остановить, сделать это немедленно…
Но она вдруг сама напряглась и замерла в его объятиях. Спрятала лицо у него на груди.
- Что, Катюш? – выбираясь из горячечного наваждения, хрипло шепнул Жданов.
- Простите…
- Это ты прости, - он глубоко вдохнул-выдохнул несколько раз. – Пообещал быть выдержанным, а сам с ума схожу, мужлан… Хорош Дедушка Мороз. Я всё понимаю, Кать, и не тороплю. Можно тебя спросить?
Она кивнула утвердительно.
- Это личный вопрос.
Снова кивок.
- Очень-очень личный.
- Спрашивайте, - Катя подняла к нему спокойное лицо с ясным, открытым взглядом.
- У тебя был кто-нибудь? Я имею в виду…
- Я поняла. Да, был один. Давно.
Поразило даже не то, что она ответила так прямо на щекотливый вопрос, а то, что глаза ее при этом налились холодом и неприязнью. Отторжением.
- Кто он? – непроизвольно вырвалось у Андрея.
- Подонок, - не замедлила она с ответом.
- Не хочешь рассказать? – он с тревогой вглядывался в ее побледневшее печальное лицо.
- Хочу, - шепнула Катя как-то потерянно. – Только это совсем не веселая история.
- Давай вот так, - Жданов легко поднял ее на руки, сел вместе с ней в кресло. – Свернись поудобней и рассказывай. На меня не смотри, если стесняешься. Вон, на огонь смотри. Кать, что ты хихикаешь?
- Карлсона вспомнила. Как его отпихнула фрекен Бок, и он оказался на коленях у дяди Юлиуса. Удобно устроился и заявил: «Давай играть в дедушку и внука. Рассказывай мне сказку, только не очень страшную, а то я испугаюсь», - смех в Кате быстро угас. – Сказка действительно страшная, Андрей Палыч. И стыдная.
- Постараюсь не испугаться, - серьезно произнес он.

…История со студентом Денисом его потрясла. Держал Катю в объятиях, прижимал к себе, гладил по голове, словно запоздало уберечь хотел от давнего отчаяния, униженности, раздавленности. От холодной, циничной жестокости, глумливых насмешек за спиной, чего-то даже более грязного, чем тупое физическое надругательство, поскольку причина всему – денежный интерес.
По мере ненависти к юным мерзавцам в душе Андрея рос ледяной ужас.
Видел себя и Романа.
Слышал голоса, безжалостно отчетливые в немилосердно ясной памяти.
«- Палыч, поверь профессионалу – шанс есть только у тебя.
- Ты как заведенная шарманка, Малиновский, с фразой с этой. Ну давай – ляпни еще раз про свое редкое врожденное заболевание – абсолютное чувство прекрасного. Оно, может, и редкое, но должен тебя огорчить – я им тоже страдаю, так что мы на равных. Давай просто кинем жребий – он и определит, кому достанется эта кошмарная миссия. По-моему, это будет справедливо».
…Они всерьез замышляли сделать это, «профессионалы» чертовы. Не прыщавые юнцы – взрослые мужики. Вот с этой девочкой. С этим теплым чудом, пожалевшим сегодня «грустную скамейку» в холодной аллее.
Всё по той же причине – деньги…
И что получили вместо «кошмарной миссии» – оба?
Любовь – выстрелом в сердце.
Господи, спасибо тебе за такое «наказание»…
- А вы говорите – «птица», Андрей Палыч, - вздохнув, закончила рассказ Катя. – Как мне после такого поверить в птицу?
- Ты птица, - мучимый раскаянием, сотрясаемый жгучей нежностью, Жданов осыпал ее личико поцелуями, - птица моя нездешняя, счастье мое незаслуженное, а те подонки – полные идиоты, убил бы… Тебе больно вспоминать?
- Уже не больно. Противно, - она доверчиво прижималась к нему, целовала в ответ.
- Ты его любила?
- Мне казалось – да. В общем-то не с чем было сравнивать.
- Тебе было хорошо с ним?
Катя смутилась, опустила голову.
- Кать… я далеко захожу в своих вопросах, да? Прости. Сам не понимаю, почему мне это так важно.
- На самом деле… - она очаровательно порозовела лицом, по-прежнему пряча взгляд. – Я могу вам ответить… на ухо…
- Катюша, у меня в квартире «жучков» нет, честное слово, - Андрей улыбнулся.
- Так психологически проще, - Катя обвила его шею руками и шепнула, приблизившись. – Мне было больно и холодно. Пахло портвейном и окурками. Я казалась себе какой-то… избитой, что ли. Хотелось ласковых слов, но он быстро уснул. Я еще подумала – и что люди в этом находят?..
- О господи. Вдвойне урод, - опьяневший, тем не менее, до головокружения от таких откровений Жданов слепо нашел губами ее губы…
«Работа и одиночество». С юности заледеневший в своем одиночестве птенец.
Отогрею тебя, птица.
…Когда ласки стали слишком смелыми и Катя напряглась, Андрей тихо произнес (неровный голос выдавал страсть, но был тверд):
- Ничего фатального не будет, Кать, не сегодня. Но пожалуйста, доверься мне.

…Сказочные ощущения нарастающего восторга сквозь неразрывный поцелуй. От стыда бы, наверное, провалилась, если б не эти набеги обжигающих волн, порожденные его рукой. Всё сильней и сильней. Сдерживать стоны больше не получалось. Сладостное ожидание неизведанного, острое до пытки, и взрыв… снопы искр, помутнение в горячей голове.
- Милая… - шепот и поцелуи Андрея. – Милая моя, ты прекрасна…
- Что это было? – всё еще вздрагивая от медленно затихающих жгучих судорог, пробормотала Катя.
- То самое, - он любовался ее разрумянившимся лицом.
- А как же… - она запнулась. Так и не открывала глаза.
- Как же я? – догадался Жданов, улыбаясь. – А я – с балкона в сугроб, очень действенный способ… Кать, шучу. Я счастлив.
- Ох.
- Посмотри на меня.
- Не могу.
- Это еще почему?
- Не знаю.
- Что – так и не посмотришь?
- Нет.
- Никогда?
- Никогда.
- А на работе?
- А на работе я буду смотреть только в рабочее расписание, - Катя уже с трудом удерживала рвущийся из груди смех.
- Какой ужас, - с удовольствием подыграл ей Андрей. – Что же я натворил. А может, и к лучшему. Ты не будешь видеть меня, но других мужчин ты не будешь видеть тоже. Главное – во всем искать свои плюсы.
Она не выдержала – рассмеялась и обняла его. Всё еще в потрясении.
«Это вот так бывает? – обрывочные мысли в ошалевшей голове Андрея Жданова. – Это когда вот ТАК радуешься, что живешь на этой планете, третьей от Солнца?..»
И еще раз: «Господи, спасибо тебе…»

…Безжалостное время напомнило о себе Катиным мобильником.
- Ну вот. Папа пытается дозвониться.
- Я отвезу тебя сейчас. Но с родителями надо что-то решать. Я не хочу встречаться с тобой втайне от них. Так что, Кать, в ближайшие дни… зови в гости.
Она кивнула. Молоточком в висках: нет, это всё сон, сон, сон…
- Ну? – Андрей, хитровато сощурившись, заглянул ей в лицо. – Ты всё еще со мной на «вы»?
Катя положила ладони ему на щеки и прошептала прямо в глаза:
- Я. Тебя. Люблю.

* * *

Темно в спальне. Только зыбкий свет из прихожей да из окна – молочные блики фонарей.
- Я люблю тебя… - обессиленный Женькин шепот. В ее почти невидимых глазах-звездах – блаженное торжество. Тут же добавила: - Не отвечай. Не смей ничего говорить.
- Колдунья… - Малиновский целовал ее шейку с бьющейся жилкой, рука, лежащая на ее горячем животе, подрагивала. – Бестия моя. Что ты со мной сделала, а?
- Молчи, - взмолилась она и крепко его обняла. – Молчи, Машка, мне завтра маме в глаза смотреть.
- А мне по телефону с ней говорить. Отвечать на вопросы, как ты себя тут вела, хорошо ли я о тебе заботился. Тоже «заманчивая» перспективка.
- Ну, мы же справимся? – ее жалобная солнечная улыбка в полутьме. – Мы же всё сможем, да?
…Молчали, не расцепляясь друг с другом. Чуткая, звенящая тишина.
- Женька… я ни черта не соображаю, - сознался Роман, прижимая к себе теплое покорное тело и пугаясь собственного неистового желания владеть им вновь и вновь. – Ничего не понимаю вообще. Слишком густая концентрация потрясений в коротком промежутке времени.
- Я уеду – и ты успокоишься. Всё образуется…
- Сама-то в это веришь?
- Верю, - с какой-то яростной твердостью ответила она – как припечатала. Неожиданно спросила: - Как Катя?
- Катя – хорошо. Она счастлива.
- Тяжело тебе…
- Перестань.
- А чего переставать? Ты же ее любишь.
- Жень… Катя – мечта. Сама Катерина жива-здорова, а мечта умерла – ты сама сказала. С трупом жить я не собираюсь.
- Ну да, - вздохнула Евгения. – Катя – мечта, а я – сестра. Не везет тебе, Машка. Но ты такой потрясающий… Ты лучше всех… Ты встретишь… хорошую женщину, самую достойную… Черт, - она по-детски всхлипнула. – Я ее уже ненавижу!..
- Ты плачешь, что ли? – изумленный Роман повернул к себе ладонью ее личико, засмеялся, сцеловывая ее слезы. – Чудо мое. Сама нафантазирует – сама расстроится. Всё сама. Женщину какую-то придумала…
- Скажи еще – отныне никаких женщин, в монастырь уйдешь, - попыталась произнести сердитым голосом Женька, но не вышло сердитым – мешало наслаждение от его поцелуев. – Очень смешно. Всё я понимаю, Машка…
- Ну, то, что ты у меня самая понятливая на свете – я уже усвоил.
- Не смей хихикать надо мной!
- Иди ко мне, - его ласки становились всё более требовательными.
- Ни за что! – пьянея от его срывающегося горячего дыхания, она тем не менее лихо изобразила гордое неповиновение, перехватив руку Романа. Только больше разожгла его этой борьбой…
Страсть зашкалила. Подчинение натиску – острое и сладостное. Последние судороги были такими мощными – как небеса на землю обрушились.
- О господи… - выдохнул он после стонов. – Женька моя... не отпущу никуда…
- Мой хороший… - она гладила его обеими ладонями по спине. – Отпустишь… и знаешь это…

…Эта ночь была серебряной. Казалась такой. Наверное, из-за молочных бликов из окна и тоненькой полоски света из прихожей.
- Машка, засыпай. Хочешь, я уйду к себе?
- Я не хочу спать. И ты никуда не уйдешь.
- Не-е-т, ты сейчас уснешь. Я тебе наколдую сон. Я же колдунья – сам сказал… Ресницы станут тяжелыми-тяжелыми. В голове затуманится. Мысли впадут в транс… И будет сон. Крепкий и светлый. И приснится что-то очень хорошее, знаешь… летнее такое, теплое. Какие-нибудь ромашковые луга. Ты ведь Ромашка… Ромашковые луга и много солнца на синем небе…
- Девушка, я, кажется, разгадал ваш коварный план, - сказал с грустной улыбкой Малиновский, и впрямь околдованный ее шепотом – кружилось и вращалось в голове, искры вспыхивали. – Вы хотите меня усыпить и сбежать в аэропорт. Ничего у вас не получится. Вы ведь в моих объятиях. Малейшее ваше движение – и я выйду из любого забытья…
- Не выйдешь, - произнесла она уверенно.
- Жень… давай серьезно. Отложи отъезд. Еще хоть на день. Нам надо спокойно поговорить.
- Машка, о чем говорить? Еще больше запутаемся. Нет, нет. Я твердо решила.
- А мое мнение не учитывается?
- И какое оно, твое мнение?
- Для того, чтобы мне его иметь, надо хоть как-то успокоиться и собраться с мыслями. А мы без перерыва – как на американских горках…
- Ничего нового ты не надумаешь, глупый мой братик. Молчи… Лучше слушай мои ромашковые истории.
- Женька…
- Слушай, не перебивай…     

Роман опомниться не успел – очутился в плену ее напевного голоса, какой-то затейливой детской сказки, которую она вещала ему в ухо, периодически целуя в мочку и в край щеки – так мать целует ребенка, который никак не засыпает. Завораживала, туманила, баюкала. В какой-то момент он с ужасом понял, что действительно отключается. Встряхнул головой – Женькина теплая ладошка тут же легла на его щеку, и ласковые губы  подарили ему невесомое прикосновение в лоб…
…А сказка была – про какого-то мальчишку, заблудившегося в глухой чаще. Как бродил он среди деревьев и встречался с разными диковинными существами. И все они указывали ему неправильный путь – кто-то ради забавы, кто-то по злобе душевной, а кто-то – сам искренне заблуждаясь. И только одна маленькая птица чирикнула мальчику с ветки верное направление – к ромашковому лугу. Через этот луг и лежал путь домой…
«Я не сплю, - в ватном тумане твердил себе Малиновский. – Не сплю. Не сплю…»

…Глаза открыл от тревожного внутреннего толчка. На будильнике – без десяти восемь. Значит, и звонка не слышал. Евгении рядом не было.
Не было ее и в комнате. Ни ее, ни сумки.
На столе записка: «Машка, выбрось из головы идею мчаться за мной в аэропорт – ты по-любому не успеешь. Я знаю, я наколдовала. Да и глупо это, бессмысленно – сам прекрасно понимаешь. Удачи тебе, мой любимый брат. Рисунок – для тебя. Давно набросала, вчера наконец закончила. Ну, или отдай его Кате. Передай привет ей и Андрею. Пусть всё будет хорошо. Твоя сестра Женька – Божеское Наказание».
Рядом с запиской действительно лежал рисунок. Катин портрет…

21

Неделю спустя

- Ну что, финансовый директор Ника-моды? – проворчал, откладывая газету, Валерий Сергеевич. – Поделись мыслями насчет подруги своей, Екатерины Валерьевны. Ты вон, гляжу, аппетит не потерял – пятый блин с мясом наворачиваешь. А принцесса наша опять унеслась сегодня на работу чуть свет и на одном глотке кофе со сливками. Исчезает рано, приходит поздно, спасибо – дома пока ночует. Тесно общалась с неким Романом, причем этот факт из нее мать клещами вытянула, всё молчком, ни словечка. А давеча сюрприз – вот мой начальник Андрей Палыч, вы уже знакомы, здрасьте-здрасьте, мы с ним встречаемся. Без отрыва от производственного процесса. И этот самый Андрей Палыч смело так в глаза смотрит, улыбается. Мол – всё путем, невесте отставку дал, люблю вашу дочь. Вот объясни мне, Николай Премудрый, - что это за метаморфозы такие, что это за «время стрессов и страстей»?
- Да ладно вам, дядь Валер, - поморщился Колька с набитым ртом. – Вы бы еще воскликнули с пафосом: «О времена, о нравы!». Отвечаю по пунктам – да, я аппетит не потерял, за мной же сильные мира сего не ухлестывают, у меня в жизни по-прежнему одна отрада – стряпня тети Лены. Что касается Катьки, то, говоря литературным слогом, в схватке за ее сердце сошлись два прекрасных рыцаря. Победил наипрекраснейший. Что вас не устраивает? Гордиться должны таким успехом.
- Ага, прямо так и распирает от гордости, - хмыкнул Пушкарев. – Быстро всё слишком, ты не находишь?
- А чего тянуть-то? – Зорькин подцепил с блюда шестой блинчик. – В каких-нибудь племенах разговор вообще короткий – мешок на голову и через седло.
- Я тебе дам – мешок на голову!
- Да вы мне хоть мешок, дядь Валер, хоть не мешок… стихию не остановишь. И потом, Жданов же цивилизованно пришел, предупредил – встречаемся. Чтобы, если что, вам не обухом по голове…
- «Если что» - это ты на что намекаешь?!
- Дядь Валер, ну вы как маленький. Люди встречаются, э… всякое случается. Рифма, однако.
- Поварешкой по лбу не хочешь?
- Не хочу, - честно ответил Николай. – Что вы так нервничаете?
- Лен, ты слышишь? Он еще спрашивает – почему я так нервничаю!
- И впрямь, не горячись, Валера, - отозвалась Елена Александровна, гремя над раковиной тарелками. – Мне понравилось, как держался Андрей Палыч. Очень уверенно.
- САМОуверенно, я бы сказал, - буркнул Пушкарев. – А про свои дальнейшие намерения относительно Катерины – ни слова!
- Это вы про руку и сердце, что ли? Да кому сейчас нужны эти формальности? – хихикнул Колька и получил за это. Правда, не поварешкой по лбу, а свернутой газетой по затылку. Вздохнул и угрюмо произнес: - Вечно я огребаюсь ни за что ни про что. Всего лишь назвал вещи своими именами. Вот невесте своей бывшей Жданов делал предложение по всей форме. И что? Где она сейчас, эта невеста?
- Предлагаешь мне благодарно кланяться ему в ноги просто за то, что он на мою дочь внимание обратил?
- Да любит он ее, дядь Валер, - без очков видно. А дальше… что будет, то и будет. Ни вы, ни я, ни тетя Лена, ни остальные миллиарды земного населения не в силах ничего изменить.

* * *

- Андрей, я ничего не понимаю! – крайне взволнованный голос, почти крик Маргариты Рудольфовны в трубке. – Я почти неделю не могу дозвониться до Кирочки, ты отвечаешь как-то туманно, да и вообще – никакие это не ответы! Что происходит?
- Мам, я же тебе говорил. Кира в Праге в командировке, возвращается завтра.
- Завтра? Значит, я тоже в Москве буду завтра. Отец не сможет вырваться, а я прилечу – решено. Мне надоело сидеть тут и гадать на кофейной гуще, что там у вас творится!
- Хорошо, - обреченно согласился Жданов. – Завтра так завтра. Как раз поспеешь к совещанию. Будут все Воропаевы, Юлиана обещала заехать.
- Отлично. До встречи, сынок.
- Пока, ма.
Андрей положил трубку, оглянулся на Катю. Она сидела на своем месте, скрепляя степлером листы документов. Работала четко и сосредоточенно, ибо бумаг было много, важно было не перепутать «пары».
- Девушка, а, девушка, - с улыбкой проговорил Жданов, - можно вас отвлечь на секундочку?
Она отрицательно покачала головой и приложила палец к губам – мол, дело срочнейшее, никак нельзя отрываться. Смешливые огоньки прятала под ресницами.
- Девушка, милая, - он добавил в голос бархата. – Я вас умоляю подарить мне хотя бы взгляд.
Ее глубокий вздох означал отказ.
- Кать, - рассмеявшись, бросил игру Андрей. – Ну серьезно – посмотри на меня. Ты ведь слышала мой разговор с мамой, поэтому и затаилась, да? Надеюсь, не испугалась ее завтрашнего приезда?
- Не испугалась…
- Слава богу.
- Ты не дослушал. Я не испугалась, я просто в ужасе, - созналась она.
- Так. Значит, нынче вечером будем лечить твой ужас.
- Каким образом?
- Это сюрприз, - он подмигнул. – Да, Кать, завтра нам предстоит «веселый» день. Нашествие всего клана Воропаевых плюс мама – прямиком с берегов Туманного Альбиона. Но через это надо пройти. Ты у меня храбрая девочка. И я всё время буду рядом. Я бы уже сам давно всё всем рассказал, если бы не дурацкое Кирино требование молчать до ее приезда. Понятия не имею – зачем ей это понадобилось, но отказать не смог.
- Я понимаю, - ласково улыбнулась ему Катя.
Звякнул в кармане пиджака мобильник Жданова. Он открыл СМС-сообщение, прочел, нахмурился. Поднял глаза на Катю.
- От Ромки. «В офис не приеду. Федор привезет документы».
- Опять? – расстроилась она.
- Угу. Он вообще появлялся на этой неделе в Зималетто?
- Кажется, я видела его один раз, издалека, у ресепшена. Конверты какие-то забирал у Маши, - Катя потерла пальцами виски.
- Тогда тебе повезло – я не припоминаю его нахождения в этих стенах несколько дней. Отделывается эсэмэсками, причем такое ощущение, что включает телефон, только когда ему самому это надо. Как ни наберешь – «абонент вне зоны доступа».
- Съезди к нему домой. Попробуй с ним поговорить, - горячо произнесла она. – Он же твой друг!
- Кать… - Жданов посмотрел на нее с печальной нежностью. – Я бы непременно так и поступил. Но разве ты не понимаешь, в чем дело? Это же из-за тебя он так себя ведет. Он не может видеть нас вместе. Я разрушил в нем надежду. И я же в душу к нему полезу?
- Что-то не стыкуется, Андрей, - она с сомнением покачала головой. – В тот самый день – помнишь, после нашего объяснения накануне, он пришел на работу, был спокоен, хотя и задумчив, нормально разговаривал и с тобой, и со мной, в лифте вместе ехали. Как раз в тот день от него можно было ожидать неадекватного поведения, когда только-только всё произошло и еще очень больно. А сейчас?.. У него что, боль по нарастающей?
- Да всяко бывает.
- А вдруг это все-таки что-то другое? Вдруг ему помощь твоя нужна?
- И поэтому он все время отрубает мобильник? – Андрей вздохнул. – Ладно, завтра он по-любому обязан быть на совещании. Погляжу хоть на него. И попытаюсь поговорить.
- Ну и денек завтра будет, - Катя представила и зажмурилась. – Все Воропаевы, Маргарита Рудольфовна… Роман… И я – прямо по Цветаевой – к столбу…
- Чего-чего?
- К столбу, - повторила она и фыркнула над его недоуменным видом. – Ну, это стихи Марины Цветаевой:

Пригвождена к позорному столбу
Славянской совести старинной,
С змеею в сердце и с клеймом на лбу
Я утверждаю, что невинна…

- Обалдеть, - рассмеялся Жданов. – И где столб установим – посередине конференц-зала? Вязать будем как – веревкой, цепями?.. О, я представляю, как ты будешь прекрасна на этом столбе позора. С распущенными волосами, в короткой тунике, бледная, беспомощная, обездвиженная…
- Негодяй! – Катя, смеясь, шлепнула его по груди папкой и тут же попалась в ловушку – Андрей перехватил ее руку и вытянул девушку из-за стола, прижал к себе.
- Напридумывала себе страхов, птица. Твой единственный столб – это я, и я тебя к себе пригвождаю. Но стихи сильные. Со страстью.
- Цветаева и страсть – синонимы, - пробормотала она, плавясь в его объятиях. – У нее еще такие строчки есть:

Пригвождена к позорному столбу,
Я всё ж скажу, что я тебя люблю.
Что ни одна до самых недр – мать
Так на ребенка своего не взглянет.
Что за тебя, который делом занят,
Не умереть хочу, а умирать…

- Здорово. Не читал, - признался Андрей, обнял ее крепче. – Невежа я у тебя в этом плане, да?
- Ага, - она счастливо улыбалась.
- Спасибо за честность. Ромке ты тоже стихи читала. Не в упрек, Кать. Кстати, он в данном вопросе меня продвинутей. Увы.
- Да привычка у меня дурацкая – зайдет о чем-то разговор, и строчки в голову лезут. Чего ты хочешь от книжной девочки?
- От этой книжной девочки я хочу всего…
…Легкие, скользящие поцелуи перешли в обморочно-затяжной.
- Андрей…
- Ты умоляешь прекратить или продолжить?
- Издеваешься? Свел меня с ума… неделю назад…
- И?..
- И потом каждый вечер привозил к «моему крылечку»…
- Та-а-ак.
- И целовал…
- Угу.
- И отпускал…
- Гм. Так я молодец или нет?
- Даже слишком молодец. С перебором.
- Де-е-евушка. Вы не в гости ли ко мне напрашиваетесь?.. А вы этим на что намекаете?..
- Ну и наглость, - Катя, давясь смехом, рванулась было из его рук – да куда там…
- Кать, теперь серьезно, - шепнул он ей на ушко. – Мне было очень важно почувствовать, что ты готова к этому. Что ты делаешь сегодня вечером?
- Странный вопрос, - ее взгляд был ясен и невинен. – Я, как обычно, еду с тобой в ресторан, потом ты меня, как обычно, везешь до «крылечка». По дороге мы говорим о завтрашнем совещании, а еще об этом договоре с фирмой «Веста». Я все-таки считаю, что условия у них драконовские, нам невыгодные, и попытаюсь тебе это доказать суровым языком цифр. Ой, надо не забыть захватить с собой калькулятор, потому что…
Шутливая речь была прервана Ждановым при помощи такого откровенного поцелуя, что она задохнулась, вмиг растеряв всю свою иронию.
- Сможешь остаться на всю ночь? – спросил он тихо, глядя ей прямо в глаза.

* * *

Виталий Синицкий, владелец популярного в Москве заведения «Аквамарин», имел прозвище Витаминчик, двухкомнатную квартиру в районе Патриарших прудов, свободный и богемный образ существования, развод с женой, которая образовалась по юности, глупости и по залету, и алименты на сына Игорька. А еще он имел порочное выражение лица, схваченные резинкой длинные каштановые волосы и твердое убеждение: настоящий мужик – это мужик, свободный от всяческих обязательств. И девиз такого мужика: хватай от жизни всё, что можешь, «танцуй, пока молодой», и – никакой кабалы. И еще очень важный момент: слово «чувства» надо исключить из лексикона. ДопустИм только пренебрежительно-ироничный вариант – «чуйства».
Синицкий устраивал вечеринку в своем клубе по поводу покупки новой машины и установления на сцене нового шеста для стриптизерш. По этой причине были  приглашены элитные девочки, плюс ко всему мобильник разослал клич путем СМС  всем светским приятелям, имеющим возможность и  желание откликнуться на зов оттянуться как следует.
…Витаминчик пребывал в самом превосходном настроении между двух длинноногих девиц, «дегустируя» на ощупь грудь одной и коленку другой, когда вдруг заметил, что в зал вошел новый персонаж.
Да, собственно, какой новый – «бывалее» не придумаешь. Роман Малиновский, вице-президент модного дома «Зималетто».
- Какие люди, и без охраны! – Синицкий оживился и прервал «дегустацию». – Сам Малиновский! Ну, почти что Жорж Милославский, криминальной искорки только во взоре не хватает. Вот не думал, что отзовешься. В последнее время от тебя ни слуху, ни духу. Рад тебе, дорогой, дай пять!
Роман быстро и твердо пожал его руку, бегло окинул пустым взглядом млеющих девиц, скупо поинтересовался:
- Какова программа?
- Ну, как обычно, - многозначительно разулыбался Виталий. – Как в известном старинном фильме – «до полного забвения»… А что такое? Тебе захотелось острых новшеств?.. Экстремального эксклюзива?.. А мы разве что-то в этой жизни еще не проходили?.. И вообще – почему ты один? Где верный наперсник Жданов? Я ему тоже СМС отправлял. Кира к ногтю придавила?..
- Я в бар, - проигнорировал вопросы Роман и пошел к стойке.
Синицкий озадаченно смотрел ему вслед. Отметил про себя – обычно легкий, звонкий и порхающий Рома сильно потяжелел в плане эмоций, лицо бледное, резко очерченное, глаза сухие, без блеска, но при этом, вот черт, он стал более красив и значителен, будто наполнен чем-то неведомым. Интрига, однако.
- Простите, лапушки, - извинился Витаминчик перед томными спутницами. – Похоже, у моего приятеля неприятности, я обязан вмешаться. Не скучайте, я скоро.     

…Малиновский опрокинул в себя сто граммов виски и достал из пачки коричневую сигарету с золотистым кружком у фильтра.
- «Кэптон Блэк»? – нарисовавшийся рядом Синицкий заценил марку поднятием брови. – Перешел на такие крепкие?.. Проблемы?..
- Никаких, - уверенно ответил Роман, затягиваясь дымом. – Надеюсь, в твоем заведении курить по-прежнему можно?
- Таким клиентам, как ты, всё можно, - подмигнул ему Виталий. – И все-таки мне не нравится выражение твоего лица. Ты кого-то зарезал или только собираешься?
- Не парься, - Малиновский стряхнул пепел в услужливо поданную барменом пепельницу. – Тебе бояться нечего – ты точно не в убойном списке.
- Ну, просто гора с плеч. Вопрос не по протоколу можно?.. Виски мне, пятьдесят, - бросил Витаминчик попутно распоряжение юноше за стойкой. – А что стряслось с самым легковесным и беспечным тусовщиком города Москвы и его окрестностей? Какая такая проказа-зараза? Ты угольный какой-то или кремниевый, об тебя огонь высекать хорошо… В бизнесе хренота?
- В бизнесе всё просто отлично.
- Не в рифму будь сказано – личное?..
- «С личным – привет», - рассмеялся Роман (каждая новая затяжка табаком - жаднее предыдущей). – Слушай, кто это пел? Запамятовал… А ты сегодня сразу с двумя?
- Одна – твоя, я нынче щедр, - ухмыльнулся Синицкий. – И даже право выбора предоставляю, как гостеприимный хозяин. Рекомендую шатеночку Ольгу. Там потенциал – оргазмов на пять. Интуиция подсказывает.
- Шатеночку не надо, - резко отверг Малиновский и оглянулся на столик. – Блондинка – кто?
- Юленька. Прелестное создание. Мечтает о карьере модели, - сообщил Виталий.
- Знакомо. То, что нужно, - кивнул Роман и придвинул бокал к бармену. – Еще сто. За твое здоровье, Синица.

…Неделю ада необходимо было отпраздновать. Всё тем же способом – иного не придумал.
Лучше бы Женька не отвечала на его звонки. Сменила сим-карту. Это было бы тяжело, но объяснимо и логично. Но у Божеского Наказания была своя логика. Она отвечала – запросто. И даже «братика» не подсовывала через слово, ничего нарочитого, всё очень мило и естественно. Говорила спокойно и легко, создавая прочное ощущение – ничего не было. Бред больного воображения.
- Машка, прикинь, Брянцев, шеф мой, совсем оборзел. Он хочет, чтобы я взялась за оформление японских сказок по какой-то благотворительной программе, практически за гроши – мол, в акции мы участвуем в помощь детям. Нет, сказки на самом деле обалденные, но я так резонно у начальничка спрашиваю: «А компенсация мне какая-то будет за то, что я убьюсь узкоглазых персонажей рисовать за полкопейки?» Он мне пообещал в ближайшее время халявную поездку в Токио  всё по той же программе! Представляешь? Если врет – придушу заразу!
- Женька, как ты? – у Романа не получалось ровно дышать в трубку при звуке ее голоса.
- Ты меня не слышишь, что ли? – удивилась она. – Я ж рассказываю!
- Жень…
- Ой, я про самую потрясающую новость забыла! – восторженно перебила она. – Ритка Пантелеева приехала! Помнишь подружку мою по альпинизму? Вернулась из своей Америки, с мужем развелась. Такая классная стала! Зовет летом на Кавказ…
- Ты что, в горы опять собралась?
- Именно! Ужасно соскучилась по скалам! Только не надо петь мне из Высоцкого: «Ведь Эльбрус из самолета видно здорово!» - звонко рассмеялась Женька. – Машка, у меня вторая линия разрывается, это по работе. Я перезвоню! Целую!
И даже «целую» - запросто. Как обычно, как раньше.
Короткие гудки в трубке – в такт пульсу.
Отрубила, «альпинистка-скалолазка». Как и планировала – топором.
Обещая перезвонить, не перезванивала. Малиновский, изведясь, набирал номер сам – и получался очередной треп из серии «А у нас в квартире газ, а у вас?». Беспечный и веселый Женькин голос убивал. Было в нем что-то, в этом голосе, что напрочь блокировало любой порыв поговорить с ней об их общей жаркой тайне. Наверное, это было правильно…

…Он не мог ничего. Совсем. Не мог ходить на работу, через силу встречался с партнерами за деловыми обедами, документы отправлял по электронке или через Короткова. Остался один, в полной изоляции. Никого не хотел видеть, никто не был нужен.
…В ванной обнаружил поясок от голубого Женькиного халатика – остался незамеченным за махровым полотенцем на крючке.
«Или специально оставила, Наказание мое, чтобы удавился я этим пояском?..»
От гневных мыслей в адрес сестры становилось стыдно – ну а как ей еще себя вести? Она сильная девочка, она справилась и живет дальше. И ему – тоже нужно.
Поклялся себе не звонить, не доставать ее. Холодный ужас – от одной мысли о перспективе ее не слышать.
Ночью казалось – наволочка всё еще хранит аромат ее волос.
Сменил постельное белье – аромат не исчез.
Безумие.
Сегодня не выдержал – позвонил. Мобильник Женьки был недоступен. По городскому номеру ответила мама. Сообщила, что Евгения ночью улетела в Токио. С каким-то своим коллегой Кириллом.
- Заехал за ней на такси, - добавила мама со вздохом. – Серьезный с виду мужчина, обручальное кольцо на пальце. При этом сестру твою глазами просто поедом ел. А она его называла «заяц». Представляешь? Ему все сорок, женатый человек, а этой всё нипочем – «заяц» да «заяц». Хоть бы ты поговорил с ней, Ромочка.
- Поговорю, мам. Она мобильный с собой взяла?
- Нет, не взяла. Роуминг, говорит, дорогой. Да и вернется уже через три дня…
…Спустя пять минут после разговора с матерью пришла эсэмэска от Синицкого.
Вечером Малиновский собрался и поехал в «Аквамарин».

…А после «Аквамарина» была сауна с бассейном и с отдельными номерами. Всё по стандарту. Покрывало на широченной кровати – бордового цвета. Цвета запекшейся крови. В унисон плафонам на стенах.
Белокурая Юленька в одном тонком полотенце, обернувшим ее хрупкую фигурку, подплыла к Роману и развязала его халат.
- Какой ты сильный, - оценила она. – Спортом занимаешься?
Вместо ответа он потянул за край ее полотенца, оно соскользнуло на пол. Всё как в тумане. Будто пар из парной проник к нему в голову, и теперь там густая, непроходимая, горячая облачность. Юленька глядела завлекающе, склонив голову. Шепнула:
- Ты красивый…
Малиновский не двигался. Нарастал в ушах какой-то звук – как приближение самолета издалека. Причем аварийного. Который летит на одном затухающем двигателе, а до аэродрома еще чертова туча километров. Вот-вот случится удар о землю и взрыв.
- Красивый и грустный, - Юленька приблизилась к нему сама. – Такие мужчины – моя слабость. Тебя что, девушка бросила?
Лучше бы она этого не говорила. Роман рывком прижал ее к себе и впился в ее губы. Он умел это делать так, что женщины воспламенялись мгновенно. Юленька оказалась не исключением – охнув, со стоном обхватила его руками за шею. И когда он через несколько секунд резко прервал поцелуй, она в возбуждении снова потянулась к нему, взглядом умоляя не останавливаться.
Но уже – удар о землю и взрыв.
Незримый самолет рухнул в глухой тайге. Где сплошная стена из деревьев и никаких путей – к ромашковому лугу.
«Что ты наделала… Женька-а-а-а?!»
- Я тебе не нравлюсь? – растерянно и обиженно спросила Юленька.
- Извини, детка, - с сожалением произнес Малиновский. – Ничего личного. Просто сегодня не день Бэкхема.
- Не день… кого?
- Не загружайся.
Поднял с пола полотенце и протянул ей.

…Покинуть сауну в разгар разгула удалось незаметно. Роман сел в свою машину, и наступила тишина. Отгороженность от всех и вся.
Вдарил хорошенько по рулю кулаком. Болевое ощущение понравилось. Устало закрыл глаза.
Понимал только одно: минувшая адова неделя - ничто в сравнении с предстоящими тремя днями, когда Женька будет недоступной даже по сотовой связи.

0

8

22

Тем же вечером

- Пап… - Катин голос в телефонной трубке. – Я сегодня не приду.
- В смысле? – искренне не понял Пушкарев. – Куда не придешь?
- Домой.
- На ужин не придешь? Так мы уж привыкли. Во сколько будешь?
- Пап. Я совсем не приду. Только завтра вечером.
Валерий Сергеевич молчал. Осознавал.
- Папа… - мягко окликнула Катерина. – Скажи что-нибудь. Желательно хорошее. Ты ведь всё понимаешь.
- Уверена, что всё? – сдавленно выговорил он.
- Папочка, я тебя очень люблю. Тебя и маму.
- Уводишь в сторону?
- Пап…
- Ладно, ладно. Ты не придешь. Я усвоил. Но завтра мы поговорим. Очень серьезно поговорим, Екатерина Валерьевна.
- Слушаюсь товарищ генерал…
Пушкарев положил трубку и остался сидеть неподвижно, понуро сгорбившись. Обо всем догадавшаяся по разговору Елена Александровна подошла к нему сзади, обняла с грустной улыбкой.
- Валер, ну, не надо, не нагнетай. Ей двадцать пять лет. Это жизнь.

* * *

- Рассердился? – спросил Андрей.
- Ему просто сложно привыкнуть к мысли. А так он золотой.
- Я же тебе предлагал мне самому с ним поговорить. По-мужски.
- Ты что, это нарушение папиного принципа «Пушкаревы всегда самостоятельно отвечают за свои поступки».
- А мне нравится принцип. Значит, придя ко мне, ты совершила поступок?
- Определенно.
- И отвечать за него готова?..
- У тебя подозрительный блеск в глазах…
…Они стояли посреди гостиной, Жданов грел в своих руках Катины ладони.
- Уж не знаю, какой у меня там блеск, - тихо сказал он, - а вот у тебя почему-то пальцы ледяные. А еще, если не ошибаюсь, ты слегка дрожишь. Кать, ты боишься меня?
- Нет, нет, - Катя улыбнулась. – То есть не совсем так. Тут немного другое.
- Не хочешь поделиться?
Она смятенно и ласково гладила взглядом его лицо. Попросила:
- Закрой глаза.
Андрей послушно сомкнул ресницы.
- Представь, что ты всю жизнь мечтал побывать за какой-то гранью, где всё по-другому. В неком параллельном мире, с иными законами. Можешь нафантазировать всё угодно, самое невероятное и желанное. И вот ты там оказался… Разве не боялся бы ты поначалу даже пошевелиться – просто от мысли, что это иллюзия? Что всё сейчас исчезнет?..
…Жданову привиделась «птичья» планета. Припомнились обрывочные фразы Малиновского.  «Много музыки и света…». «Краски такие – неуловимые, нечеткие, размытые, но – с позолотой…». «И речи такие плавные, неторопливые…». «Возможно, все фразы – в рифму, а может, там говорят – как поют…». «И дожди другие – все капли крупные и тоже с золотом...». «А яблоки на деревьях такие большие, розовые и светятся, как будто внутри каждого горит свеча...».
…Он будто стоял посреди всего этого дива дивного и видел Катю, птицу свою, которую наконец нашел. Пугливую, настороженную, изумленную вторжением пришельца. Малейшее неверное движение – и…
- Боялся бы, - вырвалось у него. – Очень боялся бы пошевелиться.
Не открывая глаз, вслепую нашел руками ее лицо. Медленно склонился к нему, по нарастающей температуре дыхания определяя – ближе, ближе. Совсем близко.
От почти робкого размыкания ее губ в ушах зазвенели прозрачные, как хрусталь, родники «птичьей» планеты.
…А потом стало неважно, в каком именно из миров они сейчас пребывают. Кровь неслась быстрее всяческих родников. И стократ  была горячее. Отогрелись, запылали Катины ладони…

…Какой ты был, студент Денис, циничный, гаденький и трусливый слизняк с заболоченной душой, мнивший себя Казановой?.. Как тебе встается по утрам, ходится по этой земле, естся, пьется, спится?.. Сколько ты заработал за то, что прикоснулся вот к этой коже, к этим соскам, к жилке на шее?.. Даже если ты сорвал джек-пот в размере годового бюджета страны – ты жалкий банкрот, студент Денис, ты нищий бомж на куче мусора у помойного бака. Ты уныло смолишь свой окурок, и на дне твоей бутылки осталась пара глотков дешевого мутного пива – вот всё твое состояние сейчас по сравнению с тем, что ты потерял. Тебя жаль даже больше, чем покалеченного ребенка – у того есть шанс на реабилитацию, а у тебя, студент Денис, - нету. И это не мой приговор, не моя власть и компетенция. Это – к небесам.
…Не было всех этих мыслей в голове Андрея, вернее – они мерцали хаотично и обрывочно где-то в глубинах сознания, а вот именно в таких точных формулировках вернутся уже потом… после... Катя была неподвижной, когда он ее раздевал, бережно опустив на постель. Петельки на ее белой узкой кофточке были такими маленькими, что справиться с ними большим пальцам было непросто. И это почему-то пьянило… обоих…
Когда Жданов коснулся ее трусиков, она жалобно шепнула:
- Погоди…
- Иди сюда, - он привлек ее к себе. – Боишься? Я не тороплю. Просто посиди со мной вот так… близко… Итак, что там с фирмой «Веста»?.. Говоришь – драконовские условия?..
- Перестань дразниться, - фыркнула Катя ему в плечо. – Просто ты весь такой одетый, а я…
- Так это разве проблема? Мне самому или поможешь?..
Помогла. Получилось справиться со всем, кроме ремня на брюках – он был тугим и жестким. Рука Андрея накрыла ее ладошку и усилила напор.
- Вдвоем легче, - прошептал он.
Вот и не осталось никаких барьеров.
Никакого повода для промедления.
Но как это волшебно – просто тихо целоваться в предвкушении. Изнемогать от ласк.
- Я люблю… твои руки… - Катя вздрагивала от молний, пронзающих кожу.
- Это всё, что ты любишь во мне? Печально. Радует одно – руки неотделимы от всего остального, так что получайте, девушка, весь комплект.
- Мне нравится, что ты сейчас шутишь, - она благодарно улыбнулась. – Мне так спокойно, так хорошо… тепло. Нравится, что ты такой большой. И немного пугает…
- Что пугает, Кать? – Жданов склонился к самому ее уху, хотя, разумеется, в квартире не было никаких «жучков». – Что я… везде большой?..
Хорошо, что здесь полумрак и не видно розового марева на ее щеках.
А то, что «везде» большой – что ж, как же это не чувствовать, когда оба – на коленях и спаяны друг с другом?..
- Птица моя испуганная, - Андрей успокаивал ее ласковыми поцелуями. – Но самая-самая смелая… И красивая… Вот тут красивая. И тут. И тут…
- Ох.
- Кать, это просто экскурсия, я показываю, где ты красивая.
- Я так и поняла, - она тихо смеялась, наслаждаясь и плавясь. – Теперь так жжет…
- Где?..
- Там, где экскурсовод побывал. А вообще жжет всё тело, я – одно сплошное жидкое олово. Это сон, а ты – волшебник. Ты лечишь мой страх. И ты тоже – нереально красивый. Вот здесь. И здесь. И… здесь…
Коротко простонав, Жданов поцеловал ее по-иному – с глубоким напором, и стало понятно, что шутки закончились, долго сдерживать срыв плотины не получится. Повинуясь его сильным рукам, Катина спина коснулась простыни. Опять змейкой прополз испуг, и Андрей это почувствовал:
- Милая… - как опытный медбрат - ребенку перед уколом. –  Расслабься, девочка моя. Веришь мне?..
- Да…
…И даже если бы не верила, если б хоть чуточку сомневалась – спустя горячечный временной провал обрела бы эту веру вместе с выступившими слезами блаженства и изумления.
…Вжаться, не покидать, остаться в ней навсегда – одно одержимое желание сквозь стоны и лепет.
…Опьяняющий восторг – ей было хорошо... Еще более сводящая с ума истина – теперь точно даже следа от студента Дениса не осталось. Катком его – сверху.
…И только потом ошеломление от осознания – сам-то еле жив от волшебных сотрясений.
…Это, оказывается, вот так бывает. Когда любишь.

- Кать, куда ты отодвинулась?
- Да я на сантиметр.
- Верни мне мой законный сантиметр.
- Задушишь…
- Должен тебя предупредить – это именно то расстояние, на котором ты теперь будешь от меня находиться.
- Всегда?
- Угу.
- Тогда завтра будет самое короткое совещание за всю историю Зималетто.
- Ну да. В общем-то, обсуждать уже будет нечего. Может, и к лучшему?
- Всё шутишь.
- Серьезен абсолютно. А чего мы опять шепчемся, как заговорщики?
- Мне хочется говорить тихо-тихо…
- Говори со мной тихо-тихо, птица моя.
- Только не смейся.
- Не буду.
- Я их и раньше понимала.
- Кого?
- Твоих женщин. Но теперь я понимаю их так отчетливо. Так ярко. Восторг… и это их отчаяние, когда всё кончено.
- Ты их жалеешь, что ли? – Жданов с трудом сдерживал улыбку.
- Да, конечно, - как само собой разумеющееся, ответила Катя. – И тогда жалела. Мне даже хотелось сказать им какие-то теплые слова в поддержку. Той же Изотовой. Я и говорила.
- Чудо ты чудное. Кать, во-первых, речь о бывших женщинах. Во-вторых, что это за разговор про «всё кончено»? Тут тебе уж никак их не понять. Это с ними кончено. С тобой этого слова не понадобится. Никогда.
- Никогда не говори «никогда».
- Укушу сейчас.
- Кстати, совсем забыла, Андрей Палыч. Я давно не сортировала номера в том вашем телефоне, который с мужчинами не соединяет. Как же вы так запустили и мне не напомнили?.. Ситуация наверняка изменилась, надо обновить черно-бело-серые списки, кого-то добавить, кого-то вычеркнуть… местами поменять… прекрати!.. – к концу фразы Катя хохотала, поскольку говорила и одновременно боролась с его попыткой закрыть ее рот поцелуем.
В конце концов Андрею это удалось.
…И опять потом удалось.
- Очень-очень-очень-очень хорошо с тобой… - изнеможенный шепот Кати, открывшей для себя дверь в новый мир.
Как могут эти слова не сводить с ума?..
Над завтрашним совещанием нависала угроза категорического его срыва…

* * *

У женсовета опять – утро потрясений, нервные перекуры и лихорадочное жужжание у ресепшена.
- Катя и Андрей Палыч?!
- Ей-богу. Чтоб мне провалиться!
- Подумаешь – вместе приехали. Они всегда вместе ездят по всяким банкам. У тебя воображение разыгралось, Пончита, на почве беременности. Или ты просто не выспалась – вот и мерещится.
- Если кто и не выспался – так это они! – Танечка обиженно раздула ноздри. – Видели бы вы их лица! Будто до сих пор спят… в счастливом сне!
- А что, счастливые лица только от секса бывают? У Кати со Ждановым одно совместное счастье – заплатили налоги и спят спокойно…
- …и вместе, - не сдавалась Татьяна. - У них роман – я вам отвечаю.
- Это они тебе сами сказали? «Доброе утро, Таня, у нас роман»?
- Да зачем мне что-то говорить? У меня глаза есть. Не верите – у Потапкина спросите! Они мимо вертушки прошли, взявшись за руки! – произвела Пончева контрольный выстрел.
Ошарашенные дамочки притихли.
- Ой… - с ужасом пробормотала Шура. – Шеф-то мой Роман Дмитрич уже неделю в офисе не появляется. Звонит только, распоряжения всякие дает…
- И Кира Юрьевна так внезапно в командировку сорвалась! – осенило Амуру.
- Да тут, похоже, серьезная драма, - ахнула Светлана.
- Бери выше – трагедия, - мрачно уточнила Александра. – Шекспир отдыхает. Эсхил с Софоклом нервно курят в стороне. Мой любимый начальник… в отставке. Лучший друг дорогу перешел. Ну, Катька…
- Заметьте – про Колю мы уже даже не вспоминаем, - хмыкнула Тропинкина. – Это уже позапозавчерашний день. Такими темпами Катя к лету до президента страны доберется.
- Сдался он ей, - отмела Кривенцова. – Я вот на Тома Круза ставку делаю. Или на Джонни Деппа.
- Что вы несете? – вмешалась Уютова. – Языки без костей.
- А что нам, молчать, когда такое творится? – от избытка эмоций Пончева повысила голос. – Я вот, между прочим…
- Кхе, кхе! – остановила ее выразительным кашлем Мария. Она первая заметила вышедшего из лифта Малиновского.
Благодаря взбудораженному воображению дамочек он показался им прекрасным как никогда и печальным, хотя на деле был вполне нейтральным, отстраненно-спокойным.
- Доброе утро, Роман Дмитрич!.. - горячо и сочувственно прогудел женсовет почти хором.
- Доброе, - хладнокровно согласился с ними Роман и протянул Александре черную папку. – Шура, это срочно. В трех экземплярах.
- Будет исполнено! – подобострастно заверила она. – Сделать вам кофейку перед совещанием? Покрепче, как вы любите?
- Не помешает, - равнодушно отозвался он. - Но совещание еще через час. Сначала ксерокопии.
- Ой, девочки… - пробормотала Татьяна, глядя ему, удаляющемуся, в спину. – Он какой-то новый, значительный… Страдание… оно возвышает…
- Блин, - Тропинкина схватилась за телефонную трубку. – Чуть не забыла. Жданов просил, как только Роман появится, сразу сообщить.
- Дуэль? – с ужасом предположила Локтева.
- Света, - укоризненно покачала головой Ольга Вячеславовна.

…В своем кабинете Малиновский обнаружил Андрея, сидящего на диване.
- Оу. Уже доложили? – Роман усмехнулся, снял пальто, сел на свое рабочее место и включил компьютер. – Извини, Палыч, у меня нет времени общаться, надо еще кое-что перекачать с флэшки и распечатать. Если ты с воспитательной беседой и карательными санкциями, то в углу я постою добровольно после совещания. В любом из четырех – какой назначишь.
- Тебе неприятно меня видеть? – прямо спросил Жданов.
- Я уже советовал тебе расслабиться на этот счет.
– Ром, скажи как есть, чтобы я понимал, как себя вести. И еще – если ты решил появляться в Зималетто только в дни совещаний, лучше поставить меня об этом в известность.
- Тебя не устраивает качество моей работы? – Малиновский, не поднимая глаз, черкал что-то в своем блокноте. – Ставь вопрос об увольнении на совете.
- Ромка. Я другом твоим хочу остаться.
- Хочешь – оставайся.
- Как – если ты чужой такой?
- Мелодраматический какой-то диалог, - Роман был непрошибаем, как ограждение в бункере из сверхпрочного сплава, способное противостоять ядерной войне. – Не заставляй меня почувствовать себя каким-нибудь сериальным Хуаном-Карлосом. Андрюх, ну правда – мешаешь сосредоточиться. Потом сам же будешь ворчать: «Где документы?»
- А пообедаешь ли ты со мной сегодня – совсем глупо спрашивать?
Малиновский наконец оторвался от писанины и посмотрел на него. Молча и исчерпывающе. Стало ясно – вопрос действительно глупый. Полный провал операции под названием «Поговорить с Ромкой»…

Маргарита Рудольфовна успела к началу совещания, а Кира – нет, еще добиралась из аэропорта. Явившаяся минута в минуту Виноградова объявила, что времени у нее в обрез, поэтому принялись обсуждать грядущий показ и прочие сопутствующие ему вопросы.
Кристина, как всегда, фонтанировала, всё норовила перебить ровное течение собрания, Милко плавно пытался ее урезонить, и это ему даже удавалось.
Александр сидел молча, реплик не вставлял, периодически косился на Жданова с далеко не ласковым выражением на лице.
Малиновский как пребывал на другой планете – «вещь в себе» по Канту.
Маргарита с удивлением разглядывала помощницу президента. Давненько она ее не видела и была впечатлена переменами – девочка-то симпатичная, оказывается, откуда что взялось.
- Ладно, оставляю вас для ваших внутренних вопросов, - заявила наконец Юлиана, глянув на часики, и поднялась. – Надо бежать. Катенька, ты про платежки помнишь, да?
- Конечно, помню, я всё сделаю.
- Всё, всех обнимаю и до свидания.
Но выйти госпожа Виноградова не успела – прямо перед ее носом дверь в конференц-зал распахнулась, и появилась Воропаева-младшая.
Выглядела она так, что даже Юлиана забыла, что она куда-то торопится.
Самое подходящее слово – «умопомрачительно». Кира была облачена в потрясающее платье серебристо-оливковой расцветки, нить крупного жемчуга – у горла. Но главное – лицо. Красивое, лучезарное, идеально накрашенное.
- Всем доброго дня! – объявила она, сияя улыбкой.
Тут же посыпались восторженные приветствия и комплименты:
- Кирочка, божественно выглядишь!
- Просто превосходно!
- Прелестно!
- Деточка мОя, что это на тЕбе? У меня сЕйчас будет рАзрыв сердца, но это шЕдевр!
- Юлианочка, а ты что, уже уходишь? – спросила Кира, не отреагировав на поток любезностей.
- К сожалению, да, дела.
- Пожалуйста, задержись на несколько минут. Мне надо кое-что сказать, и тебя это тоже касается, - Кира обвела взглядом собравшихся за столом.

23

- Итак, дорогие мои, ненаглядные, у меня для вас новость, - Кира прошлась по конференц-залу легкой походкой, остановилась за спиной Жданова. – Вернее, у нас с Андреем для вас новость. Маргарита, я понимаю, почему вы улыбаетесь и о чем сейчас подумали, но вы ошиблись. Мы с Андреем расстались.
Маргарита Рудольфовна и Кристина выглядели одинаково глупо с полуоткрытыми ртами. Вообще, шокированы были все, включая Катю и Жданова – оба не ожидали ничего подобного. Только Роман, бросив быстрый взгляд на Киру, затем – на Катерину, чуть усмехнулся с пониманием.
- Ну наконе-е-ц-то это собрание перестало быть таким томным, - нарушил паузу Воропаев. – Вот это я понимаю – предмет для обсуждения. Сестренка, поздравляю. От души!
- К-кирюшенька… - пролепетала Кристина, икнув. – А почему ты таким веселым голосом такие ужасы произносишь?
- Да я бы еще сплясал на ее месте, - хмыкнул Саша.
- Погодите, - нервно вмешалась Маргарита Рудольфовна. – Кирочка, это что, шутка такая?
- Нет, это не шутка, - рассмеялась она. – Андрей полюбил другую женщину, и мы расстались. Всё просто, не нужно ничего усложнять.
- Согласен, - одобрил Воропаев. – Ничего усложнять не нужно. Сегодня самый счастливый день в моей жизни. Делим капиталы – и вам налево, нам направо. А можно позвонить в бар и попросить принести шампанское?
- Саша! – с отчаянием воскликнула Маргарита Рудольфовна.
И тут Кира сделала что-то невероятное: отошла от Жданова, уперлась одной рукой о стол, а другой притянула к себе брата за галстук.
- Еще раз заикнешься о разделении капиталов, - «ласково» произнесла она, - и я тебе больше не сестра. Я не позволю тебе погубить дело наших родителей. Андрей не виноват, что полюбил, и это не причина, чтобы рвать мое любимое Зималетто на куски. Только через мой труп. Запомнил?
Пораженный Александр не нашелся, что ответить.
Кира выпрямилась, вновь обвела всех взглядом.
- Ну, что вы сидите с такими лицами? – поинтересовалась она с иронией. – Для собственных похорон я слишком хорошо выгляжу – не находите? Сашка прав в одном – это счастливый день. Так легко и свободно я себя еще никогда не чувствовала. В жизни нет ничего более верного и правильного, чем ясность в понимании происходящего. А когда продолжаешь жить во лжи и цепляться за обломки, вот тогда точно - хоть в гроб заживо. Увольняться и бежать отсюда куда глаза глядят я не собираюсь – это мой дом. Маргарита… простите меня, вы мне как вторая мать. Но поспешное бракосочетание, которое мы с вами задумали, обернулось бы бальзамированием трупа, которому положено покоиться в земле. Милко, дорогой мой, почти готовое белое платье займет достойное место в твоей коллекции свадебных нарядов. Ты обязательно на нее сподобишься, и труды не пройдут даром, я уверена. Юлианочка, пиаром нашей свадьбы заниматься уже не нужно. Спасибо тебе за все твои прежние старания и прости, если что не так. Мне надо сказать тебе пару слов наедине, пойдем.
Кира улыбнулась всем и вывела Виноградову из конференц-зала. Тут же прислонилась спиной к закрытой двери и сомкнула ресницы.
- Ну что, все силы на это представление ушли? – сочувственно спросила Юлиана.
- Я целую неделю в Праге собирала себя по кусочкам, сшивала по краям ран, - прошептала Воропаева. – Чтобы вот так выйти и сказать всё отчетливо самой и чтобы никто не посмел меня жалеть. Я сделала это для себя. Потрясающее ощущение полета.
- Ты молодец.
- Я знаю.
- Вот теперь жизнь тебя вознаградит.
- Надеюсь.
- А кто она?.. Ну, эта женщина?..
- Это Андрею решать – когда сообщать о ней миру.

- Пойдем, сынок, в твой кабинет поговорим, - сухо и расстроенно произнесла Маргарита Рудольфовна. – Я так понимаю – собрание себя исчерпало.
- Давай прямо здесь и сейчас, мам, - поколебавшись и покосившись на Романа, всё же решился Жданов. – А то потянется потом по цепочке, по испорченному телефону, и шепоты всякие по углам… Сашку я осчастливил, а перед тобой и перед Кристиной прошу прощенья за то, что разочаровал, - он взял Катю, так и не пошевелившуюся за время короткого выступления Киры ни разу, за руку. – Вот моя любимая женщина. Мне без нее не жить. Так случилось.
Фраза абсолютно не прозвучала пафосно. Может, потому что Андрей улыбнулся, когда ее произносил. Будто сам удивлялся охватившему, опутавшему его жгутом чувству.
И даже Воропаев не произнес никакой колкости. Остался сидеть с непроницаемым лицом, изучая, прищурившись, с нескрываемым интересом Катерину.
Она выдержала его взгляд. И изумленные взгляды Кристины и Милко. И донельзя растерянный – Маргариты. Помогала ладонь Андрея. И минувшая ночь, спаявшая их в единый сплав.
- Совещание закончено – я правильно понял? – спокойно спросил Малиновский и поднялся. – Тогда я к себе.

…В кабинете президента Зималетто, куда Андрей и Катерина скрылись после собрания, Жданов, стоя у окна, обнимал Катю и осыпал ее лицо поцелуями. Жалкие ее «прекрати, кто-нибудь войдет» и «что ты делаешь, опомнись» вообще не прокатывали. Он как с ума сошел. Оставалось сдерживать напор ладонью в грудь и гневно-счастливыми возгласами: «Да что же ты делаешь?!»…
…Наконец, заставил себя утихомириться. Просто замер, обнимал и вдыхал через пряди ее волос головокружительные ароматы их первой волшебной ночи. Говоря, шептали – просто привыкли уже так, даже зная, что никаких «жучков» нигде не расставлено.
- Андрей, почему Кира так поступила?..
- Она всё правильно сделала. Ей надо жить дальше. Вот теперь – сможет.
- Твоя мама меня ненавидит, как думаешь?..
- Не смеши. Мое счастье для нее – на пьедестале. Всё примет ради этого. Она – мама. Кстати, о мамах-папах. У нас, если не ошибаюсь, сегодня вечером еще военный трибунал под председательством Валерия Сергеевича?
- О, нет, это пока только моя скамья подсудимых.
- Почему это?
- Даже не думай спорить. Это будет наш с ним разговор.
- Ну а я-то в каком свете при этом предстаю? Как будто трусливо прячусь за твою спину. Это неправильно.
- Глупый. Успеете вы поговорить. Но не сегодня. Я знаю папу. Поверь – так надо. Ему очень нужен этот разговор со мной – наедине.
- Ну, хорошо. С трудом, но смиряюсь.   
- Что с Романом?.. Он ушел с собрания. Далекий такой… Ты поговорил с ним?
- Кать… вот тут проблема. Я пытался. Облом полный. Он вообще ничего не воспринимает и не подпускает к себе. Как за железным занавесом. Не пробиться.
- Плохо. Что же делать?
- А что тут сделаешь? Бывает так – человеку надо побыть одному. Навязываться – только усугублять. Одна надежда – время всё лечит.
…Дверь открылась, и появился предмет их обсуждения – вице-президент Зималетто. Катя в смущении отстранилась от Жданова, с беспокойством отметив, что Малиновский только хладнокровно улыбнулся на это и что в глазах его – пустыня, засуха. Он был в пальто и держал в руках какую-то тонкую черную папку.
- Извините, - сказал Роман буднично. – Забыл постучать. Я на секундочку.
Достал из папки лист и протянул его Кате:
- Это тебе. От Женьки. Ей пришлось срочно уехать, не успела проститься. Передавала привет.
- Как здорово. Спасибо, - пробормотала Катерина, изучая собственное изображение. – Передай ей, пожалуйста, тоже привет и большущую благодарность. Она настоящий мастер.
- О да, - согласился Малиновский, - она мастер.
- Уходишь куда-то? – вмешался Андрей.
- Еду в «Евростиль».
- А потом?
- Не знаю пока.
- Ты хотя бы с Шурой будь на постоянной связи, - Жданов старался говорить как можно мягче.
- Окей, - бесстрастно кивнул Роман и вышел.
- Он пугает меня, - с острой тревогой произнесла Катя. – Нехорошие какие-то предчувствия…
- Ну и как быть? – Андрей, сам до чертиков расстроенный, взъерошил волосы. – Ты же видишь – бронированный с ног до головы. Если я полезу к нему еще раз, он меня просто пошлет открытым текстом.
- Может, мне попытаться?
- Это еще бОльшая утопия. Что ты ему скажешь? «Прости, что я не с тобой»? «Чем я могу тебе помочь?»? Это же ножом по ране.
- И почему у меня стойкое ощущение, что не во мне дело? – задумчиво проговорила она. – Он сейчас по мне как по пустому месту взглядом скользнул.
- Иди сюда, - Жданов потянул ее к себе за руку, обнял. – Фантазерка моя. Тебе просто хочется так думать. Ну, какие еще причины?.. Нет их…

* * *

- Мам, я не поздно звоню? – Малиновский одной рукой держал телефонную трубку, другой вытряхивал кусочки льда из ячеек в бокал с виски. – У вас почти ночь, но ты обычно рано не ложишься… Не разбудил?
- Не разбудил, Ромочка, - ласково ответила она, обрадованная его звонком. – Над рефератами еще сижу.
- Перевод получила?
- Получила. Спасибо, мой золотой. Так нам помогаешь, чтоб мы без тебя…
- Мам, ну перестань. Женька не давала о себе знать?
- Нет, - вздохнула Валентина Федоровна. – Мобильник-то не взяла, я ж тебе говорила.
- Ну, я подумал – может, с другого номера набрала.
- Дождешься от нее. Будто ты сестру свою не знаешь.
- Знаю…
…Как же тяжело слышать слово «сестра» из уст мамы – караул какой-то.
- Мам, у меня просьба к тебе. Можешь включить Женькин ноутбук и найти кое-что для меня?..
- Ой… я с компьютером не слишком в ладах, - засомневалась она. – Хоть и учила меня Женя, функции всякие показывала, да я не очень запомнила.
- Я тебе объясню, там всё просто.
- Ну, давай диктуй тогда по пунктам.
Роман терпеливо растолковал матери, как включить, на что нажать, куда войти.
- Ищи папку «Фото».
- Да тут много таких. С разными цифрами.
- Это даты и месяцы. Ищи последнюю, декабрьскую за прошлый год.
- Нашла.
- Теперь жми на значок Интернета. Что там у Женьки по умолчанию? Яндекс?
- Да, Яндекс.
- Отлично. Сейчас скажу тебе логин и пароль, войдешь в мою почту.
- А зачем всё это? – робко осмелилась Валентина Федоровна выразить недоумение.
- Мам, да ничего криминального, - он старался, чтобы голос его звучал уверенно и безмятежно. – Это Женькины последние фотки из Владивостока, которые я не видел. Она обещала мне их переслать, да забыла, видимо. Ты их просто отправишь сейчас с одного моего ящика на другой, а я здесь получу.
…Про фотки было правдой. Только приехав, Евгения восторженно рассказала о недавней вечеринке в ресторане по поводу встречи с однокурсниками и посетовала на то, что забыла прислать фотографии. Тогда это было не так уж и существенно – забыла и забыла, потом отправит. А сейчас… полцарства за эти снимки. Немедленно. Сей же миг.
Он болен?..
- А что за срочность? – удивилась мама. – Вернется через два дня наша принцесса – вот и…
- Мам. Ну, у меня сегодня вторая половина дня свободная выдалась. Решил разобраться с ноутбуком, почистить, удалить ненужное, разложить всё по папкам. Вспомнил про эти фото – заодно уж и их гляну, самые лучшие сохраню. А то потом закручусь, некогда будет.
- А, понятно, - легко поверила доверчивая мамочка. – Ладно, говори, что дальше делать.
Когда отправка электронной почты благополучно состоялась, Малиновский попросил, сохраняя всё тот же беспечный тон:
- Ты только Евгении не говори. Разозлится за самоуправство, а мне с ней еще воспитательную беседу проводить. Так и слышу ее язвительное: «А сам-то ты?..»
- Да, это она запросто, - рассмеялась Валентина Федоровна. – Хлебом не корми – дай свалить с больной головы на здоровую. Не скажу, не волнуйся.
- Спасибо, мам.

…Ну вот, снимки получены. Подрагивали лежащие на мышке пальцы.
Женька.
На первой же фотографии – крупным планом. В платье густого синего цвета с глубоким декольте. Смеется, склонив голову. Пепельные волосы – золотящимся ореолом. Кулончик на груди трогательный в форме якорька. Тоже – синий. Да, это определенно ее цвет.
…Царевна морская. Глазищи твои невозможные. Ясные, как море в солнечных бликах. Смотришь – как дразнишь. Что ты с сердцем моим сделала, а?.. С жизнью моей – что?..
Малиновский выпил порцию виски залпом, налил себе еще.
Следующее фото. Ну, разумеется. Картина маслом. Евгения и четверо ее однокурсников. Двое с двух сторон обнимают ее за талию, еще двое выглядывают из-за ее плеч. У Женьки снисходительный вид атаманши, приручившей своих вассалов, а парни просто млеют. Все четверо. Физиономии – одна блаженнее другой. Художники. Творческие люди, мать их…
…Привкус от виски – запредельно горький. Или это другая горечь?..
Еще один снимок – Женька хохочет с бокалом в руке, ей что-то при этом трендит какой-то длинный тощий патлатый хрен (так для себя и сформулировал). Это он ее так насмешил? Анекдот, что ли, удачно рассказал, остряк чертов?.. Или с комплиментами полез, а она бортанула его пренебрежительным смехом?..
Дошел до фотографии, от которой ухнуло вниз без страховки сердце. Женька одна, сидит за столом, поставив на него локти и положив подбородок на ладони. Улыбается, но как-то грустно, затаенно. И смотрит… вот будто прямо на него с экрана. Ласково так, с горчинкой. Понимающе.
Плохо слушающейся рукой Роман щелкнул мышкой по экрану, сделав снимок заставкой на своем рабочем столе. Взялся за бутылку и принялся пить прямо из горлышка, плюнув на «аристократические» замашки в виде бокала и льда.
Скоро он будет пьян, а ведь еще даже не вечер. Сразу после «Евростиля» поехал домой. Правда, есть с собой документы, с которыми можно работать, но он «подумает о них завтра».
…Когда Малиновский открыл вторую бутылку, собственное поведение уже не казалось ему абсурдным. Да, он пьет, сидя за ноутбуком, и мысленно разговаривает с Женькиной фотографией. Он даже касается ее лица на экране, ему хочется сдвинуть пышную упрямую челку с ее лба, провести по контуру щек… по контуру губ…
Хоть так до тебя дотронуться, девочка-сестричка моя.
Что смотришь?.. Решила всё за нас обоих?.. Справилась с ситуацией, да?..
Виноватые мы с тобой?.. Наказать нас вздумала?..
А как быть с тем, что мне без тебя «ни охнуть, ни вздохнуть»?..
Ты про Катю спросишь?..
Да, запал на нее. Как на иное измерение. Иную систему ценностей. Неизведанный трепет. Ошеломление.
Но она изначально не моя была – Андрюхина.
Знал ведь. Но не внял. А жизнь всё расставила по своим местам. Более чем очевидно – насколько всё это было нежизнеспособно.
…Господи, Женька.
Где ты сейчас?.. С кем?.. Кто там – рядом?.. «Заяц» по имени Кирилл?.. Или какой-нибудь улыбчивый японец подает тебе коктейль?.. Скорее всего, сразу два японца – ты предпочитаешь «брать» поклонников парами, не мелочиться. Еще недавно я со смехом рассказывал об этом Кате. А будто вечность прошла.
Как быстро и сильно ты одурманила меня, родная моя.
Плохо мне, Наказание мое. С одним пояском твоим остался, а это скверное соседство.
Ты отругала бы меня за то, что я такой разобранный. Я знаю. Каждый вечер говорю себе – завтра я встану человеком. Но поднимается по будильнику что-то роботоподобное внешне и с полной сумятицей внутри.
Еще два дня не услышу твоего голоса, жестокая моя девочка. Я понимаю – ты жестока поневоле, но всё равно злюсь. Безумно злюсь. И безумно люблю.
…Так и сказал себе: люблю. Запил это признание парой глотков виски.
…Ну да, любит. Всегда любил. Как сестру. А теперь?..
Алкоголь начинал блокировать мыслительную деятельность. Женькино лицо на экране расплывалось перед глазами…

* * *

Катя устроилась под пледом с мобильником, говорила с Андреем и улыбалась размытым уличным фонарям.
- Ну что, заключенная моя? Рассказывай, как прошло заседание военного трибунала тет-а-тет с судьей.
- Тебе во всех подробностях?
- Как можно подробнее.
- Тогда по порядку. Дверь мне открыл Колька…
- Ого. Этот факт тоже важен?
- Важен, не перебивай. В общем, Зорькин, весь такой взъерошенный, полушепотом мне заявляет: «Пушкарева, по твоей милости я только что прослушал лекцию о несерьезном подходе современной молодежи к жизни. Иди, твоя очередь». Тут еще мама из кухни вышла, лицо у нее такое растерянное, видно, папа и ее успел накрутить. В общем, я слегка разозлилась по-хорошему и решительно отправилась на кухню. Села и заговорила первой, примерно следующее: «Папочка мой прекрасный, любимый и замечательный. Скажи, пожалуйста, я у тебя глупая?» Он удивленно так на меня смотрит и настороженно отвечает: «Нет, умная». – «Легкомысленная?». - «Да нет…». - «Неразборчивая?». – «Надеюсь, нет». «Много вам с мамой неприятностей в юности доставляла?». – «Совсем не доставляла». – «А лет мне сколько?». – «Двадцать пять». – «Тогда назови хотя бы одну причину, по которой ты сидишь расстроенный». В общем, мне удалось как-то его обезоружить. Ну, потом я еще долго к нему ластилась. Говорила, что ты – очень хороший, самый лучший. Потом папа осторожно спросил, что я буду делать, если ты меня бросишь. Серьезный такой вопрос, а меня смех разобрал. Говорю: «Как что? Достану твой наградной пистолет и застрелюсь». Ну, он понял, конечно, что я шучу, нахмурился: «Хиханьки всё тебе! А я всерьез спрашиваю!» А я просто не могу успокоиться, уже хохочу: «А если всерьез, то, конечно, не застрелюсь, а выйду замуж за Кольку». А Зорькин как раз за дверями стоял, подслушивал, паразит… и оттуда отвечает – мол, он согласен. Тогда папа рявкнул, чтобы мы оба заткнулись. Ну, не в такой формулировке, но с таким смыслом. И тут он вдруг как брякнет: «Его семья пьет элитный виски, а наша – самогон. Что у вас с Андреем может быть общего?» Ну, Колька первый по дверному косяку съехал, корчится на полу от хохота, у меня от смеха всё болит. Зорькин с пола, давясь и постанывая, говорит: «А вот интересно - если смешать виски и самогон, от такой «бормотухи» голова наутро не треснет?» Папа сам уже хохочет, осознал – что именно сморозил... Тут мама является, не понимая, что творится, а на кухне – веселуха. Вот такой «серьезный» разговор у нас случился…
…Катя смеялась, рассказывая, Жданов смеялся, слушая. Неожиданно нежно и уверенно произнес:
- Ты женой моей будешь – знаешь об этом?
Смех застрял у нее в горле, жаром обдало щеки. Почему-то взволновала до жгучих мурашек именно такая формулировка – утвердительная. Категорическая.
- Кать… ты чего молчишь?.. Я что-то не то сказал?.. Вернее – не так?..
- Андрей, ты торопишься, - прошептала она, ее познабливало. – Ты из-за папы, что ли?.. Так я же его убедила…
- Причем тут твой папа, птица моя несмышленая? – дразнящие нотки в голосе Жданова. – Я ж теперь не успокоюсь, пока виски пополам с самогоном не попробую… Всё, долой юмор. В общем, замуж ты за меня выходишь. И это не обсуждается. Я так тебя люблю.
От простых слов у Катерины защемило сердце. И ответить-то нечего.
- Кать?..
- Что?
- Ну, скажи хоть что-нибудь.
- К тебе хочу…
- Понял. Выезжаю.
- Перестань, - улыбнулась она в трубку. – У меня сегодня гауптвахта. Пока папа пребывает в переосмыслении.
- Ох. А завтра?
- Завтра будет новый день. Он подскажет…

…Всего каких-то минут пять прошло после разговора с Андреем, пять минут нахождения в счастливых грезах, как мобильник ожил снова. Номер на экранчике – незнакомый.
- Алло.
- Катя? – женский голос сквозь помехи.
- Да, я, - недоуменно откликнулась Катерина. – Кто это?
- Это Женька, сестра Романа.
- Женя? – удивилась и обрадовалась она. – Ты откуда звонишь, из Владивостока?
- Нет, я в Токио.
- Ничего себе! А что ты там делаешь?
- Долго рассказывать, - голос у Евгении то ли нервный, то ли излишне собранный. – Ты можешь говорить?
- Да, конечно. Я рада, что ты позвонила. У тебя сим-карта теперь другая, да?
- Нет, это чужой телефон, я свой дома оставила. Просто я все номера всегда в блокнот дублирую на всякий пожарный… Слушай… - секундная пауза в трубке. – Я до Машки… не могу дозвониться. Наверное, у него что-то с мобильником.
- Так на городской позвони, - удивилась Катя.
- На городской? – снова замешательство со стороны Женьки. – Городской не отвечает. Скажи, Машка был сегодня на работе?
- Был…
- Как он?
- Не очень, - вздохнув, созналась Катерина.
- А поконкретнее? – потребовала Евгения.
- Ну, он отстранился от всех, сам по себе. Что-то гнетет его сильно. Андрей думает – это из-за меня, а мне кажется – что нет.
- Почему тебе так кажется?
- Просто чувствую. Ты поговори с ним! – ухватилась за эту идею Катя. – Тебе он наверняка всё расскажет…
На это Женька ничего не ответила. Помолчав, произнесла:
- Извини, что я уехала, не попрощавшись.
- Ничего, я всё понимаю. Да, спасибо тебе большое за рисунок. Здорово у тебя получилось.
- Значит, он всё-таки отдал его тебе…
- Что значит «всё-таки»?
- В смысле – отдал, не забыл, - быстро пояснила Евгения. – Кать, ты не говори ему о моем звонке. Он терпеть не может, когда я о нем излишнее беспокойство проявляю, да еще и других людей тревожу.
- Хорошо, не скажу.
- Ладно, приятно было поговорить. Пока, - и она стремительно отсоединилась.

…Женька отодвинула от себя бокал и вернула мобильник кучерявому брюнетистому «руссо туристо», привязавшемуся к ней в баре отеля.
- Сколько я вам должна за звонок?
- Одну улыбку, - вкрадчиво ответил он.
- Улыбками не расплачиваюсь, - она пригвоздила его взглядом к сиденью, положила на барную стойку несколько купюр и пошла к выходу – время было далеко за полночь. На ходу оглянулась и усмехнулась – ее коллега Кирилл понуро коротал время с какими-то двумя громкоголосыми англичанами. Вчера за попытку прорваться в ее номер этот несостоявшийся донжуан получил острый кулачок перед своим носом и безапелляционное Женькино заявление: «Заяц, отстань от меня, я лесбиянка».  Челюсть у него до сих пор до конца на место не встала…
«Машка, держись, - идя мимо столиков с расслабленной хохочущей публикой, Евгения смахнула с ресниц слезинку. – Сердце изболелось за тебя. Держись, мой хороший…»
…Знал бы Ромка, чего ей стоило набрать Катин, а не его номер.

24

Несколько дней спустя

- Паша, почему ты не хочешь вернуться в Москву?..
- Марго, - сдержанный вздох в телефонной трубке, - а почему я должен хотеть вернуться в Москву? Я раньше конца февраля не планировал – к показу и к совету.
- Показ, совет! Как будто для тебя сына родного не существует!
- Андрею нужна моя помощь?
- То есть – просто его судьба тебя не волнует? Он расстался с Кирой, собирается жениться на Пушкаревой. У меня в голове это не укладывается!
- А что, свадьба уже в этом месяце? Мне поэтому надо поторопиться приехать?
- Паша, я поражаюсь. Какая свадьба, об этом вообще речи пока не идет, но сам факт… и ты говоришь об этом так спокойно!
- Дорогая, просто ты уже в десятый раз сообщаешь мне эту новость, и я всё еще должен высказывать удивление?
- Ты непробиваем, Павел. И слишком инертен в этом вопросе.
- Мою инерцию ты с лихвой компенсируешь своей гиперактивностью. Сколько твоему сыну лет? Я понимаю, собрался бы он жениться в шестнадцать. Катя – очень хорошая девушка. Жаль, конечно, что так получилось с Кирой. Но ты, прости, говорила – она не выглядит безутешной брошенной женщиной?
- Выглядит абсолютно спокойной, - вынуждена была признать Маргарита.
- Ну, вот видишь. Все спокойны, одна ты сеешь бурю.
- Я не могу сидеть сложа руки! Я хочу встретиться с Катиными родителями. Я хотела, чтобы мы с тобой вместе с ними встретились!
- Я обязательно встречусь с ее родителями. Когда приеду в Москву.
- Я не могу ждать так долго! Я хочу сейчас!
- Удачи тебе, дорогая, - снисходительно улыбаясь в трубку, напутствовал ее Павел Олегович.

* * *

…Последний глубокий благодарный поцелуй.
- Кать. Я счастливый такой. Когда я чувствую, как это с тобой происходит… у меня крышу сносит… Так. Ты всё еще краснеешь от таких слов.
- Откуда ты знаешь, что я краснею? Тут не видно.
- Да щека у тебя горячая. Значит, точно покраснела. Иди сюда.
Придвинул к себе, положил ее голову на свое плечо.
- Птица моя любимая. Не обнимешь?
- Обниму.
Обхватила его руками, такого большого и сильного. Привыкала. Врастала. Нежась в блаженстве, подавила улыбку и уже привычным шепотом спросила:
- Как думаешь, мои родители, твоя мама и Зорькин поверили, что нам надо срочно встретиться в девятом часу вечера с представителями перспективной самарской компании, производящей молнии европейского качества по смехотворно низкой цене? Мы сбежали с тобой из ресторана, как школьники с урока.
- Ну, Зорькин точно не поверил, я заметил его ехидную улыбочку. А вот насчет двух мам и одного папы - сомневаюсь. Могли и поверить. Они были так поглощены желанием произвести впечатление друг на друга… Но что я мог поделать?.. Ты сидела напротив меня такая красивая и растерянная, так явно и яростно ненавидела устрицы на своей тарелке – обалдеть просто. Я так тебя хотел, что придумал эту самарскую компанию с их молниями на ходу, лишь бы улизнуть. Спасибо, что ты не стала широко раскрывать в изумлении свои дивные глаза, а так правдоподобно откликнулась: «Да, конечно, как я могла забыть про эту встречу».
- А что мне оставалось? Ты таким взглядом меня жег… Мне в обморок под стол свалиться?.. А Кольку я убью. За эту его реплику: «Пушкарева, а ты калькулятор с собой взяла – молнии обсчитывать?» И вообще, это была безумная идея – притащить его на эту встречу. Папа додумался!
- Ты что, это был гениальный ход Валерия Сергеевича. Мама была одна, без надежного папиного плеча, и Зорькин взял на себя обязанности ее кавалера.
- Он даже специально для этого костюм купил.
- Шикарный, кстати, костюм – мама явно заценила. А от Колиной фразы «Маргарита Рудольфовна, вы что предпочитаете – «Мартель Ноблидж» или «Мартель Гордон Блю»?» я аж вилку уронил.
- Ну, так всю ночь, поди, названия элитных напитков в Интернете изучал… Он вообще во всем с ней соглашался – ты слышал? – Катя улыбнулась.
- Ага. Когда мама попыталась робко намекнуть, что, может, мы торопимся со свадьбой, Николай кивнул так важно и заявил: «Я тоже считаю, что надо проверить чувства. Пусть годика два просто так поживут». Тут Валерий Сергеевич в лице изменился…
- И вот зачем ты встрял с этим твоим: «Мама, ну я же честный человек»? – нежно упрекнула его Катерина. – Маргарита Рудольфовна наверняка подумала, что я уже беременная.
- А ты уверена, что это не так?
- Уверена, - она показала ему язык.
- Это почему, интересно? Тебе был голос свыше? – заинтересовался, посмеиваясь, Жданов. – Кать… а ты, прости, вообще заметила, что мы не предохраняемся? 
- Ну, это ты не предохраняешься. А я…
- Что? – с нескрываемым любопытством подтолкнул ее к продолжению Андрей.
- Ну… - дико смущенная Катя в очередной раз возрадовалась, что в комнате темно. – Я справочник медицинский смотрела. Там про опасные и безопасные дни. Инструкция, как высчитывать. Я и посчитала…
- Правда? – Андрею с превеликим трудом удавалось сдерживать смех. – Математик ты мой бесценный, бухгалтер ты мой золотой. Дебет с кредитом-то хоть сошелся?
- Сошелся, – справедливо заподозрив вопиющее и дерзкое над ней подшучивание, гордо заявила Катя. – Знаю, что к чему прибавлять и что от чего отнимать, вот!
- Круто, - с самым серьезным на свете видом одобрил Жданов  (рвало на части от внутреннего хохота, сокрушительной нежности и от желания исцеловать эту девочку, чудо его любимое). – А полнолуние ты учитываешь?..
- К-какое полнолуние? – насторожилась Катя. – Почему полнолуние?..
- Ну, как же! – сокрушенно вздохнул Андрей. – У тебя справочник какого года?
- Да старый… мамин…
- Ну вот. А во всех новейших сказано: полнолуние очень-очень влияет на цикл. Надо сразу прибавлять не пять дней, а семь. А в конце цикла отнимать не три дня, а один. Это же новейшие научные разработки! Еще оказывают воздействие солнечные и лунные затмения. Даже частичные. Вообще всё сразу меняется, на фиг. Только успевай минусовать и плюсовать.
- Я не знала, - растерянно выдохнула Катерина. – Погоди, как ты сказал?.. Сколько прибавлять и отнимать и когда?..
- Тебе блокнот найти для расчетов?
- Андрей, да не смешно! – расстроенно воскликнула она. – Я же… - тут она разглядела наконец подозрительный блеск в его глазах и шумно и возмущенно выдохнула: - Так. Ты меня дурачишь, что ли, самым наглым образом?
- Угу… - он целовал Катю со смехом, блокировав ее ладони и не давая им сжаться в кулачки для расправы. – Птица ты моя расчудесная… Боишься беременности?.. А я жду ее как манну небесную. Я ребенка хочу от тебя. И к черту твои календари…   
- Андрей, с ума не своди, - взмолилась Катя, потрясенная его словами и невозможно, испуганно счастливая. – Рано об этом говорить, дай от встречи в ресторане отойти. Я еще не всеми ужасами этого вечера с тобой поделилась. Как мне хотелось тихо сойти на «нет», когда папа, хлебнув в энный раз водки, всё-таки сорвался на свой конек – байки под единой первой фразой «Помню, мы с товарищем...». Как мама ни хлопала его по плечу – бесполезно…
- Кать, да не переживай ты на этот счет. Можно подумать, моя мама всегда такой важной и «лондонской» была. Наносное всё это, дань статусу. Думаешь, ей не хочется иногда расслабиться, «сбросить корсет»? У нее как раз появились для этого очень подходящие родственники.
- Еще не появились.
- Вопрос времени.
- Что-то я волнуюсь – как они там. Надо Зорькину позвонить.
- Кать…
- Я быстро.

- Докладываю, Пушкарева, - нетрезвый и бодренький голос Николая в трубке. – На свадьбе ты будешь в бежевом платье.
- Чего-чего?..
- Чего услышала. В бежевом – и баста. Бежевый цвет потрясающе тебе подходит. Это мнение твоей будущей свекрови, а со свекровями не спорят. Особенно с будущими.
- Коля, что у вас там происходит?
- Всё тип-топ. Держу ситуацию под контролем. Сама понимаешь – когда встречаются старый вояка с домохозяйкой с одной стороны и светская леди – с другой, между ними должна быть гибкая интеллигентская прослойка. Это я и есть. Так что особо болтать мне с тобой некогда, я при исполнении. Как там самарская фирма поживает?.. Надеюсь, молнии у них… э… надежные? Прочные?..
- Я тебя придушу, Колька.
- И это благодарность за мои труды?.. В общем, беседа у нас в самом разгаре, так что можете за это время еще один контракт заключить. Дополнительный.
- Негодяй…

- Ну, что? – с любопытством спросил Жданов. – Каковы вести с передовой?
- На свадьбе я буду в бежевом платье, и это не обсуждается.
- Ух ты. А количество детей нам еще не назначили? А внуки у нас кто будут по профессии?..
…Смеялись оба до слез.
А потом просто тихо лежали рядышком, перебирая пальцы друг друга.
Густую теплую нежность, разлившуюся в окружающем их полумраке, можно было ножом резать.
Температура сменилась, пошла на повышение, когда снова начали целоваться…

* * *

Женька благополучно вернулась из Токио – об этом Малиновский знал от матери, но еще три дня мобильник сестры был недоступен, и это довело Романа до исступления. Дома ее застать он тоже никак не мог. В конце концов, не может он названивать так часто маме, она, конечно, наивная женщина, но тут любой бы уже заподозрил неладное – что такое с сыном случилось. Обычно три-четыре звонка за месяц, а тут – каждый день, да не по разу. Пока Валентина Федоровна пребывает в безмятежной иллюзии, что Роман добивается «воспитательной беседы» с сестричкой по поводу женатого «зайца» по ее же, маминой, просьбе, но долго так продолжаться не будет…
…Женька, что ты творишь?
…Неужели все-таки сменила сим-карту? Вот так, значит, да?.. Все средства хороши?..
Уже без особой надежды набрал ее номер в сотый раз.
И вдруг понеслись длинные гудки – и она ответила. Разумеется, в своем неповторимом стиле:
- Машка, я с заказчиком встречаюсь. Скоро перезвоню.
Даже звука произнести ему не дала – тут же отсоединилась.
Малиновский с силой сжал в руке телефон – чуть не раздавил его.
Перезвонит она скоро.
Скоро – это когда?.. Через пять минут, через час, через неделю, через год?!. А что – год тоже можно считать не таким уж большим сроком. По сравнению с тысячелетием…
Метаться теперь по собственному кабинету, как по клетке. Вот только бы не сунулся сюда сейчас никто. Опасно для жизни.
Надавил на кнопку селектора:
- Шура, не соединяй меня ни с кем и никого не впускай.
- А… в течение какого времени? – робко поинтересовалась Александра.
Если бы он знал!
- Полчаса. Для начала.
- Хорошо, - растерянно пообещала Шурочка, явно не поняв, что это значит – «для начала».
Полчаса минули – никакого звонка. Малиновский продлил срок своей «неприкосновенности» еще на тридцать минут. Потом – еще, и сразу на час, понимая по испуганному голосу Кривенцовой, что ведет себя неадекватно.
Наконец разлился трелями мобильник с мигающими буквами имени сестры на экранчике.
- Женька, ты издеваешься надо мной?! – не получилось заговорить спокойно, слишком накрутил себя во время ожидания, получилось только закричать через сбившееся дыхание и бешеное сердцебиение. – С какой целью ты это делаешь, скажи на милость?!
- Ой-ё-ёй, Фантомас разбушевался, - мягко констатировала она. – Машка, ну я же не виновата, что этот заказчик – такой зануда дотошный…
- Причем тут твой заказчик?!
- Тише, тише, - ее тон оставался спокойным. – Ты мне членораздельно суть претензий предъяви, чтобы я вникла. Без ора, ладно?
Роман заставил себя выдохнуть, сосчитать до пяти, загнать в глубину души клокочущие эмоции.
- Почему у тебя постоянно недоступен телефон?
- Я не брала его с собой в Токио. Ты же знаешь от мамы.
- После Токио.
- А после Токио я его только сегодня нашла.
- Да ну? Это при мамином-то вечном порядке в квартире?
- Мама не углядела за Тёмой, и он загнал аппарат под диван.
- Правильно – хорёк во всем виноват! А после того как ты нашла мобильник – позвонить не могла? Трубку городского телефона ты снять не могла?..
- Машка, ну прости, - смиренно вздохнула Евгения. – На меня столько всего навалилось. Запурхалась совсем. Начальство загрузило под завязку, заказы как кирпичи на голову сыплются. Я исправлюсь, честное слово. Разгребусь маленько – и буду тебе звонить регулярно, болтать с тобой…
- Будешь звонить?.. – жуткой болью резал ее миролюбивый «сестринский» голос. – Регулярно звонить, регулярно болтать?.. Как мило.
- Что опять не так?
- Значит, мы по-прежнему играем в игру под названием «Ничего не было»? – Малиновский вновь непроизвольно повысил голос. – А я не хочу в нее играть. Я не желаю в нее играть – ты слышишь меня?!
- Машка, ты о чем?.. – невинно поинтересовалась Евгения.
- Ох, что бы я сделал с тобой сейчас… - в гневном бессилии Роман вновь сжал телефон так яростно, что у несчастного аппарата опять появилась перспектива треснуть по линии корпуса. – Ты говорила – мы всё забудем. А я ничего не забыл. Я не могу забыть. Я не в силах забыть, Женька! Ты знаешь – о чем я! Амнезию при этом демонстрировать можешь, сколько тебе влезет!
- Я просила тебя не кричать, - наконец-то она не выдержала – надломился ее ровный, напевный тон.
- Это я еще не кричу. Это я шепчу практически. А вот когда я закричу – будет страшно!
- Уже начинать бояться? Чего ты хочешь от меня? – с вызовом спросила Женька. – От себя самого ты чего хочешь? Ты… молодой, красивый, здоровый, богатый… не можешь просто перевернуть страницу и жить дальше?
- Ты перевернула?
- Да!
- Неправда.
- Пе-ре-вер-ну-ла! – отчеканила она по слогам.
- Ты врешь.
- Не вру.
- Врешь!
- Не вру! Черт побери, Машка! Я живу! Полной жизнью! И тебе того же желаю!
- Теперь ты кричишь?
- С тебя пример беру! Со старшего брата – как полагается!
- Ну, как же без «брата»-то обойтись!.. Заждался уже от тебя словечка этого… Полной жизнью, говоришь, живешь? – Романа потряхивало уже совсем неслабо. – Уж не с «зайцем» ли?..
- И про «зайца» знаешь. Ну, мамочка… - Евгения рассмеялась. – А что, «заяц» – очень даже неплохой вариант. Подумаешь, женат. Разведем! Где наша не пропадала! Я кого угодно разведу, во всех смыслах этого слова, ты ж меня знаешь.
- Я убью тебя, Женька… - выдохнул он в трубку.
- Статья сто пять Уголовного кодекса РФ, - немедленно отозвалась она. – Двадцатку получишь с конфискацией. Оно тебе надо?
- Тебе так нравится мучить меня?
- Ты сам себя мучаешь, пойми!
…Ничего он не понимал. Ничегошеньки. Кроме того, что любит ее, и от жгучей этой любви - потемнение в глазах. Возник порыв сказать ей это – прямо и открыто. Не успел.
- Машка, возьми себя в руки – очень тебя прошу, – сухо и по-деловому произнесла Евгения. – У мамы шумы в сердце нехорошие обнаружили. Ты уничтожить ее хочешь? Она и так в недоумении – чего это ты активность проявляешь. Остановись. Я думаю, лучше нам вообще не общаться какое-то время. Прости.
…И короткие гудки отбоя. 

…На другом конце страны, съежившись в уголке дивана в темной комнате, Женька отбросила от себя телефон и заплакала навзрыд – благо мамы дома не было.
«Что еще мне сказать тебе, Машка, чтобы ты меня возненавидел?.. Чтобы захотел и смог всё забыть?.. Не заставляй меня идти на крайние меры…»
Никогда еще не любила она его так остро и отчаянно, как сейчас.

* * *

Десять дней спустя

Малиновский выдержал. Ровно десять дней выдержал – не звонил ни Женьке, ни маме. Ушел в работу, и даже получалось, но как-то механически.
А сегодня сорвался – как с ума сошел, едва проснувшись. Элементарно – истосковался. Разум в действиях не участвовал. Стал слать ей СМС-сообщения, одно за другим. Коротенькие, простые: «Как ты?», «Скучаю», «Не могу забыть», «Думаю о тебе» - и так далее, и тому подобное. Евгения не отвечала, но ему было всё равно. Собирался на работу – писал, и в дороге, и уже в своем кабинете…
Пока, наконец, она не ответила. Коротко и ёмко: «Перестань бомбить меня эсэмэсками – они действуют на нервы моему парню».
Финита.

…Алкоголь, дорога, скорость, наступающая ночь, несущиеся навстречу огни – то, что надо. То, что доктор прописал. Еще музыка. Мощная, громкая из динамиков – на разрыв барабанных перепонок.
Роман держал руль одной рукой, в другой – фляжка с виски. Стрелка на спидометре неумолимо ползла вверх. Какой драйв! Кра-со-та.
Я мог бы выпить море, я мог бы стать другим,
Вечно молодым, вечно пьяным…

До  чего же ему по душе этот саундтрек к «Брату-2».
Еще пара глотков.
Я мог бы стать рекою, быть темною водой,
Вечно молодым, вечно пьяным…

И за превышение скорости никто не остановит, ат-лич-на…
Вечно молодым, вечно пьяным…
Громкость – на максимальный уровень, до упора.
А если попробовать подрезать вон тот «БМВ»? Просто так, для адреналина. А потом резко вывернуть руль налево и уйти вон в тот переулок…
Я мог бы стать скалою, но уже другой,
Кто-то молодой, кто-то пьяный…

Опа, знак, запрещающий обгон. Значит, непременно нужно обогнать…
Есс!..
Сигналь, сигналь возмущенно, белая «Хондочка». Это, лапочка, просто не твой вечер.
Хочет стать рекою, быть темною водой,
Вечно молодым, вечно пьяным…

Опустевшую фляжку – броском не глядя через плечо на заднее сиденье, сигарету – в зубы, всполох огня, жадная затяжка.
Вечно молодым, вечно пьяным…
КамАЗ пилит по встречке. Подразнить, что ли?.. Включить правый поворотник, а рвануть налево – громадине наперерез?..
Получилось!.. Визга тормозов не услышал – заглушала музыка.
Вечно молодым, вечно пьяным…
Сам дьявол его ведет, что ли?.. Скользкая дорога, крутые виражи – а поди ж ты, до сих пор цел и невредим.
Вечно молодым, вечно пьяным…
Отличная песня. Для такой песни – только такая скорость. Впрочем, для любой песни – только такая скорость. Ох ты, как мало вокруг автомобилей. Ночь, что ли, уже?.. Или прошел слух, что по Москве гоняет какой-то сумасшедший, и водители свалили с дорог – от греха подальше?..
Большие города, пустые поезда,
Ни берега, ни дна, всё начинать сначала…

Какой все-таки он классный – саундтрек к «Брату-2»! Что ни хит – то вот прямо слово в слово про Романа Малиновского.  Да и название ему нравится, он ведь тоже – Брат. Брат Женьки – вот его статус.
Холодная война, и время как вода,
Он не сошел с ума, ты ничего не знала…

Это что же, опять метель поднимается?.. Метель ассоциируется с Катей. Привет тебе, Катя! Хороший ты человек. Спасибо тебе. Если бы не ты, Женька не бросилась бы меня «спасать». Не пережил бы я этих самых счастливых, запредельно прекрасных минут моей бестолковой жизни…
Полковнику никто не пишет,
Полковника никто не ждет…

Вот опять в точку. Никто не пишет «полковнику», и никто его не ждет.
Ох, как здорово с «Газелью» разъехались – стремительно, изящно, прямо по-голливудски. Такой кадр любой блокбастер украсит. Все-таки за рулем он – ас…
На линии огня – пустые города,
В которых никогда ты раньше не бывала…

И опять какая-то пустая улица. Ну, практически совсем пустая. Может, на такой скорости он попал в иное измерение?.. В полную пустоту?..
И рвутся поезда на тонкие слова,
Он не сошел с ума, ты ничего не знала…

Что это там, впереди?.. Большое каменное здание. Самое время сбросить скорость перед поворотом налево. Врезаться в такое здание – это приговор…
Полковнику никто не пишет,
Полковника никто не ждет…
   
С другой стороны – а зачем сбрасывать скорость «полковнику», которому не пишут и которого не ждут?..
Зачем такой «полковник» вообще нужен на белом свете?..
Руки твердо держали руль. Каменное здание приближалось, перед ним – поворот. Чтобы благополучно свернуть, нужно резко притормозить прямо сейчас. Или уже никогда. У летчиков это называется «скорость принятия решения».
И в эту самую секунду глаза выхватили – на тротуаре девушка голосует… В меховой короткой шубке, без головного убора, русоволосая…
Женька!..
Изумление заставило выйти из ступора и нажать изо всех сил на педаль. Тормоза взвыли как потерпевшие.
…С минуту сидел не пошелохнувшись – приходил в себя. Музыку только сразу выключил. Очнувшись, выскочил из машины.
Никого. Пустой тротуар. Скорее всего, похожая на Женьку девушка поспешила убраться отсюда подальше, после того как он на бешеной скорости подлетел и так резко затормозил.
Или она ему просто привиделась.
…Дурак. Устроил гонки со смертью. Ладно бы себя – а если б кого другого угробил? Идиот.
Такое тяжелое наваждение нашло – он стал просто опасен для общества.
Интересно, это предел или еще не совсем?..
Роман огляделся по сторонам – куда это занесла его «рука дьявола»?.. Знакомый райончик. Неподалеку неоновые огни, крупными буквами - «Феличита». Клуб. Элитный, кстати. Какие-то слухи связаны с этим клубом, никак не вспомнить… Вот недавно был об этом разговор… Точно, в «Аквамарине» у Синицкого упоминали эту «Феличиту»… в связи с чем?..
И тут он вспомнил – чем именно известен в его кругах этот клуб.
Ну, что ж. Похоже, это то, что ему надо.

0

9

25

Несколько дней спустя

- Вот эту сумму мы закроем завтра, а эту – не позднее двадцатого февраля.
- Кать, я понял. Значит, после двадцатого Ника-мода может отзывать иск против Зималетто.
- Да, компания будет чиста как младенец.
- Руками Екатерины Пушкаревой, моей будущей жены.
- Разумеется. Ты ведь именно поэтому и собрался на ней жениться.
- Правда?
- Ага, - Катя сохраняла серьезный вид, складывая в стопку бумаги. – Ну, чтобы хоть так ее отблагодарить, она ведь от материальных поощрений отказывалась. Принес себя в жертву.
- Ты меня раскусила, – в подобных играх Жданов принимал участие с превеликим удовольствием, зная, чем эти игры обычно заканчиваются. – Какая ты все-таки умная. Даже страшно на такой жениться.
- Зато компания спасена, можно и пострадать немного. Я тебе советую через годик подать на развод. Года вполне хватит для выражения всеобъемлющей благодарности.
- А вдруг моей жене шибко понравится и дальше захочется… в таком же духе?
- Ну, мало ли, что ей захочется. Перехочется. Год с таким мужчиной, как ты, - вполне достаточный срок для возмещения всех ее трудов и дружеского поцелуя в лоб напоследок. Ну, можно еще дать денег на билет на автобус до родительского дома.
- Ну, всё, - как обычно, Андрей не выдержал первым – расхохотался и схватил ее в объятия. – Держись теперь!
- Прекрати! – смеясь, отбивалась она. – Перестань, мы же на работе!..
- А мы и работаем… в верном направлении…
- Андрей, войдет кто-нибудь…
- Неа… В шесть всех из офиса выдуло. А сейчас почти девять…
- Лучше поедем к тебе.
- И ко мне – тоже.
- Когда ты меня вот так целуешь, - Катя задохнулась, - я…
- Что?
- Не скажу.
- А на ухо? – он улыбался, счастливый. – Так психологически проще.
Зазвонил мобильник в его пиджаке.
- Ответь, - Катя погладила его по рукаву.
- Да ну их всех на фиг.
- Ответь, может, что-то важное.
- Ох.
Жданов достал телефон и нажал на кнопку приема вызова, даже не глянув на экран – с Кати туманных глаз не сводил.
- Алло.
- Андрей? Синицкий беспокоит, - раздался в трубке неспешный и чуть насмешливый голос.
- О. Какая честь, - мысленно чертыхнувшись, не особо сердечно откликнулся Жданов. – У тебя что-то срочное?
- Я не вовремя?
- Честно говоря, да. Ты по какому поводу?
- По поводу твоего друга Романа Малиновского. Ладно, не вовремя так не вовремя.
- Стоп, - Андрей сразу напрягся. – Говори.
- Я не понял – вы с ним что, не контачите больше?
- Давай ближе к делу, - сухо ответил Жданов. Витаминчик наступил на больное место, на единственную брешь в его такой счастливой теперешней жизни.
- Тебе название клуба «Феличита» о чем-нибудь говорит?
- Слышал, - припомнил Андрей. – Но не бывал. А что?
- Приличный, дорогой клуб, я сам захаживаю, когда устаю от своего и хочу сменить обстановку. Вот набрел там сегодня на Ромочку.
- И что?
- Да то, что я-то там бываю только на первом этаже. А дружок твой, если он еще дружок, явно побывал на втором.
- Синицкий, а более доходчиво ты суть изложить не можешь? Я ничего не понимаю. Первый этаж, второй этаж…
-  Ясно, ты не в теме. В общем, если коротенько, «Феличита» - заведение сына одного очень высокопоставленного чиновника, фамилию называть не буду. Сам понимаешь – неприкосновенность ему обеспечена, проверки никакие не грозят. Хотя в кругу состоятельных людей давно известно, что на втором этаже в так называемом «серебряном зале» отпускают кокаин высокого качества по баснословной цене. Везут из Европы. На вынос, естественно, не дают.
- Причем тут Ромка? Он к наркотикам никакого отношения не имеет.
- Ну, в плане торговли, наверное, нет. Но сегодня он там под коксом – это определенно.
- Что ты несешь? – рассвирепел Жданов. – Этого просто не может быть!
- Под коксом, Андрюша, под коксом, - снисходительно повторил Виталий. – Он же – «снег», он же – «белая лошадь». Я сам не употребляю, но общаться с такими тесно приходилось. В признаках не ошибусь.
- Что, никаких сомнений? – Жданов похолодел.
- Ни малейших. Зрачки расширенные, тремор рук, смеется по поводу и без… ну и всё такое прочее. Я, конечно, понимаю, порошочек – это не героин в шприце, но ведь так всё и начинается. Я и подумал – звякну, пожалуй, тебе, может, информация заинтересует.
- Спасибо, что позвонил. Он сейчас там?
- Был там, когда я уходил. Минут пятнадцать назад.
- Ясно. Спасибо.
- Что?.. – с ужасом спросила Катя, не желая верить, что всё поняла правильно.
- Ромка… - Андрей провел ладонью по исказившемуся лицу. – Ромка, дурак… Какой дурак! И я дурак…
- Нет… - ее глаза наполнились слезами. – Я не верю…
- Главное – понять, как давно, - Жданов стряхнул с себя оцепенение. – Так. Я еду туда, в клуб этот чертов. Только сначала тебя отвезу.
- Какое – меня отвезу! – почти закричала она, чуть не плача. – Я уж как-нибудь сама «отвезусь»! Езжай немедленно, вытащи его оттуда!
- Можешь не сомневаться.

…Обстановка в «Феличите» была роскошной. Аристократически роскошной – без вычурностей и безвкусицы. Сияющий хрусталем бар, мягкая музыка, у столиков – полукруглые диваны, обтянутые василькового цвета бархатом.
Андрей нашел Малиновского не сразу, он сидел за крайним столиком в глубине зала с какой-то девушкой – блондинкой в узких серебристых брючках и черном топе. Она что-то шептала ему интимно на ухо, Роман слушал, полузакрыв глаза. Или так казалось, что слушал. Поза его была расслабленной, он даже не сидел, а полулежал. То же можно было сказать и о блондиночке.
- Ром, - Жданов тронул его за плечо. – Ромка.
Ресницы Малиновского медленно и нехотя поднялись. Взгляд – далекий и бессмысленный.
- Ром… ты меня видишь? Ты меня узнаёшь? – в страхе спросил Андрей и еще раз встряхнул его.
- Красавчик, ты кто такой? – вмешалась девушка недовольно. – Что ты пристал к моему другу?..
- И давно он твой друг? – сквозь зубы поинтересовался Жданов, едва удержавшись от грубости.
- С семи вечера, - сообщила ангельским голоском блондинка. – Я всегда в семь сюда прихожу.
- Рад за тебя. Только у меня стаж дружбы чуток побольше, поэтому сделай милость – подвинься.
- Вы что, геи? – изумилась она.
- Именно, - хладнокровно кивнул он. – Так что облом тебе полный.
- Обалдеть! – рассмеялась девица и достала из пачки длинную ментоловую сигарету. – Такие красавцы, с таким «природным материалом» – и геи. Куда катится мир?..
- Ромка! – Андрей повысил голос, проигнорировав ее реплику. – Ты слышишь меня или нет?..
- Он тебя не слышит, - хихикнула девушка, затягиваясь дымом. – Или не желает слышать. Ему хорошо и без тебя.
- Ты можешь помолчать?! – рявкнул на нее Жданов.
- Сбавь обороты, кареглазый, -  насмешливо посоветовала она. – Тут шум не приветствуется. Добьешься, что секьюрити выкинут тебя отсюда за шкирку, несмотря на твой дорогой костюмчик, и вход тебе отныне будет заказан.
- Какие-то проблемы? – будто в подтверждение ее слов перед Андреем вырос крепкий юноша в синей униформе с бейджиком на груди: «Глеб». – У нас запрещено беспокоить клиентов.
- Слушайте, вы… - Жданов сдерживался, всё-таки сдерживался из последних сил, понимая, что он тут бесправен, полный ноль супротив вежливо и нагло улыбающихся морд. – Я никого не собираюсь беспокоить, я только хочу увести отсюда своего друга. В этом есть что-то криминальное?
- Ничего криминального, - ни одна мышца на лице парня не дрогнула. – Мы никого не держим. Если ваш друг захочет добровольно покинуть заведение – пожалуйста. Если вы попытаетесь сделать это против его воли – извините, мы вынуждены будем вмешаться.
…Андрей и тут сдержался, хотя очень хотелось двинуть с размаху в челюсть. Склонился опять над Малиновским, ладонями поднял к себе его лицо и внушительно проговорил прямо в черные из-за расширенных зрачков глаза:
- Ромка. Ты сейчас встанешь и пойдешь со мной. Ты меня понял?
Прикосновение к лицу подействовало на Романа, он будто вынырнул из какого-то вязкого забытья и отчетливо произнес:
- Уйди. Не ходи за мной, там холодно. Там ледяные стены, оттуда не выбраться. Убирайся. Оставь меня.
- По-моему, желание клиента исчерпывающее, - спокойно заметил Глеб. – Будьте добры, пройдите к выходу.
Глубоким вздохом Андрей загнал вглубь себя ярость и вытащил из портмоне солидную пачку денег – всё, что было.
- Так – на понятном вам языке? – отрывисто спросил он.
Парень заколебался – уж больно объем стопки показался ему привлекательным.
- Пожалуйста, - добавил Жданов. – Помогите его вывести. Тут полумрак, мы в самом углу зала, а вон та дверь – запасной выход, верно? Мы не привлечем ничьего внимания.
- Ладно, только быстро, - решился Глеб. – Сейчас я напарника свистну, втроем без шума управимся.

…В машине Роман морщился – его явно беспокоили огни фар, он заслонялся от них подрагивающими руками. Повторял свое:
- Холодно… холодно…
И без всяческого перехода:
- Синий – ее цвет. Лед тоже синий. Он должен быть белым, а он синий. Сплошной стеной. Не выбраться.
- Ромка, Ромка, - скрипнув от огорчения зубами, пробормотал Жданов. – Откуда ты выбраться хочешь, дурачина?.. Куда себя вогнал?..
Трудно сказать – понимал его Малиновский или нет. Осознал ли, в конце концов, что его привезли в его дом, в его квартиру. Он стал вдруг равнодушным и податливым, как кукла, набитая ватой.
- Ром, ты слышишь меня?.. Понимаешь меня?..
Молчание…   

…Пришел в себя Роман только к трем часам ночи. До этого – то забывался, то стонал, видно было, что ему плохо. Андрей глаз не сомкнул – чутко следил за состоянием «пациента». Наконец тот открыл глаза и внятно попросил воды. Причем такое впечатление – не понял, у кого попросил, просто интуитивно ощутил чье-то присутствие в комнате.
Когда Жданов вернулся с водой из кухни, Малиновский сидел, обхватив голову руками и глядя в пол.
- Держи, пей.
- Палыч, – если Роман и удивился, то вида не подал, – что ты тут делаешь?
- Мимо шел, - мрачно ответил Андрей. – Дай, думаю, зайду. Вдруг Ромка пить захочет, а подать некому.
- Черт, - Малиновский тщетно напрягал память. – А времени сейчас сколько?
- Четвертый час утра.
- Офигеть…
- Я тоже так думаю, - согласился с ним Жданов.
Роман посидел еще, закрыв глаза, в замешательстве. Наконец, усмехнулся с пониманием:
- А, ясно. Синица сдал. Больше некому.
- Угу.
- Не надо было тебе туда соваться.
- Отчего же? Чтобы тебе кокса больше досталось? Жадничать нехорошо. А с другом поделиться?..
- Андрей, - лицо Малиновского приняло жестко-непримиримое выражение, - спасибо тебе за заботу. Поезжай домой. Поздно.
- Ага, щас, - «ласково» кивнул Жданов. – Так я и сделаю. Встану, попрощаюсь и поеду по холодку.
- Блин, - обреченно вздохнул Роман. – Палыч, пожалуйста, отложим все разговоры. Я паршиво себя чувствую.
- Да мне наплевать, как ты себя чувствуешь! – неожиданно закричал Андрей – нервы давали о себе знать. – Вот абсолютно мне по барабану, до сиреневой звезды, до березового веника – как ты себя чувствуешь! А вот на тебя самого, мерзавца, мне не наплевать, черт бы тебя побрал! Ничего мы откладывать больше не будем, а поговорим здесь и сейчас!
- Ну давай, - с вызовом улыбнулся Малиновский, - начинай.
- Что начинать?
- Как что? Лекцию о вреде наркотиков. Надеюсь, ты хорошо подготовился – до трех-то ночи?.. А хочешь, я тебе расскажу – как это бывает?.. Как всё сначала весело и легко, а потом тяжело и страшно? Хочешь?..
- Это про «синий лед стеной» и про «не выбраться»?
- О, ты уже знаешь? Значит, я вчера разговорчивый был…
Потеряв терпение, Жданов рванул его вверх за свитер, поставил перед собой на ноги:
- Ты у меня СЕЙЧАС разговорчивым станешь. ОЧЕНЬ разговорчивым, понял?
- Бить будешь? – обрадовался Роман. – Или пытать? Давай. Клещи принести?.. Иголки – под ногти загонять?.. Вот даже сопротивляться не буду, честное слово. Это именно то, что мне нужно!
- Как давно, Ромка? – тихо спросил Андрей. В его глазах была самая настоящая боль, и Малиновский не смог продолжить ерничанье.
- Да второй раз всего, не волнуйся, не подсел, - пробурчал он, убрав его руку от ворота, и отошел к окну, засунув руки в карманы джинсов, - и больше не буду. Это действительно страшно. А счастливая фаза слишком короткая.
- Ром, лицом ко мне повернись, пожалуйста.
- Зачем?
- Я сказал – пожалуйста.
Роман нехотя выполнил его просьбу.
- Ну?..
- Это ведь из-за Кати тебя мотает из крайности в крайность? Скажи прямо.
- Ох ты господи, - нервно рассмеялся Малиновский.
- Ну что «господи»-то, что? – Жданов подошел к нему вплотную, настойчиво ловя его взгляд. – Ты почему открыто говорить не хочешь? Меня, что ли, щадишь? Считаешь, мне легче от этого?
- Андрюха, заткнись, а? – с нехорошими интонациями в голосе процедил Роман.
- Мне надоело затыкаться. Месяц уже затыкаюсь! Как, думаешь, я себя чувствую при этом? Ты лучше ударь меня. От души. Выплеснись! Давай я тебя попровоцирую, - Андрей крепко взял его за плечи. – Слюнтяй ты, Ромка. Расклеился как девица, противно смотреть. Ну же, бей!
- Да иди ты на хрен! – резким движением Малиновский сбросил с себя его руки, хотел отойти – Жданов  отрезал ему путь.
- Я пойду на хрен, Ром, или куда ты еще вздумаешь меня послать, только чуть позже. Держать в себе всю эту тяжесть я больше тебе не позволю!
- Отвали, я сказал!
- Да черта с два тебе – отвали! Ненавидишь меня за то, что Катя со мной, - ори мне об этом в лицо, бей, а не зажимайся один в своем углу!
- Да какая Катя! – не выдержав, закричал Роман что есть силы. – Не в Кате дело – заглохни уже!   
Он стремительно отошел, сел на диван, положив голову на спинку. Из его груди вырвался полувыдох-полустон.
Жданов смотрел на него, не отрываясь. Не то что заговорить – пошевелиться не решался, дабы не спугнуть этот порыв откровенности. Малиновский недолго прятал взгляд – поднял глаза.
…Давай, друг, смелее. Сказал «а» - говори и «б». Если Катя ни при чем – во что ты вляпался?..
Спустя маленькую напряженную вечность Роман хрипловато произнес:
- Дело в Женьке.
- В каком Женьке? – от растерянности не сообразил Андрей.
- В какой. У меня одна Женька.
- А, ты про сестру… С ней что-то случилось? – встревожился Жданов.
- Случилось. Ты сядь, сядь, а то упадешь. Случилось то, что я с ней спал.
…Сказано это было спокойным голосом, но с полнейшим внутренним надломом. Пораженный Андрей действительно ощутил острую потребность опуститься в кресло.
- Малина… ты что, совсем охренел?.. Нет, от тебя, конечно, всякого можно ожидать, но такого…
- Кровосмешения не было, если именно это тебя больше всего шокировало, - Малиновский смотрел невидящим взглядом куда-то в стенку. – Мы с ней сводные. У нас разные биологические родители.
- А почему ты никогда об этом не говорил?
- Да не видел я смысла говорить! – повысил Роман голос. – Не видел разницы! Она родная мне! С пеленок – родная, ты понимаешь?!
- Успокойся и рассказывай. В подробностях.

- …Тебе меня понять трудно, - заканчивая рассказ, Малиновский курил сигарету быстрыми, короткими затяжками. – Не обижайся, но это так. Да, у тебя тоже любовь и всё такое, острый романтический период… Но как тебе объяснить, ЧТО это – когда в родного человечка, в светлую свою сестренку внезапно по-мужски влюбляешься?.. Это так сильно. Смесь таких чувств и ощущений, что… это сокрушило всё, Андрюх… валом, водопадом… весь флёр грез о Кате, вообще всё на свете. Есть Женька, и есть пустота. Только две составляющие в этом мире. Почти месяц – в лихорадке. Вспоминаю ее одержимо. И нынешнюю, и совсем маленькую, смешную, и подростком. Лет пятнадцать ей было – вязался к ней козел какой-то, приставал конкретно, я ходил с ним разбираться, как старший брат… Знаешь, хорошо помню ту свою ярость, просто звериную, что он посмел… руками своими погаными… Может, уже тогда она мне нравилась как-то по-другому, но ведь в голову даже не приходило! В башке этой, проклятущей, всё и дело…
- В принципе, я всё уяснил, - произнес Андрей, ни разу не перебивший рассказ с просьбой что-то уточнить. - Кроме одного – а в чем трагедия-то?
- В чем трагедия? – Роман посмотрел на него с невеселой усмешкой. – Если ты ЭТОГО не уяснил, то ты ничего не уяснил, Палыч.
- Может, я примитивен, но у меня один план действий для тебя: поезжай и привези сюда свою любимую женщину. А всё остальное, как в песне, «легко исправить с помощью зонта».
-  С помощью зонта? – рассердился Малиновский. – Предлагаешь мне сказать матери: «Мама, это не моя сестра, это моя женщина, ты перепутала»? Лечить ее потом от инфаркта или инсульта - тоже с помощью зонта?.. Мы – ее дети, доходит до тебя?! Женька ей – не КАК родная, а просто родная! Мама сильно любила отчима моего, Сергея Геннадьевича, царство ему небесное. С моим-то отцом она плохо рассталась – тот укатил с новой семьей в Австралию, и ни слуху ни духу. Да и жили они не очень. А со Снегиревым у них большая любовь была. Мало счастья им досталось – погиб… И мама всю свою нежность на Женьку изливала… на дочь свою. Я что – я пацан, озорник, вечно носился где-то с друганами, не так близок с ней был. А доченька, особенно когда маленькая была, – свет в окошке. Мама – консервативный человек, скромница, ей неловко даже смотреть, как в телевизоре кто-то целуется… Мы с Женькой… ну, это просто табу для нее. Ты действительно ничего не понимаешь?!
- Понимаю, - мягко ответил Андрей. – Ситуация непростая, согласен. Но не безнадежная, Ромка. Ты чего руки-то опустил?.. Да еще и кокаином проблему решил занюхать?.. Как двину сейчас. Ты любишь ее, она – тебя, против природы вы никакого преступления не совершали, у вас родятся здоровые дети. Вот – главное. И всё должно подчиниться этому главному. Ты должен так построить разговор с матерью, чтобы она поняла: трагедия вовсе не в том, что ее дети любят друг друга как мужчина и женщина. Трагедия будет тогда, когда сын пересядет от тоски с кокса на героин, а дочь будет таять в безрадостном браке с нелюбимым человеком. Ну, случилось так – в одной семье росли. И что теперь? С моста в реку?..
- Гладко ты говоришь, Андрюха, - задумчиво сказал Роман. – Так всё логично и убедительно – в теории. Знаешь, у меня были моменты, когда совсем край, хоть в петлю… и мне тоже подобные мысли в голову приходили. Но ты не знаешь Женьку. Она всё решила – и рубанула махом. Она духом сильнее меня. Это я – как лавиной поверженный. А у нее эта безнадежная любовь ко мне – такая долгая, что закалила ее, как пресловутую сталь. Даже слышать ничего не хочет, запретила звонить. В корягу меня вымотала!.. И завела уже себе там кого-то.
- Это она тебе так сказала?
- Ну да. Про парня своего, которому мои эсэмэски на нервы действуют. Еще какой-то «заяц» у нее…
- Заяц? А че так мелко? Почему не тигр? – засмеялся Андрей.
- Вот что ты ржешь, а?
- А мне, помнится, она говорила, что любит моряка дальнего плавания, холодного как айсберг, - Жданов никак не мог унять смех. – Ромка, удивляешь. Ты, друг мой, просто из седла выбит, раз не понимаешь очевидного. Ты ей веришь, что ли? Вот этой вот вопиющей лаже про зайцев и прочую живность? А если она тебе заявит, что замуж вышла и ожидает тройню со дня на день – беременность протекала всего неделю под воздействием нового ускоряющего лазера?.. Или на Марс улетает к зеленым человечкам, будет там женой их предводителя?.. Тоже поверишь?.. Да ради тебя она всё это делает, чтобы ты успокоился. Ты ей говорил, что любишь ее, жить без нее не можешь?
- Нет…
- Ну, вот потому она и не учла, что ты тут таких дел наворотить способен… - нахмурился Андрей. – Откуда ей знать, что у тебя всё так серьезно, а не просто – временное помрачение?..
- Как я ей скажу, если она вообще говорить на эту тему не желает?!
- Короче, Малиновский. Считай, что с завтрашнего дня ты в командировке. В бессрочной. Типа, по франшизам. Летишь во Владивосток и разбираешься там со своей жизнью. Напоминаю - я твой начальник и это приказ.
- Встань, пожалуйста, - неожиданно попросил Роман.
- Зачем?
- Я сказал – пожалуйста.
- Ну?.. – Жданов, недоумевая, поднялся.
Малиновский тоже встал и пошел к нему. Глаза его смеялись.
- Иди сюда, черт, - он крепко, сильно и одновременно с мужской сдержанностью обнял Андрея. – Я ни разу не сентиментальный, это издержки кокса.
- Я так и подумал.
- Спасибо.
- Ты мне свое «спасибо» потом в стакан нальешь. При хорошем раскладе. Чтоб дух перевести.
- Само собой, - скупой хлопок ладони Романа по его плечу.
- Вообще-то я минералку имел в виду, кокаинист хренов.
- Так и я о ней же.
Жданов, улыбаясь, понял – а неплохо начинается день…

26

…После разговора с Романом Андрей ехал по ночному, вернее, предутреннему городу, и ему казалось, что откуда-то звучит музыка. Скрипка и рояль, очень нежное сочетание. Или эти звуки – в нем самом?.. Ехал и улыбался. Так хотелось верить, что у Ромки всё получится. И до чего отрадно это его финальное «спасибо». И крепкая рука. И свет в глазах…
Радостно возбужденный, Жданов глянул на часы – около четырех. Катя умоляла его позвонить в любое время, но сейчас он, конечно, тревожить ее не станет. Пусть спит спокойно птица его любимая.
Только подумал об этом – запел мобильник. «Катя». Неслыханно…
- Алло, Катюш. Ты почему не спишь?!
- Какой сон! Я жду твоего звонка, а ты всё молчишь… Ну, как он?
- Кать, все в порядке. Вернее – будет в порядке. Во всяком случае, я надеюсь. Хороший он парень – Ромка, дурак только!
- И это всё, что ты мне скажешь?!
- Ну, там такая запутанная история, что по телефону – никак. Потерпи до завтра. Спокойно ложись и засыпай. Повторяю – ситуация сложная, но не фатальная.
- Терпеть до завтра? – Катя подавленно вздохнула. – Ох. Ну, ладно…
…Вот что она делает этим покорным, печальным «ох», плутовка?.. Что она с ним делает?..
…Как безумно хочется ее увидеть.
- Кать. Ну, хочешь, прямо сейчас приеду и расскажу?
- Хочу! – он прямо воочию увидел, как она засияла. – Ты подъедешь, и я к тебе спущусь!
- То есть подняться в квартиру мне нельзя?
- Ну… - она выдержала очаровательную лукавую паузу. – Если ты обещаешь вести себя прилично и не разбудить родителей – то можно.
- Обещаю – громко топать ботинками не буду.
- Вообще-то я не совсем это имела в виду…
- Кать, я знаю, что такое приличия, и абсолютно безопасен.
- Ладно, тогда я просто замок отопру, чтоб тебе не звонить в дверь…

…Ну, конечно, он честно и благородно не собирался у нее задерживаться. И сидел-то не на разобранной постели рядом с Катей, а на стуле. Они тихонько шептались насчет Романа и Женьки, потрясенная их историей Катерина всё повторяла: «Я же тебе говорила – не во мне дело, говорила же!..» Сей факт не мог не радовать обоих, поскольку всё-таки это их угнетало продолжительное время – тягостное ощущение себя «без вины виноватыми».
Андрей прекрасно понимал – ему надо идти, скоро утро, Кате нужно поспать, да и родители тут недалеко, проснуться могут… Он даже сказал, что пора ехать, и встал со стула, и она согласилась, и поднялась с тахты, чтобы его проводить до двери…
Ну, что поделать, если всё это время, в которое Жданов находился в ее комнате, он с ума сходил от Катиной рыжей пижамки и ее распущенных волос?.. Вспоминал, как прятался вон в том шкафу, и шалел от осознания, насколько с тех пор всё изменилось?..
И целовать он ее не собирался, нет, нет, ну, разве что по-прощальному – в щечку, поскольку возбуждаться ему совсем ни к чему – не время и не место. Уж держать-то в руках он себя умеет, не пятнадцать же ему лет…
Как это вообще получилось, что через минуту после разложенных в голове «по полочкам» спокойных и разумных мыслей верх от рыжей пижамки улетел в сторону двери, а собственный пиджак – в сторону окна?..
Катя не сопротивлялась, в ее глазах бушевал ужас от того, что они творят, и одновременно страстное желание – умопомрачительное сочетание…
Правда, что-то она лепетала ему испуганно про мамин чуткий сон…
А что он мог сделать, если при этом Катя сама лихорадочно расстегивала горячими пальцами пуговицы на его рубашке?.. Только целовать оголтело и подхватить на руки… И – хоть потоп…
Ночные заговорщики в плену неукротимой страсти – так остро, так волшебно, так захватывающе, как за пять минут до казни, до конца света, как в сантиметре от пропасти. Слава богу – стоны удалось заглушить…

- Андрей, мы полные безумцы.
- Сам в шоке, - он улыбался, прижимая ее к себе. – Но мне дико понравилось. Кстати, не мне одному.
- Ну, этого ты не добавить, конечно же, не мог.
- Я за справедливость.
- Люблю тебя…
- Безумно тебя люблю, моя птица. А миленькая у тебя тахта. Удобная такая…
- Надеюсь, ты не собираешься свернуться калачиком и заснуть?
- Я, конечно, экстремал, но не настолько. Который час?
- Почти шесть.
- А родители во сколько встают?
- Мама – примерно в семь, папа чуть позже.
- Ммм… еще несколько блаженных минут…
- Угу. Если ты задремлешь, я тебя разбужу. Я-то уж точно не усну.
- Да и я не усну. Не волнуйся – ситуацию контролирую. Так хорошо с тобой…
- Очень хорошо…
- Иди сюда, поближе…

- Ни фига себе. Я уже на свое рабочее место пришел, а Екатерина Валерьевна всё еще в своей девичьей светелке?.. - голос Зорькина из прихожей.
Катя открыла глаза, сладко потянулась… и тут же подскочила на постели как ошпаренная. Андрей лежал рядом и крепко спал, дыша глубоко, ровно и безмятежно.
- Да, сегодня что-то долго не поднимается, уже полдевятого, - голос мамы…
- На работу-то не опоздает? – голос отца…
Отчаянно потрясти Жданова за плечо – всё, что успела Катерина. В следующую секунду Николай распахнул дверь в ее комнату.
Реакция у Коленьки мгновенная – он мог бы тут же закрыть ее обратно и объявить, что Катя, например, одевается. Но это было абсолютно бессмысленно – Валерий Сергеевич и Елена Александровна стояли сразу за его спиной и тоже всё видели.
- Мда, насчет «девичьей светелки» - это я погорячился, - пробормотал Зорькин, нарушив тем самым всеобщую паузу оцепенения, и поднял валяющуюся у его ног Катину пижамную кофту.
- Доброе утро, - вежливо поздоровался Андрей. Неловкость пришлось с силой из себя выдавить, поскольку единственный выход в подобной ситуации – это держаться спокойно и непринужденно. В конце концов, двадцать первый век на дворе.
Но Валерию Сергеевичу было наплевать, какой на дворе век.
- Андрей Палыч, что это значит? – спросил он грозно, едва обрел дар речи.
- Дядь Валер, а вам не кажется, что это глупый вопрос?.. – вклинился Николай.
- Помолчи, Коля, я не с тобой разговариваю! Андрей Палыч, что это значит – я у вас спрашиваю?
- А давайте для начала вы будете называть меня на «ты» и по имени, - бодро предложил ему Жданов.
- А что – самое время! – подхватил Зорькин с энтузиазмом. – После того, что между вами было… эээ… в смысле – не между вами с дядей Валерой, а…
- Папа, это я виновата, - жалобно сказала Катя.
- Конечно, это она виновата! – Коля не дал хватающему ртом воздух Валерию Сергеевичу вставить слово. – Не взяла вчера на переговоры калькулятор – вот и пришлось ночью молнии обсчитывать. Катька, доставай калькулятор из-под подушки – как доказательство. Я знаю – он у тебя там.
- Я пока еще хозяин в этом доме! – взвился Пушкарев.
- Хозяин, хозяин, - вмешалась Елена Александровна и крепко ухватила мужа за локоть. – Пошли-ка на кухню, хозяин. Придется мне тебе, упрямцу, кое-что объяснить.
- Да, объясните ему, теть Лен, - Зорькин решительно подтолкнул их обоих к выходу. – А то он простых вещей не понимает – человеку элементарно ночевать было негде. У него ключ в замке застрял – ни туда, ни сюда. Что ему, на улице спать, на лавочке?.. Или к вам третьим ложиться?..
Уже скрывшись, Колька засунул вновь в комнату голову, подмигнул Кате и Андрею – мол, всё будет путем, и исчез.
Из прихожей по мере удаления в сторону кухни трех персонажей затихали голоса:
- Это неслыханно! В моем доме! У меня под боком!..
- И совсем не у вас под боком, дядь Валер. Зачем им ваш бок?.. У них свои бока есть…
- Я тебе, говорун, язык-то подрежу!
- Валера, уймись. Ну что ты как дитя?.. Это жених твоей дочери, а не дяденька с улицы.
- Точняк, теть Лен! Могло быть гораздо хуже. Представляете, дядь Валер, вы дверь открываете – а там в Катькиной постели дяденька с улицы лежит. Курит, дым колечками выпускает и нагло так вам говорит: «Папаша, пивка холодненького принеси…» Уй… Подзатыльник-то за что?..
«Экстремалы поневоле» переглянулись. Положено было, наверное, сгорать со стыда, но оба беззвучно хохотали.
- Обожаю Зорькина, - отсмеявшись, сказал Жданов.
- Да, он умеет разряжать обстановку. Ты не волнуйся, папа отходчивый. У него сейчас очередная ломка сознания.
- Я не волнуюсь, Кать, я даже рад. Анекдот в тему: «Я жениться собрался». – «По любви или по расчету?». – «Ее папа сказал – по-любому». Так что теперь, птица, ты точно не отвертишься.   

* * *

Одно дело хороший, откровенный разговор с другом, его уверенный голос, собственное яростное желание действовать. Другое дело восемь часов перелета Москва – Владивосток, восемь часов напряженных раздумий и невольного накручивания себя, ибо летел Роман, как ни крути, в полную неизвестность. Всё, что у него есть, - это только предположения, внушенные убедительным Ждановым.
Женька вполне может впасть в ярость от его поступка. Пуха и перьев от него не оставит. Но главное даже не это. Главное – чтобы она вообще согласилась с ним встретиться. Ведь понятное дело – явиться домой к матери он не может…
Восемь часов выматывающего ничегонеделания, только мечущиеся мысли, вопросы без ответов, лихорадка в венах, и вместе со всем этим – вопреки неизвестности нарастающий восторг: он всё ближе, всё ближе к ней, еще километр, ещё, ещё, ещё…

…Владивосток встретил Малиновского влажностью и ветром, погрузил в знакомую атмосферу близости моря. Воздух пьянил.
Когда получил ключ от номера в отеле, по местному времени было около шести часов – конец рабочего дня. Люкс - весь в синих тонах, Женькин цвет… Добрый знак? Или это паранойя у него уже развивается – во всем искать знаки, придавать смысл всем мелочам, на звуки неадекватно реагировать?.. Вон, в огромном зеркале – его лицо, с трудом узнает сам себя, чрезмерно бледен и… похудел, что ли?.. Мускулы на месте, а вот в области живота… Да, этот тонкий белый свитер раньше был ему совсем в обтяжку. Давненько к себе не приглядывался…
Гляди не гляди, оттягивай не оттягивай, а пора – с разбега в прорубь.
Номер Евгении Роман набрал с городского телефона, чтобы высветились у нее на аппарате незнакомые цифры. Типа, какой-нибудь очередной заказчик.
- Слушаю, - откликнулась она после нескольких томительных гудков.
Голос ее показался ему то ли озабоченным, то ли раздраженным. Сердце екнуло.
- Это я. Не говори мне ни слова. Я во Владивостоке. Гостиница «Гавань», восьмой люкс. Жду тебя здесь в течение двух суток. Надеюсь, этого времени тебе хватит, чтобы понять – приходить или нет. Мама знать не должна. Это всё.
Быстро положил трубку на рычаг. Вернее, она сама туда брякнулась – неподконтрольная рука в последний момент не удержала.
Вот так – не дал Евгении опомниться и что-то ответить. У нее же самой эту «милую» привычку и позаимствовал. Вот только себя при этом обрек на пытку ожидания, когда неизвестно – чего именно ждать.
Ведь это же Женька.
Она может выкинуть всё что угодно.
Не прийти совсем – будто не было никакого звонка.
Прийти к окончанию этих двух суток, когда ему уже захочется от такой каторги – из окна об асфальт, и велеть ему уезжать в Москву.
Прийти не одной – с «зайцем» или с кем-нибудь еще, устроить любое цирковое или фарсовое представление.
И так далее…
Даже делать ничего не мог. Журнал, например, полистать, вон их целая стопка на столике. Да что журнал – из угла в угол ходить моральных сил не было, только сидеть в кресле неподвижно, сжимать пальцы до их побеления.
…Она могла бы перезвонить ему тут же на мобильный. Не перезвонила. Хорошо это или плохо?..
Где она находилась, когда настиг ее звонок?.. Скорее всего, на работе или недалеко от нее. От «Гавани» - полчаса езды, а прошел уже час, долгий мучительный час – как год. Нет, она не придет, не придет.
Впрочем, она могла быть где угодно. У нее нет ежеминутной привязки к рабочему месту.
Может, она сейчас не одна, встречается с кем-то…
Надо все-таки встать. Хотя бы пройтись по номеру. Неподвижность только затормаживает течение времени.
…Смотрел в окно на город, в котором родился и вырос. Приказал себе задерживаться взглядом на мелких кусочках пейзажа, на каждый уходило по три секунды. Раз, два, три, раз, два, три…
Похоже, еще час минул. Глянул на «Роллекс» и не поверил – десять минут?.. Всего десять минут?.. Что случилось с временем?.. Сошло с ума?.. Нарушает собственные незыблемые законы?..
Да нет, это с головой его несчастной что-то чудовищное творится.
Женька, ты придешь?..
Молчал вечерний город за окном, только мигал холодными насмешливыми огнями.
Снова сел, заставил себя взять в руки журнал, тут же его отбросил – физически не мог ни к чему прикасаться.
Похоже, это не что иное, как одержимость.
Откинулся на широкую спинку кресла, закрыл глаза.
Тик-так, тик-так.
Никаких ходиков поблизости не было – стучало в сознании, очень болезненно, как острым клювом по темечку.
Постепенно стало наползать оцепенение, наступила полная обездвиженность, будто он – часть этого кресла, часть интерьера, а такого понятия, как время, просто не существует, уже ничто нигде не тикает и никуда не двигается, замерли на своих орбитах планеты, вселенная впала в коллапс.
Стук в дверь нарушил мертвое безвременье и густую тишину. Малиновский стремительно поднялся и тут же понял, что ему элементарно плохо – так сильно заколотилось сердце, перед глазами вязкая темная пелена.
Нет, это не она, это кто-то другой. Кто-нибудь из служащих отеля с предложением какой-нибудь новейшей услуги для гостей города…
«Гость города», ты сходишь с ума.
Рвануть на себя дверную ручку – казалось бы, чего уж проще, но он сделал это с таким ощущением, словно там, по ту сторону – бездна, конец всем надеждам.
…Женька.
Первое и главное – ее глаза. Что – в них.
Бушующее пламенем счастье – вот что.
Она в распахнутой куртке, длинный белый шарф просто висит на незащищенной шейке, в спутанных волосах – ветер с улицы. И куртка, и шарф сразу соскользнули с нее, упали на пол вместе с сумкой, едва Роман, резким толчком впечатав дверь обратно в проем и отрезав тем самым от себя чужой мир, «всё, что кроме», судорожно обхватил, прижал к себе родное  существо.
Женька дышала так тяжело, словно всё это время бежала наперегонки с автомобилями, наперегонки с ветром, в ее синих глазах будто до сих пор отражались блики фонарей и свет фар встречных машин. Малиновский, который до этого практически не двигался, дышал примерно так же – как измотанный десятикилометровой гонкой легкоатлет. Ощущая его бешеное сердцебиение, дрожь его рук, вообще – как колотит его всего, целиком, потрясенная этим, она зашептала горячо и умоляюще – в страхе за него же:
- Тише, хороший мой, тише… Всё, всё, я здесь, я с тобой…
Обнимала его, гладила, успокаивала, хотя саму «штормило» не меньше. Успокоенности не получалось...
- Женька… - ошалевший, невменяемый Роман выдохнул единственное, на что был в данную секунду способен, - ее имя.
Ладонями жадно потянулся к ее волосам, к лицу, к плечам, к груди, к талии, обретая всё это заново и в обморочном тумане на ощупь отмечая – тоже исхудал цыпленок его, одни глазищи остались… Быстрый лихорадочный поцелуй – и со стоном буквально съехал по ней, не отрываясь, на колени, уткнулся в ее пеструю кофточку на уровне живота, не размыкая за ней горячих рук. Поднять его Евгения не могла – опустилась к нему на пол и уже там увидела текущие из его глаз слезы - по неподвижному лицу человека, пребывающего в шоковом состоянии.
- Хороший мой, любимый мой, - не замечала, что тоже плачет, целовала его мокрые ресницы, щеки, подбородок. – Пожалуйста, успокойся, всё хорошо, я с тобой, никуда не уйду, никуда не денусь, это я, я, я с тобой, с тобой…
Едва до «облачного» сознания Романа стал доходить смысл ее ласкового лепета, он начал в ответ покрывать ее личико и шею жгучими поцелуями, всё еще машинально стискивая Женьку в объятиях с такой силой, будто некий безжалостный вихрь все-таки грозил вырвать ее из его рук.
- Тише, тише… - не за косточки свои боялась, что хрустнут, – за его непрекращающуюся лихорадку, за его сердце. – Тише, глупый мой… 
…Целовал и вдыхал при этом ее аромат - свой собственный «кислород», жизнь свою, единственную из всех возможных. Словно на берег его выволокли из пучины, выбили из легких соленую морскую воду, дали им функционировать дальше – реанимация состоялась.
Всё еще подрагивающими пальцами убрал с ее лба пышную упрямую челку – как мечтал чертову тучу ледяных дней подряд.
- Я люблю тебя, - получилось более-менее внятно заговорить. – Я люблю тебя, Женька, я подыхал без тебя…
И опять – прямо в ее смятенно-изумленные глаза:
- Люблю без памяти, слышишь?.. Жить без тебя не могу. Понимаешь?..
Не ясно – слышала ли, понимала ли, смотрела на него зачарованно своими «морскими» глазами, смотрела и плакала, пока не прошептала, крепко обняв:
- Прости меня. Прости, родной мой…
- И ты меня прости… тормозного такого…
Первый настоящий глубокий поцелуй – тут же, на коленях, при стремительно и одновременно разливающихся жарких желаниях. Откуда-то взялась невероятная сила  - поднял себя вместе с ней на руках. Простонал с мукой:
- Женька, ты не весишь ничего…
- Это от тоски… Ты тоже похудел…
- Если бы просто похудел. На «нет» я почти сошел…

…Лихорадка потрясения сменилась лихорадкой крови. Первые несколько мгновений Роман отдавал себе отчет, что слишком жаден и неистов сейчас, что надо как-то сдерживаться, чтобы элементарно не причинить ей, хрупкой такой, по неосторожности боль. Но Женька сама всё сделала для того, чтобы разум его блокировало напрочь за чугунной дверью с тремя засовами. Еще раздевая, принялась искусно ласкать, губы и ладони ее стали огненными, и стоит ли удивляться, что язычок молнии на ее кофточке, который он рванул, вылетел из «гнезда» на пол, что синее атласное покрывало было сметено с широченной кровати в секунду?..
- Рома, Ромочка… - ее пьянящий узнанный шепот, хотя что-либо произносить у нее практически не было никакой возможности по причине беспрерывной занятости губ. Можно целоваться вот так вечно, еще и еще, даже совсем изнемогая, когда уже – край, острое, сжигающее нетерпение.
…Иди ко мне, родной мой, хороший мой, измученный мой, настрадавшийся мой. Не бойся ничего, не держи себя. Тебе всё сейчас можно, абсолютно всё, всё, ВСЁ, ты – мой господин, мой бог… Всё что угодно приму с восторгом, с наслаждением, это твой час, твой день, твоя вечность, и я – вся твоя, без остатка. Делай со мной что хочешь, возьми от меня всё, что хочешь, всё, на что я способна…
Словно вот таким безмолвным, телепатическим монологом-призывом околдовала Женька Романа, заставив его этим сорваться со всяческих тормозов, и какое же блаженство – от его дикой, сокрушительной силы.
Волны и всполохи, смешение стонов.
…Господи, вот же ты, одна-единственная, твои изюминки, твои изгибинки все, я их помню, я с ними жил, касался их в памяти своей, пока не захотел сначала отупеть, потом и вовсе умереть, поскольку не мог больше – вдали, не мог – пальцами по экрану монитора, где вот эти глаза убивали своей «нарисованностью». Вот она ты, живая и теплая в моих руках, от каждого моего движения сладко стонешь, и это так пьянит – никакому наркотику не под силу… Я абсолютно пьян, Женька, пьян от тебя, болен тобой, пропал в тебе, ни одному «зайцу», «кролику», «слону», «бегемоту» и далее по списку не дам к тебе приблизиться… Я уже знаю, чувствую - никому ты не позволила даже коснуться себя в этот месяц, похудевшая от бремени печали моя девочка, цыпленок мой… Ты настолько вся моя, что я сведен с ума окончательно, я – твой безумец, и я тебя люблю…
…По ее глазам, сначала затуманившимся, а после от истомы закрывшимся, по пробегающим по ее телу с ускорением судорогам он видел, что она близка к пику. Успел поймать губами ее затяжной финальный стон – восторг полный, и только потом – собственный мощный взрыв. Так уже было у них, это словно Женькин подарок ему – сначала дать ощутить ее наслаждение, и только потом ему утонуть в своем блаженном море.
Живой…

- Цыпленок мой, я не сокрушил тебя?.. – тихо спросил Роман в запоздалом раскаянье, что потерял голову и отпустил себя так оголтело. – Не замучил?..
- Глупый, - она в счастливой неге усталости медленно перебирала его пальцы и периодически целовала его ладонь. – Я люблю тебя таким сильным и диким… Я тебя вообще всяким люблю…
- А я боялся, что уже нет… С ума сходил…
- Вдвойне глупый, - Женька улыбнулась, немного грустно, придвинулась к нему, забралась под его руку, прижалась. – Я не умею любить никого, кроме тебя. Прости, что так вела себя. Поверь – меня трясло и корежило, об стенку головой хотелось разбиться. Я ведь думала – ты так бесишься, так кричишь в трубку, потому что одинок и выбит из колеи, я для тебя – как слепая опора, вот и…
- Опора ты моя, значит? – засмеялся Малиновский. – Да еще и слепая?.. Извини, что перебил, но ты бы сейчас непременно опять заговорила о Кате, и я тогда либо упал бы от смеха с кровати, либо задушил бы тебя в объятиях.
Он склонился к ее уху, поцеловал в мочку и зашептал, отделяя маленькими паузами слова друг от друга:
- Тебя. Одну. Люблю. Безумно. Люблю. Люблю. Люблю.
- Внушаешь, что ли? – пробормотала Женька, вздрагивая от его прикосновений и от счастья.
- Угу. Чтоб вопросов больше не возникало.
- Хочешь, передам тебе хаотичный внутренний монолог моего больного воображения?
- Давай, - с любопытством откликнулся Роман.
- Эээ… примерно так: «Он говорит, что любит меня, а я этому не верю, отказываюсь верить, если я поверю – то умру от блаженства… Нет, он меня не любит, он заблуждается… Но он говорит, что любит… Нет-нет, это не так, этого не может быть…»
- А твое больное воображение знает, что я сейчас сделаю с его обладательницей? – сдерживая смех, грозно спросил Малиновский, нависнув над ней. – Отчет-то отдает себе?
- «Он тебя запугивает – не верь ему» - вот что твердит мне мое воображение, - Женька смеялась, расшалившись. – «Он тебя не любит, он тебе лапшу на уши вешает, коварный тип!»
- Ну всё, я предупреждал.
- «Не  позволяй ему никаких вольностей!» - вопиет мое воображение, - она со смехом уворачивалась от его поцелуев. – «Не смей быть такой доверчивой…» Ромка, - Евгения сменила интонацию. – Ром…
- Да, родная?.. – он целовал ее, вновь начиная возбуждаться.
- Телефон твой звонит. В джинсах. Которые на полу. Не слышишь, что ли?
- Черт с ним.
- Ром… посмотри хоть, кто…
- Да хоть дед Пихто.
- Ром, - лукавинки в ее глазах, - а давай загадаем – если этот «кто-то» женского пола, то ты и вправду меня любишь, а если мужского…
- О господи, Женька, - не выдержал – рассмеялся Малиновский. – Умная ведь ты у меня девчонка, а иногда как придет что-нибудь эдакое в твою голову… Я тебя люблю независимо от того, кто там сейчас названивает – он или она. Даже если это какое-нибудь «оно».
- Ну, посмотри! – подзадоривала его она. – Ну, интересно же!
- Ох. Веревки из меня вьешь. Значит, если «она», по твоей извращенной фантазии, - то люблю?
- Ага.
Роман нагнулся, достал пиликающий мобильник, глянул на экранчик. Вздохнул, поднял на Евгению серьезные глаза.
- И даже по твоей извращенной фантазии получается – люблю, - он повернул телефон так, чтобы ей было видно.
На экране четыре буквы: «Мама».

0

10

27

- Да, мам.
Интересно, нормально ли звучит его голос? Сам не в состоянии был оценить. Смотрел на Женьку, вмиг испуганно сжавшуюся, прикрывшуюся одеялом, словно мама могла видеть ее сейчас.
- Здравствуй, мой дорогой, - Валентина Федоровна заговорила озабоченно, расстроенно, - ты на работе?..
- Ну, я…
Черт. К вранью маме он как-то совсем плохо сейчас готов.
- Ну, понятно, что весь в делах, у вас там разгар дня, - невольно пришла она ему на выручку. – Я тебя надолго не задержу. Я опять насчет твоей сестры.
Ох, мама, мамочка…
- Да-да, я тебя слушаю, - Малиновский кашлянул.
- Я думаю, у нее с ним всё далеко зашло.
- Э… прости, с кем?
- Ну, с «зайцем» этим, с Кириллом, который женат! – в сердцах мама повысил голос. – Я понимаю – не шестнадцать ей, взрослая, может с жизнью своей всё что угодно делать… Но мне-то каково всё это наблюдать? Я тут узнала окольными путями, что у этого мужчины двое детей, один маленький совсем! Можешь ханжой меня считать, но у меня сердце кровью обливается, что моя дочь решила чужую семью разрушить!
- Мам, погоди… С чего ты вывод такой сделала – насчет «далеко зашло»?
- Да что ж я, без глаз, что ли? Она целый месяц уже сама не своя! Из ванной с опухшим лицом выходит и по ночам ревет – думает, я не замечаю. Может, он ей обещает, что разведется вот-вот, а эта дурочка верит! Похудела так, что не передать! Пытаюсь с ней поговорить – отмахивается, взбрыкивает. А сегодня вообще меня перепугала вусмерть. Мы с ней обе дома работали, за одним столом сидели – она с эскизами своими, я с конспектами. Тут звонок ей на мобильный. Представляешь, она даже слова в трубку не произнесла – только слушала. И побелела вся – вот просто с бумагой цветом сравнялась. Телефон бросила, встала и пошла в прихожую, в чем была – в кофте и джинсах домашних. Я в страхе за ней – мол, куда ты? Она смотрит на меня, как будто не осознает, кто я такая, ноги в ботинки – и к двери. Я ей говорю, что вообще-то зима на улице. Тогда она куртку с вешалки сдернула, напялила кое-как… а она эту куртку терпеть не может, только вчера заявила, что в жизни ее больше не наденет! Спрашиваю – когда вернется, а она мне только одно: «Не знаю!» Сумку схватила и ушла – невменяемая, без головного убора, а на улице ветер такой… Ясно как божий день – поманил он ее, вот и помчалась! И даже позвонить я ей не могу – мобильник-то она не взяла…
- Мам… - мучаясь и абсолютно не понимая, как держаться, произнес Малиновский. – Я тебя прошу – не паникуй так и не накручивай себя. Уверен – всё не так трагично. Женька объявится скоро, по крайней мере позвонит, и…
- Вот как только объявится, - перебила его Валентина Федоровна, - я дам тебе знать, и умоляю – поговори с ней, наконец, уже жестко. Ты всегда на нее влияние имел, она тебя слушалась. Собственно, одного тебя и слушалась, больше никого.
- Да, мам, хорошо. Пока.
- Ну вот… - потерянно пробормотала Женька, едва Роман нажал на отбой. – Добро пожаловать в реальность.
- Позвонишь ей, - Малиновский улыбнулся ей с нежностью и подбадривающе, -  не сразу только, попозже. Успокоишь и скажешь, что всё в порядке с тобой.
- Угу, - грустно кивнула она. – Понятно, мама волнуется, я же унеслась, ничего не объяснив. Ну, а какая я еще могла быть после того, как узнала, что ты здесь?.. Себя не помнила… А что мне ей сказать насчет того, когда я вернусь? Через час, через два?..
- Ты это всерьез?
- Что всерьез?.. – Евгения похлопала ресницами – похоже, искренне не понимала.
- Всерьез думаешь, что я отпущу тебя? – Роман смотрел на нее уже без улыбки, пристально. – Ты собираешься бегать ко мне сюда на свидания и чинно возвращаться потом вечером домой?.. Считаешь – я за этим приехал?..
Она съежилась, поглядела на него исподлобья:
- А зачем ты приехал, Машка?
- Спасибо, что не «братец», - он решительно вырвал из ее рук край одеяла, в который она вцепилась с начала  его разговора с матерью, развернул к себе, обнял. – Давай-ка поговорим. Ты позвонишь маме, успокоишь ее и скажешь, что домой вернешься завтра вечером и всё объяснишь. А на деле – мы пойдем к ней вместе, и объясняться буду я. Пора выходить из сумрака.
- Ты с ума сошел? – с ужасом прошептала Женька. – Ты хоть представляешь, что с ней будет?
- Жень… - Роман грустно и ласково заглянул ей в глаза, поцеловал ее реснички, кончик носа. – Перед кем мы с тобой виноваты, а?.. Кому и что мы должны?.. Не наше ли счастье для мамы – главное?.. Она поймет. Должна понять. А приехал я – за тобой. Я увезу тебя в Москву и женюсь на тебе. И никакие дурацкие стереотипы, ни черт ни дьявол не смогут мне помешать.
Евгения вдруг стремительно спрятала лицо в ладони.
- Ты что? – он коснулся ладонью ее плеча и понял, что она дрожит. – Ты что, цыпленок мой? Ну-ка иди сюда, покажи личико.
Женька попыталась противостоять ему – да куда ей против его силы… Малиновский отвел ее руки, изумился:
- Ты почему плачешь-то?
- С двенадцати лет, Ром… - она в полном потрясении, в горячке прижалась к нему, захлебываясь. – Чертову тучу времени я бредила тобой, мечтала о тебе. Такие жгучие, сумасшедшие у меня были фантазии. Но даже в самых смелых из них я не позволяла себе вообразить, что ты вот так когда-нибудь скажешь мне: «Я женюсь на тебе». Я думала – это невозможно, никогда-никогда невозможно, ни практически, ни даже теоретически… Ромка… если от счастья умирают, то я уже на пороге.
- Глупенькая, - пораженный и возбужденный ее признанием, Роман осыпал ее быстрыми, жадными поцелуями. – От счастья не умирают, от счастья живут долго-долго. Я, наверное, как-то неуклюже это сказал… Женька, ты выйдешь за меня?
Она смеялась и плакала – всё одновременно, никак не могла собраться, чтобы что-то внятное ответить.
- Хотя чего это я спрашиваю, - он взял ее лицо в ладони, глазами не отпустил ее взгляд. – Как будто выбор предоставляю. Нет у тебя никакого выбора, слышишь?..
Женька всё с тем же блаженным изумлением в глазах сама медленно потянула его к себе и так же медленно, глубоко, чувственно поцеловала – со всей силой своей большущей и долгой, столько времени зажатой, печальной, безнадежной и стенающей где-то в глубине любви, дождавшейся своего часа… со всей горячей признательностью за так невероятно сбывшуюся сказочную мечту.
Эта их новая близость была под знаком Евгении – ее дара ему, ее огня – пламенного вихря, доведшего Романа до хриплых стонов восторга и шепота после благодарного поцелуя:
- Кажется, я ревную тебя ко всему этому миру, колдунья.
- К себе одному меня ревнуй...

- Ром…
- Да, родная?
- Я насчет мамы… Всё переживаю за нее. Может, все-таки не стоит ее вот так – обухом по голове? Я могу ей сказать, что просто переезжаю в Москву, нашла там отличную работу…
- Чего-чего?
- Ну а что?.. Жить буду, разумеется, у тебя, не снимать же мне там квартиру по бешеной цене. Мама будет рада, что я под твоим присмотром. Нет, мы признаемся ей, но не сразу, потом, как-нибудь… Вот что ты хихикаешь?..
- Гениальная идея, Женька, - Роман, смеясь, поудобнее устроил ее голову на своем плече, погладил ее тонкую руку. – Прямо мистер и мисс Степлтон из «Собаки Баскервилей». Правда, с каждым годом нам всё труднее будет сознаться, что столько времени скрывали правду, будем всё оттягивать да оттягивать до бесконечности. Живут себе в одной квартире брат и сестра – что тут такого, подумаешь, бывает. Правда, с личной жизнью у обоих швах – брат всё никак себе спутницу жизни найти не может, вечный такой бобыль, а может, импотент – по женщинам тоже не ходит. И за сестрой уследить не в состоянии – та гуляет напропалую, и всё ей козлы какие-то попадаются, через несколько лет она уже мать-одиночка с двумя детьми, оба козла смылись, а брат, тетёха такой, их не разыскал и по шеям не накостылял. Зато он – самый любящий в мире дядя, обожает племянников. Наверное, потому что они похожи на него как две капли воды – вот чудеса перетасовки генов в природе…
- Ну всё, всё! – Женька, хохоча, колотила его острым кулачком по плечу. – Поняла, поняла – чушь сморозила. Хватит издеваться!
- Не бойся, - Малиновский обнял ее, прижал к себе. – Всё получится. Тебе ничего говорить не придется – я всё скажу маме сам.
- А я буду стоять рядом и тупо молчать?
- Будешь валерьянку с корвалолом держать – на всякий пожарный. Не дрейфь, цыпленок, прорвемся.
- Ты почему меня цыпленком стал называть? Худая такая, да?
- Ничего, откормлю.
- Я, кстати, голодная.
- Вот я изверг. Всё, одеваемся и спускаемся в ресторан. А то если я пролежу с тобой в постели хотя бы еще пять минут – то опять тебя из нее не выпущу.
- Не могу я одеться и спуститься в ресторан, - засмеялась Евгения. – Ты же молнию у меня на кофте вырвал.
- Точно. Ну, тогда выбирай – либо заказываем в номер, либо идем и покупаем тебе что-нибудь из одежды, а потом – в ресторан. Там, внизу, бутик есть.
- Идем покупаем – и в ресторан, - не замедлила с выбором она.
- Что – уже побаиваешься оставаться в номере с влюбленным маньяком, да? – поддразнил ее Роман.
- Нет, - абсолютно серьезно ответила Женька. Светлая, счастливая синь была в ее глазах. – Можешь хихикать надо мной, но у меня голова кружится от одной мысли: вот войду сейчас с тобой в зал, где полно народу, и впервые буду смотреть по сторонам с торжеством – это мой мужчина, все видят?.. Все уяснили?.. До всех дошло?.. И до тебя дошло, кошка крашеная?.. Пялься на него хоть до посинения, но этот красивый, обаятельный парень – МОЙ, ясно?.. Шансов его заполучить у тебя – как у коровы тройной тулуп на льду сделать. Ущучила?..
- О господи, - Малиновский смеялся, будучи в полном помрачении от своей девочки, попутно с тревогой ощущая пульсацию от вновь накатывающего желания. – Собственница, гони меня в душ, иначе ужин снова отложится.
…Но это же Женька – не кто-то иной. Она поступила с точностью до наоборот – склонилась к его животу и стала его целовать. И тут же сильные руки потянули ее на себя, и лихорадочно – губами к уже таким родным упругим губам, и утонуло опять всё в горячих волнах и бессвязном лепете.

…В ресторан они попали практически ночью – шальные, счастливые, почти искрящиеся и страшно голодные. Евгения была в новоприобретенном платьице – коротеньком синем с серебряными нитями (на цвете настоял Роман) и в изящных черных «лодочках». Когда она выплыла во всем этом из примерочной, вздув над собой упрямую челку и склонив голову, Малиновский выронил из рук банковскую карточку, которой собирался расплатиться, - до того от нее ошалел. Выдохнул: 
- Самый красивый в мире цыпленок.
– Самый тощий, да?
– Самый лучший. А что худенькая, так… «у каждого свои недостатки» - откуда фраза?
- Из «В джазе только девушки», - засмеялась она и тут же спохватилась в смущении, увидев «Визу» в его руке: - Ой, я сама заплачу, - предложила Евгения неуверенно. - У меня есть с собой, в сумке, я гонорар получила.
- На леденцы себе свой гонорар оставь, Пикассо мое, - обрубил он решительно и вторично протянул карточку продавщице, которая тщательно скрывала за профессиональной улыбкой острую зависть к этой солнечной паре.
Женька тихо прислонилась к его спине, зажмурилась. Не знала, чего хочется больше – умереть на пике восторга или жить вечно.
Расписавшись на чеке, Роман обернулся, обнял ее, спросил с беспокойством:
- Не обиделась?.. Просто я сам всё для тебя хочу делать. Такой кайф.
- Не обиделась. Не привыкла просто.
- Привыкнешь. Обещаю.
 
- Цыпленок, что будешь есть?
- Всё, - торопливо ответила Евгения, жадно водя взглядом по строчкам в меню, - буквально всё вот по этому списку.
- Девушка шутит, - хладнокровно сообщил Малиновский растерянному официанту. – Женька, заворот кишок – опасная штука, возьми себя в руки.
- Сам тогда выбирай, - она со смехом отдала ему папку, - ты же знаешь, что я люблю.
…Да, он знал, что она любит. Он знал о ней всё – и при этом у него была головокружительная перспектива открывать ее заново, уже совершенно в новых красках, в ином измерении.
…Зачем же он заказал бутылку французского шампанского, когда и так пьян от запредельного количества эндорфинов в крови?..

- Жень, ты чего по сторонам поглядываешь? Ищешь кандидатуру на роль крашеной кошки?
- А чего искать – вон, сразу две штуки за угловым столиком. Посматривают в твою сторону и беспрерывно шепчутся. Наверное, их терзает вопрос – и что ты во мне нашел?..
- Фантазерка, ты в примерочной в зеркало-то смотрелась?
- В том-то и дело, что да. Тот же самый вопрос мучил и меня.
- К счастью, ты не мужчина и просто-напросто ничего не понимаешь. А вот мне предстоит «зайцев» всяких от тебя поганой метелкой отгонять. Кстати, о «зайцах»…
- Ой, я тебя умоляю. Этот Кирилл – просто похотливое животное, гуляющее от жены направо и налево. В Токио я его отшила самым надежным и проверенным способом.
- Это каким?
- Сказала, что я лесбиянка.
- Женька, предупреждать надо, я же чуть не подавился…

- Ром, а мы танцевать будем?
- Сам об этом напряженно думаю. Не опасны ли мы для окружающих.
- Ну, мы же цивилизованные люди, умеем владеть собой… Ну ладно, ладно, глупость сказала. Что, так и не рискнем? Я до сих пор помню, как плакала за занавеской, когда ты танцевал с Майкой Голиковой.
- Кто такая Майка Голикова?
- Одноклассница моя. Ты приезжал на летние каникулы, у нас вечеринка была дома. Какой ты был тогда красивый, взрослый, все мои подруги были от тебя без ума. А я что?.. Улыбалась с вызовом на людях и втайне слезами исходила.
- Чудо ты мое. В упор не помню никакой Майки.
- Ну, разумеется, где ж тебе всех упомнить. А еще ты с Катей так трогательно плыл в танце в клубе…
- Это когда ты у бара сразу двум парням по своей милой привычке головы морочила?
- А что мне еще оставалось?
- Так, пошли скорее танцевать. А то ты еще чего-нибудь навспоминаешь и совсем загрустишь.
- Уверен в своей выдержке?
- Неа. Но попытаться-то можно?..

- Ну вот, видишь, получается вполне прилично. У тебя руки такие сильные.
- Жень, последняя фраза – провокационная.
- Извини, вырвалось. И пахнешь ты так изумительно.
- На прочность меня испытываешь?
- Нет, нет, просто хорошо. Так хорошо, я дышу тобой…
- Женька…
- Не целуй меня, ты что, с ума сошел?
- «С ума сошел» - это очень мягко сказано.
- Ром, мы просто танцуем.
- Угу.
- И мы очень выдержанные.
- Само собой разумеется.
- Приличные люди в приличном обществе.
- Ну, это уж как дважды два – четыре.
- Сказать тебе хотела…
- Что?
- Ты бог, Ромка. Как мужчина ты – бог.
- Так. За мной. Немедленно.

…Неистово целоваться и одновременно нашаривать в кармане ключ от номера, который еще и зацепился там за что-то, – вот уж воистину пытка…

* * *

Малиновский проснулся от какого-то внутреннего сигнала, похожего на удар гонга в голове, и сразу два явственных осознания – что еще очень рано и что рука его лежит на соседней пустой подушке. Скорее всего, именно это ощущение пустоты и послужило тревожным толчком к пробуждению – ни физически, ни морально не способен был находиться без Женьки даже во сне.
Паника продолжалась недолго, обнаружил ненаглядную свою неподалеку – сидела, сжавшись в комок, на краю кровати, кутаясь в халат и уткнув лицо в колени.
- Цыпленок, ты чего? Что это за сидячая забастовка?
Она обернулась, улыбнулась грустно и виновато:
- Не спится.
- А с голосом что?
- Всё в порядке с голосом.
- Нет, не в порядке. Иди сюда, разбираться будем.
Евгения послушно перебралась к нему поближе, легла, прижалась. Только Роман собрался сказать что-то шутливое про раннеутреннюю акцию сидения на краю кровати в поддержку исчезающих видов фауны Эквадора, как Женька вдруг потерянно, почти отчаянно прошептала:
- Ты не женишься на мне, Ром.
- Чего? – изумился он.
- Чего слышал.
- Так. Девушка. Что за хрень вам приснилась? Не Укупник случайно, съедающий перед загсом свой паспорт?
- Очень смешно, - вздохнула она печально.
- Жень, да что с тобой? – уже всерьез обеспокоился Малиновский. – Ну-ка покажи глазки. Что за чушь ты несешь?
- Не чушь, - тоскливо пробормотала Евгения. – Ты передумаешь, я знаю. У меня ведь ужасный характер, я вздорная…
- Это ты мне Америку сейчас открыла?
- Я собиралась попросить тебя о невозможном. Так стыдно стало.
- Заинтриговала. Колись.
- Ни за что.
- Пытать буду.
- Всё равно не скажу.
- Живой ведь не выпущу – ты же знаешь. Говори давай свое «невозможное». Даже если оно стоит миллион долларов. Ну, собственно, даже при таком раскладе, если напрячься…
- Какой миллион, - тихонько фыркнула она ему в плечо. – Понимаешь, мама очень привязана к Гоше и Проше, поэтому они, конечно, останутся с ней…
До Малиновского не сразу дошло, что речь идет о Женькиных попугаях.
- Джеймс – он кот, ему перемена места ни к чему, - продолжила меж тем она подавленно, - о ежике речь вообще не идет. Я хотела попросить тебя взять в Москву Тёму… Ромка, я такая дура. Понимала ведь, что это неуместно, ты солидный человек, и вдруг хорёк какой-то… Всё понимала – и всерьез хотела попросить! Вот зачем я тебе такая? Не дай бог еще что-то подобное в голову придет… Ты почему смеешься?
Роман не смеялся – Роман хохотал, буквально до слез. А в следующую секунду утопил ее в объятиях и поцелуях.
- Чудо ты расчудесное, - почти простонал он. – Хочешь, я усыновлю этого хорька?.. Хочешь?.. А что, Артем Романович Малиновский – по-моему, звучит!
- Ты возьмешь Тёму? – робко и неуверенно обрадовалась Евгения. – Правда возьмешь?
- Женька… - он изумленно и нежно всматривался в ее лицо. – Наказание мое любимое. Я слона в салон самолета запихаю, если понадобится, лишь бы ты была со мной. А Тёмка – отличный парень, мы с ним ладим. Тоже мне – примостился цыпленок на краешке кровати, нахохлился, просьбу свою «невозможную» оплакивал… - и в потрясении, в очередном полном потрясении тихо проговорил: - Я так тебя люблю. Это в меня не вмещается, это как тонуть, переполняясь…
- Я люблю тебя, - в точно таком же потрясении эхом откликнулась она.
…Нахлынуло – в который раз – обоюдное неверие, что всё это наяву. Что их многолетняя душевно-родственная близость, пропитавшись горячим потоком чувственной любви, вылилась в сплав такого сильного чувства, когда берегов не видно, и не нужны они, никакие берега.
- Иди ко мне.
- Я с тобой.
- Еще ближе.
- Ближе не бывает.
- Бывает. Сейчас докажу.
…В окнах синел рассвет, добавляя комнате аквамариновых красок.

* * *

…День был солнечным-пресолнечным. Роман и Евгения это обнаружили, когда наконец-то выбрались из гостиницы на свет белый (удалось часам к трем дня). Женька была в свитере Малиновского – под курткой было незаметно, как он ей велик.
- Жень, пойдем купим тебе что-нибудь из одежды.
- Да ну, зачем. Мне хорошо в твоем свитерке.
- Но ты же не любишь эту куртку.
- Конечно, я не люблю эту куртку. Я тебя люблю.
- Женька, я серьезно. Ветрина, а ты в капюшончике на рыбьем меху. И что это, прости господи, за шарфик у тебя на шее? Таким только банный халат перевязывать.
- Мне жар-ко! – победно объявила она. – А ты мерзнешь, да?
- Да я-то не мерзну. Но я большой, а ты маленькая.
- И мне это нравится, - Женька блаженно вздохнула и ткнулась носом в его грудь. – Мне всё-всё нравится, и мне очень-очень тепло. Даже горячо. Нам сейчас одинаково, Ромка. У нас с тобой не может быть разной температуры.
- Вертишь мной, как хочешь, - ласково проворчал он. – Ну вон магазин, совсем близко. Может, всё же зайдем? Вдруг тебе что-то понравится.
- Ром, ну их, эти магазины, у меня дома всё есть. Хочу просто идти вот так с тобой… близко… Давай погуляем?
- Давай погуляем, несговорчивая моя.
- На набережную?..
- Можно и на набережную. Веди куда угодно.

…Да, это было дикое-дикое, неукротимое-неукротимое счастье, восторг – идти и держать его за руку, и периодическим горячим пожатием как бы напоминать об их долгих часах полнейшего жаркого слияния. Знакомые улицы и дома казались такими красивыми, яркими, лучащимися, что Женька после молчаливой паузы потрясения заговорила, остановившись перед Романом:
- Ромка, я только что вывела теорию рая. Глупо думать, что он на небесах. То есть и там, может, что-то есть, но и здесь – тоже, только люди не видят, большинство – не видит, они видят дороги, тротуары, мосты и здания, стрелки на циферблатах… И даже природа – просто растения, дающие озон… Если бы я сейчас рисовала то, что вижу вокруг себя, то картинка была бы совсем иной, не соответствовала бы действительности, я бы просто краски смешивала по-другому. А измерений в мире – не три и не четыре, их много, можно попасть в них, а можно и нет. Есть измерение рая, идешь и видишь – это рай, а объяснить этого не можешь…
- Ты – мой рай, Женька.
- Знаешь, сколько раз я рисовала тебя? – она максимально приблизилась к нему, даже на цыпочки привстала, заглянула в самую глубину его зеленых глаз. – У меня сотни твоих портретов – и по памяти, и по фото, я рисовала тебя всяким, веселым и грустным, и там, на бумаге, ты всегда был моим. Последний я нарисовала несколько дней назад, мне было так скверно, холодно, ветер дул в открытую форточку, а у меня не было моральных сил встать и закрыть ее. Пальцы заледенели, едва карандаш удерживали, и твое лицо получилось таким… измученным, я даже испугалась. Само так получилось, понимаешь, я ведь не срисовывала с фотографии, я тебя представляла… Ты таким пришел ко мне – страдающим очень, стало жутко от наваждения, что твое тогдашнее состояние просто легло на лист бумаги… А это было вовсе не наваждение! Теперь я понимаю, как плохо тебе было, я вижу что-то темное, нездоровое, какую-то болезненную грань. Я вижу тебя, Ромка…
- Всё верно, - изумленный Малиновский целовал ее щечки. – Мог я таких дел натворить… Неважно что, не спрашивай, всё плохое закончилось. Спасибо Андрюхе – голову мою на место поставил.
- Андрей всё знает?..
- Можно сказать, гвоздодером из меня вытянул, и слава богу, что ему это удалось. Мне нужна была эта встряска извне, сам я так постыдно себя потерял.
- Мой хороший…
Запел мобильник Романа.
- Ну что, проигнорируем? - Малиновский подмигнул, улыбаясь.
- А может, опять погадаем?
- Люблю – не люблю? Нет уж, родная моя, с этим мы разобрались раз и навсегда. Если уж гадать, то на пол.
- На чей пол?
- Первого ребенка, чей же еще. Он или она?
Евгения смущенно улыбнулась ему в ответ, но это было очень-очень счастливое смущение.
Роман достал телефон, посмотрел на экран, разулыбался еще шире.
- Готовься к мальчишке, Женька. А Жданов долго жить будет. Алло. Привет, Палыч.
- Уф… Слава богу, хотя бы стопроцентно живой, – констатировал Андрей с облегчением. – Уже хлеб, а то чего я тут уже только не передумал. Дозвониться до тебя – дохлый номер. Ром, произнеси любую фразу, неважно какую, чтобы я понял, в каком ты там… эээ градусе пребываешь?
- Любую фразу, говоришь? – Малиновский с улыбкой покосился на свою любимую. – Ладно. Ты в курсе, что в мире измерений – не три и не четыре, а много, и если очень постараться, то можно попасть в измерение рая?
- Ясно, градус соответствует температуре кипения, - Жданов был искренне рад – это чувствовалось. – Женька с тобой?
- Со мной. И навсегда.
- Я верил в тебя, разбойник. Ты настоящий атаман. А мама как?
- У мамы мы еще не были. Только собираемся идти сдаваться.
- Еще не были? А, ну это понятно. Владивосток – красивый город, столько мест необходимо посетить. Говорят, там очень интересный музей морского флота Дальневосточного пароходства – наверное, вы часа три оттуда не вылезали?.. А в краевой картинной галерее были?.. А в океанариуме?..
- Издевайся, издевайся, Жданчик, я сейчас слишком счастлив, чтобы отвечать подколами на твои подколы.
- Ромка, серьезно – я очень рад за вас. Осмелюсь спросить – когда в Москву?
- Детали мы еще не обсуждали.
- А. Ну, конечно, не обсуждали – некогда было, из музея в музей, из галереи в галерею…
- Ох, доберусь до тебя, Палыч.
- Да ладно, я же любя. Ты, Ром, исключительный везунчик – можешь диктовать своему начальнику сроки своей командировки. В границах разумного, разумеется.
- Постараюсь не затягивать.
- Удачи вам с мамой. Женьке привет.
- Спасибо, Андрюха.

- Ну что, мадемуазель Снегирева, в неумолимом будущем – мадам Малиновская?.. - Роман убрал телефон в карман. - Поехали оформлять явку с повинной.
- Прямо сейчас? – испугалась она.
- Ну а когда? Не ночью же. «Раньше сядешь – раньше выйдешь» - очень мудрая поговорка. Эй, что за паника в синих глазах? Отставить.
- Я не паникую, - Евгения нервно сглотнула. – Вот ни капельки.
- Вижу, - он улыбнулся, обнял ее, прижал к себе. – Всё будет хорошо. Твоя задача – улыбаться и выглядеть счастливой.
- Поехали, - смирившись, вздохнула Женька.

28

В дороге Евгения храбрилась, даже шутила, и в подъезд родной пятиэтажки вошла спокойно, а вот у дверей квартиры вдруг как-то сникла и инстинктивно отступила за спину Романа. Ободряюще сжав ее ладонь, он полез в карман за ключами и неожиданно сам заколебался: а действительно ли он уверен, что стопроцентно готов к этому разговору с матерью? Казалось бы, чего проще – сказать такую простую и светлую правду. Но это для него она простая и светлая, а чем обернется для мамы?.. Да еще и без всяческой моральной подготовки…
Но отступать было некуда, замок щелкнул, прихожая встретила их яркой иллюминацией – горели и люстра, и бра на стене.
- Ну, наконец-то! – голос Валентины Федоровны из гостиной – она отреагировала на хлопанье двери. – Евгения, ты у меня точно порки дождешься! Несмотря на то, что тебе двадцать пять лет и что это не мой метод!
- Ой… - тихо и жалобно пискнула Женька, впав в эту последнюю секунду в полную панику.
- «Спокойно, Маша, я Дубровский», - шепнул ей Роман твердо, скрывая собственное волнение.
Большой рыжий кот Джеймс, вышедший из кухни, урчал и терся о его ноги – узнал, проказник.
Мама появилась в дверях большой комнаты, Малиновский отметил – не изменилась ничуть за полгода, всё такая же полненькая, с милым, всегда готовым к улыбке лицом, хотя сейчас оно было озабоченно-расстроенным… и тут же стало изумленно-растерянным. Смотрела и не верила.
- Рома?.. Ох, господи… Ромочка! – смесь эмоций, сквозь шок – радость, бессознательная материнская радость при неожиданной встрече с собственным ребенком, с которым давно не виделась, и неважно при этом, в каком он возрасте.
- Здравствуй, мамочка, - он наклонился, чмокнул ее в щечку, и она горячо расцеловала его в ответ.
- Рома, сыночек, вот это подарок! Опомниться не могу. Ты что же не предупредил-то?.. Мы же только вчера с тобой… по телефону… - мыслительный процесс в голове Валентины Федоровны никак не мог войти хоть в какое-то ровное течение, она бросила недоуменный взгляд на дочь, которая почти утонула в одежде на вешалке, вжавшись в нее спиной. – А вы… где встретились-то?.. Во дворе, что ли?..
- Мам, ну, может, в комнату пройдем? – бодро улыбнулся ей Малиновский, расстегивая пуговицы на пальто.
- Да-да, конечно, - засуетилась она. – Евгения, найди тапки брату. Что ты стоишь как пришибленная?.. Ну надо же, радость-то какая, ну никак я не ждала…
- Сюрприз, мам, - Роман мягко обнял ее за плечи и повел в гостиную, оглянувшись на Женьку и подмигнув ей – она всё еще путалась в пуговицах и петлях на своей куртке, пальцы дрожали и не слушались.
А мать не унималась:
- Тебе как вырваться-то удалось? Отпуск, что ли, внеурочный? Или командировка?
- Ну… можно сказать, что и командировка. Срочная…
- Надолго?
- Мамочка, ты садись.
- Да сяду я, сяду. Ты тоже садись. Похудел, Ромочка! С сестры пример берешь?.. Но и похорошел – тоже, даже помолодел… Женя! – окликнула она. – Чайник включи – брат с дороги!
…Ох, мама, мамочка, сейчас утопишь в этих «сестре» и «брате» так, что и не выберешься…
- Мама, как ты себя чувствуешь?
- Да как, - махнула рукой Валентина Федоровна. – Как с этой, - кивок в сторону прихожей, - я могу себя чувствовать?.. С выходками с ее?.. Я же тебе говорила вчера по телефону… Погоди, погоди… - она потерла лоб, сознание более-менее прояснялось, даже логически мыслить получалось. – Мы с тобой поговорили о ее проделках, и ты на следующий же день - здесь… о господи!
- Мамочка…
Евгения робко вошла в комнату с тапками Романа.
- А ну садись, - решительно и сурово велела ей мать.
Женька испуганно присела на диванчик рядом с Малиновским. Тапки так и не выпустила из рук, вмиг забыла, для чего они предназначены.
- Я всё поняла, - Валентина Федоровна жгла ее укоризненно-негодующим взглядом. – Поняла, что это за командировка у моего сына срочная! Тебе не стыдно, Евгения?.. Не стыдно, что брату с работы сорваться пришлось?.. У него такая работа ответственная, он солидный, серьезный человек! Ты что же – сама его вызвала?.. Позвонила и вызвала, да?.. Значит, во что-то такое вляпалась, что брату теперь вмешиваться придется?.. Или он уже вмешался?.. Рома, что она натворила?..
- Мам, ты, главное, успокойся…
- Да что значит «успокойся»! – перебила его она, продолжая кипеть возмущением. – Успокоишься с ней, пожалуй! Навечно!.. И сидит смотрит на меня ясными своими глазками – сама невинность! Что ты натворила – я у тебя спрашиваю?! Вот ничему не удивлюсь. Я же знаю, что с типом этим дело связано – с «зайцем» с твоим! Ничем хорошим такие истории обычно не заканчиваются! Жены – они всякие бывают. И порчу наводят, и… похуже чего!
- Мама, - решительно вмешался Малиновский, - давай для начала вдохнем и выдохнем. И по порядку. По пунктам. Первое – я увезу Женьку в Москву.
- В Москву? – ахнула Валентина Федоровна, едва осознала смысл его слов. – То есть… до этого уже дошло?.. Ромочка, ей что-то реально здесь угрожает?
Евгения, опустив ресницы, уже с трудом подавляла распирающий ее смех – комизм, в который невольно скатывался разговор, подавлял страх и неловкость. Роман чувствовал это и тоже не смог сдержать улыбку. В первую минуту мама этого не заметила – всё еще пребывала в своих жутких предположениях, которые озвучивала вслух:
- Подумать только – в Москву! Вот докатилась. Довела ситуацию до предела!.. Бежать уже надо из родного города!.. Совсем там брату на шею сядешь, делать ему больше нечего – нянчиться с тобой…
- Мам, я ее люблю, - не выдержал Малиновский.
- Да понятно, что любишь, - отмахнулась она. – Вот она этим и пользуется! Ей бы замуж выйти за нормального парня, а тебе бы, сынок, жениться, наконец, а то оба вы у меня неприкаянные болтаетесь, а эта к тому же без головы совсем!.. Нет, она еще и хихикает!
…Женька действительно не вынесла – фыркнула в кулачок.
- Мамочка, - мягко произнес Роман, улыбаясь, - посмотри на нас, пожалуйста. Внимательно.
Валентина Федоровна удивилась и посмотрела. Заметила, наконец, какие они оба посветлевшие – ее дети. Подходит даже слово «просветленные». И еще кое-что заметила.
- Жень… в чем это ты? – спросила она растерянно. – Свитер какой-то. Явно мужской…
- Это мой свитер, - спокойно сообщил Малиновский.
- А… - у мамы было явственное ощущение, что она не понимает чего-то очевидного, что лежит на самой поверхности, а она всё тычется куда-то мимо с темной повязкой на глазах. – А с кофтой твоей что?..
- Молния… гхм… сломалась, - это были первые произнесенные Евгенией слова.
- Понятно, - кивнула Валентина Федоровна еще более растерянно, потому что как раз ничего понятного не было. – А где ты… переодевалась-то?..
- В моем номере, в отеле, - Роман решил, что пора закруглять разговор «слепого с глухим». – Мамочка, ты только не волнуйся, всё хорошо. Ничто Женьке не угрожает, ни с каким «зайцем» она не связана. Я прилетел вчера, и всё это время она была со мной. И когда ты мне звонила – со мной. Прости, что так вышло – по телефону я не мог тебе ничего, разумеется, сказать. Мам, мы по-прежнему твои дети, но вот братом и сестрой мы больше быть не можем. Мы любим друг друга и собираемся пожениться. И мы очень-очень счастливы.
Последнюю фразу он выделил интонационно – как главную.
Сразу прекратив хихикать, Женька с тревогой следила за выражением лица матери, впрочем, как и Роман. Непонятно было, уяснила ли она вообще, о чем ей толковали, черты оставались неподвижными, только взгляд переводила с одного на другого. Затем будто во сне подняла ладони и закрыла ими лицо.
- Мам, мамочка! – Евгения, выронив тапки, стремительно порхнула к ней, к левому подлокотнику кресла, где она сидела, опередив на мгновение Малиновского, тут же оккупировавшего правый подлокотник.
Заговорили наперебой:
- Ну ты что, ну всё же хорошо!
- Всё замечательно!
- Мамуль, ты не представляешь, какая я счастливая! Может, тебе валерьяночки?..
- Мам, я женюсь – как ты и мечтала, и Женька – разве не за «нормального парня» выходит – по твоим же словам?.. Ну случилось так, и не в силах мы ничего изменить…
- Мамочка, это же лучше, чем женатый «заяц», про которого ты сама себе всё напридумывала. Ну, кто будет обо мне заботиться так, как Ромка? Скажу больше – кто меня, такую малахольную, вытерпит?..
- Мам, а тебе к незнакомым людям не надо будет привыкать – к каким-то чужим затьям-невесткам… Все на месте, все в наличии, все свои…
Мать всё молчала на эти полушутливые реплики, всё не отнимала рук от лица. Роман и Женька тревожно переглянулись.
- Мамочка… - Евгения сменила тон на жалобно-умоляющий. – О чем ты думаешь, что себе накручиваешь, а?.. Неужели - что теперь соседка тетя Зина с третьего этажа скажет?.. Это же всё чушь… Я люблю его, его одного, с двенадцати лет люблю, никто никогда, кроме него, по-настоящему не был нужен…
- Ну, а я, тормоз, только сейчас прозрел, - серьезно, с напором добавил Малиновский. – Мам, ты правильно меня неприкаянным назвала. До тридцати лет был неприкаянным, не знал, что это такое, как это бывает, когда любишь. Я всё сейчас могу ради Женьки, гору пинком с пути сверну, она одна, единственная… Ну, посмотри ты на нас!
Валентина Федоровна наконец опустила руки, в глазах – то самое смятение, когда информация никак не может улечься, зафиксироваться в сознании. Но она смогла взглянуть на своих детей, они оба были перед ней – не сговариваясь, съехали с подлокотников к ее коленям. Смогла растерянно улыбнуться сквозь выступившие слезы и покачать головой:
- Ну, убили мать…
- В хорошем смысле – убили? – робко спросила Евгения. – Ну, ведь в хорошем же, ма-а-ам…
И посмотрела на Романа. Он ответил ей быстрым горячим взглядом.
Мама видела, что это были за взгляды у них - как солнечные лучики переплелись, и сами они были солнечными, неразрывными друг с другом, в единой светлой ауре.
- Ну что же вы… на полу-то? – голос ее дрогнул.
- Благословения просим, - мгновенно сориентировался Малиновский и улыбнулся, угадав в матери позитивную перемену.
- Кажется, вы уже сами себя лихо так благословили, и без меня прекрасно справились. Ох, головы ваши шальные…
- Одна голова, мам, - напомнила Женька. – Ромкина. Ты только недавно говорила, что у меня ее вообще нету.
- Ма-а-м? – Роман лукаво приподнял бровь, глаза его смеялись. – Обнять своих счастливых детей не хочешь?..
- Да уж идите сюда…
Обняла сразу обоих и расплакалась наконец в полную силу – потрясение ослабило свою хватку, дав толчок сильным эмоциям.
- Мамочка, не плачь! – взмолилась Евгения.
- Это я так, - она поспешно вытерла слезы. - Вижу, что счастливы. Только дайте в себя-то прийти…
- Ой, до меня только что дошло – у меня никогда не будет тещи! – совершил вдруг открытие Малиновский. – Да я самый счастливый мужик на свете!
- А у меня – свекрови! – радостно подхватила Женька. - Я тоже – самая счастливая!
Зараженная их дружным смехом разулыбалась и Валентина Федоровна, целуя своих «птенцов» по очереди в щеки и по-новому вглядываясь в их лица…

– Ох, Женька, если кому-то повезло в жизни – то это тебе, - сказала мама, когда спустя какое-то время они пили на кухне чай. - А вот ты, Рома, уверен, что с этой огненной стихией справишься?
- Ну, во-первых, я учусь на курсах укротителей тигров, - рассмеялся Малиновский. – А во-вторых, что же мне делать, если я дышать без нее не могу?..
Растроганная этими словами Евгения похлопала влажными ресницами и, не выдержав, благодарно вложила руку в его ладонь, погладила его пальцы. Это была их единственная несмелая ласка при матери, и опять – быстрый переброс такими исчерпывающими и туманными взглядами-лучиками, что Валентина Федоровна поняла одно – сам факт она будет осознавать и принимать сердцем, возможно, еще долго, но с фактом этим уже ничего не поделать, как с любым природным явлением, которое приходит в этот мир, ни у кого не спрашивая разрешения…
…Потом они поговорили о Женькиной работе – что кое-какие заказы она оставит себе, это вполне возможно в век компьютерных технологий и Интернета, а новую постоянную работу обязательно найдет – в Москве с этим легче. Роман попытался было намекнуть, что работать ей вообще не обязательно, на что Евгения выразительно фыркнула, заставив его вздохнуть: «Ну да, о чем это я, самостоятельная моя…» Говорили и о том, что нечего маме оставаться тут одной, вдали от обоих детей, в скором будущем они купят ей квартиру в столице и будут жить рядышком. «И всё-всё будет хорошо, мамочка», - сияя своей фирменной улыбкой, повторяла и повторяла Женька…
Наконец Малиновский глянул на часы и неуверенно произнес:
- Мам… вещи у меня в отеле, в номере… эээ… мы…
- Я поняла, - перебила его, подавив вздох, Валентина Федоровна и улыбнулась. – Всё поняла – и про номер, и про вещи… Езжайте. Мне и правда лучше одной побыть. Не каждый же день мне дети заявляют, что они не брат и сестра, а фактически муж и жена.
…Евгения переоделась, натянула шубку. Задержалась ладонью у куртки, в которой накануне совершила свой «побег». Погладила ее рукав и попросила:
- Мама, умоляю – не выбрасывай эту куртку. Это моя любимая куртка. Самая лучшая куртка на свете…

* * *

Павел Олегович Жданов обожал свою супругу. Не за непредсказуемость – она хороша в головокружительной юности, а как раз за противоположное – за предсказуемость ее взрывоопасных реакций на жизненные обстоятельства. Его, вечного хладнокровного, сдержанного скептика, это всегда так по-хорошему, по-молодому будоражило. А то закопался он совсем в сыром туманном Лондоне в своих бумагах и переговорах, в скучном и чинном течении дел, как канцелярский крыс в жилетике и пенсне. Прибыл, наконец, в Москву перед советом директоров и показом – и окунулся в пламень страстей, тщательно культивируемых его драгоценной второй половиной.
- Паша, Пушкаревы пригласили нас к себе домой. Я в ужасе!
- И что именно ужасного «день грядущий нам готовит»?
- Да я уже знаю, что это будет! Бесконечные истории про рыбалку из серии кухонных разговоров «за жизнь». Думаю, нас и принимать будут на кухне. Мне почему-то кажется, что у них там круглый стол стоит, как, помню, у бабушки моей.
- Хм, забавно, у моей тоже был круглый. Ты что, бабушку свою не любила?
- Почему же, любила.
- Тогда в чем проблема? Про рыбалку я сам такого могу порассказать, что…
- Павел, ну когда это было! Когда ты в последний раз с удочкой на озере сидел?
- Давно, к сожалению. Будет что вспомнить. А то всё пиджак, галстук и чинно собранные мышцы лица.
- Паша, ну это не моё! Я к другому привыкла…
- Знаю, знаю. Последний выпуск модного глянца как предмет светской беседы за чашечкой кофе с Розой Францевной. Марго, а ты когда-нибудь пробовала элементарно расслабиться? Как, например, в тот раз, когда в деревне у тети Веры ты танцевала на огороде при луне босой и в костюме, сделанном из двух старых наволочек?..
- Павел! Ну, сколько лет мне тогда было!
- Сколько лет – точно не скажу, а вот портвейна у нас было – две бутылки, определенно.
- Ты еще вспомни, как мы в студенчестве одним огурцом на двоих завтракали!
- А что, очень удачный пример. Иногда надо возвращаться к себе прежним, чтобы совсем в роботов не превратиться. И в конце концов, это родители твоей будущей невестки.
- Да нет, они хорошие, добрые люди, но, Паша, я так отвыкла, так неуверенно себя с ними чувствую! Никто меня не понимает – ни ты, ни Андрей!
- Я тебя прекрасно понимаю.
- Не понимаешь! Сидишь и улыбаешься!
- Извини за улыбку, я просто вспомнил, как после танца на огороде в междурядьях ты все-таки не удержалась на ногах и очутилась аккурат в центре грядки с петрушкой.
- Павел! 
- А какое у тебя в ту пору было желтое платьице в черный горошек…
- Ты просто невозможен.
- Надо попросить Милко сшить тебе такое же. Чисто – для меня.
- Пашка, я не знаю, что я с тобой сейчас сделаю!
- Ну наконец-то! Наконец-то я снова Пашка. Вот ты уже и смеешься. Нет, я определенно начинаю любить своих будущих родственников…
   
……..

Андрей прохохотал весь телефонный разговор с отцом, почти не вставляя ответных реплик – это был практически односторонний монолог Павла Олеговича. Лежал при этом Жданов-младший в своей любимой постели со своей любимой женщиной, прижимая ее к себе свободной рукой. На стене, прямо над их головами, висел листок, на котором энное количество часов назад было крупно выведено Андреем: «Деловые переговоры» и рядом – две улыбающиеся рожицы. Катя смеялась до слез над этой его выходкой, поскольку нынешним вечером они, конечно же, опять были, типа, на важной встрече, на этот раз с представителями томской компании по производству пряжек и ремней.
- Папино сдержанное чувство юмора – это что-то с чем-то, - заключил Жданов, положив наконец трубку. – Попытаюсь передать тебе его рассказ с его же интонациями: «Сынок, мы только что вернулись от Пушкаревых. Пока мама поет в ванной, могу тебе поведать, как всё прошло». Только я собрался вслух изумиться самому факту маминого пения в ванной, папа меня опередил: «Ты не ослышался – мама поет в ванной арию из какой-то оперетты, то ли из «Сильвы», то ли из «Марицы», я в этом не силен. В общем, поначалу всё было довольно скованно, обе стороны нервничали. Я преподнес Валерию Сергеевичу бутылку виски и так и говорю – мол, это лучший английский виски и всё такое… Тут молодой человек по имени Николай переглядывается с Пушкаревым, и они оба начинают смеяться. Твоя мама побледнела, Елена Александровна покраснела, а молодой человек по имени Николай мне объясняет: «Понимаете, у нас давеча спор вышел – что если смешать виски и самогон дяди Валеры, каков будет эффект. Поскольку жених и невеста у нас из столь разных семей, то, может, надо на вкус ощутить эту смесь?..» Ну, шутка да шутка, все как-то разулыбались-расслабились, и мама за столом, видимо от растерянности, кивнула на предложение Валерия Сергеевича попробовать его настойку. Через полчаса она уже лихо закусывала эту настойку пирогом с рыбой и рассказывала Елене Александровне, как ей надоела ее знакомая Роза Францевна, которая вечно жалуется, что жемчуг у нее мелкий и что у косметички она в последний раз была – вот кошмар – аж вчера. Еще через полчаса Валерий Сергеевич позвал меня и молодого человека по имени Николай на лестничную площадку покурить. Мы сначала на эту площадку вышли, а потом выяснили, что никто из нас не курит. Оказывается, Валерий Сергеевич просто постеснялся при дамах рассказать одну пикантную историю про медвежью болезнь. Молодой человек по имени Николай пытался остановить его укоризненным призывом «дядь Валер», но Валерий Сергеевич все-таки рассказал. На наш дружный смех дверь соседней квартиры открылась, и появился лысый мужчина в трико и майке. Выяснилось, что это хороший приятель Пушкарева по имени Егор Афанасьевич, коротающий время в одиночестве, и что в его квартире тоже есть самогон, а также много квашеной капусты и баян. Где-то через час мы спохватились, что вечер начинался совсем в другом месте и что нас уже наверняка потеряли, ищут с милицией. Мы отправились в квартиру Пушкаревых, причем Егор Афанасьевич отправился туда тоже, прямо в трико и майке, с баяном и с миской капусты. Оказалось, что никто нас не потерял, из кухни  доносились оживленные женские голоса, смех и назывались какие-то странные цифры: «Пятьдесят на пятьдесят». – «А может, сорок на шестьдесят?». – «Нет, пятьдесят на пятьдесят, в равных пропорциях!» Выяснилось, что дамы таки задались целью смешать виски и самогон, называют друг друга «Лена» и «Рита», уже страстно мечтают о внучке и хотят выпить за ее здоровье прямо сейчас вот этой гремучей смеси, символизирующей объединение семей. Молодой человек по имени Николай, правильно оценив опасность от такого безрассудства, внес альтернативное, хотя и тоже сомнительное, предложение по такому торжественному случаю испить более благородный напиток – шампанское. Шампанского в доме, как оказалось, не было, и за ним тут же был отправлен в магазин молодой человек по имени Николай, пострадавший таким образом от собственной инициативы. Когда он вернулся, сосед Егор Афанасьевич как раз играл на баяне и пел песню про Волгу, мама ему подпевала, и особенно задушевно и пламенно у нее получалась строчка: «А мне семнадцать лет». Периодически она отвлекалась от песни, чтобы громко восхититься квашеной капустой соседа Егора Афанасьевича. Я было намекнул ей, что лет ей, может, и семнадцать, но не пора бы и честь знать. Мама назвала меня в ответ «лондонским занудой» и поинтересовалась у соседа Егора Афанасьевича, есть ли у него в репертуаре что-нибудь из классики. Из классики сосед Егор Афанасьевич, как выяснилось, знал только шаляпинскую «Дубинушку». Под торжественную песнь о тяжелой доле простого русского народа шампанское как-то не покатило, и все вернулись к самогону и капусте…» Кать, дальше рассказывать или ты уже не можешь больше смеяться?..
- Погоди… - мученически простонала она, вытирая слезы. – Действительно не могу – живот сейчас надорвется. Бедные твои родители!
- Да где ж они бедные-то, Кать? Мама в шикарном настроении поет в ванной. Думаешь, в алкоголе дело? Не-е-ет. Они оба действительно нашли свою отдушину, и могу поспорить – всё это обернется дальнейшими рыбалками, банями и пикниками, когда предкам моим как воздух необходимо будет побыть «без грима». Они ведь тоже устают от этого.
- Я вот слушала тебя, пыталась их представить, таких разных, – и с трудом получалось…
- А я запросто вижу картинку маслом. Я вообще таким оптимистом стал, Кать, - ну вот клинически законченным. Ни во что плохое не верю. Ой… что это подо мной?
- Отдай.
- Какой красивый, черненький, кружевной… Всё никак не получалось рассмотреть – не до того было…
- Ну Андрей, ну отдай!
- Ох, скромница ты моя. У нас свадьба скоро, а ты даже в ванную не можешь при включенном светильнике пойти у меня на глазах вот без этой простыни. Давай с этим бороться?
- Каким образом?
- Для начала простое задание – встать, дойти вон до той стены и вернуться. Нет, еще постоять там какое-то время, глядя на меня призывным, завлекающим взором.
- Мда, к чему же я в таком случае вернусь...
- Ничего подобного. Я сейчас не маньяк, а тренер, а ты – моя ученица. Ну что, на старт, внимание?..
- Давай я все-таки буду в простыне и сниму ее уже у той стены.
- А, понятно, для безопасности, да?
- Именно.
- Кать, ну я же сказал – я сейчас тренер.
- Ну да. А когда позавчера ты вошел в каморку с кипой папок, ты вроде как в тот момент был моим начальником, и тем не менее…
- Сдаюсь, сдаюсь. Иди в простыне.
Постаравшись сделать серьезный вид, Катя, кутаясь в простыню, отошла к стене, развернулась лицом к Жданову, и тут ее разобрал смех от комизма ситуации.
- А как мне ее скидывать? Резко или медленно? Может, ты еще музыку включишь?.. Андрей, ну смешно же…
Он молчал, ибо внезапно потерял голос. В этой белой простыне с ее краями-крыльями, при этом освещении, добавляющим золота ее глазам, ресницам и волосам, Катя так напоминала ту самую инопланетную птицу, что дух захватило.
- Кать… - голос охрип. – Иди сюда.
- Что случилось? – ее даже насторожило выражение его лица.
- Иди, просто иди…
…Обнял ее судорожно, не пытаясь сорвать с нее простыню, так и обхватил всю – с «крыльями» и «перышками», будто стреножил, приковал к себе оковами.
Боязнь потери счастья в человеке – такая древняя, такая первобытная, как боязнь потери жизни, как инстинкт самосохранения. Много глупых слов теснилось в голове, ни одного не мог произнести, только дышал неровно. Ощутив его состояние, Катя погладила ладонями его лицо и шепнула:
- Люблю. С первой минуты. И не потому меня тогда так обожгло, что красивый такой. Ты посмотрел на меня как мой человек. Ты меня совсем не видел, а посмотрел – как мой.
- Вопросы зрения. Я с ними уже разбирался.
- Мы опять шепчем.
- Угу. Хотя в квартире – никаких «жучков». И полная тишина.
- Неполная. Мобильник твой где-то далеко звонит.
- Ну и пусть себе надрывается. Работа у него такая.
Поцелуй-проникновение. Звонки вдалеке смолкли, зато взорвались прямо над ухом – от стационарного телефона.
- Кто-то настойчивый, - заметил Жданов в перерыве между поцелуями. – Интересно, воспользуется ли автоответчиком?..
«Кто-то» автоответчиком воспользовался – едва минуло положенное количество трелей, из аппарата грянул веселый, жизнерадостный голос Малиновского:
- Палыч, мы в Москве! А ты чего трубку не берешь, а, Палыч?.. А спорим, ты дома?.. А спорим, я знаю, почему ты трубку не берешь?.. Ну, вот хочешь – вслух угадаю?.. И ведь ты знаешь, что я угадаю, Палыч!
Катя засмеялась Андрею в плечо.
- Палыч, - не унимался Роман, - лови мой стихотворный экспромт: «Как-то льву сказала львица: «Не мешало б пожениться». – «Мы же, милая, сейчас поженились восемь раз…» 
- Негодяй, - сдерживая хохот, Жданов развернулся и рванул на себя трубку. – Слушай, ты, Корней Чуковский, я до тебя точно доберусь!
- Я первым обещал до тебя добраться, и я это сделал! А вот еще один экспромт…
- Малина…
- Да ты послушай, это супер! «Как-то лев явился к другу для совместного досуга. Тут стишок и оборвался – друг женатым оказался…»
- О боже, - Андрей отнял от уха трубку и с обреченным смехом рухнул на подушку. – Малиновский счастлив – тушите свет и запирайте замки…

0

11

Эпилог

Энное количество месяцев спустя

- Интересно, долго мы еще будем тут стоять как приклеенные? – задумчиво спросил Андрей у Романа, так и не сводя глаз с окон на третьем этаже.
- Вопрос без ответа, - откликнулся Малиновский, глядя в том же, что и его друг, направлении. – У самого сдвинуться с места не получается. Слушай, снег какой красивый, да? Снежинки нереально крупные.
- Ага. Как кусочки ваты сыплет кто-то сверху.
- Верно – кусочки ваты. Или стекляруса. Поблескивают.
- На ветках оседают и не тают. И на подоконниках.
- Ты что, перчаткой пытаешься их поймать?
- Да интересно, растают ли сразу на перчатке. Гляди-ка, стойкие.
- Палыч…
- Что?
- А это точно мы с тобой всё вот это сейчас произносим?
- Точно, точно, - рассмеялся Жданов. – Всё еще удивляешься, что ли? Андрей Жданов и Роман Малиновский – новые, усовершенствованные модели. В тридцать лет впервые по-настоящему снег разглядеть – это круто.
- Действительно круто. Мне вот хочется кричать что-то глупое ликующим голосом вверх, навстречу снежинкам – это вообще как, нормально?
- Конечно, нормально. Ты же у роддома стоишь, тут, поди, чего только не кричали…

…По срокам беременности Катя опережала Женьку максимум на неделю, исходя из всевозможных «замеров» на УЗИ. Когда об этом стало известно, Зорькин мгновенно прозвал Андрея и Романа «одновременными снайперами» и методично доводил их шуточками на этот счет.
Свое положение Катерина и Евгения переносили абсолютно по-разному. В Кате обострились лирические эмоции – она печалилась за всех, кому вроде как, считала, что плохо, даже до слез жалела воробьев за окном, ей казалось, что они мерзнут.
«Ох, птица моя, не мерзнут твои воробьи, гляди – они веселые, глазки лукавые». – «Но они так нахохлились, будто зябнут». – «Они так нахохлились, потому что они птицы. Это им свойственно. Тебе ли, птица, этого не знать? Ну, хочешь, я их в квартиру сейчас запущу погреться? Всех?..». – «Я просто буду усиленно думать о том, что уже весна и солнце всё сильнее с каждым днем будет их согревать…». – «Умница моя».
Приступы сентиментальности заставляли Катю часто ластиться к мужу, прижиматься – как защиты искать, и ему безумно нравилось видеть ее такой слабой, зависимой от него. Нравилось носить ее на руках, просто так – из комнаты в кухню или ванную, мыть ее в теплой пенной воде мягкой мочалкой. Когда достаточно тяжелый двухмесячный токсикоз сошел на нет, она повеселела - вместе с весенним солнышком, стала такой ласковой и внимательной к Андрею, что он буквально погружался в ее нежность, благодарно тонул, не желая из нее выплывать. И по ночам, во сне, она бессознательно жалась к нему, и еще толком не проснувшись, машинально находила его руку, и они тихо переплетались в их общем тепле. А когда толчки ребенка стали ощутимыми извне, то по утрам в привычку вошли поиски этих шевелений, чуткая «прослушка» ладонями «приветов» от своей крохи.
«Кать. Давай ты не будешь пока работать?». – «Нет, ты что. Я так не умею и не хочу». – «Ну… может, в бывший кабинет Ветрова тогда переедешь? Там просторно и свет из окна…». – «А можно я всё там же, в каморке? Рядом с тобой?.. Ну, пожалуйста…». – «Можно, раз хочешь, - Жданов шалел от этих слов. – Тебе всё можно. Гулять только будем почаще».

Незадолго до родов в Москву из Лондона приехали Павел и Маргарита. Катя немного стеснялась их усиленного внимания и груды вещей, которые они накупили, и этим своим светлым, искренним стеснением, сопровождающимся смущенно-благодарными улыбками, она как-то по-новому и прочно завоевала сердца свекра и свекрови. А может, они просто воочию видели, как счастлив их сын, в какой гармонии пребывает и какой взгляд приобрел – уверенный, лучезарно-распахнутый.
«Кать, сегодня разговор родителей случайно услышал – чуть не свалился от смеха. Они обсуждали, какие мероприятия им тут предстоят – ну, типа: во вторник прием там-то, в среду сейшн по такому-то поводу, в четверг юбилей у того-то… Мама спрашивает: «А в пятницу?». – «А в пятницу – к Пушкаревым!». – «Скорей бы пятница…». – «Я всё еще поражаюсь этому, Андрей». – «А я поражаюсь, что ты до сих пор этому поражаешься…»
…Как-то во время прогулки к ним подошел грустный похмельный мужичок и предложил купить у него синицу в маленькой тесной клетке – всего-то за пятьсот рублей. Катя еще не успела посмотреть на мужа умоляюще, как он уже достал из внутреннего кармана свое портмоне.
Получив клетку с перепуганной птицей внутри, Катя тут же подцепила крючок и открыла железную дверцу. Недоверчивая синица долго не решалась выпорхнуть на волю. Наконец, поверив в реальность обретения свободы, она вырвалась «из оков», пометалась в воздухе и уселась на ветку дуба. «Крылышки чистит перед дальним полетом, - заметил Жданов, выбросив клетку в ближайший мусорный бак, и пошутил: – Уж не через космос ли собирается на твою птичью планету, Кать?.. Не хочешь передать привет сородичам?.. Поскольку ты не улетишь уже от меня никуда и никогда». Катя могла бы ответить ему насчет космоса, но не стала – просто переплела свои маленькие пальцы с его большими. Трудно это объяснить порой обычными словами – что космос может заключаться в одном-единственном человеке.

Женька  не испытывала никакого токсикоза, ни намека на него, единственный «побочный эффект» от беременности - гормоны в разы усилили ее и без того пламенный темперамент. Каждое утро она просыпалась с восторженным ощущением, что именно сегодня – самый лучший, самый грандиозный день в ее жизни, и это просто необходимо срочно как-то по-особенному отпраздновать.
«Ромка, давай купим ролики и будем кататься на бульваре! Спорим, ты меня не догонишь?..». – «Какие ролики, Наказание мое?!». – «Это такие ботинки, как коньки, только с колесиками». – «Спасибо за разъяснение, а то я уж решил, что ослышался. Не поедешь ты ни на каких колесиках ни по какому бульвару!»
«Ром, я хочу на Памир. Я ужасно хочу на Памир! Давай рванем? Ты, я – и мир у наших ног, а?.. Класс!.. Это великолепная идея, это…» Поток восклицаний Роману пришлось прервать сокрушительным и наглухо блокирующим неуемную фантазию поцелуем и изумленно-нежным выдохом: «Женька, я окажусь в психушке раньше, чем ты – в роддоме. Какой Памир?!»
…При этом она очень удачно нашла работу – ей не нужно было каждодневно ездить в офис, можно было трудиться дома, и получалось у нее всё легко и влет, как бывает на пике вдохновения. Малиновский любовался ее нестандартными и смелыми эскизами, выполненными в свободных штрихах, пока она, хохоча, дразнила хорька, что-то они там вместе гоняли по комнате, и мир был погружен в безмятежную чехарду и расцвечен всеми возможными красками.
…А ночи были такими жаркими, что будущему отцу оставалось только целовать Женькин округлившийся живот и спрашивать: «Малыш, ты там как? Мы не очень тебя побеспокоили?..»
«Ромочка, хороший мой, любимый мой! Мне так надоело лето. Скорей бы снег!». – «И что тогда будет?.. Не пугай». – «Как что? Мы пойдем на лыжах. Надо купить новую мазь». – «Женька, тебе рожать в декабре, ты это помнишь?!». – «Я это помню, и я очень крепкая. Хочу на лыжи, хочу в лес!». – «О господи…»
На седьмом месяце Евгения угодила в клинику на десять дней на сохранение. «Не волнуйтесь, Роман Дмитрич, - пожилой, опытный и авторитетный мастодонт акушерства и гинекологии с забавной фамилией Тюха сосредоточенно тер свои очки при беседе. – Гиперактивность вашей милой супруги надо бы поумерить, ей полезно немного полежать в стационаре. Никакой прямой угрозы нет, организм молодой, сильный, плод развивается правильно, но вот ее неуемная энергия… Тут надо бы подстраховаться…». – «Ну, если у вас получится, доктор…» - скрипнув зубами, отозвался Малиновский.
…Потом он  в бессилии ругал Женьку за проявления ее сумасбродства, а она глядела на него виновато-покорно-нежными синими глазами, бормотала извинения и осыпала его быстрыми горячими поцелуями, и Ромка в который раз обреченно осознавал – как же он ее любит, насколько он ее раб, плененный и полоненный – навечно.

…Примерно за две недели до родов Евгения умудрилась свалиться с ели в парке, на которую полезла с целью сорвать завлекательную мохнатую «лапу» - собиралась завладеть ею для будущего эскиза. Сделала она это за те несчастные несколько секунд, когда Роман отвлекся, затягивая узел на внезапно развязавшемся на ботинке шнурке. Оглянувшись, бросился к ней, рывком в панике поднял, почти прокричал: «Ты что?! Ты как?!». – «Да всё в порядке! – она беспечно смеялась. – Тут высота – полметра от силы, ты чего испугался-то? Со мной ничего не случится, я заговоренная!». – «Знаешь что, заговоренная моя, полежишь-ка ты у меня эти дни в клинике под присмотром, а то я работать не смогу, сходя за тебя с ума от страха!» - решительно заявил Малиновский. Боязнь за смысл всей его жизни на сей раз превратила его из раба в безоговорочного властелина, и Женька вынужденно покорилась, разве что пару раз в порядке «жалкой мсти» назвала своего ненаглядного Машкой и один – братцем. На это Роман хладнокровно ответил, что неумолимо придет время, когда он ей очень доходчиво объяснит, какой он ей Машка и особенно – какой он ей братец, но сейчас ее режим – это спокойствие, долгий крепкий сон и витамины.

В больнице Евгения уныло соблюдала все предписания медперсонала, очень старалась быть хорошей и правильной, стоически терпела процедуры по расслаблению мышц (клали ей на живот какую-то фигню, соединенную проводками с замысловатым, мерно гудящим аппаратом). Периодически не выдерживала – взбрыкивала от обилия подсовываемых ей пилюлек («Синенькую проглочу, а розовую не буду!». – «Почему?» – робко изумлялась медсестричка. – «Цвет не мой! И вообще – всё со мной хорошо, не надо меня ничем пичкать!». - «Вы опять нервничаете. Вам надо померить давление». – «Блин! Уже двести раз в этой темнице мне померили давление, каждый раз оно – сто десять на семьдесят, хоть на орбиту выпускай, а вы всё не уйметесь!»). По вечерам приезжал Роман, измотанный и соскучившийся, потерявшийся без Женьки, и буквально топил ее в своих объятиях. «Ромка, я домой хочу, к тебе хочу…». – «Ну потерпи еще чуть-чуть, маленькая моя, - расстроенно шептал он ей на ухо. – Ну скоро уже, недолго осталось…» Он отмечал с беспокойством, что ее внутренний протест вызревает в некий бунт, и молил Бога только об одном – чтобы конкретного толчка к этому бунту не возникло.
Но на сей раз Господь его не услышал – толчок возник, и конкретнее некуда. Буквально через два дня в эту же клинику, только в родильное отделение, привезли Катю, у которой начались интенсивные схватки. Евгения сидела в это время в коридоре на подоконнике и увидела в окно, как из подъехавшей машины скорой помощи выскочил Андрей Жданов в распахнутом черном пальто. Через минуту она уже была внизу, в приемном, успела сказать Катерине, бледной, тяжело дышащей и сильно закусывающей губу, несколько ободряющих напутственных слов – и подругу оттеснили от нее, а вскоре увели по коридору налево – в ту самую заветную дверь, где-то в недрах за которой младенцы выбираются на свет белый.
Тут еще мастодонт акушерства и гинекологии Тюха так не вовремя попался ей на глаза – разулыбался сладенько и пропел: «Прекрасно выглядите, Женечка. Как вы себя чувствуете? Таблеточки сегодня уже принимали?..»
Это оказалось последней каплей. «Господин профессор, я хочу родить прямо сейчас! – заявила она, сдув со лба челку. – Вы сами говорили – беременность у меня доношенная, а плюс-минус несколько дней значения не имеют! Немедленно вколите мне всё, что полагается!». – «Эээ… милая моя…». – «Я не ваша милая!». – «Хорошо-хорошо, уважаемая Евгения Сергеевна, не нервничайте так». – «О, уверяю вас – я абсолютно спокойна. А вот когда я действительно занервничаю, то никому мало не покажется. Мне обрыдли ваши таблеточки и «примочки», эти тупые каждодневные осмотры, когда по локоть залезают – а толку от этого ноль! Я хочу родить! Я хочу домой, к мужу!». – «Вот, кстати, о вашем муже. Может, стоит ему позвонить?..». – «Сначала вколите – потом звоните. Окей?»
«Вот это темперамент, - шепнул Тюхе его коллега, отведя того в сторону. – Представляю, насколько он позитивен в мирных целях… Но, собственно, я не об этом. Простимулируйте вы ее, Борис Аркадьевич, в самом-то деле. Всем спокойнее будет». – «Пожалуй, вы правы…»
…Спустя час Тюха позвонил Малиновскому и сообщил со вздохом: «Ваша очаровательная жена назначила себе роды на сегодня. Весь медперсонал во главе со мной дружно выстроился в шеренгу, гаркнул: «Есть! Разрешите исполнять?» и взял под козырек…»

…Дочь Андрея и сын Романа пришли в этот мир в один день, с разницей в несколько часов. Вот в этот самый день – светлый и снежный.
         
- Спят, наверное, - предположил Жданов, всё еще не в силах отцепиться взглядом от окна на третьем этаже. – Все четверо.
- Надеюсь. Когда Женька спит, мир в относительной безопасности, - Малиновский улыбнулся, не отдавая себе отчет, что тоже машинально ловит перчаткой снежинки. – Знаешь, когда она на пятом месяце тянула меня на Памир, это были еще цветочки. А вот когда в нее, пребывавшую на сносях, влюбился пожилой профессор медицины… я уж и не знаю, чего ожидать в дальнейшем. Ну правда – она ему столько крови попортила, а он говорит о ней – и млеет, просто растекается. Сплошные «ох» да «ах».
- Ромка, у тебя вид человека, на которого счастье свалилось так неожиданно, что он не успел отскочить, - поддразнил его Андрей. – Видел бы ты сейчас свое лицо.
- Да знаю я всё про свое лицо. Мое наказание и награда в одном флаконе – это каждодневное потрясение. Был одуревший, есть одуревший, и буду одуревший. Она мне уже сына родила, а для меня время как миг пролетело. Мама рвется в Москву, буду ее скоро перевозить.
Помолчали немного, взгляды тянулись всё туда же – наверх, к третьему этажу.
- Вы об имени думали? – спросил Жданов.
- Конечно, - спокойно кивнул его друг. – Андрей Романович – однозначно.
- Ух ты. Мне уже начинать гордиться?.. Или вы в честь поэта Вознесенского?
- Скажи еще – в честь певца Макаревича. В твою – не сомневайся.
- Приятно, черт возьми.
- А у вас как с этим?
- Тоже без вариантов, - Жданов разулыбался. – У меня только одно женское имя на уме. Так что будут у меня теперь Катя-старшая и Катя-младшая.
- Получается, мы с тобой явили миру новых Катю и Андрея, - осенило Малиновского. – А что. Вырастут – поженим.
- Еще чего, - шутливо проворчал Андрей. – Парень твой – он же как ты, к тридцати годам только остепенится-образумится. Предлагаешь моей принцессочке до тридцати его ждать?.. У меня другая идея – годика через три явить миру новых Романа и Женьку. А уж у кого кто получится – не суть важно.
- Отличная идея, мне нравится. И опять в один день… Ой, нет, не надо. Сразу представил Зорькина со стартовым пистолетом в руке. Кстати, если он еще раз назовет нас с тобой «одновременными снайперами», я его убью…

…А снежинки всё падали и не таяли. Ни на ветвях, ни на перчатках, ни на подоконнике третьего этажа, за которым, в глубине, - царство сна, тепла и света. А на маленьком столике – большое сочное яблоко, почти светящееся, как со свечой внутри. Символ познания Добра и Зла, с выбором первого.

КОНЕЦ

0

12

Аня, спасибо.
Вот потихоньку и перебираешься :writing: !

0


Вы здесь » Архив Фан-арта » Амалия » Яблоко на ладони