Архив Фан-арта

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив Фан-арта » Амалия » Нитка, Шнитке и Весна


Нитка, Шнитке и Весна

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

Название: Нитка, Шнитке и весна
Автор: Амалия
Пейринг: сложный
Рейтинг: простой (PG)
Жанр: драмеди (наверно)
Примечание. Автор просит прощения у знатоков экономических и юридических тонкостей за возможные вольности и неправильности.

1

Поздний вечер. Кухня в квартире Пушкаревых

- Мам, пап. Мы решили… - начала Катя и запнулась.
- Мы решили пожениться как можно скорее, - пришел на помощь ее благоверный.
У Валерия Сергеевича упал пельмень с вилки.
- Что? – спросил Пушкарев почти беззвучно.
Елена Александровна осела на табуретку, скомкав полотенце влажными руками. И тоже прошептала:
- Что?
- Мам, пап, - Катя покусывала губу и смотрела на родителей ясными, чистыми и невинными, как утреннее майское небо, глазами. – Мы как будто о ядерной войне объявили, честное слово. Что за реакция?
- Действительно, - выразил солидарность жених и уверенно накрыл ее ладонь своей. – Как будто к этому всё не шло. Мы думали, вы обрадуетесь. Спросите, там, где жить будем, как свадьбу справлять… Ну, что положено в таких случаях спрашивать?
- Катерина, - проигнорировал его высказывание Валерий Сергеевич и оборотил взор к дочери. – Ты это серьезно?
- Мы, - мягко поправила его она. – Мы это серьезно, пап. Мы хотим вступить в брак. Немедленно.
- Катюша… ты беременна? – растерянно пробормотала Елена Александровна.
Жених тихонько хмыкнул. Катя сердито ткнула его в плечо и метнула на мать не менее сердитый взгляд.
- Нет, мама, я не беременна. Мы просто решили пожениться. Мы любим друг друга. Для вас это новость?
Две пары глаз смотрели на Пушкаревых-старших с гордым достоинством. Почти с вызовом.
Елена Александровна глядела на их ладони. Пальцы переплели. Сжали в один общий большой кулак. Как будто для обороны.
Побагровевший Валерий Сергеевич молча и яростно раскромсал пельмень на тарелке надвое.
- Сюрприз, - прохрипел он. – Вот так сюрприз, мать. Тебе сегодня ведьма на метле случайно не снилась? Или водяной на болоте?
- Валера.
- Что – Валера?
- Ну, в конце концов – дети так решили. Мы принять должны. И мы принимаем. Катенька, мы принимаем. Ты ничего такого не думай. Мы растерялись просто…
У Елены Александровны задрожали губы. Стараясь скрыть подступающие слезы, она суетливо подхватила почти соскользнувшее на пол полотенце и быстро промокнула им глаза.
- Мамочка, - Катя улыбнулась ободряюще, - ну ты что? Всё ведь хорошо. Пап? Может, попробуешь порадоваться? Это ведь несложно?
- У тебя, дочь, я смотрю, всё несложно, - несчастный пельмень был уже «четвертован», а Валерий Сергеевич, закипев, выпускал пар. – Всё у тебя просто, проще некуда! Бах, трах – и свадьба. Как снег на голову! Вчера ведь еще, вчера – косички, очечки… И здрасьте, приехали! 
Он вдруг замер, поднял голову, переглянулся с женой, и они хором задали вопрос:
- А вы хорошо подумали?
Жених с невестой тоже обменялись короткими взглядами.
- Мы очень хорошо подумали. Никто так хорошо о женитьбе не думал, как мы с Катей, - серьезно, хотя и тихо, ответил Коля Зорькин.

Два часа назад. Машина Кати и Коли в череде других мчащихся автомобилей

- А твой Жданов всё едет и едет за нами, - нервно пропел Зорькин. Что-то вроде арии у него получилось.
Катя стирала скупые слезы, уставшая и обессиленная. А мобильник Николая разрывался от звонков Клочковой.
- Коль, ответь уже.
- Всё, не звонит, - мужественно отозвался он, глянув на умолкший аппарат.
- Это передышка. Сейчас опять начнется. Вика у нас дама упертая. Особенно когда ей нужны деньги. А они ей очень нужны, Коля. Твои деньги.
- Я знаю, - нахмурился Зорькин. – Я всё прекрасно понимаю! Твоему-то товарищу упертости тоже не занимать! Вон, едет и едет…
- Ему нужен отчет.
- Отчет! Отчет – это тоже в конечном итоге деньги.
- Один – один, - согласилась Катя. – Он тоже думает о деньгах. Только о деньгах. А нас с тобой – как бы нет, Колька…
Поток звонков на мобильник возобновился. Черный джип в заднем стекле не отрывался ни на метр.
- В осаду взяли, - горько усмехнулась Катерина. – Окружили.
- Будем выходить из окружения, - хмуро, но решительно заявил Николай. Сбросил звонок, а потом и вовсе выключил телефон. Надавив на газ, увеличил скорость. – Еще поглядим, кто из нас Шумахер!
- Коль, мы разобьемся.
- Не разобьемся. Пусть другие разбиваются. А мы с тобой – уцелеем. Понятно?
- Пока не очень, - Катя улыбнулась, - ты что задумал?
Зорькин покосился на нее. В свете фонарей ее лицо было бледным, заострившимся. Как будто истаявшим. Глубокие тени у глаз и губ. Страдальческие складочки. Крохотные огни в больших печальных глазах.
У Коли запершило в горле и защипало в носу. А в области сердца жег и царапал сгусток жалости, сочувствия и гнева.
- Я в ресторане обещал тебя не бросать. И я тебя не брошу.
Напряженно замолчал на несколько секунд. И добавил отчетливо:
- Мы с тобой поженимся, вот что.
Спустя маленькую паузу Катя рассмеялась.
- Хорошо, что ты смеешься, - одобрил Зорькин. – Смех – это позитив.
- Отличная шутка, Колька.
- Никаких шуток. Я человек, и ты человек. И я не хочу, чтобы нас с тобой «как бы не было». Мы есть. Мы живые. Мы любим друг друга и никогда не предадим. Разве не так?  Это они – предают, продают, обманывают, используют. Всё меряют деньгами. Это их выбор. А у нас – свой!
- Речь не мальчика, но мужа, - похвалила Катя, продолжая смеяться. – А жениться-то зачем?
- Затем, - в пику подруге Николай был серьезен и сосредоточен как никогда. – По большому счету у меня никого, кроме тебя, нет. И у тебя – кроме меня. Мы знаем друг друга сто лет, мы родные люди. Роднее не будет. Не бывает. Помнишь? «Если ты заболеешь, то и я заболею…» Тебе не кажется, что это очень похоже на клятву «в болезни и в здравии, в богатстве и в бедности…»
- Колька, - грустно произнесла Катя, прекратив смех, - всё это верно. Но для брака – недостаточно. Ты же мне как брат. Почти близнец.
- А гены при этом – разные, - торжественно сообщил «близнец». – Дети родятся здоровыми. Представляешь, какая редкая удача?
- О господи, - пробормотала она, откинувшись на сиденье. – А я-то надеялась, что ты про фиктивный брак говоришь…
- Никакой не фиктивный, - Николай набычился, хотя и смутился немного. Жестко мотнул головой назад. – Это вон, Жданов твой фиктивный, с его чудовищным планом! Вика – фиктивная, с ее неприкрытым интересом… к моей банковской карте!
- Ты еще двадцать минут назад ею бредил.
- Вот именно. Бредил. Бредил! Всё это бред. Иллюзия. А настоящие – только мы с тобой.
Катя смотрела на него во все глаза. Будто впервые видела. Сердитый. Вмиг какой-то повзрослевший. Губы сомкнуты. Руки плотно сжимают руль.
- Коль… ты что, всерьез предложение мне делаешь?
- Угу. Дошло, наконец. Слава богу.
- Ты правда думаешь, что у нас… получится?
- Всё получится. Если захотеть.
- То есть захотеть можно усилием воли?
- Зануда, - страдальчески сморщился Зорькин. – Но я всё равно на тебе женюсь, Пушкарева. И у нас родятся две дочки.
- Почему две дочки? – растерялась Катя.
- Откуда я знаю. Две дочки, и всё тут. И знаешь что? Они будут красавицы. Писаные. В отличие от нас с тобой. Потому что минус на минус дает плюс. Простая математика. Гены перемешаются и выстроятся именно так, как нужно. А мы с тобой – мы умные. Мы ум превратим в деньги. Кучу денег заработаем и построим большой дом за городом. С бассейном. С садом. С барбекю…
- Бар-бе-кю… - шепотом по слогам повторила Катерина. Ей вдруг показалось, что она перенеслась в какое-то иное измерение, очень светлое, солнечное, ароматное. Без темноты, без лжи, без боли. Сад с птицами и цветами.
– Ох, Колька, Колька. Что ж на тебя нашло-то, а? Это я виновата. Вела себя в ресторане совершенно по-идиотски. «Возьми меня за руку, мой олененочек». Вот дура-то…
- А дочек будут звать как-нибудь звонко, - не унимался Зорькин. - Например, Тонька и Сонька. Будто колокольчики звенят. Как тебе?
- Я думаю, нам стоит обсудить, как мы назовем наших внуков. Кстати, сколько их будет и какого пола? – Катя опять едва сдерживала смех.
- Увы, - протяжно вздохнул Николай и поправил очки на переносице. – Внукам Тонька и Сонька имена придумают, сами, с нами не посоветуются. Упрямые будут – ужас! Все в тебя.
Катя смех уже не сдерживала. Хохотала. Ей казалось, что она не едет, а летит куда-то. Колеса оторвались от асфальта, сложились, как шасси у самолета. Крылья держат равновесие. Свободааа…
- Коля, это какой-то бред.
- Ты снова путаешь. Бред – это то, что было с нами раньше. Бред, лихорадка, высокая температура. Страдания и унижения. Всё это было и прошло. Наступило выздоровление. Прямо сейчас поедем и обрадуем родителей.
- Если ты не заметил – я тебе согласия еще не дала.
- Так чего ж ты тянешь? Я жду.
Катя обернулась. Черный джип не отставал. Тоже увеличил скорость.
- Нехорошо, господин Жданов, - сказала она с тихим вызовом, - приставать к чужой невесте. Мало вам своей?
- Это, я так понимаю, означает «да»? – расшифровал Зорькин.
- Ну, у тебя еще есть шанс сказать, что ты пошутил. Когда соглашусь – поздно будет. Может, помолчишь и подумаешь хорошенько?
- Окей, - согласился он и действительно умолк примерно на минуту. И Катя затаилась, глядя на мчащиеся навстречу фонари. Безмолвие, как перед прыжком в воду. Или с высоты – с парашютом.
- Кать. Выходи за меня, - нарушил паузу Николай. Серьезно это прозвучало и просто. Без пафоса.
- Ладно, - так же серьезно и просто ответила она.
Правда, на миг ей показалось, что сейчас они оба покатятся со смеху. Но смеха как-то не возникло. Вместо этого Коля пробормотал:
- Надо было, конечно, хотя бы остановиться. За руку взять, в глаза поглядеть. Всё-таки торжественный момент. Но за нами по пятам неотступно следует этот псих. Всё торжество, гад, смазал.
- Не переживай, - утешила его Катя. – Мы дома отпразднуем.
Удивительно, но теперь она чувствовала, что они приняли единственно верное решение. Самое естественное из всех возможных. Они всегда были вместе. Один падал – другой поддерживал. Колька – это булочки московские. Которые с молоком – вкусно. С теми булочками она выживала. Разве это не важно? Разве не важнее красивых слов и вихря страстей, пустых мечтаний и грез, которые всё равно обречены были разбиться? Это – жизнь. Ее жизнь.
Зорькин включил свой мобильник. И он тут же взорвался звонками. Гневными. Яростными. Требовательными. Коля поднес телефон к уху.
- Алло. Виктория, прости меня. Я не приеду. И… мы не будем больше общаться. Я женюсь. На Кате. У меня скоро свадьба. Так что… сама понимаешь. Я ее обманывать не могу, не хочу и не буду. Никогда. Она – моя единственная.
Видимо, его собеседница онемела, поскольку ни слова в ответ не прозвучало. Николай тихо нажал на отбой и убрал мобильник в карман. Он был абсолютно спокоен. Даже как-то распрямился и улыбнулся.
Катя молча погладила его по руке. Несколько горячих слезинок стекло по ее щекам и утонуло в воротнике пальто.
…Подъехали к дому и сразу вошли в подъезд. Черный джип их преследователя еще только сворачивал в тот момент во двор.

Поздний вечер. Кухня в квартире Пушкаревых

Валерий Сергеевич стих, сник и достал наливку.
- Прикормили зятя, - проворчал он. – Слышь, Лен? Слишком хорошо ты его кормила. Ел, ел – и вон чего надумал. Шельмец!
- Так я – свой шельмец, дядь Валер, - Зорькин и сейчас не демонстрировал отсутствие аппетита, с удовольствием уплетал блины с яблочным джемом. – Проверенный. Вы меня как облупленного знаете, вам ко мне привыкать не надо. Разве это не плюс?
- Вот то-то и оно, что как облупленного знаю! Какой из тебя муж? На что семью содержать будешь?
- Ну, это вы зря. Я финансовый директор компании «Ника-мода», - невозмутимо отбил удар Николай. – Я уже зарабатываю неплохо, а буду – еще лучше. Я развернусь – вот помяните мое слово. Всё будет в ажуре.
- Катерина! – хмурясь, переключился Пушкарев на дочь. – Ты чего молчишь?
Катя пила чай и улыбалась.
- Я согласна с Колей, - миролюбиво сказала она. – Всё будет в ажуре. Коля – финансовый гений. У него большое будущее.
- У нас, - важно уточнил Зорькин.
- У нас, - кивнула Катя.
Елена Александровна только моргала. Усваивала сногсшибательную новость. Наконец робко спросила:
- Ну а жить… жить-то где собираетесь?
- У нас! – встрепенулся Валерий Сергеевич. – Только у нас! Комнаты изолированные, так что…
- Мы снимем квартиру, - перебил его Николай. – Уж на это мы заработали. Пока снимем, а потом…
- Ты погляди, а! – опять начал заводиться Пушкарев. – Ты послушай его, Лен! Заработали они! Такие деньжищи за съемное жилье выбрасывать, когда вон, комната у Катерины – живи не хочу! Всё равно ведь при этой кухне столоваться будете! Чем мы с матерью вам помешаем-то?
- Не помешаете, конечно, - примирительно согласился Коля. – Просто поймите… Становиться самостоятельными – так уж становиться. Не наполовину, не понарошку – а на самом деле. Школа жизни. А дети при родителях так и останутся детьми при родителях. Несерьезно это.
Катя чуть глотком чая не поперхнулась. Уставилась на Кольку. Вот дает. Вот это речи взрослые. Откуда что взялось? Похоже, роль солидного мужчины, без пяти минут главы семейства, ему страшно нравится.
Хотя… Какая роль? Никто никаких ролей не играет. Всё по-настоящему. Так стремительно, так внезапно… и взаправду.
У нее даже голова закружилась, жарко стало лицу и шее. Наполз страх. Что она делает?.. Что они с Колькой делают?.. Да не сумасшествие ли это?..
Зорькин как ощутил ее состояние, легонько подтолкнул локтем, подмигнул:
- Ты как? Всё в порядке?
И тут зазвонил телефон в прихожей. Елена Александровна вышла и через секунду заглянула обратно.
- Катюша, Жданов тебя спрашивает.
И расстроенно добавила:
- Что, врать опять, что тебя нет?
- Зачем врать, - Катя стряхнула с себя оцепенение и встала под встревоженным взглядом Коли. – Не надо больше врать. Мы с этим покончили.
Взяв трубку, подивилась, что сердце не колотится как бешеное, стучит ровно. Только оглушенность какая-то.
- Катя, нам надо срочно поговорить. Спуститесь, пожалуйста. Я тут, внизу.
Голос Андрея – резкий, слова отрывистые. Резали со скрежетом, как напильником, слух.
- Уже поздно, Андрей Палыч. Мы поговорим завтра, в рабочее время.
- Нет, сейчас! Немедленно!
Он почти сорвался на крик. Еще одно неприятное болевое ощущение в ушах. Гнев очнулся, поднял голову.
- Я не могу сейчас. Извините.
- Почему не можешь? – бесцеремонно перешел на «ты». – Жених не отпускает?
- Да, именно так. Жених не отпускает.
Пауза. В этой паузе – тяжелое дыхание в трубке.
- Катя, а ты не слишком увлеклась игрой в жениха? Кажется, этот спектакль мы придумали для женсовета, а не друг для друга?
- Никакого спектакля, Андрей Палыч. Я выхожу замуж. Коля сделал мне сегодня предложение, и я согласилась.
- Ага, - как-то неопределенно откликнулся он не сразу. Непонятный тон. Как будто вышел из обморока, но до конца не очухался.
Новая пауза затягивалась.
- До свидания, - вежливо попрощалась Катя.
- Погоди, - всё тем же потусторонним голосом остановил ее Жданов. – Погоди. Я не понял…
- Чего вы не поняли?
- Какой замуж? Вы же просто друзья. Или ты мне врала?
- Я не врала. Были просто друзьями, теперь – не просто друзья. Так получилось. Внезапно. Простите.
Он молчал. И дыхания уже слышно не было. Куда-то иссякло.
- До свидания, - терпеливо повторила она.
- До свидания, - машинально ответил Андрей. Определенно – говорил как спал. Заторможенно. И ноль эмоций.
Катя повесила трубку, оглянулась. Зорькин стоял в дверях кухни и смотрел на нее с гордостью и нежностью.
- Молодец, - сказал он. – Ты молодчага, Пушкарева.
- Угу, - согласилась она и прислонилась к нему. Коля завел руку ей за спину, пристроил ладонь на лопатках. Тихонько успокаивающе похлопал.
Первое объятье…
- Я никогда-никогда не буду больше страдать, - твердо прошептала Катерина в Колькино плечо.
- Тили-тили-тесто, - обреченно буркнул из-за стола Валерий Сергеевич…

2

Утро рабочего дня. Офис Зималетто

Андрей рванул дверь своего кабинета. Равнодушно сфотографировал взглядом умилительную картинку: Малиновский и Катя. Оживленно беседуют. Роман обнаглел – сидит на столе, весь приосанившийся, как попугай на жердочке. Катя. Катя в светло-сером с белым кружевным воротничком платьице похожа на школьницу, выигравшую Всероссийскую олимпиаду по физике. На бледных щеках – два ярких пятнышка румянца. Стекла очков переливчато поблескивают.
- Палыч! – воодушевленно поприветствовал Рома друга взмахом ладони. – А мы тут новую стратегию обсуждаем. В смысле, стратегия-то старая, только кое-какая расстановка на шахматной доске меняется. Это Катина свежая идея. Катенька, просветите шефа!
Похоже, некая «свежая идея» пришлась вице-президенту по душе, аж поёрзывал от нетерпения.
Жданова мучила острая наждачная сухость во рту и тугая боль в висках и затылке. А еще сознание было залито ледяным морем безразличия. Ко всему. К любым идеям. Хоть свежим, хоть с душком, хоть к безнадежно протухшим.
- Слезь со стола, - кратко и хрипловато попросил он «вице-балбеса», скинул с себя пальто и швырнул его в кресло.
- Да ладно, - и не подумал подчиниться Малиновский. – Колонный зал Дома Союзов, что ли? Тут все свои. Ты сядь, сядь и послушай! Катенька, прошу!
Андрей взял бутылку с минеральной водой и принялся пить крупными глотками. Пузырьки неприятно обжигали горло, жидкость проталкивалась с трудом.
- Ууу, - правильно оценил Роман. – А ты где вчера был, а? Я тебе звонил, звонил…
Жданов на вопрос не обратил внимания, продолжал упорно и методично глотать минералку, морщась от отвращения.
- Андрей Палыч, - подала голос Катя, - вот документы по Ника-моде, полный отчет о доходах и расходах. А вот черновик доверенности, у нотариуса еще не оформлен. Надеюсь, вы одобрите. Доверенность на Романа Дмитриевича.
Жданов захлебнулся, и минералка полилась ему за воротник пиджака. Надсадно закашлялся.
- Доверенность на управление фирмой, - воодушевленно принялся объяснять Малиновский. – На мое имя! Катюша говорит, так будет лучше. И знаешь, она меня убедила! Адвокаты слишком на нее давят и определенно что-то подозревают. Уже намекали, что ей по-женски нас жалко… раз она не хочет активизировать процесс против Зималетто. В общем, груз ответственности слишком велик для Катиных хрупких плеч. Пора их разгрузить. Я в игре с адвокатами – фигура новая. Передо мной они не посмеют пальцы гнуть!
- Ты обалдел? – Андрей устремил на него холодные сердитые глаза, а Кати как будто в этот момент в кабинете не было и в разговоре она не участвовала. – Ты вице-президент Зималетто, ты акционер. Это вообще – откровенная подстава.
- Неа, - победно хмыкнул Роман. – Филин с Рулиным прекрасным образом скушали тот факт, что Катерина – твоя личная помощница. Юридические дебри, Палыч! В них полно лазеек и подводных течений. В конце концов, что нужно адвокатам? Хороший гонорар по завершении процесса. Ты сомневаешься в моих дипломатических способностях? Ну тогда попробуй просто быть милосердным к Екатерине Валерьевне. Ей ведь еще отчет писать… нужный нам отчет. Правда, Катенька?..
- Да, - спокойно ответила она. Только фигурку ее слегка передернуло, как от озноба или ожога.
- Воот, - довольно улыбнулся Малиновский. – Вот и пусть пишет! Пусть не отвлекается. К тому же какие-то обстоятельства у нее семейные – говорит. Я, правда, не уяснил, какие именно, но почему не уважить человека, не пойти навстречу? Она же работала столько времени – ну просто без продыху!
Жданов слушал «соловьиную песнь» друга, застывая и темнея лицом. Хотел перебить, но его опередил звук приоткрывшейся двери. В проеме оранжевели задорные вихры Шурочки Кривенцовой.
- Ой, - выдохнула она. – Извините. А Катю можно?
Сзади на Шуру явно кто-то напирал, слышались хихиканье и возня.
- Катю, - повторила Александра ангельским голоском, стойко сдерживая напор, - можно? По срочному делу? На минуточку?
- На пять минуточек, - уточнил свистящим смеющимся шепотом кто-то невидимый, похоже Пончева.
- На пять минуточек? – развеселился Малиновский. – А нам тут, значит, помешивать суп каждые полчаса?
- Какой суп? – вытаращила глаза Кривенцова, а Катя быстро положила папки на стол и осведомилась:
- Андрей Палыч, я выйду ненадолго?
Он не ответил. Вернулся к минеральной воде. Подивившись этому факту, Роман пожал плечами и кивнул, взяв на себя полномочия начальника:
- Идите, Катенька. За суп не волнуйтесь – помешаем.
Она пошла к двери, и множество жадных нетерпеливых  рук буквально «всосало» ее в приемную. Гул возбужденных голосов женсоветчиц постепенно стихал – подруги спешно уводили Катерину подальше от президентского кабинета, горячо обсуждая что-то на ходу.
- Ты что, сутки не пил? – Роман уставился на опустевшую бутылку в руках друга. – То есть – не пил ничего безалкогольного, судя по сушняку? И где ты вчера наклюкался?
Жданов с глухим стуком зашвырнул бутылку в мусорное ведро и ответил очень искренне:
- Я не помню.
- Ужас, - вздохнул Малиновский. – Куда вы катитесь, Андрей Палыч?
- В преисподнюю.
- Похвально, что вы это осознаете. У меня есть один знакомый нарколог…
- Что за бред с доверенностью? – глухо перебил Андрей. – Почему – на твое имя?
- Ты ревнуешь, что ли?
- Малиновский!
- Ну тихо, тихо. Я сам в шоке. Но в приятном таком шоке! Не знаю, что нашло на нашу королевну. Но нашло что-то определенно для нас позитивное! – Рома вскочил и принялся прохаживаться по кабинету, похрустывая пальцами. – Между прочим, она сразу предлагала фирму оформить на меня, а ты ее не послушал. Вообще без нервотрепок обошлись бы! А сегодня пришла с утра, вся такая ясная, как деревенская зорька, и говорит – мол, ей трудно стало общаться с адвокатами, не справляется. Лучше, говорит, пусть мужчина руководит… то бишь я! Палыч, она спокойно допускает меня к руководству. К документам. К кассе! Значит, мы сможем контролировать ситуацию. Значит, не так страшен был черт, как мы его малевали. Значит, тень отца Гам… то есть юноши Зорькина не такая уж одиозная и зловещая. Правда, Пушкарева поставила условие – чтобы вьюнош ее остался финансовым директором, а отец – бухгалтером, и, конечно, в любое время она может доверенность отозвать… Но сам факт! Какие-то, говорит, у нее личные причины… Может, заболел кто в семье? Дай им всем Бог, разумеется, здоровья, но для нас-то ситуация складывается как нельзя лучше! Не пойму, почему у тебя морда такая?..
Андрей сел, наконец, в свое кресло, положил обе руки на стол – тяжелые, неподвижные. Равнодушно спросил:
- Какая?
- Даже не знаю. Не то чтоб недовольная… Похоронная, во. Тебя что-то смущает? Думаешь, тут какой-то подвох? Ход конем?
- Лошадью, - омертвело поправил Андрей. – Она замуж выходит.
У Малиновского подогнулись колени. Нашел точку опоры в кресле напротив.
- Кто замуж выходит? Лошадь?
- Катя.
Роман захихикал. Но хихиканье тут же забуксовало в горле, сменилось клекотом, затем покашливанием. Таращился на лицо президента, будто тщательно из серой глины вылепленное.
- Серьезно, что ли? Че – вот прямо замуж? Прямо реально выходит? За Зорькина? Марш Мендельсона и все дела? Это и есть – личные причины?
Жданов молчал, смежив веки. Словно что-либо произносить было лишено всяческого смысла.
В голове Малиновского усердно крутились винтики и шестеренки мыслительного процесса.
- Я бы запаниковал, - рассуждал он вслух. – Обязательно бы запаниковал от такой новости. Замуж выходит – и Зималетто в приданое. Но ведь сама мне бразды правления Ника-модой отдает. Значит, этот «замуж» - абсолютно безобидный для нас «замуж»? Из разряда «уж замуж невтерпеж»? Ааа! Так она в свадебное путешествие собралась? Ну, тогда конечно – какая ей теперь Ника-мода. Ей теперь – была бы у моря погода!
Роман засмеялся, довольный спонтанно родившейся рифмой. Но мигом заглох, едва наткнулся на взгляд друга.
- Гхм. Палыч, извини. Так ты поэтому такой убитый?
- Я нормальный.
- Да? – недоверчиво уточнил Рома.
- Да.
- А набрался тогда под завязку с чего?
Андрей посмотрел на него открытым, хоть и сумрачным взглядом и, не колеблясь, ответил:
- Кира.
- Ааааа, - протянул, поверив, Малиновский. – Поругались?
- Не то чтобы. Она настаивала, чтобы мы сегодня утром посмотрели новую квартиру.
- Да ты что! Чудовищно! Как она посмела?
- Не остри, остряк. Мне не до квартиры сейчас. Я думаю о совете директоров. А до Киры это не доходит. Ну, вот и…
- Ясно, ясно. Анекдот в тему, - разулыбался Роман. – Одна подруга говорит другой: «У нас с моим женихом возникли небольшие разногласия по поводу нашей свадьбы. Я хочу быть в бежевом платье, а он вообще не хочет жениться».
- Смешно, - согласился Жданов и сжал костяшками пальцев разрывающиеся от боли виски.
Собственно, никакой откровенной лжи он не произнес. В том невменяемо-похмельном состоянии, в котором он пребывал, когда проснулся, - какой уж там осмотр квартиры, и Кира действительно пришла в ярость. Так что если уж и не правда – так на полуправду объяснение вполне тянуло.
А правда… Правды не было. Ничего не было. И вяло зашевелившийся интерес к доверенности на Ника-моду уже улетучился. Потрясающая пустота.
Надо собраться, думал Андрей, пока Рома продолжал что-то с энтузиазмом бубнить. Собраться, склеиться, а то весь какой-то – по кускам, весь из осколков, из фрагментов. Надо сложиться, как паззлу, выстроить ячейки в нужном порядке. А потом подумал – прежде чем сложиться, надо хоть что-то почувствовать… Ну, хоть что-нибудь, что ж он такой – ничего не чувствует, вообще ничего…

Зималетто. Штаб-квартира женсовета

Почему никому из дамочек никогда не приходило в голову, что пить шампанское в туалете – интеллигентно выражаясь, не комильфо?
Смешная мысль пришла к Кате, когда пробка из бутылки вылетела с громким хлопаньем под дружный женский визг и пена потекла прямо в раковину.
- Итак, в этот торжественный день… - вдохновенно начала Шурочка, но Света ее перебила:
- Нет, ты расскажи, расскажи, с чего всё началось, как мы узнали!
- Да, расскажи! – подхватила Тропинкина. – Я хочу услышать это еще раз – прямо умираю, как хочу! Я могу слушать это бесконечно!
- Рассказываю, - Кривенцова, страшно довольная ролью оратора, задорно тряхнула рыжими вихрами. – Иду я сегодня к Амурке, чтобы отнести ей письма для Киры Юрьевны. Амурка на своем месте отсутствует, а дверь в кабинет приоткрыта. И оттуда звучит… как бы это выразиться… подвывание раненой волчицы? Нет, волчица – благородное животное, ее жалко, тем более раненую… Звучит стон беременной бегемотихи!
- Бегемотиху тоже жалко, тем более беременную, - не согласилась беременная Пончева.
- Не трогай ты вообще животный мир, - предложила Амура Александре. – Так и говори – рыдает Клочкова!
- Ладно, - слегка обиделась за свое ораторское искусство Шура. – Рыдает Клочкова, а Кира ее утешает. Ну, я, разумеется, тут же превратилась в слух не хуже нашей Танюши. И тут Викуся как завопит: «Он женится на этой своей очкастой! Мои три тысячи долларов женятся на Пушкаревой!» А Кира ей: «Тихо, не ори!» Подходит к двери и ее закрывает… А я-то уже там, сбоку стою! И всё прекрасно слышу, как Кира переспрашивает: «Что, действительно – свадьба?» А Клочкова: «Да! Да! Да! Зорькин обещал мне денег, а сам, а сам…» И тут она вся тонет в слезах, а меня аж на месте подбрасывает, и я лечу как метеор к Машке…
- Видели бы вы, как она неслась, - смеясь, подтвердила Тропинкина. – Я уж подумала – всё, кранты, пожар, горим! А тут такое!
- Аааааа! – дружным хором возликовали женсоветчицы, и Шура принялась разливать шампанское по пластиковым стаканчикам.
А Ольга Вячеславовна мудро заметила:
- Но отмечаем мы сегодня не Викины слезы. Бог с ней, пожалеть ее надо, а не злорадствовать. Мы отмечаем Катину помолвку. Катюша, за тебя!
- За тебя, Катюха! – подхватила Татьяна.
- Гип-гип-ура! – закричали остальные.
Катя и опомниться не успела, как оказалась в кольце из объятий, стиснутая так, что едва удержала стаканчик с пенящимся напитком.
- Спасибо, девочки, - только и сказала она, как тут же была утоплена волной вопросов:
- А как он тебе предложение сделал?
- А кольцо где? Почему кольца нет?
- А когда свадьба?
- А как праздновать будете?
- А куда в свадебное путешествие поедете?
- Девочки, - взмолилась Катерина, продравшись сквозь хор голосов, - я не знаю еще ничего. Всё так неожиданно получилось. Мы, наверное, особо праздновать не будем. И в путешествие – вряд ли. Может, позже. А сейчас работы много. И у меня, и у него…
- Да ты что, Кать! – вытаращив глаза, возмутилась Шурочка. – Какая работа! Мало ты пахала? Это же – свадьба! Это же – на всю жизнь! Тебе обязательно отпуск взять надо. А работа твоя уж точно никуда не убежит!
- Да даст ли ей Жданов сейчас отпуск? – засомневалась Локтева. – У него совет, показ на носу, отчеты всякие, он без Кати, как всегда, и шагу ступить не может… Кать, а вы дату-то назначили? Заявление подали?
- Нет еще.
- Так, может, вы на весну перенесете? – внесла рацпредложение Амура. – Там поспокойнее станет…
- Не переноси ничего, Катька, - задумчиво покачала головой Мария. – Надо ковать железо, пока горячо. Таких хищниц, как Вика, охочих до чужих женихов с деньгами, полным-полно. Ловушки расставляют, капканы… Потом поздно локти кусать. Решили жениться – надо жениться. К тому же весна и так не за горами, а в загсе по-любому – очередь. Вот на весну и выпадет. А Жданов… Ну, он, конечно, узурпатор. Но не зверь же. У него у самого вот-вот свадьба. Понимать должен…
- Точно, две свадьбы, и обе – весной, - захихикала Пончева. – Может, в один день получится? А, Кать? Вот прикол будет…
- Прикол, - кивнула она и осушила пластиковый стаканчик.

…Вернувшись в приемную президента, Катя застала горестную Викторию, припудривающую заплаканное лицо. Появление Пушкаревой Клочкова отметила коротким ненавидящим взглядом и тут же вернулась к зеркальцу.
- Здравствуй, Вика, - мирно поздоровалась Катерина.
- Вечно шляешься, - вместо ответного приветствия буркнула та. – Жданов уехал по делам, сегодня его уже не будет. А я не собираюсь отвечать на твои телефонные звонки!
- Конечно, - смиренно согласилась Катя и улыбнулась. – Прости.
Телефон действительно разрывался. Сняв трубку, она услышала бодрый Колькин голос:
- Привет, невеста. Я нашел нам квартиру.
- Господи. Когда ты успел?
- Ну, ты всегда меня недооценивала, так что обижаться на твое удивление я не буду. Через час подъеду – и отправимся подавать заявление. Может, и квартиру успеем посмотреть. Уйти-то сможешь на пару часов?
- Я? – Катя задумалась на секунду. – Смогу. Я теперь всё смогу.

0

2

3
   
Западное Дегунино. Улица Весенняя. Съемная квартира

- Я буду жить в Западном Дегунино, - произнесла Катя, оглядывая взглядом стены с протертыми обоями. – Обалдеть.
- Да ладно тебе, отличная квартира, - Зорькин был заряжен оптимизмом под завязку. – Нам ее сдают подешевле с условием, что ремонт сделаем. Обои переклеим, потолок побелим, ну еще всякое такое по мелочи. Зато посмотри – какая комната большая. А кухня!
- С кухни бы и начал, - рассмеялась она. – Может, ты задумал и маму мою на эту кухню переместить, чтобы уж совсем всё было идеально?
- Нет, - с достоинством ответил Николай и важно поправил пальцем очки. – Маму перемещать не будем. Будем в гости ходить на пирожки. Потому что от тебя я пирожков вряд ли дождусь, Пушкарева.
- И ты сознательно идешь на такую жертву? – весело изобразила ужас Катя. – Коля! Да ты герой!
- А то. Цени, невеста!
- Я тебе поставлю памятник, Колька, - Катя сняла сапоги и прошлась по комнате. – Вот тут, в углу. А тут можно – цветок в напольном горшке. В высоком. Мне такие нравятся.
- Ура, в нас проснулась хозяйственная жилка, - Зорькин быстренько скинул пальто и зашелестел пакетом. – Будем праздновать. Я купил шампанское и апельсины.
- Я сегодня с самого утра пью шампанское. Что будет со мной вечером?
- Вечером с тобой будет нужная кондиция. Гляди, какие шикарные хозяйские бокалы. Только очень пыльные. Сполоснешь? А я бутылку открою…
Они весело возились, устраивая импровизированный стол и перебрасываясь шутливыми замечаниями. Коля выглядел потешно в своем шикарном костюме, который надел для похода в загс, и при этом белея дыркой на одном носке. Правда, он сконфуженно поклялся, что дырка образовалась в процессе сегодняшнего интенсивного «беганья по инстанциям». Счищая кожуру с апельсинов, Зорькин рассказывал:
- Хозяйка этой квартиры – очень милая женщина. Простая, на ткачиху похожа. Квартиру она для дочки бережет, а дочка в Англии учится. Прежние жильцы внезапно съехали, и тут как раз я нарисовался. Как денди лондонский одет! Ботинок не снимал, так что мою дырку Лидия Михайловна не видела. И естественно, я произвел на нее ошеломляющее впечатление. С каким трепетом она взяла в руки мою визитку!
- Ах. Наверное, она решила, что это лучший миг в ее жизни, - не удержалась от подколки Катя.
- Она решила, что я солидный взрослый человек, с которым можно иметь дело, - не принял шутки Зорькин. – К тому же я широким жестом заплатил за полгода вперед.
Катя чуть бокал из рук не выронила, который протирала вафельным полотенчиком.
- Коль, ты что? С ума сошел? У нас свадьба только в конце марта.
- Ну, ремонт-то мы будем сейчас делать, - не дрогнул Николай. - И вообще, я уже сюда намерен въехать. А ты, невеста, будешь до конца марта томиться в своей девичьей светелке, как полагается. Под строгим надзором дяди Валеры.
- Мог бы сначала мне квартиру показать, а потом расплачиваться, - упрекнула его Катя, нахмурившись.
- Я знал, что тебе понравится. Разве я ошибся?
- Не ошибся, - со вздохом признала она.
- Вот. Видишь. Я всё про тебя знаю, Пушкарева.
- Всё равно, Коль… Сразу за полгода – это много. Мало ли что…
- Что – мало ли? – тихо спросил он. – Ты в чем-то сомневаешься?
- Я не знаю…
Катя подошла к окну, поглядела на город. На расположение домов. Всё новое. Всё по-другому. Улица Весенняя. Хорошее название. На улице Весенней нынешней весной начинается новая жизнь.
- Ну и год у меня выдался, Колька. Сумасшествие сплошное.
Он приблизился, встал за ее спиной, отодвинул пошире штору.
- Смотри, какой простор. Сколько зелени тут летом будет. Ну, классно же.
- Коль, я не о том говорила.
- Да слышал я, - проворчал Николай. - Сплошное сумасшествие. Оно было и закончилось. Где сумасшествие? Тишь да благодать.
- Обними меня, - попросила она.
Он обнял. Катя закрыла глаза. От Коли шло тепло. Ровное, устойчивое. Из тепла многое может родиться – разве нет? Это на ураганном ветру – ничего. Всё вырвет, подчистую, с корнями, и развеет в пыль.
- Значит, мы с тобой не сумасшедшие, а существа разумные, гомо сапиенсы, - она улыбнулась, не размыкая ресниц.
- Конечно, - согласился Зорькин, и его столь же теплое, как он сам, дыхание мягко скользнуло по ее щеке. И она это тепло ему вернула – поцеловала в губы. Хотя и коротко, поверхностно, но нежно.
Теперь Коля стоял неподвижно с закрытыми глазами. И глупо улыбался.
- Пушкарева, - произнес он, - у меня идиотский вопрос возник, извини. А ты мою фамилию возьмешь или свою оставишь?
- А для тебя это важно? – Катя вдруг принялся распирать неуместный смех, и она боялась его выпустить наружу и обидеть этим жениха. – Если важно, то…
- Нет-нет, - быстро перебил Николай и покраснел. – На самом деле неважно, конечно. Это не главное.
И тоже ее поцеловал. Немного неловко получилось, но искренне. И смутило обоих. Катя, запутавшаяся в шторе, и Коля в парадном галстуке, сильно съехавшем набекрень. Как-то не сразу сообразили, о чем заговорить, и смотреть друг на друга избегали.
Зорькин откашлялся и нашел наконец тему:
- Как Малиновский отреагировал на доверенность?
- По-моему, обрадовался.
- А Жданов?
- Не знаю. Не поняла, - Катя погасла лицом. – Пусть, пусть порулят. Пусть пообщаются с адвокатами. А ты будешь контролировать финансы.
- А ты?
- А я замуж выхожу, - она собралась, скинула с себя тень от тягостных дум и шутливо ткнула благоверного кулачком в грудь. Натолкнулась на что-то твердое.
- Коль. Ты в бронежилете, что ли?
- Забыл, - спохватился он и достал из внутреннего кармана синюю бархатную коробочку. – Вот. Тебе.
…Это было кольцо. Явно дорогое и одновременно скромное. Всё-таки у Кольки был вкус.
- Наденешь? – Зорькин, волнуясь, переминался с ноги на ногу.
Катя надела. Улыбнулась.
- Красиво…
- Нравится?
- Ага. Давай пить шампанское.       
Они выпили шампанского, расшалились и принялись кидаться друг в друга апельсиновыми шкурками. Учиненный беспорядок не смущал – это теперь была их, на полгода вперед оплаченная территория, в которой всё равно предстояло делать ремонт. Расхулиганившись, Катя забралась с ногами на стол, вытянулась, уперев руки в бока, и стала осматривать свои владения.
- Шторы хочу другие. В мелкий-мелкий зеленый горошек.
- Да ну, в горошек. Несолидно.
- К черту солидность! Хочу в горошек. У меня в детстве такие были.
- А у меня в детстве были ползунки с верблюжатами. Мне теперь пижаму такую купить?
- Коляааа! Я хочу – в горошек! – очередная шкурка полетела в Зорькина. Он сидел у ее ног по-турецки и, хохоча, увернулся от «снаряда».
- Ладно, будет тебе твой жуткий горошек. А насчет обоев какие пожелания?
- Тоже что-нибудь зеленоватое. Весеннее. Распускающиеся листики, например.
- Ооо! – комично застонал Колька. – Распускающиеся листики. Набухшие почки. Пестики и тычинки. Как это актуально! Как смело!
- А косточкой от апельсина по темечку не хочешь?
- Косточки и семечки! – не унимался Николай. – Тема плодородия, я гляжу, у нас в тренде. Предлагаю всё завешать иллюстрациями к сказке «Репка». Там тот же плодородный спич: «Посадил дед репку…»
От хохота Катя пошатнулась на своем неустойчивом «постаменте» и непременно повалилась бы на пол, если бы Николай ее не подхватил и не усадил на диван. Она раскраснелась, уронила очки, волосы растрепались.
- Колькааа… По-моему, я пьяная.
- Ну и здорово. Разве нет повода?
- Мне ж на работу еще возвращаться.
- Да ну ее на фиг. Позвони и скажи, что не придешь.
- Кому звонить? Жданова там нет.
- Тем более. Остальные тебе не указ.
- Он мне тоже – не указ. Ему нужен от меня отчет? Значит, условия диктую я, - решительно заявила Катерина. – Могу вообще дома работать. А когда Зималетто расквитается с долгами – только они меня и видели.
- Прекрасный тост! - восхитился Зорькин и потянулся за бутылкой. – У нас там еще осталось?..
…Допив шампанское, вдоволь наболтавшись и нахихикавшись, жених с невестой, смешные и взъерошенные, долго попадали в рукава пальто, как детсадовцы, еще не очень умеющие одеваться без помощи взрослых. Вышли на улицу, и Катя тут же угодила сапогом в какую-то полынью. Промочила ногу и скакала к машине на другой ноге. Это было так весело, что Коля громко сетовал – какая жалость, не захватил видеокамеру. Держась рукой за капот, Катя грозила ему кулаком. И смеялась, смеялась…

Вечер. Машина Жданова в череде других мчащихся автомобилей   

Андрей придумал себе три дела вне стен офиса и, самое удивительное, превосходно со всеми тремя справился. Был на высоте, блистал улыбками. А после всех дел реабилитировался перед Кирой – заехал посмотреть квартиру. Быстро прошелся по комнатам – так стремительно, что, кажется, ветер за ним носился. Вынес вердикт:
- Ну, просто королевские апартаменты!
Кира на «смотринах» была не одна – за ней увязалась безутешная Клочкова. Роскошное помещение она оглядывала с тоскливой волчьей завистью в глазах, а на реплику Андрея о королевских апартаментах вылила капельку яда:
- Кир, мне одной почудилась ирония  в его голосе?
Воропаева, так до конца жениха и не простившая, холодно ответила:
- Ирония – часть его самого, Викусь. Он ею и питается, и дышит.
- Дааа? – протянула Виктория. – А я раньше вроде бы не замечала…
- Я тоже раньше многого не замечала.
- Милые дамы, - широко улыбнулся Жданов. – Как у вас здорово получается обсуждать мою персону прямо в моем присутствии. Я, наверное, тогда поеду – не буду вам мешать. К тому же у меня есть еще дела.
Кира вспыхнула было глазами и розовыми пятнами на щеках, но сдержалась. Только спросила:
- Ждать тебя сегодня?
Андрей обернулся от двери, кивнул:
- Жди меня. И я вернусь. Только очень жди.
…А потом сел в машину и бесцельно рулил по городу. Дел у него не имелось – это была ложь. Очередная привычная ложь.
Вспомнил свою цель. Почувствовать. Хоть что-то почувствовать. Мертвечина внутри уже реально пугала.
«Ищи позитив, - как будто услышал он над ухом совет Малиновского. – Всегда и во всём ищи позитив!»
Итак, позитив. Он свободен. Он больше не зажат, как в тисках, между двумя женщинами. У него осталась одна женщина – та, с бледно-розовым лицом и первородной обидой в глазах. Проблема отпала.
Далее. Доверенность на Ника-моду на имя Романа. Если это ход по отъему компании, то очень странный ход. Скорее, наоборот, сдача позиций: «Заберите свое бремя и действуйте по вашему усмотрению».
Еще? Отчет. Катя пообещала предоставить липовый отчет и вроде как им уже занимается. А потом она хочет заняться «личными планами», то есть устраняется на тот период, когда свадьба президента грянет неизбежным громом.
Куда ни глянь – сплошной позитив.
Жданов, почувствуй позитив – твердил он себе. И машинально увеличивал скорость.
Нутро не отзывалось. Как густая неподвижная серая масса внутри.
Ну давай же! Посмейся! А тебе как бы поаплодирует толпа, бредущая по тротуарам. Еще сильнее будет аплодировать, чем в твоем воображении – в «Лиссабоне». Ведь тебе не просто изменяет твоя собственная секретарша. Тебя бросила твоя собственная секретарша! Нет, она еще гениальнее поступила. Она выходит замуж! Ты теперь вообще – пострадавшая сторона. С тебя все долги списаны, Жданов! Кроме зималеттовских. Но и с ними твоя уникальная, бесподобная секретарша непременно разберется. Она выручит тебя, как выручает сейчас. Одно слово «замуж» - и ты вольный ястреб в поднебесье!
…И тут Андрей рассмеялся. Наконец-то. Шевельнулось что-то в мутных серых глубинах. Реальное, живое чувство. У этого чувства даже звук был внутренний, на одной ноте: «Ааааааа!» Так кричат, когда ликуют от радости. И когда разрывает от боли – так кричат тоже. А у него непонятно – радость или боль. Или что-то третье. Определению не поддавшееся.
Даже испарина на лбу выступила. Ух. Вот это «вставило».
Спокойно – попытался дать он эмоциям задний ход. Когда вместо мертвечины начинает штормить и зашкаливать – это тоже плохо. Опасное состояние.
Но лихорадка не проходила. Не радость и не боль, что-то третье. Лихое веселье. Вот! Ну весело же, людиии! Веселооо!..
…Наверное, продавщица цветочного магазина очень удивилась, когда, звякнув дверным колокольчиком, к ней явился красивый смеющийся мужчина в распахнутом пальто. Должно быть, ей это показалось странным – идет и смеется сам с собой. В одиночку.
- Девушка, - проникновенно произнес незнакомец, продолжая смеяться, - добрый вечер. Мне нужен букет для невесты.
Ах, вот оно что. Теперь продавщицу кольнула острая зависть, которую она тут же замаскировала профессиональной улыбкой и вытянулась в струнку.
- Букет для невесты? Ну, конечно! У нас огромный выбор. Давайте я вам покажу наши образцы, это настоящее украшение для свадебной церемонии…
Незнакомцу отчего-то стало еще веселее.
- Нет-нет, девушка, нет, - упершись рукой в сияющую стеклянную витрину, остановил он продавщицу сквозь смех. – Боюсь, вы меня не поняли. То есть это я, прошу прощения, неправильно выразился. Не букет для свадьбы, который подружкам кидают. Просто букет – поздравить невесту. С грядущим бракосочетанием.
- Вот как, - юная леди покивала с пониманием, - тогда рекомендую вам лилии. У нас изумительные лилии. Символ чистоты, целомудрия, надежды…
- Ооо, не продолжайте, пожалуйста, - он поднял руку вверх. – Я уже понял. Это то, что нужно. Давайте лилии.
С букетом в руках Жданов вернулся в машину, завел мотор и поехал к дому Пушкаревых.
…Чистота, целомудрие, надежда. То, что нужно.

4

Тот же вечер. Квартира Пушкаревых

Дверь Андрею открыл Валерий Сергеевич. Он был в каком-то совершенно невероятном виде – в старенькой майке и парадной черной бабочке на голой шее. Сердитый и раскрасневшийся. И начал свою речь агрессивно, еще в процессе отпирания двери, не разглядев гостя:
- Я тебе сказал – ступай домой, остынь и подумай о своем поведении!
- Что? – ошеломленно спросил Жданов.
- Ой, - Пушкарев моргнул растерянно. – Андрей Палыч. Простите. Я думал – это… неважно. Простите, ради бога!
- Ничего, - вежливо улыбнулся Андрей. – Обознались. Бывает.
- Да не! – замахал руками хозяин. – Не обознался. Я думал – это Колька вернулся. Недавно выскочил. Вы не столкнулись?
- Нет.
- Разминулись, значит. Вот я дуралей, - спохватился Валерий Сергеевич. – Что ж я вас на пороге держу. Проходите!
- Вы меня извините за вторжение…
- Что вы, что вы! Какие извинения! – заторопился тот и, смутившись, схватился за бабочку на своей шее. – Мы тут… у нас… простите, оказия небольшая вышла.
- Цирк тут у нас кое-кто демонстрирует, - Елена Александровна вышла из кухни, бросив на мужа укоризненный взгляд, а на гостя – радушный и немного обескураженный. – Добрый вечер. Не обращайте внимания, Андрей Палыч, раздевайтесь, проходите…
- На кухню, на кухню, - закивал Пушкарев. – Сразу – на командный пункт! Вот уважаю людей слова – обещали, что еще обязательно заглянете, и заглянули. Признайтесь – понравилась вам моя наливочка! Ну, сейчас мы с вами посидим на славу. А то у меня, знаете, душа от стрессов горит… Не снимайте ботинки, проходите!
- Я, собственно, - Жданов запнулся, кашлянул. – Собственно, я к Кате.
Валерий Сергеевич вздохнул. Нахмурился.
- К Кате?
- Да. К ней можно? Ненадолго? - и добавил с максимальной убедительностью в голосе: - По делу.
- По делу, - Пушкарев скользнул взором по пышному белоснежному букету в руках гостя. – Гхм.
- Катюша неважно себя чувствует, - извинительно развела руками Елена Александровна. – Устала, знаете, сегодня. Голова разболелась…
И тут Валерия Сергеевича вдруг прорвало. Сперва побагровел. Потом прошил жену гневным взглядом.
- Устала! – громыхнул он. – Голова у нее разболелась! Тут еще один был, шибко больноголовый! Зря я его раньше с лестницы не спустил!
- Валера! – испугалась его супруга. – У нас гость!
- Вот именно – гость. И не просто гость, а начальник, - Пушкарев с усилием взял себя в руки, заговорил хоть грозно, но на сниженных тонах. – По делу пришел. И я догадываюсь, почему в столь поздний час он пришел по делу. Потому что наша дочь сегодня занималась чем угодно, только не делами! Скажите честно, Андрей Палыч, она у вас отпрашивалась? Или в самоволку ушла?
- Валера, - вновь попыталась вразумить его Елена Александровна. – Ну какая самоволка, что ты говоришь?
- А как это называется? Явились голубки… в непотребном виде! Тили-тили-тесто! Всё успели за день – и квартиру снять, и заявление подать! И в воду какую-то провалиться, и шампанского обпиться, а кое-кто и за руль в нетрезвом состоянии сел! Ну вот как это называется, Андрей Палыч?!
Жданов молчал. «Аааааааааа!» – ожил в мутной глубине его существа крик непонятной природы. Всё, чем мог ответить на вопрос «Как это называется?» Хорошо – никто «ответа» не услышал.
- Я всё понимаю, - продолжал бухтеть и кипятиться Валерий Сергеевич. – То есть я стараюсь понять! Но существуют же какие-то элементарные правила, э-ле-мен-тар-ны-е!
- Я могу увидеть Катю? – отмер Андрей.
- Я посмотрю, как она, - Елена Александровна, стыдясь за несдержанность мужа, быстро направилась к комнате дочери. Осторожно приоткрыла дверь: - Катюша… не спишь? Тут к тебе пришли…
- Тут я пришел, - подтвердил Жданов. Он стоял за спиной Пушкаревой-старшей и смотрел прямо в открывшееся ему маленькое уютное помещение.

…Катя мучилась головной болью и ознобом и полудремала, свернувшись под пледом в уголке тахты. Сквозь дрему ей казалось, что резкие голоса из прихожей – часть тягучего забытья. Папа продолжает шуметь, но уже не по-настоящему, уже в наплывающем сновидении.
Ан нет. Призрак сна развеялся, едва в проеме двери возникла мама, а за ней вырос Жданов с огромным букетом лилий. Хотя это больше всего напоминало фантасмагорию, пришлось смириться с тем, что это дикая, но реальность. Ведь глаза уже широко раскрылись, а руки машинально натянули плед до подбородка.
- Добрый вечер, - сказал Андрей. И улыбнулся.
Всё-таки умеет он улыбаться – как ножом резать. Всяко улыбаться умеет. И возрождать улыбкой к жизни, и убивать. В зависимости от цели.
Катя сжалась под своим пледом, но подняться и не подумала. Она гостей не приглашала. Так какие могут быть церемонии?
- Катенька, может, вам чаю сделать? – робко спросила Елена Александровна.
- Нет-нет, спасибо, - ответил вместо Кати Жданов. – Я ненадолго. Кое-что обсудить.
- Хорошо. Тогда не буду вам мешать.
Она деликатно удалилась, прикрыв за собой дверь.
Андрей положил лилии на край тахты и почему-то измученно произнес:
- Это вам, Катя.
Улыбка его как-то вмиг потухла, уже нечему было резать. Наоборот – сам стал казаться каким-то подрезанным. Но Катя оставалась сжатой и настороженной. Похоже, оборона – это ее главное теперь состояние.
- Что случилось, Андрей Палыч? К чему цветы? И что вы собрались обсуждать? Кажется, уже поздно.
- Катя, а почему Валерий Сергеевич в майке и в бабочке?..

…Конечно, он не собирался задавать столь дурацкий вопрос. Это его абсолютно не интересовало – в чем разгуливает по дому Пушкарев. Хоть во фраке и в кальсонах, хоть в гимнастерке и в балетной пачке. Какая разница?
Он шел сюда веселый и злой. Он хотел посмотреть Екатерине Валерьевне в глаза и спросить – неужели так бывает? Вот так, запросто – вчера любила одного, сегодня – другого? Это какой-то сердечный изъян или, напротив, великий талант души – так быстро перестраиваться с объекта на объект? А может, это сродни озарению, чуду, прозрению слепого? Когда отметается всё прежнее, всё вчерашнее, стирается, как школьные каракули мелом – с доски, и начинается новая светлая жизнь – с чистого листа?..
Вот что-то подобное он собирался обсудить, наполненный смехом, азартом и яростью.
…И внезапно всё исчезло. Запал, слова, настроение. Испарилось, едва увидел съежившуюся под пледом Катю. Бледную, растрепанную, страдальческую. Из-под пледа выглядывал шерстяной носок, кончик. Голубого, как незабудка, цвета. Почему-то этот кусочек Катиной ступни в голубом носке сразил больше всего. До горького онемения в горле. До вот этого глупого вопроса – про Валерия Сергеевича в майке и бабочке.
Катя если и удивилась, то виду не подала. Пожала плечами и скупо ответила:
- Папа таким образом выражает свой протест.
- Протест против чего?
- Ну… - она поежилась, отвела глаза. – Я не очень хорошо себя вела. По мнению папы.
- Любопытное выражение протеста, - Жданов опустился на стул, хотя присесть ему не предложили. – Попробую расшифровать. Бабочка – символ праздника. Наверное, грядущей свадьбы? А бабочка на голую шею – видимо, означает, что в данный момент папа против радостного события? Считает его неуместным?
- У вас хорошо получается выстраивать ассоциативный ряд. Папа бегал по квартире в майке и бабочке и кричал, что вот так он на свадьбу и придет. Мол, если я позорю честь мундира своим поведением, то и он меня опозорит.
Катя посмотрела на гостя с вызовом и тут же сморщилась. Высвободила из-под пледа руку и мученически прижала ладонь ко лбу.
- Голова? – догадался Андрей.
Катя вздохнула и с неожиданным смущением пожаловалась:
- Мне не надо было пить шампанское. Да еще и с утра.
- Вот как. Прямо с утра.
- Ну да. Сначала с женсоветом. А потом… Вы меня простите, я сегодня с работы ушла. Я всё наверстаю.
- Не сомневаюсь, Кать. А голос почему у вас хриплый?
- Я ногу промочила. Наверное, простыла, - она вернула разговор в строгую тональность и ладошку обратно под плед спрятала. – Вы хотели обсудить доверенность на Романа Дмитриевича? Вам не понравилась эта идея?
Жданову очень хотелось ответить, куда бы он сейчас с огромным удовольствием послал Романа Дмитриевича вместе с доверенностью. А следом туда же отправил бы весь остальной мир, который не помещался в стенах этой комнаты. Что-то чудовищное с ним творилось – ему ни до чего не было дела. Хотелось рыдать, как ребенку, уткнувшись вот в этот теплый плед. В спрятавшиеся под ним Катины ладони.
Но она задала конкретный деловой вопрос, и надо было отвечать.
- Катенька, вы имеете право распоряжаться Ника-модой по вашему усмотрению. Раз вы так решили – значит, так будет лучше. Тем более если у вас на ближайшее время… личные планы.
Она глянула на него коротко и недоверчиво:
- Так вы не против?
- Нет. Я вам доверяю.
Что-то дернулось в ее лице от этих слов. Зябко подобрала ноги (голубой носочек исчез), укуталась в плед еще основательнее, и с губ с нервным смешком сорвалось:
- Когда доверяют – это здорово.
Ее тон Андрея насторожил. Нет, он не был враждебным. Он был отчужденным и горьким.
…Господи, они потеряли что-то. Какую-то нить, прежде крепко их связывавшую. Р-р-раз – и нить перерезали острым лезвием. Что-то стряслось – страшное и холодное. Сильное и жестокое.
А может, он тупо отказывается поверить в банальную причину: Катенька полюбила Коленьку. Катеньке с Коленькой – хорошо. А со Ждановым Катеньке – плохо. Маетно, хлопотно и непонятно. И никаких вменяемых перспектив.
Может, вообще всё, что происходит – правильно?..
В ответ на его сумбурные мысли Катя от души чихнула. Нос ее покраснел, глаза заслезились.
- Простите, - сказала она. – Кажется, я действительно простыла. Вы не будете возражать, если в ближайшие дни я дома поработаю над отчетом? Я всё сделаю, обещаю.
…Ну вот. Она всё сделает – обещает. Она не будет появляться в ближайшие дни на работе, поскольку простыла. И как тут можно что-то возразить.
- Я успею к Совету, - добавила Катя.
…Она успеет к Совету. Похоже, она искренне верит в то, что именно это волнует сейчас ее начальника. Что именно из-за этого он и приехал. И цветочки приволок.
Жданов дотянулся до букета, скромно примостившегося в углу тахты. Сотрясавшая изнутри темная сила подталкивала к действию – разорвать, растрепать цветы в мелкие клочья. Но почему-то он мог с этой жуткой силой справляться, смирять ее, хотя и с невероятным трудом, поэтому просто положил лилии Кате на колени и сам склонился к ней. Близко.
- Главное, чтобы вы были здоровы, Катенька. Здоровы и счастливы. А всё остальное – ерунда. Пыль. Вы счастливы, Катя?
Безумие, но это было ему важно. На самом деле – важно!
- Да, - четко ответила она. Ни на мгновение не задумавшись. Не отстранившись и не опустив ресниц, прямо в глаза. И, как ни удивительно, очень мягко, сердечно, искренне добавила: – И вы будете счастливы, Андрей Палыч. Обязательно.
- Конечно, - согласился он. Улыбнулся. Нашел ее руку под пледом, бесцеремонно высвободил ладонь, намереваясь поцеловать. Но сначала остановился взглядом на кольце. Красивое. У того, кто его покупал, определенно хороший вкус. Во всем. В том числе – в выборе невесты.
Как же она намучилась с ним, с господином Ждановым А.П. Во лжи, в темноте, с бутылкой виски, с вечной оглядкой и вечным стыдом. Теперь у нее всё будет хорошо.
Андрей прижался губами к тонким пальцам.
Очень горячей была Катина ладошка. Наверное, потому что у Кати была простуда и Катя была счастлива.

Ночь. Квартира Киры Воропаевой

- Почему ты не снимаешь пальто? – с испугом спросила Кира.
Жданов действительно стоял посреди комнаты в пальто. Как вошел – так и застыл. Он был не просто странным. Он был опрокинутым навзничь. Оказывается, можно быть опрокинутым – и при этом твердо держаться на ногах.
- Кирочка, - произнес Андрей, - ты могла бы при расставании искренне пожелать мне счастья?
- Что? – с ужасом пролепетала она. – При каком расставании?
- При нашем с тобой. Искренне, понимаешь, искренне пожелать, а не для того, чтобы выдержать марку. И не думать про себя при этом: «Чтоб ты сдох, скотина»? Могла бы?
Кира быстро, нервно сглотнула и постаралась взять себя в руки:
- Может, ты всё же для начала снимешь пальто?
- Нет-нет. Я приехал, как и обещал. Но я сейчас поеду к себе. Я только хотел спросить…
- Жданов, - холодея от страха, Воропаева подошла к нему вплотную, - ты что, опять выпил?
- Нет.
Она вобрала в себя его дыхание, и в нем действительно не было никакого алкоголя. И, кажется, это было хуже, если бы жених был пьян в стельку.
- Кир, так ты ответишь на вопрос?
- Это идиотский вопрос!
- Почему – идиотский? Ну, если ты считаешь, что идиотский – ладно. Но он много значит для меня. Могла бы ты искренне пожелать мне счастья?
- Это, типа, высшая мудрость такая? – она дернула плечом, усмехнулась. – Типа, христианская заповедь? Может, еще вторую щеку подставить?
- Нет, Кирюш, - вздохнул он, проговаривая слова медленно, как в полусне. – Щека тут ни при чем.
- А что при чем? – закричала, не выдержав, она. – Что ты ходишь вокруг да около? Говори прямо, что хочешь сказать! Вопрос он мне приехал задать! Окей, я отвечу тебе на твой вопрос! Не стала бы я желать тебе счастья, я бы послала тебя к чертям! Это – честно! А все, кто в такой ситуации счастья желают – они врут! Врут, ясно тебе? Счастья желают – когда любви больше нет и боли больше нет! Вот тогда – да, желают, и очень искренне! И это значит - не любят больше, не любят, не любят!
Жданов обнял ее и прижал к себе – крепко, но как-то мертво, стараясь погасить разгоревшееся в ней недоброе пламя.
…Когда искренне желают счастья – тогда уже не любят, вот было ее глубокое убеждение.
- А я - люблю, - поговорил он всё так же медленно. – Искренне пожелал ей счастья. И при этом люблю. Парадокс - именно теперь я не смогу перед тобой притворяться, Кир. Прости меня.
Кира еще несколько мгновений постояла неподвижно, переваривая услышанное. А потом выдралась из его мертвых объятий с остервенением.
Она лупила его кулаками и всеми предметами, которые попадались под руку.
Кричала, что он садист и сволочь, посылала к обещанным чертям.
Наконец, стала выталкивать его из квартиры всё с теми же рыданиями и проклятиями.
Он всё это принял. Просил прощения. Со щеки, чем-то острым расцарапанной, машинально стер кровь и сказал: «Ничего страшного».
Он как будто вообще ничего не осознавал, кроме одного-единственного потрясения: «А я – люблю». А что именно сейчас творит с самим собой, что рушит и с чем остается, к каким последствиям это приведет и каким вообще будет завтрашний день – впервые в жизни не подумал.

0

3

5

Западное Дегунино. Улица Весенняя. Съемная квартира

Коля натянул на себя трико и старую футболку, нахлобучил на голову шляпу, сделанную из газеты, наподобие наполеоновской треуголки. Потирая руки, оглядел пространство.
Ну и что, что никогда прежде не занимался ремонтом? Если в голове есть мозги, то любое дело по плечу. А чего нет в мозгах – то легко можно найти в Интернете. Стоит вбить, например, в поисковик: «Побелка потолка» - и пожалуйста, всё разложено по пунктам. Или, например: «Клей для обоев». И изучай, на здоровье, отзывы. И беги в магазин с готовым названием.
Обои Зорькин купил. Так радовался, что нашел именно такие, как Катька хотела. Зеленые распускающиеся листики и бежево-золотистые ветки. Вот шторы в мелкий горошек пока не попались. Неактуальная расцветка. Немодная. Что поделать, невеста его – тоже девушка, от моды не зависящая. Сама по себе – Катька Пушкарева. Найдет он ей ее горошек, землю будет рыть – а найдет.
Коля принялся мурлыкать под нос песенку, возясь с известкой. У него было превосходное настроение. Давно он не казался самому себе таким значимым. Это совсем не то, что окружающим девушкам лапшу вешать на уши, якобы трепясь по мобильнику о том, почему до сих пор ему номер не заказан в лучшем отеле Парижа. Или перед Викой кривляться, что он завсегдатай ресторана «Ришелье». Послевкусие от всего этого было мерзким и унизительным.
А теперь он, без всяких дураков, кое-что да из себя представляет. Он принял на себя ответственность за близкого человека. И не надо ничего выдумывать, не надо никого из себя корчить, и врать не надо. Это же здорово!
- Не смотри, не смотри ты по сторонам, - напевал Николай. – Оставайся такой как есть, оставайся сама собой…
Песня выходила неважно по причине отсутствия музыкального слуха. Да к тому же она всё-таки от женского имени, несолидно. Коля кашлянул и попытался по новой, в «омужиченном» варианте:
- Оставайся таким как есть, оставайся самим собой…
Но тут у него засвербило в носу, и он расчихался. Может, от известки?..
Душа по-прежнему отчаянно просила музыки.
Зорькин полез в сумку, в которой волок обои, возрадовавшись, что захватил с собой несколько дисков, а музыкальный центр тут, хоть и старенький, но в рабочем состоянии. Итак, есть сборник рока, сборник попсы и собрание сочинений Шнитке.
Коля сделал выбор в пользу Шнитке. Шнитке – гений.
Комнату наполнили божественные скрипки, и сердце Николая восторженно запело им в унисон.
Боже, как он хорошо себя чувствует. Он никогда в жизни так хорошо себя не чувствовал!
- Ла-ла-ла, - вторил Коля скрипкам. – Тра-та-та. Кра-со-тааааа…
Что-то нарушало богатейшую звуковую гармонию, и он не сразу сообразил – что. Потом дошло – трели мобильного телефона. А телефон-то – в пальто.
Зорькин заметался в поисках чего-нибудь, чем можно вытереть выляпанные в известке руки. Не нашел и, чертыхаясь, кое-как вытер ладони о трико. Запнулся о рулон обоев, когда спешил в прихожую, и чуть не растянулся в дверном проеме. Наконец, изловчившись, двумя пальцами выудил мобильник из кармана.
- Алло! Это ты, невеста?
- Невеста без места, - невесело пошутила Катя.
- Почему это – без места? Место у тебя теперь по-любому! Давай дуй сюда, помогать будешь. Я тут уже вовсю развернулся!
- Коль, я разболелась. Напрыгалась вчера с мокрой ногой. И мне отчет надо делать. Так что…
- Ясно, - огорчился он. – Ну конечно, лечись тогда. Слушай, послала бы ты Жданова с этим отчетом куда подальше. Ничего ты ему больше не должна! Пиши заявление на увольнение, и пусть выкручиваются как хотят. Это что, несправедливо?
- Может, и справедливо. Но я обещала – и я сделаю.
- Принципиальная, - вздохнул Зорькин. – Вся в меня. Вот и будет теперь тебя шеф с этим отчетом долбать, пока не закончишь.
- Не будет. Он меня отпустил.
- Что? – Николаю показалось, он не расслышал. – Что он тебя?
- Колька, что у тебя так громко там орет?
- Ну ты сказала – «орет». Это Шнитке. Шнитке – гений!
- Понятно, что гений. Только ты бы всё равно потише сделал, а то соседи возмутиться могут.
- Вот еще. Я тишину обязан соблюдать только после двадцати трех нуль-нуль! Так что там Жданов, я не понял?
- Он меня отпустил. Не будет настаивать, не будет преследовать. Ничего не будет.
- Это он тебе так сказал?
- Нет, я сама догадалась. Он был здесь вчера…
- Ёлки! Зря я ушел.
- Ты, Коль, не ушел, - Катя явственно улыбнулась в трубку. – Тебя папа выставил.
- А этот, значит, явился?
- Ага. Цветы принес. Счастья пожелал. Выглядело и звучало убедительно.
- Тьфу ты, - рассердился Николай. – Катька! Ну как ты можешь ему верить после всего? Наверняка какую-нибудь новую пакость задумал!
- А зачем? Всё ясно, всё сказано. Вопросов больше не осталось.
- Затем, что отчета у него еще нету, и ни в чем он не может быть уверен! А ты и уши развесила. Счастья он пожелал. Ах, ах! Сейчас заплачу от умиления.
- Зорькин, ты меня ревнуешь, что ли? – изумилась она.
- Конечно! – невольно приосанился он. – Я тебе жених или кто? Ты что, до сих пор его…
- Колька, успокойся, - перебила Катя. – Ты мне доверяешь? Я просто чувствую, что ни вредить, ни мешать мне Андрей Жданов больше не будет.
- Ну ладно, - неохотно согласился Николай. – Если так, то слава богу. Видишь, это был гениальный ход – со свадьбой, назойливый преследователь сразу от тебя отстал! Но я, разумеется, не поэтому на тебе женюсь, - тут же спохватился он. – А потому что я этого хочу. Вот!
Катя рассмеялась. В ее смехе были нежность и грусть. И что-то еще, болезненное. Наверное, простуда…
- Ладно, Коль. Не перетрудись там. Я, как получше себя буду чувствовать – приду на подмогу.
- Справлюсь и сам, - солидно заверил он. – Я ж мужчина!
- Мужчина ты, мужчина, - согласилась она мягко. – Пока, мой герой.
Зорькин постоял в задумчивости, почесал мобильником затылок, размышляя о том, не было ли в словах невесты о герое определенной доли иронии. А потом решил, что для размышлений не время, его ждут великие дела, и бодро потрусил обратно в комнату.

Зималетто. Разгар рабочего дня

Александр Воропаев открыл дверь в президентский кабинет едва ли не пинком. По крайней мере, хлопок вышел оглушительным.
- Жданов, - произнес он нехорошим тоном, - ты вообще страх потерял?
- Заходи, Сашенька, - спокойно отозвался Андрей, деловитый, собранный, только на секунду оторвавшись от бумаг. – Присаживайся.
- Пожалуй, это не я присяду, - Воропаев подошел к столу вплотную. – Это ты сейчас привстанешь! Вот мне интересно – чем я так Всевышнего прогневал? Ты косячишь, а я потом своей сестре слезы утираю! Ты решил в могилу ее свести?
- Сядь, - без улыбки повторил Жданов.
Александр, помедлив, сел, швырнув на стол тонкий кожаный портфель. Поправил галстук, продолжая нещадно жечь собеседника взглядом. Мрачно осведомился:
- Ну и насколько серьезна на этот раз ссора? Я могу надеяться?
- Смотря на что.
- На то, что помолвка разорвана окончательно и бесповоротно.
- А разве сестра тебе не сказала, что мы расстались?
- Я в восхищении, - помолчав, ухмыльнулся Саша. – Браво, Жданов. Ты наконец-то произнес эти сакраментальные слова. А я-то грешным делом подумал, что за ночь ты остыл и вспомнил, что дележ Зималетто не входит в твои планы. И, как всегда, поплелся на попятную. Ан нет. Ну что ж, тем лучше. Значит, на Совете я и объявлю, что нашим семьям дальше не по пути, и мы поделим капиталы.
- Не получится, Сашенька, - ни на йоту не дрогнул Андрей. – По крайней мере, в ближайшее время. Зималетто заложено.
Воропаев осмысливал информацию примерно с минуту.
- Что?..
- Зималетто заложено за долги. Пока они не будут погашены, ты не сможешь прикоснуться к своим деньгам.
- Это шутка такая тупая? Сегодня первое апреля?
- Нет, дорогой. Всё еще стылый и промозглый февраль. Но весна наступит, - Жданов уверенно кивнул. – Я тебе обещаю.
- Что ты несешь? – зловеще-тихо спросил Александр. – Какая, на хрен, весна?
- Обычная. Фильм «Весна» видел? Журчат ручьи. Звенят ручьи. И тает лед, и сердце тает.
- Ты соображаешь вообще? – заорал Воропаев и, вскочив, рванул Андрея к себе за лацканы пиджака. – Ты с видом юродивого сообщаешь мне, что компания в залоге, и хочешь, чтобы я оценил твое хладнокровие и остроумие?!
- Да, - согласился Жданов, и не подумав сопротивляться. Он был так спокоен, что Саша опять застыл в остолбенении на несколько секунд, только дышал тяжело противнику в лицо и пиджак его не выпускал. Затем хрипло заговорил:
- То есть если бы я не зашел сюда совсем по-другому вопросу, ты не посчитал бы нужным известить меня о том, что происходит? Как и других акционеров? Да я немедленно, слышишь… немедленно звоню Павлу Олеговичу!
- Не старайся, Сашенька. Отец в курсе, он скоро приедет. И всех остальных, включая тебя, я бы обязательно поставил в известность. Я просто не успел – ты сам осветил двери моего кабинета ясным солнышком.
- Прекрати! – в бешенстве выдохнул Воропаев и изо всех сил тряхнул Жданова за воротник. – Прекрати говорить со мной в таком тоне и прекрати называть этот кабинет своим! Ты вылетишь отсюда с грохотом максимум к вечеру, а то и раньше! Ты ответишь по полной за то, что отдал компанию наших родителей черт знает кому, какой-то вшивой фирме, чужим людям, потому что оказался самым бездарным на свете руководителем!
Саша опять сорвался на крик и тряс Андрея за костюм уже так основательно, что тот готов был треснуть по швам.
- Тихо, тихо! – встрял возникший как черт из табакерки Малиновский и торопливо перехватил руку Александра. – Друзья мои, давайте обойдемся без кровопролития.
- Ты еще не вмешивался! – попытался отшвырнуть его разъяренный Воропаев. – Соратничек! Ты-то во всем этом раскладе кто такой? От жилетки рукава!
- Ну почему же? – бодро улыбнулся Роман. – Я как раз и руковожу той самой вшивой, как ты выразился, фирмой, у которой Зималетто в залоге. Так что ты поосторожнее, Сашенька. Я ведь могу и рассердиться.
Накрытый новой волной изумления и растерянности Александр заморгал.
- Что за чертовщина? – пробормотал он. – Что за махинации вы тут проворачиваете за спиной у акционеров?
- Потерпи, милый. Скоро приедут отец с матерью, и мы соберемся в конференц-зале, - сердечно посоветовал ему Жданов. – Выпей чего-нибудь в баре. А?
Несколько мгновений Воропаев старался воспламенить его на расстоянии, силой гнева.
- Мне надо позвонить. Отменить встречу, - процедил он наконец и вышел, изо всех сил брякнув за собой дверью.
- Уффф… - Малиновский как подкошенный повалился в кресло. – Началось. Скоро они нас раскатают так, как ни одному асфальтоукладчику не снилось. Палыч... Ты уверен, что всё правильно делаешь? Ну что на тебя нашло? Еще вчера было так хорошо!
- Уверен, - Андрей сильно тер ладонь о ладонь, глаза его сверкали чем-то жестким, несгибаемым. И сам он был стальной, натянутый как струна. – А хорошо, Ром, не было. Хорошо – только будет.
- Да какая муха тебя укусила – не пойму! Хоть бы позвонил вчера, чтобы я за ночь в себя пришел!
- Извини, - Жданов быстро подошел к окну, приоткрыл фрамугу, вдохнул сырого воздуха. – Я не думал, что приду к этому. Еще вчера – не думал. Всё внезапно случилось. Как кувалдой по голове. Слушай меня внимательно. Ты – президент Ника-моды не по доверенности, а по факту, изначально. Отец в бумаги не полезет, ему будет не до этого. По сути мы не солжем – ты ведь уполномочен сейчас вести все дела фирмы-залогодателя. Вот и прекрасно. Капиталы Зималетто принадлежат Ника-моде, Ника-мода принадлежит тебе, а ты – один из акционеров, заинтересованный в отдаче долгов и счастливом исходе судебного процесса. Круг замкнулся. Мы представим антикризисный план, и всё будет звучать очень убедительно. И не надо будет больше никакого вранья!
- Ты… хочешь скрыть участие Пушкаревой в этом деле? – проявил чудеса догадливости Роман. – Типа, посторонних мы не привлекали? Слушай… гениально! Получается, мы должны сами себе, и план по выплате долгов у нас – безупречный!
- Да, - напряженно кивнул Андрей. – Катя к этой истории не имеет отношения. Никакого. Уясни и не проболтайся.
- Да уяснил я, уяснил. Ты о ней, что ли, печешься?
- И о ней тоже, - медленно ответил Жданов, прикрыв глаза и не отворачивая лица от потока свежего воздуха. – Чтобы пересуды всякие ее не коснулись и никто ядовитых фразочек в ее  адрес не бросал. Незачем ей это. Особенно сейчас.
Малиновский озадаченно уставился на друга.
- Офигеть. Жданчик, ты что, предсвадебное настроение ей испортить боишься?
- А она мало  для нас сделала? По-твоему, не заслужила?
- Ну ладно, - не нашел слов для возражения Рома и пожал плечами. – Пусть остается чистой и невинной, мне не жалко. Хотя фальшивые отчеты-то она для тебя делала. Это ж факт. Его не скроешь.
- А цифры ей кто предоставлял? Разве не мы с тобой?
- То есть, по твоей версии, мы ее использовали втемную?
- Именно так.
- Не, не выйдет. Директора банков в курсе. Они ж напрямую с Пушкаревой контактировали.
- Если Шнайдеров пошел мне навстречу, когда надо было скрыть от отца залог, то пойдет и сейчас. И с директором «Ллойд-Морриса» я договорюсь. Не сомневайся.   
- Ну, ты… вообще… - Малиновский заерзал на месте. – Ты Катерину подчистую выгородить хочешь, от всего отмазать?
- Да, да, Ромка. Было бы здорово, если б ты начал соображать побыстрее. Соберись! У нас всё должно получиться. Покаяться – это уже половина дела.
- Раньше ты и слышать об этом не хотел!
- Раньше, раньше, - отмахнулся Жданов и с глухим стуком захлопнул фрамугу, оторвался от окна, заходил взад-вперед по кабинету. – Много чего было раньше. Теперь всё по-другому. Так. Что-то я еще хотел тебе сказать… А! Позвони Кате. Сообщи о том, что липовый отчет ей писать не нужно. И вообще… Если хочет отпуск – пусть берет отпуск. Мы тут на первых порах сами справимся.
- Ну, здрасьте. А почему сам не позвонишь, не сообщишь?
- Нет, - Андрей остановился как вкопанный посреди кабинета и повторил с нажимом: – Теперь по-другому. Теперь ты держишь связь и с ней, и с Зорькиным, поскольку Ника-мода – в твоем ведении.
- Палыч, - изумился Рома, - причем тут Ника-мода? Катя – твоя помощница!
Жданов не ответил. То ли пропустил реплику, то ли не удостоил вниманием. Вместо этого отдал еще одно распоряжение:
- На собрание захвати отчеты по продажам. Пусть видят, как они выросли. Реально выросли – это никакая не липа. Нам надо как можно больше аргументов в пользу нашего плана.
- Всё это хорошо, - вздохнул Малиновский. – Но, Андрюх… Президентство ты по-любому потеряешь. Тут без вариантов.
- Я знаю, - Жданов вернулся к окну, уперся в стекло ладонями, всматриваясь вдаль. – Время такое. Время потерь. Но это не самое паршивое время, Ромка, вот что я тебе скажу. Я толком не спал уже черт знает сколько времени. А сегодня я засну. Сто процентов. Уже – позитив.
- Угу. И тебе приснится рай, - невесело пошутил Роман и поднялся. – Ладно, пойду подготовлю документы.
- Иди.
Малиновский удалился, а Андрей всё не отрывался от окна. Всё всматривался в какие-то далекие горизонты, всё повторял мысленно: иди, Ромка, иди. Подготовь документы. Всё будет хорошо. А потом я засну, и мне приснится рай.
Смешные мысли. Странные ощущения. Героем себя не чувствовал, побежденным – тоже. Чувствовал холод в ладонях – от стекла и  легкость внутри, словно весь был наполнен кислородом, которого наглотался из окна.

6

Вечер. Квартира Пушкаревых

- Катюша…
Ласковый мамин голос. Так хотелось ей ответить, отозваться, но сон – такой крепкий, такой коварный, буквально одолел.
- Катенька. Ты подушку уронила. Дай я тебе подушечку под голову подложу. А то шея затечет. Болеть будет…
Катя не сразу сообразила – какая подушка, что куда затечет или вытечет? И наконец осознала – она полулежит на тахте, съежившись и упершись головой в острый край тумбочки.
- Ох, мам… Я что, заснула? Я же сидела работала…
- Сидела-сидела да и прилегла. Что ж ты и больная-то никак от компьютера не оторвешься?
- Не такая уж я и больная, - Катя спустила ноги на пол, выпрямилась. – Немножко простудилась. Который час?
- Семь, восьмой.
- А Коля не появлялся?
- Звонил, - Елена Александровна тихонько вздохнула, теребя в руках подушку. – Он там, на квартире вашей… ну, на съемной. Сказал, там сегодня заночует, будет ремонтом заниматься допоздна. Еще вот, - она полезла в карман халата, достала бумажку, - звонили из Зималетто. Я записала. Малиновский Роман Дмитриевич.
- Что? – Катя нахмурилась. – Зачем? Что ему было нужно?
- Не передавал ничего. Лично хотел поговорить. Очень любезный молодой человек, так вежливо изъяснялся, прямо как песню пел. Я сказала, что ты приболела, спишь, что будить не стану. Или… что? Зря не разбудила? – огорчилась мама, заметив, как напряглась дочь. – Думаешь, важное что-то?
- Всё в порядке, - Катя нагнулась за тапками. – Важное – перезвонит. Я пойду умоюсь.
В ванной открыла кран с холодной водой, добавила тонкую струйку горячей, набрала полные пригоршни, погрузила в них лицо.
…Что-то важное? Ясно – что. Отчет.
И с чего она так непоколебимо уверовала, что Андрей от нее отстанет?
Ей показалось – она увидела в его лице нечто пронзительно-правдивое. Опять – «невозможно так притворяться»? Опять – поверила?
Счастья пожелал. Да это же… это какая-то третьесортная мелодрама. А она – за чистую монету…
Значит, просто сменили тактику? Теперь на разведку будет ходить Малиновский?..
Вода из крана текла теплая, а Кате стало очень холодно. Она взяла полотенце и принялась тщательно вытирать лицо, с грустной иронией глядя на себя в зеркало.
…Красавица неземная, похоже, теперь у тебя целых два «великосветских кавалера». Еще один «любезный» нарисовался, говорит – как песню поет. Метко мамочка выразилась.
Когда же всё это закончится?..
Постояв в невеселом раздумье, Катя решительно повесила полотенце на крючок, вернулась в свою комнату и полезла в шкаф за одеждой. Елена Александровна, которая тут же складывала в стопочку выглаженные простыни, обеспокоилась:
- Катюша, ты что? Собралась куда-то?
- Я к Коле поеду.
- На ночь глядя? – в дверях возник отец и сурово скрестил на груди руки. – Это что еще за новости?
- Пап, еще совсем не поздно, - Катя сдернула с вешалки юбку. – Мне надоело сидеть дома, я поеду и помогу с ремонтом. А то Коля там один пашет, как раб на галерах.
Валерий Сергеевич раздул ноздри и шумно выдохнул. Грозный признак.
- Ничего, не развалится твой галерный… тьфу, благоверный! – рубанул он. – Ты хворая, никуда ты не поедешь!
- Папа, - Катерина упрямо сжала губы. – Я нормально себя чувствую. Я хочу помочь Коле, что тут такого?
- Катенька, так ведь пока туда доберешься – уже обратно надо будет ехать, - робко вставила мама.
- Ну, не поеду обратно. Там останусь! – в сердцах ответила дочь.
Именно что в сердцах, в порыве протеста, порожденного чрезмерной опекой родителей. Мысли ночевать на новой квартире не было ни малейшей, существует же такси, всегда можно сесть и приехать домой… Но растолковать это, остыв, Катя не успела. Пушкарев стал интенсивно-багровым и закричал:
- Ты послушай ее, мать, послушай внимательно! До чего дошла! Поеду, говорит, и там останусь! Как в порядке вещей, а! Ты, моя милая, пока еще не замужем, чтобы ездить, понимаешь, и… и… оставаться! Штамп в паспорт поставь – и вот тогда оставайся на здоровье!
- Господи, - голос у Кати дрогнул, она горько рассмеялась. – Ты лучше себя послушай, папа. Штамп в паспорте. Печать на бумажке. Это главное, да? Гарант от всех несчастий?
- Ты мне зубы не заговаривай! – кипятился, как забытый на плите суп, Валерий Сергеевич. – Как ты себя ведешь? Что ты себе позволяешь? Значит, как работу пропускать – так больная, а как к женишку новоявленному под ночь бежать – так здоровая! Ты как вообще начальнику своему, Андрею Палычу, в глаза-то смотреть собираешься? Он к тебе слишком добр, я погляжу! Пришел, внимание проявил, цветы принес захворавшей помощнице… А ты?.. Пушкаревы никогда от своих обязанностей не отлынивали! И под предлогом болезни не неслись… по своим личным делам!
…И вот эти слова стали последней каплей.
Конечно, папа, глупый папочка, не понимал, что он говорит. Ничегошеньки, несчастный, не знал. Он был ужасно расстроен, выбит из колеи. И ему страшно не хотелось отпускать любимую дочь в темное время суток к парню, с какого-то перепугу резко, как обухом по голове, ставшему официальным женихом.
Но и у Кати нервы были не просто не железными - разорванными.
- Слишком добр, значит, ко мне Андрей Палыч, - Катя улыбнулась, проведя ладонью по лбу, а губы при этом прыгали. – Просто ангел небесный. А я, негодяйка, работу саботирую. Да еще посмела к Коле захотеть поехать, а это же враг номер один, все беды у нас – от него. Какая же я плохая.
Она, не глядя, выдернула из шкафа первую попавшуюся кофту.
- Катенька! – умоляюще воскликнула Елена Александровна.
- Мам, пап, - Катерина сдерживалась из последних сил, - я вас очень люблю, правда. Но не останавливайте меня сейчас, ладно? Пожалуйста. Мамочка, к тебе просьба. Если господин Малиновский еще раз позвонит, то скажи ему, что я работаю над отчетом и меня лучше не беспокоить. Все вопросы по Ника-моде пусть решает с господином Зорькиным. Продиктуй ему номер Колькиного мобильного. А теперь мне надо одеться. Простите.
…И выразительно посмотрела на дверь.   

Ночь. Западное Дегунино. Улица Весенняя. Съемная квартира

- Ижевск.
- Киренск.
- Красноярск.
- Да что ж всё на «к» и на «к». Ладно. Киев.
- Воркута.
- Алматы.
- Теперь на «ы», да?
- На «т» давай.
- Трускавец.
- Царицыно.
- Это не город.
- Не будь формалисткой. Маленький город в большом городе. И такой красивый…
- Так и быть, в порядке исключения. Теперь на «о». Орел.
- Л, л… Лиссабон.
- Брр. Жуткий город.
- Чем тебе столица Португалии не угодила? Ты что, была в Лиссабоне?
- В каком-то смысле. Есть такой ресторан в Москве…
- Понял. Больная мозоль. Ладно, давай на «н».
- Нарьян-Мар.
- Ростов-на-Дону.
- Учкудук…
- Чего-чего?
- А помнишь песню? «Учкудук, три колодца…»
- Не помню. В этом городе всего три колодца?
- Он так переводится, «учкудук» - «три колодца». Защити нас от солнца. Ты пустыни спасительный круг – Учкудук…
- Откуда ты знаешь эту песню? Она же явно древняя.
- У нас в доме патефон и пластинки. Ты забыл?
- Такое забудешь, пожалуй.
- Коль, - Катя тихонько рассмеялась, - тебе не кажется, что мы с тобой самые странные жених с невестой на свете?..
…Темнота в квартире скрывала учиненный в ней вследствие ремонта погром. Только далекие блики фонарей из окна зыбкими бледными пятнами ютились на сдвинутой мебели, рулонах с обоями, ведрах, щетках, обрывках газет. Коля и Катя лежали на диване, перемещенном от стены в самый центр комнаты, одетые, поделив одну-единственную подушку (второй не нашлось) , под одним шерстяным одеялом (тоже имевшемся в единственном экземпляре).
- Ничего не странные, - не согласился Зорькин. – Нормальные. Поработали и теперь отдыхаем.
- Ну да. Играем под одеялом в города. Как Ленин с Крупской из анекдота. Только они там «Вихри враждебные» разучивали.
- Так всё правильно, - уверенно изрек Николай. – Мы друг к другу привыкаем. Это очень важный этап. Я же для тебя… ну… пока еще просто друг. Нужен постепенный переход. Или ты хочешь резкий?..
- Резкий, - она закрыла омытые влагой глаза, - не надо. От резкого бывают такие перепады.
- Перепады чего? Давления?
- Перепады всего, Колька…
Катя повернулась к нему, улеглась щекой на его руку, и получилось – носом уткнулась в футболку.
- Ты пахнешь известкой.
- Вообще-то я душ принимал.
- Всё равно пахнешь.
- Тебе неприятно?
- Ну что ты. Всё хорошо. Коль… А вроде известкой сейчас никто потолки не белит. Водоэмульсионкой. Или натяжные…
- Что поделать. Хозяйка Лидия Михайловна – консерватор.
- А ты – мужественный человек.
- А у тебя - рука ледяная, - сдавленным голосом заметил Зорькин, нащупав ее ладошку.
- Ты знаешь, я всё никак не могу согреться. Греюсь, греюсь – и не могу. У меня внутри – вечная мерзлота. Ты прости меня. Потерпи меня. Такую…
Коля сглотнул и осторожно ее обнял. Дернул на ее сторону одеяло, чтоб больше ей досталось. Она благодарно улыбнулась. Помолчав, шепотом спросила:
- У нас правда будут две дочки?
- А куда они денутся.
- Тонька и Сонька?
- Антонина и Софья.
- Ладно. Буду сейчас представлять их на лужайке возле большого дома. В розовых платьицах и белых носочках. Как они бегают по зеленой траве под солнцем. Может быть, согреюсь и усну.
- Переживаешь, что домой не поехала?
- Я за папу с мамой переживаю. Но им пора привыкать. Мне двадцать четыре года. Я сама зарабатываю, я выплачиваю кредит за машину. В конце концов, я замуж выхожу. Ну, это уже даже не смешно – так меня контролировать.
- Кстати, о машине. Ну… о  машине Ника-моды. Мы ее вернем?
- Обязательно. Но ты не расстраивайся. Мы потом купим свою, не хуже. Ты сам сказал – мы умные. Мы ум превратим в деньги. И ничего никому не будем должны.
- Классно звучит.
- А то.
Замолчали, погруженные в думы. Диван в центре комнаты, посреди хаоса, напоминал плот в открытом океане. Когда вокруг – только волны и не на кого рассчитывать, кроме как друг на друга.
- Прорвемся, - шепнул Зорькин.
- Угу, - поддержала его оптимизм Катя.
…Засыпали очень медленно. Дрема то наплывала, то уплывала. В таком расслабленном, неопределенном состоянии окунулись в нежность. Как это хорошо. Как это верно. Особенно когда охватывает ощущение, что они одни – против всего мира.
Кате уже не казалось странным, что Колька так близко. Совсем-совсем близко – реальный, живой, теплый. Пахнущий известкой. Это очень хороший запах. Уютный. Гораздо лучше всяких там дорогих, изысканных парфюмов. В этих парфюмах – ложь. Яд. Равнодушие. Предательство…
А потом ей и правда приснились Тонька и Сонька. Две девчушки, одна повыше, другая пониже. Вот только лиц не увидела – крохи были к ней спиной. Убегали, взявшись за руки, по дорожке через лужайку – к маленькому озерцу. Катя их звала – проказницы не оборачивались, только темные локоны у обеих бойко прыгали по плечам. Упорно бежали и смеялись – звонко-звонко.
А так хотелось разглядеть их мордашки…
Катя что-то пробормотала во сне и прижалась к Коле. Может, хотела, чтобы он помог ей остановить маленьких непосед. Проявил отцовскую строгость и твердость.
А Зорькину вообще снилось нечто диковинное. Как будто он белит потолок в огромном зале, на сцене, под музыку Шнитке. И публика взирает на него с благоговением и восторгом. Словно он исполняет что-то чрезвычайно гениальное…

- Кааать.
Молчание в ответ. Крепкий, самозабвенный сон.
- Пушкарева.
Ноль реакции.
- Невеста!
Слово, к которому еще не привыкла, подействовало. Катя, медленно, с удовольствием потянувшись, открыла глаза.
- Ммм. Коля. А что, уже утро?
- Утро, утро, - Зорькин стоял над ней, смешной, взлохмаченный, в трико, с голым торсом и зубной щеткой в руке. – Слушай… я ничего не понял. Сейчас мне звонил этот… ну, Малиновский. Тебя разыскивал.
- Ох ты господи, - то ли простонала, то ли вздохнула она. – Ты, похоже, был прав. Не отстанут они от меня с этим проклятым отчетом.
- Да не, - Николай озадаченно покачал головой. – Он просил передать, что отчета не нужно.
- Как не нужно?..
- Ну, вот так.
- Коль, - Катя села на постели. – Ты ничего не перепутал?
- Не перепутал. Я переспросил. Не надо, говорит, никаких отчетов к Совету. Совет уже был.
- Чертовщина какая-то, - пробормотала она. – Совет должен быть после показа новой коллекции. А показ – сегодня!
- Ну, - Коля пожал плечами, - за что купил, за то и продаю. Что-то непонятное там начальники твои химичат.
- Значит, пора мне выйти на работу, - задумчиво сказала Катя. – И разобраться во всём.
- Поехать с тобой? – тут же выразил готовность подставить плечо Николай.
- По Вике соскучился? – поддела она.
- А ты ревнуешь, да? – обрадовался Зорькин.
- Естественно. Невеста я тебе или кто? – Катя подмигнула ему и тут же стала серьезной. – Нет, Коль, я поеду одна. Не волнуйся. Никто меня там уже ничем обидеть не сможет.

0

4

7

Офис Зималетто. Разгар рабочего дня

Катя поспела на работу только к обеду. Прошла мимо пустого ресепшена, отметив, что девочки, наверное, отправились в «Ромашку», и подивившись, что Федор не остался, как обычно, подменить Машу. Вообще, наблюдалась какая-то суета, сотрудники сновали по коридорам с озабоченными лицами.
Впрочем, день показа всегда такой – хлопотный и нервный.
Приемная президента тоже пустовала. Викин длинный бордово-розовый шарф лежал на ее столе поверх бумаг, свисая почти до пола – явно небрежно брошенный улетучившейся куда-то хозяйкой.
Катя постояла возле двери, собираясь с духом, и потянула на себя ручку. И в следующую секунду едва не произошла катастрофа – на нее из кабинета выдвинулся, если не сказать – вылетел ее собственный компьютер. Она его сразу узнала – по синей наклеечке сбоку. И только, машинально отпрянув, сообразила, что системный блок тащит Коротков. Да еще сверху – клавиатуру и настольную лампу.
- С дороги куриные ноги! – пропыхтел курьер.
- Федь, ты что? Ты куда?..
- Был Федя и весь вышел, - выпалил тот. – Вместо Феди – Фигаро. Фигаро здесь, Фигаро там, Фигаро туда, Фигаро сюда! Извини, Катюш, не могу болтать, носильщика ноги кормят. Ту-ту, дай дорогу паровозу!
- Куда ты несешь мой компьютер? – послушно отступив, растерянно спросила Катя.
- Все вопросы к начааальствууу! – пропел Федор, покидая приемную.
Недоумевая, Катя вошла в кабинет. Пусто. Дверь ее каморки распахнута. Один из стеллажей уже полностью освобожден от папок, стоит поперек помещения. Со стола исчез монитор и письменные приборы.
Интересные дела. Ее что, уволили?..
Катя скользнула взглядом по столу президента. Тоже бардак, куча папок, корреспонденции – вперемешку. Ни пальто Жданова на вешалке, ни пиджака.
Ну, кто-то ведь должен ей объяснить, что случилось?..
Катя развернулась и пошла искать этого «хоть кого-нибудь», кто сумеет внятно растолковать, что к чему.
Она бродила по коридорам, среди бегающих туда-сюда с сосредоточенными лицами людей, и чувствовала себя в каком-то Зазеркалье. Наконец, поколебавшись, свернула к кабинету Малиновского. О чудо, он был на месте, вернее не на своем месте, а на месте своей секретарши Шурочки – сидел аккурат верхом на ее столе и азартно говорил, а точнее, выводил арию в телефонную трубку:
- Ну, вы же знаете, Арсений Брониславович! Планеты отклоняются от своих орбит, астероиды падают на Землю, вулканы извергают лаву, океаны выходят из берегов! Но наш договор остается в силе, невзирая на любые катаклизмы!.. Нет, нет, что вы, нет! Это всё беспочвенные слухи. Вся сумма поступит к вам без всяких задержек! И я немедленно факсом вышлю вам платежный документ! Да! Час в час! Минута в минуту! Слово офицера!.. Ну, в душе, Арсений Брониславович. В душе я настоящий офицер. Кланяюсь вам сердечно! Жму руку и отдаю честь! Именно! – Роман рассмеялся, повернув голову, узрел Катю и торопливо закончил разговор: - Всего хорошего. Будем счастливы видеть вас на показе. Да, да, и обязательно – с супругой!
Трубка брякнулась на рычаг, Малиновский резво соскочил со стола.
- Катенька! Вы пришли? А говорят – вы приболели. Я вам звонил, звонил – дозвониться не мог!
Он был оживлен и, похоже, как это ни фантасмагорично, искренне рад ее видеть. Или так гениально изображал радость?
- Входите! – Роман широким жестом распахнул перед ней дверь своего кабинета. – Да входите же, что ж вы смущаетесь! Вам, может, чаю горячего? Простуда – штука коварная. Вот у меня однажды…
- Роман Дмитриевич, - перебила его Катя, - что происходит?
- Входите, - настойчиво повторил он и за руку буквально втащил ее в кабинет. – Вот, располагайтесь, снимайте пальто, садитесь на диван. А я чайник включу. У меня мармелад есть  яблочный, очень вкусный!
Катя слегка потрясла головой. Так делают, когда стараются отогнать наваждение. Господин Малиновский собрался поить ее чаем и угощать мармеладом?..
Однако.
- Я уволена? – спросила она напрямик.
- Что? – изумился он. – Что вы сказали?
И расхохотался. Так, хохоча, и возился с чайником, наливая в него воду из графина.
- Да что вы такое говорите, Катенька. Да кто ж вас уволит! Вы переезжаете в кабинет финдиректора. По личному распоряжению президента. Приказ есть приказ, приказы руководства не обсуждаются!
- Приказ… - одними губами повторила она. – Приказ. То есть Андрей Палыч даже не счел нужным поставить меня в известность?
- Андрей Палыч? – Малиновский стремительно к ней обернулся с пачкой чайных пакетиков в руке. – Да нет, не он, а Павел Олегович. Исполняющий обязанности президента на данный момент. А поставить вас в известность он не мог в силу человеколюбия и сострадательности – зачем же тревожить больного человека?
Катя тихо опустилась на диванчик.
- Что?..
- Во дурак, - Роман хлопнул себя по лбу. – Вот я зарапортовался, простите! Тысяча извинений, Катенька. Такие дела, у всех голова кругом, и у меня тоже. Представьте – я на минуту натурально забыл, что вы не в курсе… Тема, Катюша, такая: акционеры проинформированы нами о положении дел в компании. Андрей отстранен от руководства, что совершенно естественно, и ваш покорный слуга, то бишь я – соответственно, тоже уже не вице-президент. Но! – он с важностью поднял палец вверх. – Я, с вашей легкой руки, управляю делами Ника-моды, поэтому остаюсь в авангарде коллективной работы над выходом из кризиса. Ну и Андрей, конечно, со мной – мы делим на двоих этот кабинет. Теперь самое главное – насчет вас. Вы теперь – официальный финдиректор и подчиненная Павла Олеговича, и – внимание! – вы не замешаны в махинации с подставной компанией. Никоим образом! Не удивляйтесь, Катенька, если хорошенько поразмыслить – это необходимая подстраховка. Нельзя было допустить, чтобы вас уволили или стали относиться с недоверием. Ваш талант, ваша дальновидность, ваше чутье экономиста – да что я вам говорю… всё это нужно Зималетто как воздух. Как гениально вы придумали с передачей мне Ника-моды, так же гениально Андрей сообразил, что ваше имя не должно вообще фигурировать в связи с названием этой фирмы! Держите чай. Держите!
Катя машинально взяла кружку и застыла с ней, не поднося ко рту. Ни слова не могла вымолвить. А Малиновский суетился, как ни в чем не бывало:
- Вот мармелад. Он исключительно свежий! Ой, у меня еще печенье есть. Шоколадное. Хотите? А лимончик? Надо обязательно в чай лимончик, это же витамин Це. Сейчас я отрежу…
Она слабо покачала головой, выражая протест, но тут в кабинет вошел Жданов. Точнее, ворвался, как умел врываться только он – стремительно, с ветром, сразу переключив внимание на себя.
Кажется, он умудрился похудеть за пару дней. Или это черный строгий костюм так скрадывал объем. И черты лица – как будто резче. Но на губах – улыбка.
- Катюша! Мне Федор сказал, что вы здесь. Я вас искал. А вас вот какой, оказывается, огонек пригрел.
У нее даже сглотнуть не получилось.
- Как вы себя чувствуете? – Андрей рывком придвинул к себе стул, сел напротив. Всей свей позой, устремленной к собеседнице, выражал приветливость и внимание.
- Я в порядке, - смогла она ответить.
- Замечательно! – расцвел Жданов. – Вас Роман ввел в курс дела?
- Разумеется, - ответил за нее Малиновский. – Я сказал, что нас ждут великие дела. Всё не так плохо, как мы боялись! Конечно, нас здорово потоптали на собрании, зато не выставили взашей и антикризисный план одобрили.
- Да, это самое главное! – живо подхватил Андрей. – Теперь можем просто работать, без гнета и без давления. Ну, мы же, трое, команда – правда, Кать? Мы падаем – но мы же и поднимаемся. И мы поднимемся обязательно!
Катя смотрела на него, не шевелясь. На его улыбку, на его сверкающие глаза. Перевела взгляд на Малиновского – тот всё подсовывал ей мармелад и печенье, кружок лимона отрезал. И тоже цвел радушием и доброжелательностью. Ямочки симпатичные на щеках играли…
То ли это был блистательный спектакль в жанре фарса, то ли она перенеслась на невидимой машине времени в прошлое. В те золотые деньки, когда они действительно были командой и строили грандиозные планы. Когда не было ничего плохого, предательского, постыдного. Ничего, хоть тенью напоминавшего бы жестокий план соблазнения и бьющие цинизмом наотмашь слова в инструкции.
- Если вы хотели взять в отпуск, - Жданов не умолкал, говорил без перерыва, - то ничего страшного, мы с Романом Дмитричем тут будем стойко держать знамя до вашего возвращения. Работы-то предстоит – не на один месяц. И план у нас будет четкий, по которому мы будем следовать, а потом вы, Катенька, к нам присоединитесь. Вы ведь нас не покинете?..
- Я…
Катя запнулась. Руки уже с трудом удерживали кружку. Совершеннейший хаос в мыслях и эмоциях.
- Вы уж нас не бросайте, - с глубокой сердечностью в голосе попросил Малиновский. – И так у нас брешь с отделом продаж после увольнения Киры, так что…
- Ничего, - излишне поспешно перебил его Андрей, метнув в друга взор-молнию. – Брешь мы залатаем, уже есть кое-какие мысли на этот счет.
- Кира Юрьевна уволилась? – вырвалось у Кати непроизвольно.
- Да, - бодро подтвердил Жданов. – Ну, не все примирились с нынешним положением дел, Катюш… Что поделать… Это жизнь, знаете ли – кто-то сходится, кто-то расходится… Стоп, - он коротко рассмеялся, как будто уличив самого себя, что его занесло не в ту степь, и мгновенно сменил тему: - Сегодня показ, я в последний раз на нем – в качестве президента. По крайней мере, на ближайшее время. Может быть, вы придете? И женсовет весь пригласим. И Николая своего приводите – почему нет?
…Кажется, в покере это называется «перебор», подумала Катя. И при этом – ну ни малейшей фальши в интонациях. Зазеркалье. Точнее слова не подберешь.
Она поставила кружку на столик. Чуть не расплескала.
- Спасибо  за приглашение, Андрей Палыч. И за чай, Роман Дмитрич. Я подумаю… обо всём об этом. Можно?
- Конечно! – Жданов кивнул. – Конечно, думайте, сколько понадобится.
- Мы не торопим, - дружелюбно разулыбался Роман.
Катя вышла в коридор, ощущая неприятную деревянность собственных движений и гул в голове.
На улицу – созрело одно-единственное жгучее устремление. На воздух. Немедленно.

Пять минут спустя. Кабинет Малиновского

- Дай виски, - попросил Андрей, стоя у окна.
- Ууу, - в излюбленной манере протянул Рома. – Что-то ты быстро сдулся, Палыч. Только что ведь исходил ярким пламенем, как сердце Данко. Тебя не увлекла милая чайная церемония?
- А просто молча достать бутылку из шкафа ты способен? Без дурацких комментариев?
- Я? Молча? Я?.. Да ты что, Жданчик. Чтобы я замолчал, тебе придется меня убить. А я еще, представь, жить хочу, - Малиновский полез в шкаф за бутылкой и бокалами. – Слушай, но я должен признать, что ты был на высоте. Ты громыхал таким революционным энтузиазмом, такой сокрушительной уверенностью, благостью и великодушием, что бедная Катюшка потеряла глотательный рефлекс. Вон, кружка с чаем нетронутая стоит. Ну, разумеется, я старался не отставать и петь с тобой в унисон. Нам ведь очень нужно, чтобы Катя осталась с нами в одной команде? Чтобы она по-прежнему играла на нашей стороне? Нам необходимы ее талант, ум, честь, совесть и гарантия того, что доверенность не будет отозвана раньше времени?.. Я вообще правильно понимаю причины, по которым мы с тобой изображали сейчас двух клинических оптимистов, тире – идиотов?..
Задав вопрос, Роман острым взором приковался к другу, протягивая ему бокал. Жданов его взял и выпил виски залпом. Напиток явно ему не пошел – вызвал судорожное неприятие. Андрей сжался, поморщился и выдохнул:
- Лучше бы она не приходила.
- Чего? – опешил Малиновский.
- Ничего.
- Нет, ты объясни, будь любезен. Почему лучше, чтобы не приходила? Мы что без нее делать-то будем? План-то – ее. Она в нем – как рыба в воде. А мы с тобой – как киты на суше. Она же нам нужна?
- Нужна.
- Ну?
- Ром, забудь. Ну, глупость я сказал. Сорвалось.
- Просто так, Палыч, такие глупости не срываются. Твое подсознание вопиет о том, что явление Пушкаревой в новом статусе невесты господина Зорькина ввергает в странное незапланированное смятение твою славящуюся здоровым цинизмом душу, и поэтому…
Роман недоговорил. Как-то очень неожиданно и молниеносно он оказался крепко прижатым к шкафу пятерней за подбородок.
- Надо, значит, убить, чтобы ты замолчал? – гневно спросил Жданов. – Черт, в тюрьму садиться неохота. Вот только это и останавливает!
- Пощади! – давясь хохотом, изобразил мольбу  Малиновский, стараясь освободиться от стальной хватки. – Я не виноват! Я необразованный! Я дремучий! Я о любви только в книжках читал! Ты же знаешь!
- Причем тут любовь?! – закричал Андрей.
- Ой, я это уже от тебя слышал! – обрадовался Рома, вывернувшись-таки из-под руки друга. – Я наизусть помню! «Ромео, - блистательно изобразил он давешние снисходительно-утомленные интонации друга, - причем здесь любовь, ревность и прочая чепуха? Ты хоть помнишь, как она выглядит?..» Но тогда, Жданчик, ты был более убедителен. Потому что ты не кричал. Ты говорил расслабленно, как ленивый кот, которому незачем на Таити – его и тут неплохо кормят. А теперь мы со Станиславским тебе не верим!
Андрей вдруг рассмеялся. Так слабо и устало, что Малиновскому почему-то стало жарко и совестно.
- Забудь, Ромка, - дружески посоветовал Жданов. – Проехали. Ты Кавешникову звонил?
- Не, Палыч, погоди…
- Кавешникову, я спрашиваю, звонил?
- Звонил, всё в порядке там. Погоди. Давай без дураков. Ты ведь с Кирой не из-за залога фирмы расстался. А?
-  Где красная папка с договорами из регионов? – Андрей с непроницаемым лицом рылся на Ромином столе. – Вечно у тебя бардак!
- Палыч…
- Ничего найти невозможно!
- Андрюх, - Малиновский уже не хихикал и не кривлялся. – Я сейчас заткнусь, только еще один, последний вопрос. Ты зачем Пушкареву на презентацию позвал? Ты мазохист?
- Да, я мазохист. Где красная папка?
…Андрей был далеко. Никуда не уйдя, был уже так далеко - за тридевять земель. Что-то продолжал спрашивать о Кавешникове, искал красную папку, поглядывал на часы и вслух выражал озабоченность, всё ли там, в отеле, готово к показу. А потом посыпались звонки, и Малиновский вынужденно приклеился к телефонной трубке, а когда обернулся, увидел пустоту и приоткрытую дверь…

Лабиринты Зималетто

А Жданов быстро шел к лифту, натягивая на ходу пальто. Ох, как он себя ругал.
…Такой сильный был. Сильнее всех на свете. Чего вдруг рассыпался-то в секунду?
Что случилось? Ничего не случилось.
Ну, Катя пришла. Так был к этому готов. Знал, что придет.
И что вынуждены будут вместе делать работу над ошибками – тоже знал.
И даже знал, что она будет смотреть на него вот так – вежливо-отстраненно, как смотрела в тот вечер, когда он принес ей цветы.
Всё знал, со всем смирился.
Совет пережил. Крах своего президентства пережил. Разрыв с Кирой – пережил. Да всё пережил!
И дальше живет. И борется. И выкарабкивается!
С какого перепугу забарахтался в водовороте, как не умеющий плавать?
Не стыдно, Жданов?!
Ведь что у нас главное? Что Катенька счастлива. Катенька счастлива – а он счастлив за нее. Вот – единственная данность! Позабыл, что ли?..
Может, кнопки в лифте посчитать? Раз, два, три, четыре, пять. Вышел зайчик погулять. Психотерапия.
К первому этажу Андрею немного полегчало, и из кабины он выходил уже с улыбкой, рассчитанной на всех сразу, на весь мир.
…И обнаружил, что Катю у вертушки окружил галдящий женсовет. Судя по ее мученическому бледному личику, дружный отряд секретарш задержал подружку в тот самый момент, когда она спешила покинуть здание. Она была похожа на птицу в силках, растрепавшуюся в неволе, словно долго билась перьями о клетку.
…Тут охотник выбегает, прямо в зайчика стреляет. Пиф-паф, ой-ёй-ёй. Умирает зайчик мой…
- Милые дамы, - укоризненно-шутливо произнес Жданов. – Это что такое? Обеденный перерыв давно закончился. Хоть я вам уже не начальник, но всё же, по старой памяти – соблаговолите разойтись по рабочим местам. К Катюше, которая еще не совсем окрепла после болезни, это не относится. А вечером я вас всех жду на презентации нашей новой коллекции. Жизнь продолжается. Так будем этот факт праздновать!
И подмигнул.
Впавшие в мини-кому женсоветчицы очнулись и восторженно завопили.
Катя съежилась от их крика и почему-то прикрыла ладонью горло.
Андрей  непринужденной походкой вышел на улицу, отправив сильным толчком карусель-вертушку в длительное вращение.
«Ты хотя бы помнишь, как она выглядит?»
Забавно, что Малиновский озвучил этот вопрос из прошлого.
Как выглядит… Как всегда выглядит.
Как сердце, которое у него вырвали.

…А женсовет у вертушки продолжал радостно бурлить, как веселый весенний ручей. Дамочки трясли за плечи и руки взятую в плен Катерину и наперебой кричали о том, как классно, что они все идут вечером на показ новой коллекции Зималетто.
«Правда же, здорово, Катюхааа?!»

0

5

8

Ранний вечер. Квартира Пушкаревых. Комната Кати

- Коля. Неужели они какую-то новую игру со мной затеяли?
Зорькин вбил пару цифр в табличку на экране компьютера и развернулся вместе с креслом. Вздохнул.
- Пушкарева, ну что ты как ребенок? Ты не подарила им Ника-моду, а всего лишь доверенность выписала. Тебя удивляет, что они с тобой любезны? А что еще-то им остается?
- Да, неверное, - устало согласилась она. – В этом всё дело. Знаешь, так странно. Жданов настолько гениально делал вид, что ничего между нами никогда не было, кроме делового сотрудничества, что я ему почти поверила. Такой… энергичный, простой, веселый. А ведь он всё потерял. Вообще всё. Причем – сам. Добровольно.
- Ничего, наверстает, - Николай насупился. – Такие, как он, всегда выплывают. Вон, и ты уже опять расклеилась по отношению к нему. Да?
- Я не расклеилась.
- Ну что я, не вижу? Третий листок бумаги в трубочку сворачиваешь.
- Какой листок?..
- Который у тебя в руках.
Катя посмотрела на свои руки. Правда, в них листок. Наполовину свернутый.
Скомкала его, отбросила, рассердилась:
- Я же машинально. Я думаю.
- О нем? Удивил тебя, верно?  Ах, ах, выгородил тебя перед Павлом Олеговичем. Всё взял на себя. Какое благородство! Да ты им элементарно нужна – чистой и незапятнанной. Ты им такая – выгодна! Не понимаешь?
- Всё я понимаю. Я одного не понимаю – как можно так блистательно держаться. Так играть и не фальшивить.
- Да пусть играют на здоровье, пьеры ришары. Нам-то что? Нам по фиг.
- Коль, я не представляю, как буду работать… в этой команде… как ни в чем не бывало. У меня в голове амнезии не случилось. Увы…
- Ну так и бросай их тогда с легкой душой. Одним росчерком пера на заявлении!
- Значит, как разрушали, так вместе, а как всплывать со дна – так я ручки умою?
- Ты меня извини, конечно… - помрачнел Зорькин. - Но после того, что они с тобой сделали… тебя действительно этот момент волнует?..
- Коль, выключи эмоции. Я должна помочь компании выйти из кризиса. Потому что я добровольно принимала участие в махинациях. Я на кого свою вину сейчас спихнуть должна? Целиком?
- Как на кого? На Жданова.
- Он надо мной с пистолетом стоял?
- Ты его любила! – повысил голос Николай. – И он это использовал!
- Я могла любить хоть предводителя племени мумбо-юмбо, - не дрогнула Катерина. – Но это не оправдало бы моего участия в каннибализме.
- Ну и примерчик, - содрогнулся Зорькин.
- Жуткий, согласна. Зато исчерпывающий.
- Ладно, – вздохнул Коля. – Замяли тему. Мы с тобой сильные, смелые и умелые. И всё преодолеем. Нас на показ пригласили? Отлично. Мы с тобой пойдем на показ.
- С ума сошел? Никуда я не пойду.
- Катькааа! Я тебе страусом не дам прикинуться, даже не надейся, - Зорькин вскочил и ринулся к шкафу. Распахнул дверцы. – Нам с тобой, знаешь, скрывать нечего и прятаться не от кого! И с совестью у нас с тобой – всё в порядке. Так что мы пойдем и будем веселиться.
- Это что, хитрый способ увидеться с Викой?
- Плевать на Вику! – пламенно заявил он. – Плевать! Я свое слово держу. У меня только одна дама сердца – ты. А эта дама, интересно, свое слово держит?
- Держит, держит, - Катя подавила улыбку. – А вот что, скажи на милость, ты ищешь в моем шкафу?
- Как что? Твое вечернее платье от Версаче. Где оно?
- Ты прекрасно знаешь, что у меня нет никакого Версаче.
- Вот то-то и оно! Тут, Пушкарева, нет не только от Версаче. Тут даже от Марьи Петровны ничего нету!
- От какой Марьи Петровны?
- Директора Ухрюпинской текстильной фабрики. Тут даже не китайский рынок, тут бабушкино наследство, уж прости… Так, всё, собирайся. Мы едем в магазин. Твое платье должно соответствовать моему костюму.
- Ты, Коль, лучше носки новые себе купи, - смеясь, посоветовала Катя. – Без дырок. Чтобы они твоему костюму соответствовали.
- Носки тоже купим. И туфли тебе. Давай, пошевеливайся!
- Не хочу, - она упрямо мотнула головой и удобно расположилась на диване. – Это глупость какая-то.  Что ты собрался демонстрировать? Перед кем? А главное – зачем?
Зорькин вдруг не на шутку разозлился. Хлопнул дверцей шкафа, вышел на середину комнаты, скрестил руки на груди.
- Демонстрировать? – с нажимом переспросил он. – Я ничего не собираюсь демонстрировать. Я собираюсь пойти на мероприятие со своей девушкой. Это вообще нормальная практика, ты не в курсе? Или мне продолжать думать, что ты меня стесняешься и не готова впустить в свою квартиру при посторонних? Как тогда, на дне рождения?
- Пристыдил, - смиренно признала Катя. – У тебя получилось, Колька. Давай я девочек к себе позову, и ты им весь вечер будешь рассказывать анекдоты. Давай? И никакого Версаче не надо. Ну какое вечернее платье? На мне? Ты в цирке давно не был, соскучился? Так давай сходим. Я цирк люблю. Когда он там – на арене. В специально отведенном помещении.
- Встань, пожалуйста, - серьезно попросил Николай.
- Зачем?
- Ну встань, я прошу.
- Садист.
Она нехотя поднялась.
- Ну?
- Кофту снимай.
- Что?
- Снимай, говорю, кофту.
- Ничего себе заявочки, - Катя полыхнула на него гневным взглядом. – Ты уж тогда музыку включи – буду плавно под нее раздеваться!
- Невеста, а, невеста, - Зорькин под ее возмущением нисколько не дрогнул. – У нас свадьба в конце марта. Может, пора уже? Или слабо? Или выходить за меня передумала?
- Нет, не передумала.
- Тогда – вперед.
- Хорошо, - с вызовом кивнула она. Расстегнула пуговицы, стянула через голову кофту в оборочках, отбросила ее на тахту. Осталась в бюстгальтере. С достоинством сдула выбившуюся прядь со лба. – Юбку тоже снимать?
- Юбку можешь оставить, - Коля отступил на шаг и пристально на Катерину уставился, подперев пальцами подбородок. Так посетители в галерее картины изучают.
- Если папа сейчас заглянет – будет в восторге, - хмыкнула Катя.
- Не заглянет. У него новая тактика – молчаливый игнор будущего зятя.
- И долго ты собираешься на меня пялиться?
- Сколько хочу – столько и буду пялиться. Я жених, мне можно. В общем, Пушкарева, ты дурочка. Тебе очень пойдет вечернее платье. Ну хорошо, не вечернее, не смотри на меня, как гринписовец  на нефтяную платформу! Просто – платье, но силуэтное. Не панцирь, у черепахи одолженный…
Катя обернулась, чтобы взять кофту с тахты, а заодно прихватить декоративную подушку, чтобы запустить ею в Зорькина. Но он правильно просек ее намерения – метнулся к шкафу и прикрылся дверцей.
- Да, я забыл предупредить, - добавил он оттуда, высунув наружу лишь кончик носа. – Я придерживаюсь патриархальных взглядов на брак. Муж велел – жена послушалась.
- Боже мой, - обреченно рассмеялась Катя, спрятав лицо в кофту. – С кем я связалась…

Поздний вечер. Отель. Зал для показов

- Улыбайся гостям, Марго, - попросил супругу Павел Олегович, подав ей бокал с шампанским. – Успех коллекции – грандиозный. Погляди на ажиотаж. Наш сын кругом виноват, но надо быть справедливыми. Это под его руководством Милко в рекордно короткие сроки создал, кажется, лучшую из своих серий. Знаешь, я сегодня поверил, что компания выберется из кризиса. Ты посмотри, сколько потенциальных покупателей окружили Андрея и Романа. Они едва успевают руки пожимать да визитки принимать.
- Я вижу, - грустно откликнулась Маргарита. – Как бы я радовалась в других обстоятельствах! Если бы не этот кризис. И я даже не о долгах говорю. Ведь это впервые на показе нет никого из Воропаевых, Паш. Конечно, Кристина бы пришла, она специально прилетела с другого конца света, но ее наверняка Сашка накрутил. Кирочка… ну, Кирочка понятно, что не могла появиться. Этот их внезапный, ужасный разрыв с Андреем! Я прямо в себя прийти не могу. У нас кризис – в отношениях семей, основателей компании. Вот что скверно. И это непременно будет отмечено прессой. Нет Воропаевых, зато полно рядовых сотрудников. Даже женсовет – в полном составе!
- Я не думаю, что это плохо, - спокойно рассудил Павел. – Насчет рядовых сотрудников. Почему нет? Компания всегда славилась сплоченностью коллектива. Что касается Воропаевых… давай будем честными. По-настоящему Зималетто любила и много делала для фирмы только Кира. Кристина – не от мира сего, Александр получал дивиденды и участвовал в петушиных боях с Андреем. Всё.
- Если они будут настаивать на разделении капиталов – это катастрофа, - горестно пробормотала Маргарита и оглянулась машинально. Не слышит ли их кто.
- Марго, это всё эмоции и дележ шкуры неубитого медведя. Я верю в здравый смысл. Что он непременно победит, когда обиды схлынут и компания встанет на ноги. Ты посмотри… - он обвел взглядом нарядную толпу, журналистов с фотокамерами, осыпанный цветами подиум, множество известных лиц. – Всё это создавалось в течение пятнадцати лет, репутация, имя, бренд. Известность. Отказываться от сопричастности ко всему этому – весьма недальновидно. И это еще очень мягкое определение…
Маргарита не нашла что возразить. Слова мужа ее немного согрели и успокоили, она улыбнулась.
- Отлично, - одобрил изменение ее настроения супруг.
- Ладно. Пойду пообщаюсь с гостями.
- Вот это – правильное решение. И не забывай про улыбку.

…Катя тоже не забывала про улыбку. Улыбка была ее спасательным кругом, поскольку внутри всё плакало от грусти. Как некстати накатило – вспомнился тот первый показ в отеле, на котором она побывала. Когда Жданов держал ее за руку и глубоким, проникновенным, почти нежным голосом говорил ей восхитительные глупости.
«Что я могу для вас сделать?» - спрашивал.
Надо было ему тогда ответить: «Никогда не играйте со мной в игры, Андрей Палыч. Вот что вы можете сделать для меня. Это будет самым ценным».
А она, дуреха, ничего не попросила. Ничего ей было не нужно, уже всё у нее имелось – теплота его ладони и голоса. Такой богатой себя ощущала.
Смехота.
- Катька, какая ты хорошенькая! – восхитилась Танюша Пончева, с аппетитом жуя, наверное, десятое по счету канапе.
Восхищались Катей все по кругу, весь женсовет, и даже Юлиана, пробегая мимо, подняла брови и сделала комплимент. И это было немножко странно. Ну да, новое платье, так ведь скромное, цвета темного винограда. Наверное, это была та самая «дорогая» скромность, на которой всегда останавливается глаз. Волосы ей в парикмахерской просто убрали в аккуратный валик на затылке. Но это же всё равно она, Катя, глядит на мир через свои окулярчики. Ничего не изменилось…
- Ты – супер! – твердили подруги. А Зорькин стоял рядом и горделиво покашливал.
Это он выбрал платье. Он был большой молодец и держался очень достойно. Мило беседовал с Катиными подругами. Спрашивал, кому что из напитков принести. Кому шампанское, кому коктейль, кому фреш. Ни разу не перепутал.
- Ну что ж ты его так долго прятала? – шепнула Светлана, когда Коля в очередной раз отошел «выполнить заказ». – Он прелесть!
- Потому и прятала, - хихикнула Машка.
Дамочки были искренне рады за свою подругу. Воистину – красота в глазах смотрящего. Милый, славный, услужливый и явно очень умный Николай казался им тем самым «мачо» и «суперменом», которого описывала Катя. Ведь не в росте же, в самом деле, суть. Не в литых мускулах, не в чертах лица, как у Алена Делона.
- У меня сейчас интересный образ жизни, - разглагольствовал Зорькин, поправляя очки на переносице (все видели роскошную запонку на его рукаве). – Можно сказать, одной рукой я белю потолок в нашей будущей квартире, а другой щелкаю мышкой по экрану, просматривая биржевые сводки. Надо быть в курсе малейших изменений! А Катя у меня больше отдыхает, она перенесла простуду. Тут главное – чтобы не было осложнений.
…И женсовет млел от восторга. Ну, и от легкой зависти, что уж тут отрицать.
Катя в основном помалкивала. Она видела, что Колька рисуется, но чуть-чуть, без перебора, и получается у него вполне симпатично.
Ей очень хотелось расслабиться и получать от всего удовольствие. Но глупое сердце плакало и плакало. Что-то на него нашло. И схлынуть не желало.

- Это успех, Палыч, - Малиновский приподнял бокал с виски. – Я бы сказал – разгромный для Воропаева успех. Он, наверное, злорадно желал провала, несмотря на то, что это пока еще, как ни крути, и его компания. А мы не тонем, мы плывем на пароходе и даем протяжные победные гудки. У меня органайзер распух от визиток. Будет море новых контрактов. Ты видел выражение лица Павла Олеговича? Оно красноречивее всяких слов. Ау, Палыч! Куда ты смотришь?
- Никуда, - ответил Андрей и чокнулся с ним бокалом. – За успех.
- Никуда? – Роман проследил за траекторией его взгляда и вздохнул. – А, понятно. «Никуда» - это на Пушкареву. Слушай… А чего ты чморил этого Зорькина? Не вижу я козявку на ножках, которого ты мне обрисовывал. Вполне прыткий, бойкий, тонкий и звонкий юноша. Кажется, он влюбил в себя весь женсовет. Ой… Жданчик, прости. Я, честно, не всегда могу теперь ориентироваться – что можно говорить, а что нельзя. Ты меня по голове бей. Если что. Только не больно.
- Молоти языком на здоровье, - разрешил Жданов, сохраняя абсолютно спокойное выражение лица. – Ни в чем себе не отказывай.
- Да? Ну тогда скажу, что Пушкарева меня удивила. Нет, не то. Она меня смутила. Представляешь – меня. А ведь казалось – меня и стриптиз в Кремле не смутит. И ведь всего лишь – одно приличное платье. Всего лишь! И я уже отвожу глаза, как школьник. Это ж Копперфильд какой-то, а не Екатерина Валерьевна…
- Да, он положительно на нее влияет, - согласился Андрей.
- Кто? Копперфильд?
- Зорькин. У него определенно хороший вкус.
- Ты про платье?
- Я про всё. Парень далеко пойдет. Ты счета Ника-моды изучал?
- Изучал.
- Сколько денег на них, помнишь?
- Помню.
- А было?
- А было сто тысяч долларов.
- И кто их столь солидно приумножил за такой короткий срок, по-твоему? Копперфильд?
- Мда, - Малиновский почесал затылок. – Финансовый гений с хорошим вкусом. На «просто друга» не тянет изначально. На отъемщика чужой собственности – тоже. Зачем чужие деньги, когда умеешь зарабатывать свои?.. Палыч. Так что это было со стороны Кати? По отношению к тебе? Обман? Зачем?
- Почему обман? Она поняла, что любит его, а не меня. А в том, что поняла не сразу, нет ничего криминального. Я бы на ее месте тоже выбрал его. А не себя.
Роман с подозрением уставился на друга, поражаясь его хладнокровию. И алкоголь не хлещет – цедит по капле.
- Ну, не знаю, - Малиновский пожал плечами. – Мне казалось, у нее так глаза на тебя светились…
- Да ну? Две ночи в чужих местах, с постоянной оглядкой, враньем, пустыми завереньями и звонками Киры – просто невиданное счастье. От такого свет в глазах потухает очень быстро. Всё правильно. Всё закономерно.
Жданов снова посмотрел в сторону Кати. Увидел, как Николай протянул ей бокал с соком и заботливо убрал со лба тонкую прядь. И света вокруг – так много. Сияние сотен ламп в люстрах и плафонах. Антипод «темноты с бутылкой виски».
«С одним я сплю при свете…»
…Нажраться, что ли? Вусмерть? Но нет, не здесь. Здесь он – герой, и им останется. Для публики.

…Кому в этот вечер было плевать на публику и на то, что напиваться в публичном месте не комильфо – так это Виктории Клочковой. Она сидела в баре и роняла в бокал тяжелые горячие слезы.
- Моя жизнь кончена, - бормотала она, смазывая вместе с влагой со щек тушь. – Всё рухнуло. Одни обломки.
Юноша-бармен слушал ее с терпеливым сочувствием, не отрываясь от протирки бокалов и смешивания коктейлей. Других слушателей не находилось.
- Меня все бросили, - продолжала Вика свое заунывное безответное соло. – Все, даже лучшая подруга. Она не отвечает на мои звонки. Ей всё равно, что со мной. У нее, видите ли, горе – порвала с женихом. Тоже мне, горе! Когда ни жениха, ни денег – вот это горе. И в компании я теперь осталась одна-одинешенька. Как рыба в океане с хищниками. Они теперь меня сожрут и косточки выплюнут. Ооооооо! Налейте мне еще водки с апельсиновым соком.
Бармен вздохнул, положил на стойку новую сухую салфеточку, наполнил бокал.
- Вы так добры, - умилилась сквозь слезы Клочкова. – Есть еще на свете добрые люди. Как жаль, что мне одни козлы попадаются. Они проводят со мной время, а потом находят себе каких-нибудь невзрачных фрось из подворотни и женятся на них. Жизнь так несправедлива!
Горестно всхлипнув, Виктория принялась за очередную порцию и чуть не захлебнулась – туманный ее взгляд зафиксировал вошедшего в бар Зорькина.
Коля явился за пирожным в форме корзиночки с шоколадным кремом – попросила Таня Пончева. И тут, у стойки, его поджидал сюрприз в виде накачавшейся спиртным «мечты всей его жизни».
Но алкоголь сотворил с Клочковой странную метаморфозу. Вместо того чтобы накинуться с обвинениями на обманувшего ее чаяния негодяя и подлеца, она вдруг жалобно простонала:
- Николааай! Выпей со мной, прошу тебя! Я совсем одна! Умоляю!
Зорькин ощутил страшную неловкость. И жалость. По щекам всегда прекрасной, холеной Вики текли черные от туши слезы. Прямо-таки женщина-апокалипсис. Трагический персонаж из фильма-катастрофы.
- Я не могу, - мягко ответил он. – Я за рулем.
- Ну, просто посиди со мной пять минут, - проявила она страдальческую покорность. – Пять минуточек! Что тебе стоит?..
- Ладно, - смирился Коля и сел на табурет. – Мне, пожалуйста, минеральной воды без газа.

Катя огляделась по сторонам. Зорькин где-то запропал, а девочки устремились поближе к подиуму - вот-вот должен был начаться концерт какой-то очередной знаменитости. Кажется, была заявлена группа «Премьер-министр».
Вдалеке Катя увидела Жданова – он тоже был в одиночестве, отдельный от всех. Стоял у окна и смотрел куда-то вдаль, в непроглядную ночь.

9

Ночь. Отель. Зал для показов

С подиума лилась популярная песня.

Подойди ко мне поближе,
Стань девушкой мечты моей прекрасной.
Заключу в объятья я твой стан
И своей тебя согрею лаской…

- Жданов! – Рома прорвался к Андрею, стоявшему у окна, сквозь толпу. – Ты чего тут, отшельником заделался? Тебя родители искали, хотели попрощаться. Они домой собрались.
- А? – рассеянно переспросил Андрей. Он слушал песню. Многократно повторялся припев:

Подойди ко мне поближе,
Стань девушкой мечты моей прекрасной…

- Я говорю – родители тебя… - Малиновский оборвал фразу, почувствовав ее невосприимчивость слухом друга. – Ладно, проехали. Хочешь, я, как последняя старуха-сплетница у подъезда, донесу до тебя некие пикантные подробности из жизни окружающих?
- Ты о чем?
-  В частности, о Клочковой. За ней никто не следил, и она нагрузилась в баре под завязку. Пьяна в хлам, рыдает над своей погубленной судьбой. И угадай, кто сидит рядом и вытирает ей горькие слезы? Наш бравый финансовый директор Ника-моды. А Катенька, вон, пребывает в одиночестве, вбирает в себя музыку. Как и ты. О, она в нашу сторону посмотрела. То есть в твою. Можешь к ней подойти. Пользуйся моментом.
- Что ты несешь? – Жданов нахмурился. – Хоть немного соображаешь?
- Ну а что? Не вижу я, что ли, как тебя корежит? Хоть ты и прикидываешься памятником самому себе. Может, еще не всё потеряно?
- Из-за того, что Зорькин Клочкову утешает? Малиновский, по-моему, ты сам перебрал с виски. Чушь какую-то городишь. Ну, утешает. Сочувствие выражает. И что?
- Ты забыл, кто такая Клочкова? – ухмыльнулся Роман. – Она без мыла залезет… ну, сам понимаешь, куда. В самое труднодоступное место. Она же долгое время к Зорькину клинья подбивала. И он, между прочим, не больно-то и сопротивлялся. А вдруг у них рецидив?
- Да не может быть, - неуверенно произнес Андрей. – Ну, не идиот же он!
- Ой, Палыч. Все мы немного идиоты. Когда дело касается женщин. Может, надо использовать эту Коленькину промашку?
- Не собираюсь я ничего использовать, - решительно отверг идею Жданов. – Меня это не касается!
А сам смотрел на Катю. Она уже не оглядывалась, с задумчивым видом слушала песню.

…Заключу в объятья я твой стан
И своей тебя согрею лаской…

А в рядах женсовета меж тем зрела буря. Татьяна, не дождавшись пирожного, самолично наведалась в бар и лицезрела там картину, красочно описанную Романом Андрею. Женсовет, тревожно посовещавшись, ринулся в атаку на Катерину. Это была целая симфония в стиле авангардизма, состоящая из хора перебиваемых друг друга голосов:
- Катька! Стоишь тут и ушами хлопаешь!
- А эта стерва опять за старое принялась!
- Ну разве можно так легкомысленно всё пускать на самотек!
- В наше-то жестокое время!
- Глазом моргнуть не успеешь – уведут и фамилию не спросят!
- Такие мужики на дороге не валяются!
- Их подбирают! Тут же! Стоит только отвернуться на секунду!
- Надо немедленно брать ситуацию в свои руки!
- Девочки, - Катя улыбнулась с недоумением, - вы чего? Что на вас нашло?
- Это не на нас нашло! – взвилась Тропинкина. – Это на Колю твоего нашло! То есть – нашла! Клочкова!
- В смысле? – продолжала Катерина демонстрировать удивительную недогадливость.
- Ну я же толкую! – воздела руки вверх Пончева. – Сидят в баре! Вдвоем! Рядом! Плечом к плечу! Клочкова мелет языком без остановки, а Николай… слушает!
Катя рассмеялась над ее крайней степенью разгневанности, выраженной в алом румянце на круглых щеках.
- Ну и что, Танюш?
Дамочки застыли в изумлении. Только воздух ртами хватали.
В следующее мгновение Зорькин вышел из бара и направился к ним. Вид у него был хмурый и озабоченный.
- Слушай, Кать… - он взял ее за локоть и отвел на шаг в сторону. – Ты не сердись, пожалуйста, но там с Викторией истерика. Она много выпила, на ногах не держится. Я предлагал ей вызвать такси, но она отказалась наотрез. Цепляется за меня, просит, чтоб я ее домой отвез. Может, Жданову сообщить? Она ведь в таком виде может и в зале, среди гостей нарисоваться. Пусть решают, что с ней делать. А?
- Коль, лучше отвези ее сам, по-тихому. Не привлекая внимания, - поразмыслив, предложила Катя. – А я на такси доеду. Поздно уже, всем по домам пора. Отвези, пока она не учинила тут прилюдно скандал.
- Да ты что! – пламенно воспротивился Зорькин. - Не хочу я ее везти. И не собирался даже!
- Я знаю, что не собирался. Но так будет лучше.
- Ты… думаешь?
- Я уверена.
- Ты что – не ревнуешь нисколько?
- Я тебе доверяю, - она чмокнула его в щеку. – Забыл? Мы же договорились. Мы верим друг другу. И никогда не предадим. Давай, доставь по назначению жертву бесплатных алкогольных напитков. А за меня не волнуйся.
- Ну, если ты настаиваешь… - он вздохнул.
Женсовет, слышавший каждое слово, оцепенел от ужаса. Екатерина Пушкарева в их глазах выглядела самой настоящей самоубийцей.

Жданов надевал пальто в гардеробе, когда перед ним опять вырос, как грибок-боровичок из сказки, Малиновский.
- Палыч, - торжественно проговорил он. – Хочешь последние вести с полей?
- Ром, ты меня достал. Отвяжись. Я еду домой.
- Окей. Домой так домой. А последние сведения такие – Зорькин посадил невменяемую Клочкову в свою шикарную машину и увез ее в неизвестном направлении, - упрямо доложил «вести с полей» Роман.
Андрей пытался вдеть руку в рукав и промахнулся. Пальто повисло на одном плече.
- Что за бред! - рассердился он. – Куда увез, зачем увез?
- Вот этого не знаю, - Малиновский развел руками. – Зато какой простор для воображения…
- А Катя где?
- Вон, у выхода. Звонит куда-то по мобильнику.
Катя действительно стояла у стеклянных дверей, через которые публика постепенно покидала отель, и сосредоточенно тыкала в кнопки телефона. Пальто распахнуто, из-под него виднелось восхитительное платье цвета темного винограда.
Одна-одинешенька.
Андрей натянул наконец пальто и пошел прямо к ней.
Она не поднимала глаз от мобильника. Не чувствовала его приближения.
А раньше всегда чувствовала.
Хотя и это, может, неправда. Всего лишь игра его самолюбия. Правды, наверное, вообще не было. Ничего не было.
- Катя, какие-то проблемы?
Она посмотрела на него, кажется, с удивлением.
- Почему проблемы? Нет проблем. С чего вы взяли?
- Ну, вы тут одна стоите. Где Николай?
- Ему пришлось уехать. По делу, - буднично ответила Катя.
- По делу, - кивнул Жданов. – Ага. В час ночи.
- Он повез домой Викторию, Андрей Палыч. Она переборщила с коктейлями.
До чего же доброжелательное и мирное лицо у нее было при этих словах.
- По-вашему, это нормально? – не удержал Жданов ироничных ноток в голосе.
- Конечно, - похоже, она удивилась еще больше. – Не бросать же человека в бедственном положении.
- Ну, можно было отправить Клочкову на такси.
- Она не хотела на такси.
- Ах, не хотела. Ну, это всё объясняет.
- Вы зря иронизируете. А если ей плохо станет в дороге? Будет таксист с ней возиться?
От Катиного прямого, ясного взгляда Андрею почему-то даже стало стыдно.
- Ну, - выдавил он, - в логике вам не откажешь. Вы что же, такси для себя пытаетесь вызвать?
- Пытаюсь. Всё время занято…
- Я вас довезу.
Что-то в ней дрогнуло. Как короткая волна прошла по всему телу. Явно не позитивного характера.
- Спасибо, Андрей Палыч, не беспокойтесь. Я сейчас еще по одному номеру попробую…
- Катя.
Он произнес ее имя тихо, но с напором. С упреком. И с горечью.
- Я просто вас довезу. Мне же по пути. Почему – нет? Вы меня боитесь, что ли?
Она раздумывала несколько мгновений, покусывая губу. Потом спокойно кивнула:
- Хорошо, поехали.

Ночь. Машина Жданова на полупустом шоссе

…Андрей думал о том, что он точно мазохист. Прав Малиновский.
Это ведь пытка – он, она, салон автомобиля. Снег за окнами. Горько-сладкое, совсем недавнее прошлое, которого  - раз – и не стало. Как будто и не было никогда.
Молчание лежало на плечах гирями.
Жданов откашлялся и решил его прорвать:
- Как вам показ?
- Понравился. Очень красивая коллекция.
- Да. Появилась надежда на новые контракты, на возможность расплатиться с долгами.
- У Зималетто всё будет хорошо, - подытожила Катя.
- Конечно, - согласился Жданов.
Господи, как тяжело. Этот светский разговор. Хотелось резко, с визгом тормозов, остановить машину и закричать на весь белый свет: «Катя, что ты со мной сделала?!»
От нее шел слабый аромат. Цветочный. Но не герани, нет. Какого-то другого цветка. Дорогого.
- Вы замечательно сегодня выглядите, - ляпнул Андрей. И тут же пожалел об этом. Катя съежилась. Ей фраза явно не понравилась.
- Спасибо, - скупо поблагодарила она. – Но я не люблю комплименты.
- Я помню, - вырвалось у него. И подавленно добавил: - Простите.
И опять немота. Проклятье.
- Андрей Палыч, - произнесла вдруг Катя, - хорошо бы, Кира Юрьевна вернулась в компанию. В кризисной ситуации лучше не менять начальника самого организованного отдела. От работы магазинов зависит восемьдесят процентов успеха.
- Боюсь, Кира Юрьевна не вернется, - сухо отозвался Жданов.
- Но ведь это… это эмоции. Они пройдут. Должны пройти. Ведь вы сами признались в обмане. И объяснили акционерам, почему скрывали правду. Она должна понять.
- Вы считаете, Кира из-за этого уволилась? Из-за моего обмана акционеров?..
…Вот уж точно, бывает, когда не знаешь, смеяться или рыдать.
- А из-за чего еще? – насторожилась Катя.
- Да, в общем, Катюш… какое это теперь имеет значение.
Она явно не поняла, почему не имеет значения. Но расспрашивать не стала.
…Еще пара километров тишины и мягкого скольжения шин.
- Так что вы решили? – с трудом включился Андрей. – Уходите в отпуск или… как?
- Нет, я не пойду в отпуск. Это ведь и моя работа над ошибками. Просто чаще буду работать дома. Если вы не возражаете.
- Я вам больше не начальник. Но, думаю, мой отец пойдет вам навстречу. Учитывая обстоятельства вашего… ваших планов.
…Ну вот, и до «планов» разговор дошел. Что уже терять-то, кроме своих цепей. Хотя и цепей никаких не осталось.
- Где жить собираетесь, Катя? Если не секрет?
- В Западном Дегунино.
- Надо же. Никогда там не был.
- Я тоже. Раньше - никогда.
…Раньше, раньше. За чертой, отрезавшей одну жизнь от другой.
- Это что же, съемная квартира?
- Да.
- Сколько комнат?
- Одна.
…Ну да. С милым рай и в одной комнате.
Интересно, он уже дошел до предела мазохизма или нет?
- А когда свадьба, Кать?
Оказывается, нет, еще не дошел.
- В конце марта.
- Угу. А женсовету уже шьют одинаковые платья для подружек невесты?
Опять брякнул и пожалел, что сорвался на не очень добрую иронию. Сейчас Катя рассердится и будет права. В чем она виновата-то?..
Но Катя, вопреки ожиданиям, не рассердилась, а улыбнулась. Даже фыркнула тихонько.
- Что я смешного спросил?
- Я просто представила женсовет в одинаковых платьях.
- Ну да, - Андрей невольно представил тоже. – Какого-нибудь ярко-розового цвета. Зрелище не для слабонервных.
- Угу, - согласилась она. – И белые искусственные цветочки. Их к груди прикалывают, как брошку.
- Господи Боже. А крахмальные платочки в кармашках?
- Зачем платочки?
- Для трогательных девичьих слез. Вроде так полагается.
Жданову показалось, что Катя сдержала смех. Затаила его в себе. А может, только показалось. Может, он всё еще ждал какого-то чуда. Переворота. Отката назад. Злая Снежная королева снимет проклятье – и Катя вмиг станет прежней. Его Катей…
- Вон уже мой дом, - совсем не прежним тоном проговорила она. - Как мы быстро доехали.
…Да, быстро, садистски быстро. Или, наоборот, слава богу, что так быстро?
Так и не разрешив этот вопрос, Жданов остановил машину у подъезда.
- Спасибо, что подвезли, - Катя открыла дверцу, стала выбираться из салона.
Андрей тут же выскочил из автомобиля со своей стороны.
- Погодите!
Глупее действия придумать просто нереально. Зачем остановил? Чтобы что? Еще какой-нибудь вопрос задать? В каком ресторане бракосочетание будет праздноваться? А свадебные голуби будут в штанишках или без?..
Ни единого внятного повода, чтобы задержать. Еще хоть на минуточку. Потому что она уходила. Навсегда уходила – из его машины, из его жизни, исчезала, несмотря на то, что оставалась сотрудником Зималетто. Это был конец, точка, которая вызывала ледяной ужас и отчаяние.
И он просто шел к ней и всё повторял, как болван:
- Погодите, Кать. Погодите. Погодите.
И понимал, какой это кошмар – не только вести себя, как болван, но и понимать, что ведешь себя, как болван.
А она вдруг отчетливо попросила:
- Тихо.
Жданов замер в изумлении в шаге от нее. «Тихо»? Что это значит – «тихо»?
- Кать, вы…
- Тише! – взмолилась она.
Он умолк в полной растерянности.
- Вы слышите? – Катя огляделась по сторонам. – Как будто плачет кто-то.
- Плачет? – Андрей прислушался. – Нет, не слышу. Да кто ж тут может плакать в ночи? Нет ни души. Вам показалось, наверно.
Она сердито взмахнула ресницами и приложила палец к губам. Жданов послушно замолчал. И вдруг действительно уловил невнятный жалобный звук. Он шел от ближайшего куста.
Катя тоже на звук обернулась и двинулась к его источнику. Андрей придержал ее за рукав пальто и пошел первым.
- Странно, - пробормотал он, исследуя пространство. – Тут пусто. Никого.
В самом деле – черные ветви кустарника, белый снег. Никаких признаков жизни.
- Привидение, - неуверенно попытался пошутить Жданов. – Пожаловалось нам на свою привиденческую жизнь и растаяло.
- Я не верю в привидения, - отвергла версию Катя и наклонилась, отогнув в сторону нижнюю ветвь.
- А в сказки?
- А в сказки – тем более.
И тут оба одновременно увидели, как на белом снегу что-то шевельнулось. Что-то тоже белое, поэтому и не было замечено сразу.
- Что это? – обескураженно спросил Андрей. – Крыс-мутант какой-то. Альбинос. Катя, не трогайте его. Катя!
И не подумав внять совету, она нагнулась и взяла на руки белёсого «мутанта». И ахнула:
- Собака. Еще щенок, похоже. Подросток.
- Ну и уродец, - вырвалось у Жданова.
Собственно, нисколько он не преувеличил. Найденыш был страшненьким. Абсолютно непропорциональным. Длинное, очень худое тельце, короткие ножки, голова с приплюснутой мордочкой и смешно торчащими, как рожки, ушами. Короткий хвост свисал сосулькой. Одна лапка, передняя, тоже болталась плетью. Возможно, была сломана. В уголках круглых черных глаз скопился гной. Они выражали крайнюю степень тоски.
Пес слабо поскулил и вяло обнюхал Катину ладонь.
- Его что, выбросили? – ее голос задрожал. – Взяли и выбросили, как мусор?
- Он дворовый, наверно, - предположил Андрей.
- Тогда где его мать?
- Не знаю, Кать. Мало ли. Попал бедолага в передрягу. Может, мальчишки камнем лапу подбили.
- А может, именно потому и выбросили, что уродец, - прошептала Катя.
И заплакала.
Она плакала почти безмолвно, но так горько и от души, как о чем-то своем потаенном и наболевшем, что пораженный Жданов торопливо принялся ее утешать:
- Катюша, да что вы! Не расстраивайтесь! Мы же не знаем, что на самом деле случилось, ведь что угодно могло…
- Люди, - горячо перебила его она. – Люди бывают такими жестокими. Такими жестокими, что непонятно, как вообще они могут с этим жить!
…Это было сказано в самое сердце. Так, что Андрею стало муторно и совестно. И страшно. Как будто крохотная пламенная речь касалась именно его.
- Я возьму его домой, - заявила Катя и вытерла слезы рукавом. Она была такой решительной. Такой милой.
- А как воспримут ваши родители?
- Разберусь.
- Кать… вы испачкали свое красивое платье. Грязь, снег…
Жданов умолк, натолкнувшись на ее взгляд. Ну да. Какую-то совершеннейшую чепуху он городит. Платье, грязь, снег. Какие пустяки.
Щенок дрожал крупной дрожью и безучастно смотрел куда-то в сторону. Неизвестно кто и неизвестно за что поступил с ним жестоко. Похоже, ни во что хорошее он больше не верил.
- Тельце у него такое худое и длинное, - вздохнул Андрей. – Как нитка.
- Похож на нитку, ага, - тихо согласилась Катя. – Ну, я пойду.
…Это был ад какой-то. Он любил ее. Любил так, что готов был взвыть еще отчаяннее и смертельнее, чем этот щенок.
Но она уходила, оставляя после себя пустоту. И ни малейшего жалкого права – ее остановить.
- Кать, погодите. Пожалуйста.
Всё-таки остановил. Без всяких на то прав.
- Что?
- Кать. А как вы его назовете?
- Кого?
- Щенка.
…Молодец, Жданов. Нашел-таки, что спросить. Самый животрепещущий вопрос в твоей жизни. Бестолочь.
- Андрей Палыч, - она смотрела на него с настороженным смятением. – Вы очень странный. Вы не заболели?..
И не дождавшись ответа, быстро пошла к подъездной двери.
И он шел за ней до этой двери. И она защелкнулась на замок прямо у него перед носом. И можно было о холодную железную поверхность от души побиться головой.
Но Жданов просто стоял в неподвижности. И вот этой наглухо закрытой двери он задал беззвучно, почти не шевеля онемевшими губами, еще один, наконец единственно верный вопрос:
- Кать. Ты читала инструкцию?..

…А найденыш оказался девочкой. И когда Катя входила в квартиру, у найденыша уже было имя – Нитка.

0

6

10

Утро. Квартира Пушкаревых. Комната Кати

- Ну чего ты прячешься? – страдальчески спросил Зорькин, сидя на тахте. – Что я там не видел?
- Да вообще-то многого не видел, - отозвалась Катя. Она одевалась, прикрывшись дверцей шкафа. – Я просто натягиваю колготки. Серый, обыденный процесс. Абсолютно не публичный.
- Я – не публика. Я – жених.
- Я помню, Коль. Ты таблетку выпил?
- Выпил. Че-то не помогает. Голова раскалывается. Я не выспался.
- Заметь – я тактично не спрашиваю, во сколько ты вернулся от Вики.
- А могла бы и спросить, - обиженно вздохнул он. – Между прочим, это был кошмар. Сначала она била в дребезги всякие декоративные вазочки и статуэтки. На трезвую голову – сто процентов пожалеет. Потом плакала. Потом ее тошнило. Потом она ко мне приставала.
- Как романтично, - Катя фыркнула.
- Издеваешься?!
- Нет, - она вышла, наконец, из-за дверцы и примирительно улыбнулась. – Я тебе сочувствую.
- Еле вырвался, - пожаловался Николай. – И что я в ней находил?
- Как что. Недосягаемую мечту. Идеал. А идеалы, видишь как… Тоже напиваются, тоже ведут себя безобразно, и их тоже, бывает, тошнит.
- Угу. А твой «идеал» тебя, значит, до дому вчера подвозил, - хмуро пробурчал Коля.
- Надеюсь, это не начало сцены ревности? Он просто меня подвез. В отличие от Вики, не приставал. Только…
- Только что?
- Только он странный какой-то был, - почти шепотом добавила Катя.
- В чем странность?
- Не знаю. Странно разговаривал. Как под гипнозом.
- Переволновался на показе, - предположил Коля. – Боялся провала, а вышел триумф. Вот крыша от радости и поехала. А тебе это интересно?
- Нет, - Катя отвернулась к столу и стала складывать бумаги.
- А мне вот как раз интересно, зачем он всучил тебе сие недоразумение, – Зорькин пальцем почесал за ухом щенка, который мирно спал рядом, свернув худое тельце калачиком. Отсыпался за все горести и напасти, которые на него свалились.
- Сие недоразумение я сама нашла. Это девочка. Ее зовут Нитка.
- Мда. Действительно, такая тонкая, хоть в иголку вдевай. И вообще – инопланетянка какая-то. Как с Марса свалилась.
- С Марса, - согласилась Катя. – А поскольку обратно на Марс я ее отправить не могла и бросить на холодном снегу тоже не могла, я ее взяла себе.
- Родители, поди, обрадовались…
- Не язви. Папа сказал маме: «Наша дочь обожает притащить кого-нибудь с улицы».
- Это в мою сторону, видимо, укол, - погрустнел Зорькин.
- Коль, тебе надо с ним помириться.
- Я с ним не ссорился.
- Знаю. Но видишь, как он переживает. Как ребенок себя ведет. Будь мудрее. Выпей с ним, что ли. Установи контакт на новом уровне.
- Как будто это так просто. Если дядя Валера что-либо втемяшил себе в голову…
- А никто и не обещал, что будет легко.
- Но и не предупреждал никто, что будет настолько сложно!
- Может, передумал жениться? – поддразнила его Катя. – Раз всё так сложно?
- Не дождешься, - запальчиво заявил Зорькин. – Я слов на ветер не бросаю. К тому же вон, - он кивнул в сторону щенка. – Одна девочка у нас уже есть, и я, как честный человек, жениться обязан. Я правильно понимаю – Нитку мы к себе заберем?
- Правильно понимаешь, - Катя озабоченно провела ладонью по лбу. – Кстати, ее надо отвезти в ветеринарную клинику. Нужно выяснить, что  с лапой. И глаза у нее гноятся. А вдруг чумка? Или нужны прививки. В общем, надо всё узнать. Давай так. Я сейчас еду на работу, а после обеда отпрошусь. Ты заедешь за мной с Ниткой, и отправимся в клинику. Хорошо?
- Буду как штык, - клятвенно пообещал Николай.
Он смотрел на невесту с нежностью и восхищением. Умная, стойкая, сострадательная. По ее сердцу танком проехались, а доброты в нем нисколько не убавилось. Собачку погибавшую подобрала. Мужественно собирается на работу, в логово, где над ней надругались (другого слова и не подберешь!), чтобы доделать свою «работу над ошибками». Остаться чистой перед самой собой. И вообще… его верная подруга, привычная Катька Пушкарева, такая интересная женщина… как выяснилось. Вот ведь. «О сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух». Не значит ли это, что всё, ими затеянное… очень-очень правильно?..
- Кать, - Зорькин кашлянул и покраснел. – А давай… это…
И забуксовал в затруднении.
- Что? – подтолкнула его к развитию мысли она и глянула на часы. Опаздывала на работу.
- Давай вечер вместе проведем, - набрался мужества Николай. – Ну, там… в нашей квартире. Закажем еду из лучшего ресторана… вино… и всё такое.
Не выдержал – отвел взгляд.
- Коль. Ты про романтический вечер, что ли, говоришь? - прямо спросила Катя.
- Да, - сознался он в смущении. – Смеяться будешь?
Нет, она не смеялась. В задумчивости рассудила:
- Но там такой бардак. Рулоны, ведра. Пятна от известки…
- Ну и что! – приободрился он, видя, что его идея в принципе не отвергнута. – В этом есть особая романтика. Это же наш будущий дом! Ну, временный, конечно… но всё-таки!     
- Ладно, - мягко согласилась Катя. – Давай.
Теперь и она опустила ресницы. Стала искать свою сумочку.
И Коля не знал, как себя вести, что говорить. Обоих сковала неловкость.
Спасла Елена Александровна – заглянула в комнату.
- Ребятки, завтракать.
- Я не буду, - отозвалась дочь. – Я опаздываю.
- Возьми тогда с собой йогурт и пирожок, - смиренно предложила Пушкарева-старшая.
- Хорошо, мамочка.
- А я пойду поем, - бодро заявил Зорькин. – Если, конечно, дядя Валера не съест меня самого…

Утро. Офис Зималетто. Кабинет Малиновского

Жданов сидел в одиночестве за столом и крутил пальцем стеклянный шарик на подставке. Методично. Было ощущение, что если он прервет этот процесс, то случится что-то чудовищное.  А именно – в голове четко оформится осознание того, что произошло.
«Люди бывают такими жестокими. Такими жестокими, что непонятно, как вообще они могут с этим жить».
Но бесконечно цепляться за этот несчастный шарик невозможно. Нельзя замуровать себя в одном-единственном мерном действии, призванном держать в оцепенении мыслительную функцию.
Андрей крутанул шарик в последний раз и оторвал от него руку. Вращательные движения шарика стали затухать. А потом он совсем остановился. Тишина, неподвижность.
Жданов двумя ладонями провел по лицу снизу вверх – по щекам, по лбу, по волосам - с силой. И надавил на кнопку селектора.
- Шура, зайдите, пожалуйста.
Она появилась через секунду – бодренькая, с румянцем на щеках, с блокнотом в руке. От нее веяло кофейными ароматами – видимо, только что выпили с Амурой по чашечке, делясь последними новостями-сплетнями.
- Да, Андрей Палыч?
Он глядел на нее пристально и долго ничего не отвечал. Кривенцова растерялась. Переминалась с ноги на ногу, теребя пальцами блокнотик.
- Шурочка, - нарушил наконец молчание Жданов, - вы очень любите своего шефа, да?
Александра стала пунцовой.
- В ка… ком смысле? – пролепетала она.
- В самом хорошем. Вы преданны ему, вы исполнительны и не желаете его огорчать. Это замечательные качества для секретаря.
Бедная Шура не знала, куда девать глаза. От волнения выронила блокнот и суетливо его подобрала.
- Я… я не понимаю, Андрей Палыч…
- Да вы не нервничайте. Присядьте.
- Нет, я… я…
- Садитесь, Шура, - с нажимом произнес он.
Она испуганно опустилась в кресло. Вытянулась в струнку, как школьница, которую вызвали к завучу.
- Шурочка, я обещаю - я ничего вашему шефу не скажу. Ни словечка. Но мне необходимо знать. Жизненно необходимо, поверьте. Катя Пушкарева брала в руки розовый пакет, который Роман Дмитриевич оставил для меня?
- Ка… кой пакет? – с абсолютно искренним недоумением спросила Кивенцова. И тут же вспомнила. И залилась еще более интенсивной краской. – А, пакет… пакет… Нет, никто…
- Шура, - остановил ее Андрей. Захватил в плен ее глаза гипнотическим взглядом и не отпускал.
Она взирала на него, как кролик на удава, и всё мяла в руках блокнот.
- Скажите правду, - тихо попросил Жданов. – Это останется между нами. Клянусь.
- Катя, - жалким голоском выдавила Александра, психологически поверженная «удавом» напрочь. – Катя брала, и взяла с меня слово, что я ее не выдам, и я не могла, не могла… А потом Роман Дмитрич… тоже… ну, спрашивал, а что я могла поделать, если уже обещала! Я…
- Достаточно, - прервал ее Андрей.
Он уже смотрел мимо нее, куда-то ей за плечо, и это был какой-то совершенно жуткий взгляд. Кривенцовой стало так страшно, что даже покаянные слезы, собравшиеся хлынуть из глаз, высохли на подступах.
- Шурочка, - проговорил после тяжелой паузы Жданов, - вы успокойтесь. Вы ни в чем не виноваты. И никто ничего не узнает. И вы тоже – не распространяйтесь об этом разговоре. Хорошо?
Она торопливо кивнула в знак согласия.
- Идите, Шура.
Ее выдуло из кабинета со скоростью урагана.
А Андрей так и сидел. Недвижимый, как шарик на подставке. Но только несколько минут. Потом он будто сбросил с себя приковавшие к месту железными цепями гири. Встал и направился, минуя приемную, по коридору, и рожденный стремительностью движений ветер словно следовал за ним по пятам.
Кабинет финдиректора был пуст.
- Света, Катя не появлялась?
- Звонила, - доложила Локтева. – Она уже подъезжает.
- Очень хорошо, - раздался за спиной Андрея голос отца. – Меня тот же вопрос беспокоил. Как только подъедет, Светлана, пусть идет в конференц-зал. Я собираю совещание.
…Совещание! Именно сейчас. Совещание!
- Пап…
- Что? – Павел Олегович смотрел строго, чуть исподлобья. Всё еще держал весомую, хоть и вежливую, дистанцию.
- Ничего. Я так.
Не скажешь ведь отцу, что к черту сейчас совещание. Всё – к черту!
- Роман на месте? – осведомился Жданов-старший. – Мне нужна ясная картина судебного процесса на данный момент.
- Роман?.. – Андрей не смог сразу включиться в вопрос. – Роман. Он… наверное, тоже в пути.
- Соберись, - нахмурился Павел. – Ты что-то туго соображаешь. С вас обоих – доклад по перспективам новых контрактов, с учетом потенциальных покупателей.
- Коллекция имела такой успех! – решила подлить елея Света. – Просто фантастика! С утра столько звонков, уточняют банковские реквизиты…
- Оставим лирику, - сдержанно отреагировал Павел. – Ликовать рано, надо работать. Андрей, ты слышал? Дождись Романа – и в конференц-зал.
- Слышал, пап.
…Слышал он, слышал. И о картине судебного процесса, и о перспективах новых контрактов. Но Господи Боже, как не вовремя!
…А может, к лучшему? Он успеет уложить мысли в голове. И понять, что сказать Кате. Как с ней вообще говорить.
Катя, Катя, Катя, Катя. Катенька. Всё было так очевидно. Так на поверхности. Идиооооооот!     
…Спокойно. Только спокойно. Есть плюс. Свадьба с Зорькиным – фикция. Ответный удар. Телеспектакль. Месть. И ужасающие картины их объятий больше не будут рвать сердце на куски.
Преступная радость, учитывая тот ад, через который прошла Катя, и его, Жданова, неподъемную вину. Но эта радость была. Клокотала в горле.
Сейчас, сейчас. Сейчас она придет, сейчас он ее увидит…

Зималетто. Конференц-зал

Но войдя в зал для заседаний вместе с Малиновским, который примчался, запыхавшись, в последний момент, Андрей увидел не Катю, а Киру. Она сидела, как ни в чем не бывало, рядом с Павлом Олеговичем. Строгая, собранная, бледная, холодная, красивая. Что-то подчеркивала ручкой в толстой тетради.
- Кира? Какими судьбами? – не удержался Андрей.
- Я акционер компании Зималетто, - ответила она сухо, не отрываясь от тетради. – Приятно познакомиться. А еще я куратор пражских магазинов на освобожденной основе. Буду по-прежнему ими заниматься. Тебя что-то не устраивает?
- Я убедил Киру не отходить совсем от дел, - вмешался Павел. – В отдел продаж у нас придет новый сотрудник, но связи в Праге у Киры наработаны годами. Это дорогого стоит, и в кризисной ситуации не хотелось бы эти наработки терять. Хорошо, что Кира – ответственный человек и пошла нам навстречу.
- Всегда восхищался вашим талантом убеждать людей, Павел Олегович, - расплылся в улыбке Роман. – Вот недаром говорят…
- Не надо лишних слов, - оборвал его красноречие Жданов-старший. – Рассаживайтесь по местам.
И только они расселись – появилась Катя. Поздоровалась, извинилась за опоздание и заняла место рядом с Кирой. Хотя и возле Андрея оно пустовало.
Он впился в нее взглядом и уже не отрывался. Как это воспримут окружающие и сама Катя – ему было всё равно.
Ее лицо было светлым, спокойным. Умиротворенным. Она будто и не замечала устремленных на нее горящих глаз. Смотрела на Павла Олеговича. Слушала. Участвовала в обсуждении.
Собрание шло своим неспешным чередом. Ползло, как черепаха в гору. Пункт первый, пункт второй, пункт третий.
Это было какое-то медленно растущее сумасшествие. Андрей отвечал на вопросы невпопад и сердил этим отца. Малиновский беспокойно ерзал в соседнем кресле и всё чаще с тревогой поглядывал на друга. Кира тоже бросала взгляды. Исподволь и вроде бы случайно.
Более-менее очнулся Жданов от фразы отца:
- Очень толково вы набросали расклад по регионам, Екатерина Валерьевна. Учет специфики экономики в каждой из областей и, соответственно, перспектив в них продаж – впечатляет. Я удивляюсь, как при вашей прозорливости  и чутье, да и полномочиях, залог Зималетто прошел мимо вас.
- Это не входило в мои планы, - быстро заявил Андрей. – Никто ничего не должен был знать. Включая Екатерину Валерьевну.
- Это я понял, - кивнул Павел. – Я удивлен, как тебе это удалось. Ведь она непосредственно работала с банками.
- Для банков начальником был я. А не Екатерина Валерьевна. Они хранили конфиденциальность информации.
Жданов с тоской отметил, что Катю задели его слова, ведь как ни крути, это была пусть выгораживающая ее, но ложь. Она нахмурилась. Но всё же промолчала.
…Опять ложь, опять он виноват. Как же ему сложно будет к ней пробиться. Когда закончится это совещание? Оно идет уже сто долгих лет.
- Ладно, - внял его внутренним мольбам Павел. – Собрание окончено. Всем спасибо, все свободны.
Ну наконец-то!
Андрей вскочил первым и тут же притормозил. Он с изумлением увидел, что Кира повернулась к сидящей рядом Кате и что-то ей говорит. Похоже, в чем-то  настойчиво убеждает. А Катя слушает и отвечает.
Это что еще за новшество?.. Кира и Катя?..
- Палыч, перекусить не хочешь? – спросил Роман.
- Нет, Ром. Я должен… Мне надо…
- Что тебе надо?
Но Жданов от него отмахнулся, обогнул стол и приблизился к мирно беседующим Кате и Кире.
- …новый шеф-повар, - заканчивала Воропаева какую-то фразу. – Вы оцените.
- Я не знаю, Кира Юрьевна. Мне после обеда нужно будет уехать.
- Ну так вы прекрасно всё успеете. Ресторан-то рядом, - Кира перевела взгляд на застывшего рядом Андрея и усмехнулась: - В чем дело? Ты не в курсе, что подслушивать чужие разговоры нехорошо?
- Извини, что перебиваю, - кивнул Жданов. – Но мне надо поговорить с Екатериной Валерьевной.
- Ты опоздал, - мило улыбнулась она. – Мы с Катей идем обедать в «Миледи». Правда, Катя? Мне тоже нужно с ней поговорить.
- О чем, интересно?
- Бабское любопытство тебя не красит. Хорошо, отвечу – о пражских магазинах. Мне нужен совет специалиста.
- Так срочно? Это не может подождать?
- Ну, я больше не штатный сотрудник, - победно напомнила Воропаева. – Появляться здесь буду редко, а ты торчишь целыми днями. Так что – извини.
- Это логично, Андрей Палыч, - согласилась Катя.
Тем самым она давала добро на совместный обед с Кирой.
Бред!
Хотя, возможно, она бы скорее выбрала трапезу с Вельзевулом в преисподней, чем остаться еще хоть раз наедине с Андреем.
А неподалеку торчал Малиновский, хихикал о чем-то с Урядовым, и отец, и Милко еще не покинули помещение – живо что-то обсуждали. И не было никакой возможности взорвать это безмятежное, пасторальное спокойствие, в решительной форме послать подальше всех скопом, взять Катю за руку и хоть силой, но увести ее туда, где нет этих лиц, где никого на километр вокруг нету!
Проклятье.
- Палыч, - Роман тронул Жданова за плечо, когда Катя вышла из конференц-зала вслед за Кирой. – А что случилось-то?..

11

Французский ресторан «Миледи»

Катя была настороже, но Кира ее удивила. Она действительно заговорила о пражских магазинах. Разложила на столе, среди блюд, каталоги и прайс-листы. Тыкала в строчки шариковой ручкой и задавала вопросы.
А нанесла удар, когда Катя уже расслабилась и доедала вкуснейший жульен.
- Почему вы расстались? – спросила Воропаева.
- С кем?
- С Андреем.
Катерина медленно отложила вилку.
- Простите?..
- Катя, - Кира поморщилась. – Роль дурочки с переулочка вам не идет. Вы же умная девушка. Или вы меня боитесь? Ну так успокойтесь, я вам ничего не сделаю. Ножик в глаз не воткну. Сейчас-то зачем скрывать? Мы с Андреем разбежались, вы замуж выходите, - она коротко, колко, как-то надтреснуто рассмеялась. – Вы пытались изображать невинность в наш прошлый обед. А смотрели при этом затравленно, как таракан на тапок. Слепая я была. Два плюс два не сложила, двоечница. Признаю. Ну так что? Ответите мне, почему расстались? Из-за жениха? Милее, румяней и белее оказался? А сразу это понять было нельзя? Не влюблять в себя моего жениха до беспамятства?..
Кирино лицо было бледным до скульптурности. Только глаза полыхали.
Катя побледнела тоже. Прикусила нижнюю губу.
- Разбежались… - повторила она. – Вы сказали – вы разбежались?
- А вы не знали?
- Нет.
- Бред, Катя. Как вы могли не знать, когда весь коллектив в курсе?
- Я только знала, что вы уволились. А потом я болела.
- Допустим. Но вы на мой вопрос не ответили.
- А с чего вы вообще взяли, что у меня что-то было с Андреем? Это он вам сказал? – спросила Катя с вызовом, собрав себя в кулак.   
- Он сказал, что любит другую женщину. Которая его бросила, - Воропаева сделала большой глоток вина из бокала. – И я вас вычислила. Нужно было всего лишь отойти от стереотипов. Вспомнить, что это с вами он болтался где-то сутками напролет. Вспомнить, как люди мне впрямую говорили, что вы «нежничали» за столиком в ресторане. Вспомнить про вашу внезапную свадьбу. И свести концы с концами. Истина видится на расстоянии, если хорошенько пораскинуть мозгами. А сегодня, когда на собрании он пялился на вас безотрывно, я в своем предположении убедилась. Так что, ради бога, выключите дурочку и говорите со мной, как взрослый человек. Вы ведь взрослый человек, правда? Который спит с чужим женихом, а потом выходит замуж за своего. Словом, очень порядочно поступает.
Катя ощутила, как зажглось что-то в области горла и ниже, в грудине. Будто факелом провели и оставили болезненный ожог. Там, где, казалось, всё уже затянулось. Все раны.
- На любые вопросы, - четко проговорила она, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно, - пусть вам отвечает Андрей. Я вам ничего не должна – ни объяснять, ни оправдываться. Со своей непорядочностью я разберусь сама. А вы, Кира Юрьевна, не зная, что произошло на самом деле, не имеете права говорить со мной в таком тоне. Одно могу сказать – не было с его стороны никакой любви. Он вам врет. И вот это – только на его совести. Уж точно – не на моей.
Катя полезла в сумочку за деньгами. Пальцы противно дрожали.
- Зачем ему врать? – усмехнулась Кира. – Сами подумайте – зачем? Мы ведь расстались из-за этого!
- Я не знаю – зачем, - Катя положила купюры на стол и поднялась. – Не знаю, зачем он всем постоянно врет, и разбираться в этом больше не желаю. Мне всего этого не постичь, а главное – ничего постигать я уже не хочу. Спасибо за обед, всё было вкусно.
- Подождите. Я недоговорила. Да сядьте же!
- Мне пора идти.
- Сядьте. Мы привлекаем внимание. Еще минуту.
Катя, помедлив, села. Воропаева залпом осушила бокал и приблизила к Катерине лицо.
- Если вы утверждаете, что Андрей врет, - тихо и внятно произнесла она, - и никаких нежных чувств не было… то у меня только одно объяснение. Вы чем-то прочно взяли его в тиски.  Например, захватили его компанию. Он до сих пор смотрит на вас и дрожит, как заяц перед волчьей норой. Может, это туфта, что Ника-мода принадлежит Малиновскому? Может, это вы – во главе всего, а Роман – версия для акционеров? Может, Жданов вынужден был с вами спать, и после этого акта… мазохизма он больше вообще ни на что с женщинами не способен? Тогда всё встает на свои места. Ему проще было придумать для меня трогательную историю, что он в вас влюблен и вы его кинули, чем сознаться, что он больше не мужик. Это как проклятье – знаете, злая ведьма сглазила. И вы вынужденно вернулись к своему жениху, про которого Виктория говорила, что это детсадовец, одетый по недоразумению в дорогой костюм. Как вам такое изложение событий? Правдоподобное?.. Это ведь куда логичнее, чем поверить в сказку про красавца и чудовище?..
Катя как будто оглохла. Словно в уши ей что-то долго и пронзительно кричали и в барабанных перепонках щелкнул, забуксовав, механизм и перестал функционировать.
Она встала и пошла прочь. Вслепую, не понимая, где выход, двигаясь наугад. Вырвалась наружу и глубоко вдохнула в себя теплый предвесенний воздух.
А ведь поклялась себе, что никогда больше ей не будет больно!
…И не будет, ни за что не будет больше, твердила Катя себе ожесточенно, когда бежала, скользя на наледи, по направлению к Зималетто.

Вход в Зималетто. Несколько метров от вертушки

Жданов отделался от Малиновского с его настойчивыми расспросами и, накинув пальто, вышел на улицу, чтобы просто подышать свежим, а не спертым офисным воздухом.
И увидел знакомую припаркованную машину. Шикарный черный «Инфинити».
И хозяин машины был тут как тут. Стоял, опершись на капот, и разговаривал по мобильнику. Достаточно громко, чтобы слышать каждое слово. Тема разговора была кулинарной:
- Салат «Кальмар по-сычуански»? Даже не знаю. Не уверен, что моей невесте он по вкусу… «Вальдорф»? Ингредиенты назовите, будьте добры… Да, да, отлично. Подходит. Медальоны из форели – да. Потом, роллы «Калифорния». Обязательно. Креветки на шпажке?.. Нет, это не надо. Лучше мидии «Дор-блю». Есть? Отлично. Из горячего – стейк «Рибай» под соусом «Нью-Йорк». Десерт?.. Ммм… Наверное, чизкейк.
Андрей насторожился. Похоже на шикарный заказ ужина из ресторана. Для «невесты».
Мнимый жених как-то совсем не был похож на мнимого. К тому же сыпал названиями дорогих блюд, как будто всю жизнь их произносил.
- В восемь ноль-ноль, - закруглял меж тем разговор Зорькин. – Западное Дегунино, улица Весенняя, дом сорок четыре, квартира восемнадцать. Спасибо. Жду.
…Теперь Жданов похолодел. Западное Дегунино. Этот район называла Катя. Стало быть, съемная квартира действительно существует?..
Зачем, если свадьба – фикция?..
Вся его стройная теория рушилась на глазах. Ледяной ужас просачивался прямо в кровь.
Андрей оторвал ноги от асфальта и пошел к «Инфинити».
- Добрый день.
Николай поднял глаза, пряча мобильник в карман. Неспешно окинул взглядом Жданова с ног до головы и спокойно согласился:
- Добрый.
- Ожидаете Катю?
- Ожидаю.
- Она на обеде.
- Я в курсе, - вежливо улыбнулся Коля и поправил очки. Посмотрел вдаль и буквально расцвел: - Да вон она уже бежит.
Андрей обернулся и тоже увидел Катю. Она действительно почти бежала, опять в распахнутом пальто, шея незащищенная. Прядки волос выбились из валика – очаровательная растрепанность.
Такая милая. Как птица-страус из мультика, которая разбегается, пытаясь взлететь и размахивая слабыми крыльями.
Катя приблизилась, чуть запыхавшись, и сходу, без передышки, распорядилась:
- Коля, отдай ему ключи.
- Что? – не понял он.
- Ключи от машины, - чуть ли не по слогам повторила она, - передай, будь добр, Андрею Павловичу. Это собственность Ника-моды, и мы ее возвращаем.
- Катя, что за глупости, - растерялся Жданов. – Это ваша машина. Вы ее честно заработали.
- Честно? – горький смешок сорвался с ее губ. – Честно-честно?.. Да бросьте. Что может вообще быть честного во всей этой истории? Она началась – со взятки и с обмана. Какая честность, о чем вы?
- Катюша, подождите…
- Коля, отдай ему ключи!
- Легко, - Зорькин уже сориентировался и держался с гордым достоинством. – Только Нитку достану. Она там в корзинке дрыхнет.
- Нитку? – сознание Андрея отказывалось столь стремительно перескакивать с одного на другое, а Николай уже извлек корзинку из салона автомобиля.
Щенок, проснувшись, сонно таращился по сторонам, свесив розовый язык. Не успел Жданов обрадоваться знакомой страшненькой мордочке, высунувшейся из-под шарфика, как Катя забрала у Коли ключи и протянула их Андрею:
- Возьмите.
- Не возьму, - он отрицательно покачал головой. – Я не имею никакого отношения к Ника-моде. Юридически – никакого. Это ваша машина. И мне очень нужно с вами поговорить. Немедленно. Наедине.
- Я не могу, - решительно отвергла она. – Мне нужно ехать, по делу. Я отпросилась у Павла Олеговича.
- Катя, это очень важно. Вы не представляете, насколько!
- Важнее больной лапы моей собаки сейчас ничего нет, - отчеканила она. – Даже конец света подождет!
…Сердитая, яростная, непримиримая. Вся – в свинцовой броне. Господи, как он ее любил.
- Катя, вы не понимаете!
- Нет, это вы чего-то не понимаете!
- Короче, - невольно взвелся от ее несгибаемого упорства Андрей и крепко взял ее за рукав. – Никуда вы сейчас не пойдете, а собакой прекрасно займется господин Зорькин.
- Руки, - тихо попросил Коля.
- Что?
- Руки от моей невесты уберите.
Это было сильно сказано. И ведь почти неслышно. Но сильно. Катя сама вырвала свой рукав из тисков и отступила.
И тут нарисовался Малиновский. Излишне лучезарный и уместный, как скоморох на похоронах.
- Друзья мои, тут у нас что? – бодро поинтересовался он. – Совещание по делам Ника-моды? А почему меня не пригласили?
- Держите, - Катя резко развернулась в его сторону и вложила ключи ему в ладонь. – От вашей машины.
- Не понял?..
- Вы – фактический президент Ника-моды. Это ваша машина. Идем, Коля. Нам на метро.
Роман ошалело смотрел вслед удаляющейся паре.
- Палыч… А это что сейчас было?
- Проклятье… - то ли простонал, то ли прошептал Андрей.
- Похоже на то, - согласился Малиновский. – Какая муха Пушкареву укусила? Она смотрела на тебя, как вкладчик «МММ» на Мавроди. С чего вдруг? Закрыли «Ромашку», и женсовет голодный остался? Голодный и злой?
- Какая, на фиг, «Ромашка».  Она с Кирой обедала…
- Кира и Катя обедали вместе?.. А сегодня что, веселящий газ по Москве выпустили? Массовое помешательство?
- Невероятно остроумно.
- А что это за чмошный песик был в корзинке? – не унимался Рома. – Неудачный опыт профессора Преображенского?
- Малиновский, - Жданов приоткрыл глаза, которые несколько секунд держал плотно сомкнутыми, - ты куда шел?
- В ларек за сигаретами.
- Вот и иди в ларек за сигаретами.
- Но я же ничего не понимаю! – возмутился Роман. – Ты можешь объяснить?
…Да не мог он ничего объяснить. Остался один. Даже без Ромки. Потому что Шурочке дано слово никому не говорить о розовом пакете. А без этого бедный Дмитрич ничего не поймет. Как бы мозги ни напрягал.
- Ключи мне отдай, - сказал Андрей вместо ответа.
- В смысле? Ключи от квартиры, где деньги лежат?
- Не паясничай. От машины. Катя погорячилась, и я с этим разберусь.
- Офигеть, - тяжко вздохнул Малиновский. – Я поставил мировой рекорд. Был хозяином «Инфинити» целых пять минут. Даже прокатиться ни разу не успел! А между прочим, не отказался бы.
- Заработай сначала на «Инфинити», - мрачно произнес Жданов. - Как этот заработал. Жених. Черт бы его побрал…

Метро. Вагон поезда

Самой оживленной из троицы, устроившейся на сиденье в конце вагона, была Нитка. Она как будто вышла из долгого самозабвенного сна, в который была погружена от бессилья и измученности, и с любопытством обзирала мир. Попутно по очередности то упоенно грызла край корзинки, то выкусывала из шарфа тонкий пушок. Пушок щекотал нос, и щенок потешно чихал. И от каждого чиха замирал обескураженно на несколько мгновений, прислушиваясь к ощущениям.
Катя и Зорькин долго сидели молча, плечом к плечу. Подавленные и задумчивые. Первой заговорила Катя.
- Коль, прости. За машину. Ну, что всё так внезапно.
- Да ладно. Пусть подавятся.
- Я так устала. Я так хочу никогда больше туда не возвращаться. Никого больше из них не видеть.
- Ну и увольняйся. И плевать на всё.
- Я, наверное, ненормальная. Не получается - плюнуть. Я ведь тоже виновата. Поскорей бы компания встала на ноги. А на Ника-моду я хоть завтра могу дарственную оформить. На любого из них.
- Ты думаешь, Жданов из-за этого опять к тебе вяжется? Беспокоится за доверенность?
- Я не хочу думать. Вообще ни о чем не хочу думать! Кроме как о близких мне людях, - она погладила белесый лобик Нитки. – И о собаках.
Щенок одобрительно лизнул ее палец.
- Кать, - помолчав, Николай вздохнул, - если ты оформишь дарственную, они могут выкинуть меня прочь из Ника-моды. И дядю Валеру.
- Могут, - она нахмурилась. – И это, с одной стороны, плохо. А с другой – хорошо. Это свобода. От них. Полная. Понимаешь?
- Звучит недурно, - скрывая грусть, согласился Коля. – Что бы ты ни решила, я на твоей стороне. Ну, ты знаешь.
- Знаю. И это так здорово…
Она посмотрела на него с благодарностью. Зорькину это было приятно. Он приободрился и внес предложение:
- Слушай, а давай после ветеринара сразу на нашу квартиру поедем. Всё равно, пока промотаемся, уже и вечер.
- Не могу. Мне придется вернуться на работу. Я обещала доделать документы для Павла Олеговича.
- Ты что, допоздна задержишься?
- Нет, нет. До шести ноль-ноль. Как полагается по Трудовому кодексу. Это я раньше жила… по личному кодексу Андрея Жданова.
- Ладно. Тогда я в Дегунино поеду первым и всё там устрою.
- Готовишь что-то грандиозное? – Катя улыбнулась.
- Ну, не то чтобы… в общем, сюрприз. Этот вечер… - Николай смутился, снял очки и принялся сосредоточенно протирать стекла кончиком шарфа. - …очень важен, Кать.
- Я понимаю.
…Ее улыбка была печальной, но Коля был без очков. Не разглядел.
У Кати очень сильно заледенела рука. Непонятно, с чего – при отсутствии внешнего холода. Она спрятала ладонь Зорькину под пальто. Там у него было тепло и мерно билось сердце.
И бьется рядом уже много-много лет. Можно слушать и успокаиваться.
Катя положила голову Кольке на плечо. Закрыла глаза.
Мысли, мысли – как вращающиеся карусели.
…У Жданова в лице было что-то невообразимое, свет и темень - вперемешку. И чем яростней она на него кричала – тем света становилось больше.
Парадокс какой-то.
…А потом еще почему-то подумала: «Кира догадывается, что я участвовала в махинациях с залогом и Ника-модой. Надо предупредить Андрея».

0

7

12

Два часа спустя. Офис Зималетто. Кабинет финансового директора

Катя ворвалась в свою «обитель», захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и перевела дыхание.
Уфф. Дурдом какой-то.
Вот уж не думала, что когда-либо ей придется продвигаться по коридорам офиса едва ли не перебежками и по стеночке. Как через линию фронта пробиралась. Тоже мне, разведчик в тылу врага.
Уж очень не хотелось столкнуться с Андреем.
От себя-то не скроешь. Он напугал ее сегодня. Был похож на скрытый пожар. Как будто помещение усердно заливают водой, а дыма только больше становится. Потому что очаг возгорания не найден.
К черту, к черту. Она об этом не думает!
Всё хорошо. Ветеринар обнадежил – лапа у Нитки заживет, и глазки тоже. Выписал мазь. Посоветовал определенное питание. Коля всё добросовестно записал и пообещал купить. Поехал вместе со щенком на улицу Весеннюю готовить свой сюрприз.
Всё не просто хорошо, всё замечательно.
Катя сняла пальто и устремилась к столу, включила компьютер. Документы. Там доделать – всего ничего. Быстренько справится.
…Пальцы с привычной проворностью бегали по клавиатуре. Увлеклась процессом – вся ушла в экран монитора. Поэтому когда над ухом раздался хитровато-вкрадчивый полушепот: «Пушкарянчик!», Катерина вздрогнула и по экрану поехала абракадабра: «кадтиовраен» вместо слова «кредитование».
- Амура, господи! Чуть заикой не оставила. Ты что, на цыпочках подкрадывалась?
- Я нормально шла, - хихикнув, офисная гадалка присела на край стола. – Это ты, как обычно, оглохла за своей работой. Слушааай, Пушкаризде! Тут без тебя такое…
- Амурчик, - взмолилась Катя. – Мне, правда-правда, интересно то, что ты сказать хочешь, но очень срочно надо закончить.
- Пять минут ты можешь послушать? – возмутилась Амура. – Пять!
Что такое пять минут в понимании женсовета, Катерина знала, поэтому открыла рот для возражений. Но даже звука произнести не успела, как на нее обрушился поток информации:
- Короче!  Началось всё с того, что Шуруп стала какая-то странная. Как в коматозе. Заявила, что у нее голова болит. И я уверена – соврала. Ты же знаешь, у меня тонкая, чувствительная аура! Если у кого-то болит голова, я это ощущаю. А с ней что-то непонятное случилось. Как будто переживала о чем-то... Ну да ладно, не о ней речь. Отпросилась Шурка у Малиновского, под предлогом этой самой головной боли,  и я осталась одна на всю приемную. Сижу, на все звонки отвечаю. Андрей Палыч с Романом Дмитричем – у себя в кабинете. И тут нарисовывается Кира Юрьевна…
- Амур… - сделала Катя еще одну безнадежную попытку.
- Тихо! Нарисовывается Кира Юрьевна! – усилила Амура интонации. – Вся такая стремительная – как в атаку, во главе конницы. И чуть ли не с разбегу – в кабинет! И оттуда через секунду Малиновский вылетел. Как ошпаренный. Еще так посмотрел на меня и сказал: «Тяжелые сегодня метеоусловия. Наверное, повышенная солнечная активность. Пойду выпью». Ну вот, попорхал он себе в бар, а я, разумеется…
- Разумеется. Превратилась в слух, - Катя хмурилась всё больше, но воодушевленная повествованием Амура ничего не замечала:
- Естественно! Я превратилась в слух. Ну, сначала из кабинета «бу-бу-бу» раздавалось, сплошной нечленораздельный бубнеж, хоть и нервный, но вполне в рамках. Даже скучно стало. И вдруг Кира крикнула… «Это неправда! Скажи, что это неправда!» Жданов что-то ответил, но тихо, зараза. А она опять: «Ты врешь! Этого не может быть! Зачем ты мне врешь? Ведь мы всё равно уже расстались!» Жданов снова что-то ответил – я снова не расслышала. И тут Кира стала хохотать. Это было что-то жуткое. Такой хохот… ну, который страшнее крика. И сквозь этот хохот: «Она тебя заколдовала, да? Заколдовала?» Ну, тут я, Пушкарян, не вытерпела. Вскочила – и к двери. Наплевала даже, что меня разоблачить могут. Ведь речь пошла о колдовстве! Понимаешь? Это же моя тема! В смысле – мне близкая! В общем, приклеилась я к щелочке и наконец-то услышала голос Андрея Палыча… Щас, щас, я дословно передам… Эээ… Вот: «Кирочка, если колдовство состоит в том, что она самая прекрасная девушка на Земле – то да. Она меня заколдовала». Ты представляешь, Пушкаридзе?! Так сказал – своей невесте! Да пусть сто раз бывшей! Нет, ты представляешь?.. Ау. Кать. У тебя мышка упала.
- Мышка? – растерянно переспросила Катя и посмотрела направо.
Компьютерная мышь действительно соскользнула со стола и болталась, раскачиваясь, на проводе.
- Правда, упала…
Катя потянулась к проводку и зацепила степлер. Он тоже полетел вниз и, поскольку, в отличие от мыши, не был прикреплен ни к какому основанию, закончил полет на полу.
Катя съехала с кресла за степлером.
Амуру же было не унять:
- …А потом наступила тишина. Такая, знаешь, напряженная! Я даже слышала, как где-то далеко Урядов Таньку отчитывает! А потом – всхлипы. Ну, из кабинета. Кирины. Теперь уже тихие-тихие. Человеческие. И слова. Я с трудом разобрала: «А мне ведь и вправду хотелось ей – ножом в глаз. Вот до чего я дошла… Мне так стыдно! Стыдно!» А он ее утешал. «Воду, - говорит, - Кира. Выпей…» Ты прикинь, какие страсти – ножом в глаз! Ну, Кира! Ну, Жданов! И главное – хоть бы имя этой коварной разлучницы назвали, хоть бы слог от имени! Кааать…
Амура наконец сообразила, что съехавшая с кресла Катерина наружу так и не выбралась.
Гадалка в недоумении присела на корточки.
- Ка-тя. Ты что там делаешь-то?
Катерина сидела под столом, обхватив руками прижатые к груди колени. Смотрела как-то непонятно.
- Степлер ищу, - шепотом ответила она.
- Пушкарянчик, ты чего? Вот он, степлер, перед твоим носом лежит.
- Да? А я не заметила. Искала, искала…
- Что с тобой? – встревожилась Амура. – Ты здорова?
- Я? Да. То есть нет. Я домой хочу, - вдруг жалобно заявила Катя и закрыла лицо ладонями.
- Домой?
- Я отсюда уйти хочу. Если можно – через окно.
- С двадцатого этажа? – окончательно перепугалась Амура. – Кааать! У тебя что-то случилось? Или у Коли?
- Я устала. Я так устала, Амурчик. У меня с головой… что-то… не то…
- Ой, господи. Это, наверное, предсвадебная лихорадка, - торопливо предположила подруга. – Так бывает! Вот моя соседка – так она перед свадьбой на три часа заперлась в ванной и рыдала. И никого не впускала… Ты давай, ты успокойся как-то. Вылезай оттуда, а я пока девчонкам «девять-один-один» забью. Мы тебя от лихорадки вылечим!
Катя не успела на это предложение ужаснуться – услышала звук открываемой двери.
Амура уловила его тоже и машинально выпрямилась.
В кабинет вошел Жданов. Быстро окинул взглядом пространство.
- Катя не возвращалась?
- Нет, - брякнула гадалка.
Это, скорее, от растерянности. Или от того, что физически ощутила, как Катерина там, в своем «закутке», съежилась в комок и затаила дыхание.
- Хм… - Андрей смотрел в упор. – Не возвращалась, значит. А вы что здесь делаете?
- Я?
- Вы.
- Я… это… я степлер уронила. Вот, ищу. Я, Андрей Палыч, за степлером зашла, мой куда-то запропастился. И вот… он… он…
- Никак не хочет отыскиваться, - понимающе кивнул Жданов. – И на уговоры не реагирует. Это ведь с ним вы сейчас разговаривали?
- Я… - Амура неумолимо становилась свекольного цвета. – Ну, я часто говорю с неодушевленными предметами. Помогает. Об этом даже научная теория есть. Что предметы… тоже могут… эээ…
- Чувствовать, - подсказал он. – И передвигаться без помощи хозяев. Как Катино пальто, например.
И кивнул на кресло, на котором пальто, небрежно брошенное, лежало, раскинув рукава. И сумка сверху.
- Что тут происходит? – сурово задал Андрей вопрос. Не дождавшись ответа, подошел к столу и, отстранив Амуру, заглянул под него.
- Так, - вздохнул он.
- Мы в прятки играли, - пролепетала гадалка что-то совсем уж несуразное.
- Я так и понял. Между прочим, в понедельник собеседование на должность начальника отдела продаж. А у вас там в приемной полный бардак. Не пора ли навести порядок?
- Пора, - обрадовалась она. – Я как раз собиралась этим заняться!
- Очень хорошо.
- Так я пойду?
- Идите. И перво-наперво отыщите Светлану, которая почему-то отсутствует на рабочем месте, и передайте – если кто-то сюда сейчас войдет, она будет играть в прятки на бирже труда, ища себе новую должность в новой организации. Это понятно?
- Более чем, - выдавила Амура, прежде чем спастись бегством.

- Кать, - Жданов толкнул кресло, и оно отъехало, освободив пространство, - вылезай.
Она не отзывалась. И ни малейшего шороха.
- Хорошо, - согласился он с данным молчаливым ответом и сел прямо на пол. – Здесь поговорим.
Катя совершенно утонула в своей крохотной «темнице», вжавшись в угол. Как-то умудрялась занимать очень маленькую площадь. Только ребенок бы и уместился. Который обычно прячется под столом, когда большие дяди и тети там, «наверху», звенят бокалами и лакомятся закусками.
Но смотрела она уже спокойно. Лицо за ладонями не прятала. Очень взрослые, строгие глаза.
- Вы разговариваете с сотрудниками таким тоном, как будто они все - до сих пор ваши подчиненные, - тихо сказала она. – А это не так.
- Упрек справедливый, - признал Андрей. – Расстаться с привычками непросто.
- Но всё же нужно расставаться. С привычками. И идти дальше.
- Это ты о чем?
- Мы на «вы», Андрей Палыч, а не на «ты». С этой привычкой тоже пора расстаться.
- Катя, Катя… - только и произнес он полушепотом. И принял почти такую же позу, как она. Руки упер в приподнятые колени, ладонями сжал виски.
Он выглядел измученным, действительно очень похудевшим. Весь какой-то угловатый. Вроде как ни красоты былой, ни лоска. Особенно тут, на полу, в полутьме, в пыли.
- Ты прочла один неофициальный документ, - помолчав, заговорил Андрей. – Под названием «Спасти рядового Жданова». Паршивая литература. Читать лучше Толстого, Достоевского. Хемингуэя. Я думал, ты это знаешь.
- Кто вам сказал? – она не удивилась. Уже ничему не удивлялась.
- Никто. Сам догадался.
…Это было правдой. Сначала догадался, потом допросил Шурочку.
- Вы правы, - согласилась Катя. – Хемингуэй лучше. Он добрый писатель. Хоть и грустный.
- И правдивый, - добавил Андрей. – А в бумажке из пакета – всё ложь. Начиная с названия. Какой рядовой Жданов? Не существует никакого рядового Жданова. Это воинское звание. А я в армии не служил. Всё ложь, Катя, дурацкий стёб. Мужчины – где-то животные. Хорошо, не все. Некоторые. Они вот так иногда изъясняются. Чудовищно. И не придают этому значения. Тебе, может, покажется странным, но я хочу оправдать не себя, а Романа. Ты его пожалей. Он никогда никого не любил. Сейчас-то я знаю, как это скверно. Какая это пустота. Пустота всегда себя прикрывает. Неосознанно. Форма защиты. Роман – не злой человек, Катюша, он где-то убогий. Может, и к лучшему, что он это не осознаёт. А может, и ужасно. Я не знаю. Я не судья. Сужу только себя. Поверь, жестоко сужу. Я остался в обломках, и буду теперь карабкаться по жизни заново. Практически с нуля. Но я люблю тебя, давно люблю. Это единственное, что у меня есть сейчас.
Жданов замолчал, снял очки. Бессмысленно вертел их в руках. Складывал-раскладывал дужки.
- Андрей Палыч, это же я, - ее голос из полутьмы «блиндажа» под столом звучал не потрясенно, а устало. – Катя Пушкарева. Девочка с железными зубами. Вы что, опять перепутали?..
- Ты мне не веришь?
- Я не хочу. Ни верить, ни не верить. Я вообще думать об этом не хочу. Как же вы не понимаете?..
Ему захотелось разнести стол, под которым она спряталась. Голыми руками. Но он совладал с собой.
- Катя, Катя. Это ты ничегошеньки не понимаешь, девочка моя родная. С железными зубами. Хоть с каменными. Полжизни – за то, чтобы тебя сейчас поцеловать.
Она не пошевелилась - темное, съежившееся изваяньице в глубине «пещерки». Но вдруг резко сменила тему:
- Вы просите меня простить Малиновского?..
- Его – да. Прошу. Он ни при чем. По большому счету. Празднослов и жертва глобальной недооценки ситуации.
- А вы?
- А я виноват. Я один.
- Значит, вам прощения не нужно?
- Конечно, нужно. Я только просить за себя не могу. И выискивать себе оправдания не могу. Я каюсь перед тобой. Ты всё теперь знаешь. Если чего-то еще не знаешь или в чем-то не уверена – спроси меня. Я отвечу. На любой вопрос. Могу рассказать всю эпопею. В подробностях. С чего всё начиналось…           
- Не надо. Я понимаю. С чего и почему.
- Как хочешь. Я об одном тебя умоляю, - он поднял на нее темные, с глубинными огоньками глаза. – Не выходи замуж мне назло. Это же глупо. Нет, даже не глупо. Преступно. По отношению к самой себе.
- Назло? – переспросила Катя. – Вы сказали – назло? О нет. Вот тут вы ошибаетесь. Никакого зла. Ни к вам. Ни к Малиновскому. Ни к себе. Я никакого зла вообще больше не вынесу. Ни капли. Только добро. Понимаете? Я смертельно устала от зла – и я выбрала добро. Совершенно осознанно. А вас я простила. И вас, и Романа Дмитриевича. И Киру Юрьевну.  Я всех простила и с чистой совестью выйду замуж за Колю. И у нас родятся две дочки. Вот так.
Про дочек сказала с небывалой нежностью. Как с уже принятым, обязательным грядущим счастьем. В которое поверила.
Андрей попытался глубоко вдохнуть, но воздух застрял в горле.
- Ты его любишь? – получилось спросить практически одними губами.
Но она расслышала. Помедлив, покачала головой:
- Я стала осторожной с этим словом. Слишком разный смысл в него вкладывают.
- Вложи свой смысл. Тот, который тебе близок. Ты любишь Николая?
- В том смысле, который мне близок… да, люблю. Он теперь – моя жизнь, моя семья. Он и Нитка.
И тут что-то случилось со Ждановым. Всё, что держало его в статике, в относительном равновесии, делало голос ровным, беседу – трудной, болезненной, но спокойной, - всё куда-то улетучилось. Андрей резко подался вперед, к Кате. Но что он мог, со своим коломенским ростом и ширью в плечах, поделать с этим узким закутком под столом, между тумбочками, где обосновалась, как мышка в норушке, его, похоже, окончательно потерянная любимая? Только дотянуться до нее кончиками горячих пальцев и сдавленно, лихорадочно проговорить:
- Это неправда. Этого не может быть. И Нитку – мы нашли! Мы с тобой! И это я ее так назвал!
- И что? Вы теперь в суд предъявите права на отцовство? – Катя в стремлении избежать его прикосновений чуть не впечаталась в заднюю стенку стола. – Перестаньте! Это же смешно!
- Кать, - он всё же достал ее ладонь, которую она почему-то пыталась спрятать в рукав шерстяной кофты. – Ну, выбирайся уже, наконец, из этой берлоги для карликовых мишек. Не заставляй меня применять силу.
- Только попробуйте! - рассердилась она. – Я закричу!
- О чем закричишь? О том, насчет чего уже весь офис, кажется, догадался? Включая явно прозревшую Амуру, а значит, и женсовет в полном составе?..
Катя притихла.
- Выпустите меня, пожалуйста.
- Пожалуйста, - Андрей чуть отодвинулся.
- Нет, совсем отойдите.
- Я тебя не трогаю, - он отодвинулся еще. – Выбирайся.
Она неуверенно двинулась наружу. Смешно, неуклюже. Почти на четвереньках. Как тогда, на подиуме. В ее первый рабочий день.
…Ему бы сейчас в тот день. Вот с этим, теперешним, сердцем. Он бы ее на руках с того подиума вынес. И не отпустил бы больше. И ботинком заехал бы какому-нибудь папарацци с фотокамерой в его ржущую физиономию. И плевать на последствия. Он ведь нашел женщину всей своей жизни. А всё остальное – всего лишь декорации.
- Катя…
Даже не прикоснулся – только имя произнес. Но она тут же нервно дернулась и слишком рано попыталась выпрямиться. Ударилась головой о крышку стола и с тихим стоном опустилась опять на корточки.
- Больно? – испугался Жданов и обнял ее. Губами приложился к ушибленному месту.
Почему-то она не вырвалась. Такими осторожными, почти невесомыми, смиренными и целомудренными получились эти объятия. Человеку больно – его утешают. Пытаются снять боль. Это естественно.
…Смешные они, наверно, со стороны. Прямо папа и дочка.
- Андрей Палыч, у вас всё будет хорошо, - дрожащим шепотом произнесла Катя.
- Ты думаешь? – тоже тихо отозвался он.
- Я уверена. Все совершают ошибки. Но ведь всегда можно исправить. Вы же сильный человек.
- Ты сейчас про что? Про Зималетто?
- И про Зималетто. И про жизнь.
- Моя жизнь зависит от тебя.
- Нет, Андрей Палыч. У нас не сложилось. И не могло сложиться. Всё с самого начала было не так. Всё было неправильно. Это называется «не суждено». Не судьба. Разные пути. «Не садись не в свои сани» - знаете такую поговорку? Она очень верная. Если сядешь – будешь выглядеть глупо. Будешь мучиться. И обязательно всё в конце концов разрушится…
…Она всё говорила и говорила свои умные слова, а Андрей слушал, с трудом вникая в их смысл, и абсолютно парадоксально, по-идиотски был счастлив. Что вот так сидит на полу, вдыхает запах ее кожи, и ворсинки от кофты щекочут щеку. И никто ни на кого не кричит, никто ни за кем не гонится, не бросается злыми фразами, не бьется головой о стену непонимания. Ни зимы, ни лютого холода, ни одиночества.
…Милая моя, любимая. Что ты там говоришь? Я ничего не соображаю…
- Я не могу больше, когда так страшно и больно. Когда падаешь всё время куда-то. Или ждешь, что тебя столкнут. Я устала. Поймите меня, пожалуйста.
Ее ноздри трепетали – как будто тоже ловили его запах. Машинально, неосознанно. Ловили, забирали, прятали в тайники клеток. С жадностью.
- Мы будем работать вместе, Андрей Палыч. Мы должны закончить работу над ошибками. Вот это у нас получится. Всегда получалось. А сейчас мне надо документ доделать для Павла Олеговича. Я обещала.
…Она защищалась. Хваталась за привычное, за беспроигрышное. Даже сейчас, в этом тихом откровении. Похоже, это стало ее условным рефлексом.
- Павел Олегович уехал на срочную встречу, - вспомнил Жданов. - Документ может подождать до завтра.
- Завтра суббота.
- Значит, до понедельника.
…Еще вобрал в себя ее аромат. Еще, еще, еще. Как наркоман.
- Да, Андрей Палыч. Я совсем забыла. Кира Юрьевна…
- Что?
- Она уверена, что я участвовала в махинациях с подставной фирмой.
- Я в курсе.
- Она может рассказать. Александру. Вашему отцу…
- О нет, Кать. Она не расскажет. Я ведь с ней говорил.
- Но она…
- Она хотела сделать больно тебе. Ничего она больше не хотела. Поверь. И не переживай из-за этого.
- Тогда я пойду.
Последние три слова Катя произнесла твердо и настороженно, внутренне приготовившись к жесткому отпору, если он попытается ее остановить.
Андрей это ощутил очень четко. Хрупкий мир, который можно сбить одним напористым дыханием. Одним резким движением. И покорно ослабил объятия.
Катя встала, захватила пальто и сумку и быстро покинула кабинет.
Жданов так и остался сидеть на полу. Взял в руки всеми забытый степлер. Щелкнул им пару раз.
…Ей надо идти. Салат «Вальдорф», роллы «Калифорния», чизкейк. И всё такое прочее. Западное Дегунино, улица Весенняя, дом сорок четыре, квартира восемнадцать.
Вот ведь въелось в память. Как будто видел дом, на нем табличку: «Весенняя, 44». И дверь квартиры с цифрой «18».
Катя не поедет туда.
Катя не может – сейчас – туда – поехать!
Может, он цепляется за воздух, может, выдает желаемое за действительное. Но показалось - она отрывалась от него с безотчетным мучением. И унесла с собой бОльшую его часть.
…Жданов, ты сумасшедший. Нет, хуже. Ты сумасшедший, который знает адрес.

…Локтева приоткрыла дверь в кабинет и тут же поспешно ее захлопнула.
- Сидит, - сообщила она сгоравшей от любопытства Амуре. – На полу. Со степлером в руке.
- А лицо, лицо какое? Ну, выражение?
- Ой, не знаю! Я толком не успела разглядеть. Зато успела испугаться. Наверно, там жуть что за выражение!
- Надо было подольше посмотреть.
- Ага, подольше! Он бы в меня запустил этим степлером. Это вообще как будто не степлер был, а…
- А что?
- Граната, вот что.
- Надо было Катьку остановить, расспросить.
- Куда там! Пронеслась мимо как смерч!
- Что делается, мамочки мои… Что делается!
- Это надо срочно обсудить. Звони девчонкам. Общий сбор в курилке через пять минут…

13

Западное Дегунино. Улица Весенняя. Съемная квартира             
   
Целый час Зорькин отмывал от известки пол. Так угваздался и взмок, что следом отмывал самого себя под душем. Попшикался «Орифлеймом», подаренным Катей, принюхался – хороший аромат. Тщательно причесал мокрые волосы, облачился в костюм и побежал украшать стол.
Цветы – в центр. Крупные бордовые розы. Посуда, бокалы – всё намыто, всё сияет. Салфетки с бордовыми узорами – в тон цветам. Свечи. Длинные, тонкие, аристократичные. Ляпота.
Чего-то не хватает? Правильно. Музыки не хватает.
Коля вставил диск в музыкальный центр, нажал на кнопочку. Шнитке. Первый концерт. Мощная вещь. Шнитке – гений.
- Ваф, - подала тоненький голосок Нитка. Среагировала на музыку. А до этого лежала на диване и упоенно грызла старую газету.
- Тебе нравится? – горделиво спросил Коля и еще раз критически оглядел комнату. И чертыхнулся. Про пакет-то с мусором забыл. Стоит в самом центе и портит антураж.
Николай схватил пакет и потащил его к мусоропроводу.       
Спустился на один лестничный пролет, открыл крышку, приподнял пакет, и тут он, предатель, лопнул. Мусор посыпался во все стороны.
Пришлось собирать его руками и впихивать в черную «глотку» мусоропровода. Потом еще брюки отряхивать и пиджак. Слишком рано вырядился. Как будто себя не знает – обязательно ведь устряпается!
Коля вздохнул и пошел назад, в квартиру. И остолбенел в дверях комнаты.
У окна стояла незнакомая девушка и тихо плакала, закрыв лицо ладонью. А другой рукой теребила штору. Наматывала ее на тонкий палец.
И вся она была тонкой и светлой. Белый узкий свитерок, длинные белые волосы. В окно прямо над головой девушки светила луна, и создавалось впечатление, что незнакомка – как раз этой луны продолжение. Один из ее лучей, проникший в помещение.
- Здравствуйте, - растерянно пробормотал Зорькин.
Девушка вздрогнула и отняла ладонь от лица.
У нее были синие глаза и никакой косметики. Поскольку тушь с мокрых ресниц не текла.
- Здравствуйте, - почти шепотом ответила она.
- Вы ко мне?
Уместнее, конечно, было спросить, почему она запросто вошла в чужую квартиру, стоит у чужого окна и наматывает на палец чужую штору. Но незнакомка была в слезах, и ее было неизвестно за что жалко.
- Я не к вам, - виновато сказала девушка, - я к себе.
- В каком смысле? – озадачился Коля.
- В том смысле, что это моя квартира.
- Как?
- Ну… вот так, - еще более виновато кивнула она.
- Но мне эту квартиру сдала Лидия Михайловна. Я заплатил за полгода вперед. У меня ее расписка есть!
- Я знаю, - девушка слабо улыбнулась. – Лидия Михайловна – это моя мама.
- А. Так вы и есть хозяйка? Но вы же в Англии…
- Ну, как видите, я уже не в Англии, - тень печали легла на ее лицо. – Вы не волнуйтесь, я пришла только забрать кое-какие свои вещи. Мама говорила, что сдала квартиру очень симпатичной молодой паре. Красивая сервировка, - она скользнула грустным взглядом по столу. – А где ваша жена?
- Невеста, - уточнил Коля. – Она скоро придет.
- Я вам не помешаю. Сейчас всё быстро соберу и уйду.
- Не торопитесь, - смутился Зорькин. – Вы же хозяйка.
Девушка еще раз улыбнулась, стерла слезы с лица и представилась:
- Нина.
- Хорошее имя.
- Старомодное немножко, - она тихонько вздохнула. – Из добрых советских кинокомедий. Помните, про товарища Саахова?
- Помню, конечно. А я – Николай.
- Очень приятно. Вы меня извините, я расплакалась так, по-дурацки. Это всё Шнитке. Я не ожидала…
- Не ожидали… чего?
- Что войду, а тут Шнитке. Мой любимый Первый концерт. У меня с ним связаны кое-какие воспоминания. Нахлынуло…
- Давайте я выключу, - засуетился Зорькин.
- Нет-нет, что вы. Пусть будет. Шнитке – гений.
Нина наклонилась к тумбочке, открыла дверцу и стала вытаскивать какие-то альбомы и тетрадки, а Коля молча присел на стул.
Как-то очень странно он себя чувствовал. Разнервничался вдруг. И не в Шнитке, конечно, дело. Многие любят Шнитке, многие считают его гением. Совсем не удивительное совпадение.
Но всё было каким-то странным, необычным. Тихие слезы, синие глаза. Лунный цвет волос. И сам лунный диск в окне – величественный, нежно-грустный. Наваждение.
- Ваф, - бодро обнаружила себя Нитка.
Девушка от неожиданности выронила альбом из рук, расцвела и сразу сказочно похорошела:
- Господи! Собачка! Какая миленькая!
- Ну, миленькая – это сильно сказано, - хмыкнул Николай. – Она у нас вся какая-то… хм… непропорциональная. Дитя улицы.
- Она милая как раз в этой своей непропорциональности, - заметила Нина. – Мне нравятся странные вещи, странные люди, странные собаки. Однажды я целый час простояла у очень странного дома. Он был старый, и всё в нем было из разных эпох. Балкончики, окна, перила. Набор несуразностей. А я приклеилась к нему, будто меня приворожили.
…Ну вот, она тоже заговорила о странном. В этом состоянии Зорькин пребывал и не понимал, что ему делать и как себя вести.
- Вы ее подобрали? – спросила девушка.
- Что?
- Собаку.
- А. Да, - очнулся Коля. – То есть… Катя, моя невеста. Это она нашла Нитку.
- Нитку?
- Ага. Имя ей такое придумала.
- У вашей невесты доброе сердце, - Нина улыбнулась, а глаза ее оставались печальными. Удивительные глаза. Аквамарин.
Николай ослабил узел галстука. Ему было душно. Хотелось пить и хотелось успокоиться. Последнее не получалось, и он решил хотя бы утолить жажду - налил из графинчика в бокал вишневый сок.
- Хотите пить?
- Нет, спасибо, - отказалась девушка. Она складывала в большой пакет какие-то книги.
Коля потянулся к бокалу. И опрокинул его. Вишневая жидкость выплеснулась на белоснежную скатерть.
- Черт… - вырвалось у него огорченно.
- Не расстраивайтесь, - утешила Нина. – Тут, в шкафу, есть еще скатерть.
- Неудобно. Это ваша скатерть. Вы не виноваты, что у меня руки-крюки.
- Да что вы! С каждым может случиться, – она уже проворно перебирала  в шкафу вещи. – Вот, нашла. Возьмите. Свежая, чистая.
- Мне неудобно…
- Держите! – она настойчиво протягивала ему скатерть. – У вас такой красивый стол, и всё должно быть идеально. Это ведь романтический вечер, да?
- Да, - ответил Зорькин и покраснел.
Похоже, девушке это понравилось. Она смотрела на него с уважением. Почти с восхищением.
- Вы молодец, - голос ее был мягким, ласковым. – Это так важно – забота, внимание, желание радовать. Вашей невесте очень повезло.
Николай попытался сглотнуть, но что-то в горле прочно заглохло и пересохло. Сока-то он так и не выпил. Растяпа…
- И такой ремонт развернули, - продолжила  Нина. – Мне нравится цвет обоев. Весенний.
- Улица В-весенняя, - выдавил Коля. – И цвет в-весенний. Глупо, конечно…
- Мне нравятся глупости, - она легко рассмеялась. – Я устаю быть серьезной. Я в школе была прилежной отличницей, которая раз в весну забрасывала учебники и шла считать лужи. От дома до магазина. Или до сквера.
- А зачем считать лужи?
- В том-то и дело, что незачем. Просто так. А знаете, к таким обоям и шторы нужны соответствующие.
- Да, моя невеста хочет в мелкий зеленый горошек. Но я пока не нашел…
- Зеленый горошек? Какая прелесть. И что, нигде нету?
- Нету. Я пол-Москвы обегал.
- Рядом с маминым домом есть магазин штор, называется «Ламбрекен». Там очень большой ассортимент. Я посмотрю, если хотите.
- Да что вы. Не беспокойтесь…
- Ну какое беспокойство. Это же нетрудно, - Нина вложила ему в руки скатерть. – Давайте быстро всё поменяем. Я вам помогу.
Не успел Зорькин опомниться, как она освободила стол от посуды и свечей, сняла испорченную скатерть и постелила чистую.
- Смотрите, как славно. Эта даже больше подходит.
- Да, - машинально согласился Коля. – Нина, а вы… получается, вы вернулись в Москву раньше времени… а квартира занята?
- Я пока с мамой поживу. Мама болеет. Ей помочь нужно.
- А… Так вы поэтому вернулись? Мама болеет?
- Нет, не поэтому, - девушка аккуратно расставляла бокалы, тарелки и свечи, и тени грусти вернулись на ее лицо. – У меня там, знаете, не сложились отношения.
- С кем?
- С лондонскими туманами, - ответила она задорно.
Прятала печаль. Только в синих глазах она и таилась – едва уловимая, как призрак того самого лондонского тумана.
А потом Нина привела стол в идеальный порядок, зажгла одну из свечей, которая погасла, и сказала:
- Мне пора.
…Показалось, что она исчезнет, как и появилась – через окно, обратно к луне.

Вечер. Рейсовый автобус

Катя сидела у окна, полуприкрыв глаза. Огни, огни, огни. И пробки. Автобус двигался медленно, дергано. И люди в салоне были уставшими и сердитыми. Всем хотелось поскорее домой. К горячему чаю и телевизору.
…Я тоже еду домой, думала Катя. К Коле и к Нитке.
Она мысленно окуналась в их тепло. Остров. Обетованный берег.
А в темном окне проступало лицо Андрея Жданова. Это не огни, это его глаза.
Катю постепенно стало трясти. Противно, мелко. Руки – ходуном, и даже зубы постукивали.
Как начинающийся грипп. Или тропическая лихорадка.
Но от всех этих болезней с подъемом температуры не страшно, а просто муторно, мерзко.
А сейчас было страшно. Очень страшно и непонятно.
Кажется, она окончательно перестала ориентироваться, где правда, где ложь. Она заплутала в них, как в проклятом лесу, в котором все тропинки замыкаются друг на друга и никуда не выводят.
И этот автобус, как древний кашляющий старик, всё пилит и пилит в какую-то зыбкую неизвестность!
…Спокойно, отчаянно приказала себе Катя. А ну – прекратить панику. Немедленно!
Она полезла в сумку со смутным желанием ухватиться за привычные вещички. Платок, блокнотик. Кошелек. Пара шпилек для волос. Шариковая ручка. Пуговица.
Это была пуговица от Колиного пальто. Оторвалась сегодня в метро. И Катя забрала ее себе. «А то потеряешь», - сказала, смеясь. И еще сказала: «Вечером пришью».
Зажала пуговицу в кулачке и снова стала смотреть в окно. Глубокий вдох, долгий выдох. Глубокий вдох, долгий выдох. Дыхательная гимнастика.
…Пуговица в руке была теплой. И словно большая энергетическая пилюля, странным образом успокаивала. Замедляла пульс. Тормозила мыслительные процессы. Рисовала образы.
…Большой дом, лужайка, озерцо. Две девочки в розовых платьицах. Тонька и Сонька. Бегут, взявшись за руки, и заливисто смеются. Темные волосы прыгают по плечам.
И не оборачиваются, проказницы...
Ах, этот автобус, старый ворчун, что ж он тащится так медленно?..
…Наконец, Западное Дегунино. Нужная остановка.
Катя соскочила с подножки и устремилась по направлению к дому.
Совсем тепло было этим вечером. Предвестники весны плыли по темным улицам.

Всё тот же вечер. Офис Зималетто. Бар.

Малиновскому было комфортно. Он цедил виски и пел павлинью песнь свеженькой рыженькой модели-хохотушке, пристроившейся рядом с бокалом коктейля.
- Жизнь, - разглагольствовал Роман, - была бы серой и скучной без рыжих красок. Рыжий – цвет Солнца. Цвет Галактики, в которой зародилось человечество. В рыжих волосах – огонь, добытый Прометеем. Искра, Божий дар. Это ведь ваш естественный цвет, милая Настенька?
- Конечно, - горделиво хихикнула она.
…Врала, разумеется. Выкрашена каким-нибудь «Гарньер-колором», сходу определил Малиновский. Но какая, на фиг, по большому счету разница?
Приятный расслабон оборвал Жданов. Он резко откуда-то вырулил, черный, сосредоточенный, нервный,  и коротко велел:
- Пошли.
- Ты просишь о невозможном, - возразил Рома. – Не могу я сейчас пошлить, тут всё-таки дама, ты не заметил?
- Пойдем со мной, каламбурист!
- Вот так всегда, несравненная Анастасия, - пожаловался девушке на свою тяжкую долю Роман, красиво откланялся и нехотя поплелся вслед за другом.
- Эй, - окликнул он его в спину. – Остановись и, будь добр, объясни, куда ты меня ведешь. Может, я не хочу туда идти?
Андрей развернулся, подошел к нему вплотную.
- Ты, кажется, желал прокатиться на «Инфинити»? Держи ключи.
- Блин, Жданов, у тебя настроение меняется, как погода в Саргассовом море. То отдай ключи, то держи ключи! Поздно, батенька, я уже выпил! Я такси собирался вызвать.
- Ладно, я поведу. Но ты поедешь со мной.
- На «Инфинити»? – оживился Малиновский. – На дискотеку, девчонок кадрить? А мы сойдем за шестнадцатилетних тинейджеров, одолживших машину у папы-олигарха?
- Мы поедем и вернем машину и ключи, - на Андрея остроты не действовали. – Ее законному владельцу.
- Угу. Что-то мне подсказывает, что ты имеешь в виду Николая Зорькина. Только я не врубаюсь – с чего это мы, как лохи, потащимся на ночь глядя вручать ему ключи от рая? Может, еще бантик к брелоку привяжем и скажем, что это свадебный подарок?
- Ром, ты мне друг или нет?
- Вот ничего нет опаснее этой фразы, Палыч, - испугался Роман. – После нее обязательно последует обрисовка какой-нибудь мутной идеи, из-за которой я непременно попаду в дурацкое положение! Что ты задумал?
- Понимаешь, она… Катя… Она отправилась сейчас к Зорькину, туда, по их новому адресу. А может, не отправилась. Я не знаю. Но меня это сводит с ума. Я не могу поверить. Умом могу, а… в общем и целом, не могу и всё! Ты войдешь, чтобы передать ключи, и… просто посмотришь, правда это или нет. Их отношения. Их свадьба. Правда или спектакль? Ты всё поймешь, у тебя глаз алмаз. Я мог бы сам, но я за себя не ручаюсь. Я боюсь что-нибудь натворить. Пожалуйста, Ром.
Малиновский безмолвно переваривал услышанное.
- То есть, - задумчиво заговорил он, - если я правильно уразумел… Мы сейчас отправимся в гнездышко двух почти новобрачных, я позвоню в дверь и с радостной улыбкой законченного идиота вручу голубкам ключи от машины. Потом я с видом умирающего от жажды попрошу стакан воды. И пока сердобольная Катюша будет мне ее наливать из крана, я опытным глазом сыщика, в который у меня встроен фотоаппарат, зафиксирую покадрово обстановку: дорожку из лепестков роз, ведущую в спальню, и милый пеньюар из итальянского шелка, висящий на дверях ванной?.. Андрей Палыч. А, Андрей Палыч? Это седьмой класс средней школы. Даже не восьмой. Для восьмого – уже смешно. Ты спятил?
- Я люблю ее, - четко сказал Жданов.
- Это я понял. Это я как раз давно уже понял! – обозлился Роман. – Я не понял, как ты всерьез можешь предлагать мне такое! И почему в твою замечательную и местами здравую голову вообще пришла мысль, что там у них – спектакль?
- Да потому что!..
Он оборвал себя. Не мог выдать Шуру. История злосчастного розового пакета – под грифом «Секретно». Сухо закончил:
- Нипочему. Нет логики. Мне очень плохо. Ты мне поможешь?
- Андрюх, но это безумие.
- Я знаю.
- Этот вечер закончится в милиции.
- Не исключено.   
- У меня есть хоть какой-нибудь жалкий шанс тебя отговорить?
- Нету.
Малиновский принял вид, которому позавидовали бы все мученики мира, и скорбно поприветствовал сам себя:
- Добро пожаловать в клуб самоубийц, Роман Дмитрич. Поехали…

0

8

14

Западное Дегунино. Улица Весенняя. Съемная квартира

Катя открыла дверь своим ключом, и ей навстречу радостно заковыляла Нитка, осторожно ступая на больную лапу.
- Ваф! Ваф! – поприветствовала она хозяйку, усердно крутя хвостом-сосулькой.
- Здравствуй, - Катерина наклонилась к ней, погладила смешную приплюснутую мордочку.
Песик зажмурился от удовольствия. Потешно сопел и покряхтывал, принимая непривычную ласку. Кажется, он робко начинал верить в то, что не всё в этой жизни так больно, обидно и ужасно.
В квартире была полнейшая тишина.
- Коль! – позвала Катя и, скинув пальто, прошла в комнату.
Зорькин стоял у окна с отдернутой шторой, прямо под лунным диском. Обернулся и тоже двинулся навстречу невесте.
Она протянула к нему руки, и он подхватил ее. Обнял.
- Ваф! – суетилась возле их ног Нитка. – Ваф!
Просила подтверждения того, что она не чужая на этом празднике жизни. Что ей всё не померещилось и не приснилось. Эта новая, чудесная, сказочная жизнь.
- Я так бежала, - шепнула Катя, не открывая глаз. – Чуть не поскользнулась. На улице уже столько слякоти.
- Весна, - тоже шепотом отозвался Николай. – Почти весна. Ты тяжело дышишь.
- Говорю же – бежала. Даже пешком – по лестнице. Лифт был занят…
- За тобой никто не гнался?
- Не знаю. Я не оборачивалась.
- Ты поосторожнее. Весной, знаешь… активизируются всякие маньяки.
- Шутишь? – улыбнулась она.
- Пытаюсь.
- Ты какой-то напряженный…
- Я долго ждал.
- Прости. Автобус тащился еле-еле.
- Ужин привезли минут сорок назад.
- Так всё красиво, - не отрываясь от него, Катя повернула голову к столу. – Ты такой молодец.
- Да прямо. Тоже мне доблесть – ужин в ресторане заказать. Горячее, наверное, остыло.
- Не страшно. Мы подогреем.
- Голодная?
- Не знаю. Не поняла еще…
- Налить тебе вина?
- Налей. Обязательно налей мне вина.
Коля наполнил ее бокал вином изысканного рубинового цвета, взял, со всей тщательностью и осторожностью, за тонкую высокую ножку, протянул невесте.
- А себе? – спросила она.
- А себе я… себе я, пожалуй, налью вот этого. Чуть-чуть.
Зорькин открутил пробку на другой бутылке, с темной жидкостью.
- Виски? – удивилась Катя. – Разве ты пьешь виски?
- Ну, я же мужчина, - смутился он.
- Да я не сомневаюсь, Коль, что ты мужчина. Но мне казалось, с крепкими напитками у тебя не очень хорошо получалось… хм… управляться. Вспомни свое общение с адвокатами. Оно, кажется, маминым рассолом закончилось?
- Тогда водка была. Много водки. Это не то.
- Ну ладно, - неуверенно кивнула Катя, приглядываясь к нему. – С тобой точно всё в порядке? Какой-то ты… какой-то не такой.
- Я такой, - решительно возразил он. – Я абсолютно такой! Ну, может, немножко волнуюсь. Это же нормально? Ты вон, тоже… всё еще дышишь не очень ровно. Хотя давно уже никуда не бежишь…
- Значит, мы оба немножко волнуемся, - с улыбкой согласилась она. – Давай выпьем.
- Давай.
Чокнулись бокалами, и Николай выпил первым. Маленькую порцию, но залпом. Катерина сделала пару глотков. Выдохнула:
- Хорошо…
- Ага, - подтвердил он, мужественно не поморщившись. И спохватился: - А что мы стоим-то?
- Да я… - Катя, будто очнувшись, оглядела себя. – Я даже сапоги не сняла. Совсем голова не на месте. И вся автобусная и дорожная грязь на мне. Я сейчас душ приму. Подождешь?
- Конечно, - торопливо ответил Зорькин. – Я пока разогрею горячее. Которое давно уже не горячее.
- Ладно. Я быстро. А то от меня, кажется, интенсивно пахнет бензином.
Она ласково улыбнулась Николаю и скрылась в ванной.
Пустила воду мощной струей и стала снимать одежду.
Не чувствовала она, конечно, никакого запаха бензина.
Это был запах Андрея Жданова.
Нет, не его дорогущей туалетной воды, а его самого. Придется сдирать с кожи. Вехоткой и ногтями. Еще б изобрели такой ершик, который вычищал бы изнутри. Запахи, горечь, воспоминания, иллюзии. Всё на свете.
…Колька, милый Колька. Так старался. Готовился. Волнуется.
Ничего. Тепло и нежность тоже рождают любовь. Процесс, сходный с химическим.
Катя вылила на вехотку целый колпачок душистого геля с ароматом жасмина.

- Ваф, - весело подала Нитка тонкий голосок.
Зорькин вышел из оцепенения и посмотрел на пустой бокал. Подумал и налил себе еще виски. Побольше.
Не очень это, конечно, правильно. А точнее, совсем неправильно. Впору себя возненавидеть.
А главное – ну глупость полнейшая! Ничего не случилось. Ничего не изменилось.
Чужая девушка по имени Нина. С какой-то чужой, неведомой тайной. Чужая далекая луна в окошке.
Это вообще похоже на картину художника-сюрреалиста, которая зацепила при посещении галереи. Или на короткометражный фильм в жанре арт-хауса, который не понять о чем, но заворожил.
Так то фильм и то картина. Они для созерцания, а не для жизни.
А роднее и ближе Катьки никого на свете нету.
Коля встряхнул головой и решительно выпил виски. Нет, он не опьянеет нисколечко. Он только немного расслабится. Сегодня такой важный вечер.
В прихожей прозвенел звонок. Коротко и деликатно. Кто бы это мог быть? Соседка за солью?..
…Нина, пришла в голову абсурдная мысль. Забыла что-то из вещей и вернулась. Нет, немыслимо. Она бы не вернулась. По крайней мере, не сегодня. Она самолично зажгла одну из свечей на столе, сервированном для романтического ужина. Она ни за что бы не пришла сюда…
Тем не менее, отпирая замок, Зорькин пребывал в состоянии мелкой, наподобие легкого простудного озноба, лихорадки. Которая тут же прошла. От изумления.
В дверях стоял бывший вице-президент Зималетто и нынешний владелец по доверенности Ника-модой Роман Малиновский.
- Добрый вечер! – с милым воодушевлением произнес незваный гость.
- Что-то я засомневался, что он добрый, - хмуро ответил растерянный Николай. И покачнулся. И сообразил, что ему нехорошо. Вот как-то совсем нехорошо. Что-то с головой – будто ехала куда-то. В неведомые дали.
- Ваша реакция понятна и естественна! – с оптимизмом согласился пришелец. – Но я позволил себе вас побеспокоить по приятному поводу. Дело в том, что…
- Откуда вы узнали адрес? – перебил Зорькин. – Вам Катя сказала?
- Адрес, - задумчиво повторил Роман. – Действительно. Откуда я узнал адрес?.. Вот загадка-то. В мире столько всего неразгаданного, уважаемый Николай Антонович! Один Бермудский треугольник чего стоит. Вы со мной согласны?
- Ну… в общем, да, - вынужден был признать сбитый с толку Коля и прислонился к стене. Перед глазами всё подозрительно поплыло.
А Малиновский, сияя улыбкой, продолжил вдохновенную речь:
- Так вот, дело в том, что руководство Ника-моды в лице меня посовещалось… эээ… само с собой и решило торжественно вернуть вам вот это.
Он протянул руку. На указательном пальце висел ключ от машины. Знакомый брелок в виде звездочки.
- Ваф! – в прихожую приковыляла Нитка. – Ваф! Ваф! Ваф!
- Здрасьти! – вежливо поздоровался с ней Роман.
- Ваф! Ваф! Ваф!
- Спасибо, хорошо поживаю, - ответил он галантно. – А вы?
- Ваф! Ваф!
- Подождите, - пробормотал Коля. – Это цирк какой-то…
- Это не цирк, драгоценный Николай Антонович, это ключи от вашей машины. Руководство Ника-моды в лице меня признает неоценимый вклад вашего таланта и трудолюбия в приумножение финансов фирмы и считает верным и справедливым возвращение вам прав на владение данным транспортным средством. Держите!
- Я не могу. Катя… против… - с трудом выговорил Зорькин. И поехал по стенке вниз.
Малиновский успел его подхватить. Ключи при этом брякнулись на пол.
- Николай, что с вами?
- Я в порядке, - Коля схватился рукой за голову. – Я в п-полном п-порядке. Не трогайте меня!
- Ну разумеется, вы в полном порядке, - Малиновский продолжал крепко его держать. – Давайте-ка вы пройдете в комнату и присядете. Сидя вы будете в еще большем порядке, уверяю вас.
- Я сам могу!.. До… до… дойти.
- Сам, сам. Конечно же, сам.
При помощи Романа Коля добрел до комнаты и опустился на стул.
- О, какая красота! – оценил сервировку Роман. – Прозрачный намек, что я не вовремя! А где же Катюша?
- В душе. Она не должна вас видеть… - Зорькин осторожно трогал пальцами лоб, затылок, встряхивал головой. – Да что же со мной такое?..
Малиновский взял в руки бутылку виски.
- Вы что пили? Вот это?
- Да. Но немного. На дне бокала, а потом еще… Больше…
- Угу. Сначала немного, потом побольше. А раньше виски пробовали?
- Н-нет…
- Ясно, - вздохнул Малиновский. – Эх, Николай Антонович, Николай Антонович. Поосторожнее надо с новыми напитками. Я как-то в первый раз абсент попробовал. Пятьдесят граммов. Всё. Процесс пробы помню, а что было дальше – не помню. Хоть убей. К тому же не исключено, что вам палево подсунули. Наклейка какая-то подозрительная. Где брали?
- В су… супермаркете.
- О, там могут и ослиную мочу спиртом разбавить. Про специализированные магазины не слышали?
- Я не пьян! – испугался Коля. – Мне нельзя быть пьяным! Сегодня… сегодня…
- Сегодня что?
- Неважно, - ушел от вопроса Зорькин и густо покраснел. – Мне надо протрезветь. Срочно…
- Нашатырь есть? – деловито осведомился Роман.
- Нашатырь?
- Ну да, нашатырный спирт. Несколько капель на полстакана воды.
- Я не знаю, - Николай попытался встать. – Кажется, вон там, в тумбочке, какая-то коробка с лекарствами…
- Да сидите уже! – остановил его Малиновский. – Я поищу. Тэкс, что у нас тут?.. Йод, зеленка. Таблетки от кашля. Нитроглицерин. Просроченный. У кого-то были проблемы с сердцем, но давно. Хм… Нашатыря не вижу. Фотку вижу. Девушка. Ничего, зачетная. Глаза синие…
- Дайте сюда! – вскричал Зорькин.
- Пожалуйста, - удивился такому волнению Роман. – Я ж только посмотрел.
Коля схватил снимок. Нина. В Лондоне, на фоне Биг-Бена. Улыбается, волосы придерживает. Ветер…
Собирала книги, тетради, альбомы. А фотография осталась.
- Сестра? – понимающе кивнул Малиновский.
- Чья сестра?
- Ну, ваша, конечно.
- С-сестра, - с вызовом подтвердил Николай. – Д-двоюродная.
- Ну-ну. Я так и понял. Может, познакомите?
- Слушайте, вы… - рассердился Коля.
Но закончить не успел. Погас свет. Сразу и везде. Теперь комнату освещали только зыбкие огоньки свечей.
- Что это? – озадачился Зорькин.
- Темнота, - спокойно ответил Роман. – Друг молодежи. Кина не будет, электричество кончилось.
- Катя, - заволновался Коля и вскочил. – Я отнесу ей свечку.
- Вы сейчас загремите с этой свечкой в коридоре. Вы ж на ногах не стоите.
- Очень даже нормально я стою! – заявил Зорькин, схватил свечу и устремился к прихожей. В дверях его повело на косяк, возле которого короткое путешествие и закончилось буханьем на пол.
- Коооль! – раздался голос Катерины из ванной. – Что со светом?
- Не знаю! – отозвался он, барахтаясь на полу и пытаясь подняться. – Сейчас я тебе свечку принесу!
- Может, лучше я? – шепотом предложил Малиновский.
- А поумнее вы ничего придумать не могли?! – сердито зашептал в ответ Зорькин. – Вас вообще здесь не должно быть! Уходите!
- Ваф! Ваф! Ваф! – металась вокруг него Нитка.
- Коль, не надо свечку! – крикнула Катя. – Тут фонарик есть! Я сейчас оденусь.
- Фонарик в ванной? – тихо захихикал Рома. – Да вы затейники!
- Это фонарик хозяев. И это не ваше дело! – разъярился Николай.
- Хорошо, хорошо. Давайте руку, сами не подниметесь. Что вы вцепились в эту свечку, у вас и без нее равновесие аховое!
- Не прикасайтесь ко мне!
- Ну, если вам хочется сидеть на полу – воля ваша. А свечку отдайте. Пойду на щиток гляну. Может, элементарно пробки вышибло.
- Я сам гляну!
- Если вы скатитесь с лестницы и свернете себе шею, это будет на моей совести, - Малиновский бесцеремонно забрал у него свечу и пошел к выходу.   
Открыл дверь на площадку и шагнул в полнейшую темень, держа перед собой свечку с маленьким колеблющимся пламенем.
- …! – тут же донесся до Коли его приглушенный возглас.
- Что там? – забеспокоился Зорькин, которому наконец удалось встать, опираясь на косяк.
- Так и заикой оставить можно! И ты мне ногу отдавил! – продолжал кипятиться Роман.
- Я?! – поразился Николай. И услышал с площадки другой тихий отрывистый голос:
- Что случилось?
- Вот именно, Жданов, что случилось? – сердито перенаправил вопрос Малиновский. – Ты чего приперся? Ты вообще представляешь эффект, когда случайно в кромешной тьме выхватываешь свечой чье-то лицо? Твое, между прочим, на вурдалака было похоже!
- Я сидел в машине и увидел, как в квартире свет погас. В то время как ты – тут. Что я должен был подумать?
- А что тут думать? Яснее ясного, в квартире – романтический вечер! А я – свечку держу! Всё как полагается! Блин… Где тут щиток?
- Дай сюда свечу, - потребовал Андрей.
- Ни фига! Я и так ее с трудом отвоевал! Обожаю делать общественно полезные дела, и моя вторая профессия – электрик! – заупрямился Роман и стал осматривать стены.
- Господа, - Коля уже добрался до двери прихожей, растерянный, злой и очень плохо владеющий языком. – Я н-настоятельно прошу вас п-покинуть мою квартиру. Пока еще просто прошу. А н-не вызываю милицию. Но это только пока!
- Да мы не в вашей квартире, мы на площадке, - отозвался Малиновский. И обрадовался: - Ура, я нашел щиток!
- Ваф! Ваф! Ваф! – Нитка уже тоже была на площадке. – Ваф! Ваф!
- Где Катя? – спросил Жданов.
- А вот это вас вообще не касается! – взвился Николай.
И опять его качнуло. Теперь его подхватил Андрей, и это было стократ ужаснее.
- Н-не смейте меня трогать!
- Тихо, тихо, - Жданов его выпрямил. – Вам что, плохо?
- М-мне хорошо! Оставьте м-меня в покое! Уб-бирайтесь!
- …! – раздалось со стороны щитка, и зыбкий огонек, доселе тускло освещавший пространство, погас. – Меня током ударило!
- Я говорил – отдай свечу, электрик хренов! – Андрей осторожно прислонил Зорькина к стене. – Так. Николай, стойте ровно. Не шевелитесь. Малиновский, ты там живой? Держись, я иду.
- Дурдооом, - протянул тоскливо Коля. – Ну почему именно сегодня… Почему?! Почему такой странный… этот вечер…
- Философский вопрос, - мрачно изрек откуда-то из тьмы Роман. Он шарил по полу в поисках упавшей свечи. – Однажды у меня сорвалось свидание, потому что в квартире моей подруги прорвало сантехнику. Побегай по щиколотку в фекалиях – и от всего романтизма один пшик останется. Люди так постыдно зависимы от жилищно-коммунальных услуг…  Ай! Я думал, это свечка, а это животное… Оно кусается?
- Ваф! Ваф! Ваф!
- Малиновский, куда ты, интересно, умудрился залезть, что тебя током шибануло? – усмехнулся Жданов. – Тут же вот, рычажок вылетел. Надо было его просто поднять. Вот так.
…Вспыхнул яркий свет. И трое мужчин одновременно увидели Катю.
Она стояла в дверях квартиры в бежевом халатике и с влажными распущенными волосами.
- Ваф! – радостно поприветствовала хозяйку Нитка. Присела возле Романа и сделала лужицу. Потешная ее мордочка выражала восторг.
- Так, - произнесла задумчиво Катерина, переводя взгляд с одного на другого.
- Я не в-виноват, - поспешно сказал Зорькин, заикаясь. – Они сами пришли!
- Правда? – она усмехнулась, глаза были спокойными и строгими. – А адрес ты им зачем сообщил?
- Я н-не сообщал!
- Коль, адрес знали только мы с тобой. Даже родители не знают ни дом, ни квартиру. Мистика?
- Я п-понятия не имею, откуда у них адрес!
- В квартиру они тоже сами вошли? Там шарфик на стуле висит. Ваш, Роман Дмитриевич?
Малиновский то ли оглох, то ли онемел. Таращился на Катю и пытался определить, какое отношение эта интересная девушка с распущенными волосами имеет к Екатерине Пушкаревой. Она его удивляла как-то постепенно и по частям. То восхитительным платьем, то волосами и глазами густого цвета очень спелых вишен.
- Кать, не сердитесь, - виновато заговорил Андрей. – Мы просто… мы ключи привезли от машины. А тут свет погас…
- Мы ведь с вами, кажется, уже договорились насчет машины.
- Да нет, знаете ли, не договорились. Не пришли к консенсусу, - Жданов смотрел на нее с горькой нежностью. – Давайте решать голосованием. К Ника-моде имеют непосредственное отношение три человека: вы, господин Зорькин и господин Малиновский. Кто за то, чтобы оставить «Инфинити» во владении Николая?
- Андрей Палыч, - Катя хмурилась и покусывала губу, - прекратите балаган. Какое голосование, вы с ума сошли?
- Обычное голосование, Катенька. Когда люди не могут договориться, они голосуют.
- Бред какой-то, - она стремительно повернулась к жениху. – Коля, скажи им, что тебе не нужна машина. И что нам не нужны сейчас гости!
- Офигеть, - подал голос с пола Роман. Он так и не соизволил подняться. – Сто тысяч долларов просто так валяются там на асфальте, и никому они не нужны. Может, поймаем какого-нибудь одинокого прохожего и всунем ему ключи? Тут, в тумбочке, нитроглицерин есть, если счастливчику с сердцем поплохеет. Правда, просроченный…
- Отлично, - Катерина нервно рассмеялась, - гости уже в курсе, какие там у нас лекарства в тумбочке… Зорькин, что ты молчишь? Что тут происходит, а?
- П-прости, - жалобно ответил тот, стараясь удержать равновесие, но получалось плохо – мотало по стене из стороны в сторону.
- Коль, ты что, пьяный?
- Я? Д-да нисколько!
- Это они тебя напоили?
- Вот уж фигушки! – возмутился на незаслуженное обвинение Малиновский. – Он уже был такой! Между прочим, опасно оставлять жениха наедине с коварной дамой по имени «бутылка виски».
- Так, - Катя закрыла глаза и тут же их открыла. – Кажется, вечер удался на славу. Я прошу вас уйти. Всех троих.
- Кааать! – взмолился Николай. – Ну, прости!
- Прощаю, Колька, - она нагнулась, подняла ключи от автомобиля и отдала их Жданову. – Вас трое, вот и голосуйте, чья машина. Я устала и хочу спать. Нитка, иди сюда. Девочки остаются. А мальчики – уходят. Андрей Палыч, - короткий взгляд-ожог в его сторону. – Не бросайте, пожалуйста, Колю одного, отвезите его домой, к маме.

15

Западное Дегунино. Улица Весенняя. «Инфинити»

- Садись в машину! – Жданов распахнул перед Николаем заднюю дверцу.
- Вы мне не тыкайте! – Коля вырвал рукав пальто из его цепких пальцев. – Мы с вами на брудершафт не пили!
- Да ладно тебе.
- Никакое не «ладно»! Никуда я с вами не поеду! Вы всё испортили! Ненавижу вас! Обоих!
- Не, нормально? – изобразил обиженного Рома, доставая из кармана пачку сигарет. – Мы ключ привезли, мы свет починили. А кое-кто трусливо покушал виски, тайком, пока невеста в ванной. Тебя ж за это выставили, ты что, не уразумел?
- Я бы ей всё объяснил… если б не вы! – Зорькин упрямо отпихнул от себя дверцу. – Чешите  вы!.. В-вернее… езжайте! А я пешком пойду! И не тыкайте мне, я сказал!
На свежем воздухе Николай протрезвел настолько, чтобы выражаться более-менее внятно, но не настолько, чтобы разум контролировал эмоции.
- В машину. Быстро, - отрывисто велел Андрей. – Меня Катя просила тебя доставить в целости и сохранности. Поэтому свяжу – но доставлю. Понятно?
- Угу, - согласился Малиновский. – Из этой дыры пешком – только в темный лес, к волкам. Не упорствуй, жених. Слушай старших.
- Иди на!  - четко выдал вдруг Коля. Но закончить не смог. Видимо, слишком протрезвел.
Роман от неожиданности выронил сигарету.
- Ни фига себе, - восхитился он. – Куда-куда мне идти? Поконкретнее, плиз!
- Садись, Николай, - Жданов вторично открыл перед ним дверцу.
Зорькин почему-то ослабил сопротивление. Закинул с достоинством за плечо шарф и забрался в салон. Дверцу резко захлопнул за собой.
- Перекур, - объявил Малиновский. – У меня стресс. Сначала меня чуть не пришибло током. Потом меня чуть не описала собаченция, прабабка которой явно согрешила с «гремлином» из ужастика. И под конец меня почти послали. В веселое эротическое путешествие.
- Дай сигарету, - мрачно попросил Андрей.
- Ну, началось. Палыч, тебе напомнить, что ты не куришь, а только бездарно переводишь табачные изделия? Почти по сто рублей за пачку!
- Всё по-настоящему, - Жданов вырвал у него сигарету. – Никакой не спектакль. Черт! Они действительно – жених и невеста. Ну, где твоя проклятая зажигалка?
- Андрюх, не суетись под клиентом, - Рома поднес ему огонек. – На мой опытный взгляд, не всё так однозначно. Какие-то они оба нервные.
- Так любой был бы нервным, если б к нему ворвался на ночь глядя… черти кто!
- Не, не, - отмел Малиновский. – Катерина-то еще ничего… хм… очень даже ничего. В смысле – держится. А вот господин ЗорькИн…
- Тихо.
- Господин ЗорькИн, - понизил голос Роман, - какой-то разобранный. Вот ты бы стал глушить виски, пока дама удалилась в душ?.. Ой, блин… Кого я спрашиваю?..
- Я тебя сейчас убью.
- Согласен, аналогии неуместны. И всё же! Если всё так хорошо и радужно, и любовь-морковь, то поведение Николя – странноватое.
- Зато сцену она ему устроила – как обиженная супруга, -  Жданов глотал дым, кашлял и глотал, и в голосе его было отчаяние. – Было бы ей всё равно… не выгнала бы она его. Тем более – на наших глазах. Да еще попросила. О нем позаботиться…
Малиновский посмотрел на друга с сочувствием. И с изумлением. Ну надо же. Как, бывает, корежит от ревности, от горя. От бессилия. И всё – внутри. Кому-кому, а уж Жданчику тяжелее тяжкого, когда – внутри. Без крика и без размахивания кулаками. Без выпускания пара.
- Слушай, Палыч…
- Хватит болтовни, - оборвал Андрей и сильным щелчком отправил сигарету в свободный полет. – Поехали.
…Хлопнули одна за другой передние дверцы, и машина мягко тронулась с места.
Зорькин сидел, ощетинившись и опустив голову, сжавшись в комок, как еж в компании двух медведей. Безмолвствовал. Жданов за рулем тоже молчал. Рома понасвистывал песенку, поскучал и решил разрядить обстановку:
- Анекдот хотите?
- Нет, - ответил Андрей.
- Ну и зря. Коля? Как насчет анекдота? Хороший анекдот. Возвращается муж из командировки…
- Ненавижу, - угрюмо произнес Николай.
- Кого? – хихикнул Малиновский. – Мужа или командировку?
- Вас обоих.
- Ууу. Вы повторяетесь, мсье ЗорькИн. Между прочим, ненависть – гадкое чувство. Непродуктивное и неполезное. Для вашей же кармы. Кстати, а можно спросить – за что?
- Помолчи, - коротко попросил его Жданов.
- Не, ну мне правда интересно, - уперся Роман. – За что он нас ненавидит, а? За внеурочное вторжение? Серьезно, что ли? Так это же глупо. Мы ж с позитивом пришли! Да если б в квартире нашатырь оказался, он бы через пять минут огурцом был перед невестой… благодаря моей чуткости и заботе! А в ответ – ненависть? Однааако...
И тут Коля не выдержал. Поднял голову и подался вперед, и заговорил, негромко, но яростно:
- Точно, ну как я смею вас ненавидеть? В самом деле – за что? Чувство, недостойное таких позитивных и великодушных джентльменов. Я обязательно перед этими джентльменами покаюсь. Слезно попрошу прощения. Но только тогда, когда мне память отшибет начисто. Когда я напрочь забуду, как эти благородные господа решили обмануть и унизить девушку, которая сделала для них столько добра. Как они взяли и обошлись с ней как с вещью, как с соломенной куклой. Потоптались по ней, отряхнулись и пошли себе. А, господин Малиновский? Вы отточили свой литературный талант на пошлых открытках? Поднаторели в изяществе эпистолярного жанра и высокого слога, когда сочиняли свою инструкцию?
В просторном салоне «Инфинити» повисла мертвая тишина. Пауза протяженностью с полминуты и весом с тонну.
- Черт… - сорвалось наконец шепотом с губ Андрея.
Малиновский пристально глядел на него сбоку.
- Ты знал? – спросил он.
- О чем?
- О том, что жених с невестой – в курсе? Знал, знал. По лицу твоему непроницаемому вижу. Знал и молчал.
- Какая разница – знал, не знал?
- Большая разница. Ты меня идиотом выставил. Огромное тебе за это спасибо!
- Ром, прекрати. Несущественно это сейчас.
- Нет уж, извини. Что значит – несущественно? И с какой стати ты меня втемную использовал?
- А это разве не ваш излюбленный метод – использовать втемную? – усмехнулся Коля, откинувшись на спинку сиденья. – Что, страшно? Асфальт горит под ногами? Ничего. Бояться иногда полезно. Очень эффективно лечит. От самонадеянности.
Малиновский круто развернулся в его сторону. Он был очень зол.
- Слушайте меня внимательно, Николай Антонович. Если вы сейчас полагаете, что досконально разобрались в ситуации, то от самонадеянности надо прежде всего лечить вас. Можете мне не верить, но это вы ни черта не смыслите – что вообще происходит!
- Да неужели? – хмыкнул Зорькин. Но уже не очень уверенно, озадаченный негодующим тоном Романа.
- Нам надо поговорить, - сказал Жданов, не отрывая взгляда от лобового стекла. - Вон, впереди какое-то кафе или бар. Остановимся.
- Никуда я с вами… - начал было решительно Коля, но Малиновский его перебил:
- Пойдешь как миленький. Речь он обвинительную задвинул, ну надо же! Генеральный прокурор Российской Федерации!
И прочитал неоновые буквы над входом в бар:
- «Лав стори». Хм. Какое символическое название…

Западное Дегунино. Улица Весенняя. Съемная квартира

Нитка была маленьким псом-несмышленышем с подбитой лапой. А поди ж ты – сообразила, что что-то не так с ее только что обретенным хрупким и теплым мирком. Поэтому она, скуля, вяло послонялась по прихожей, без энтузиазма погрызла каблук сапога и посеменила в комнату, к стулу, на котором сидела хозяйка. Уселась у деревянной ножки и выдала звук примерно такого сочетания:
- Иуиуиуа.
И тут же хозяйкина ладонь погладила собачку по голове. И ответила что-то на своем непонятном человечьем языке. Но интонации у этого языка были ласковые, и Нитка сразу приободрилась. Потому что интонации – они ведь куда важнее слов. Интонации сближают людей и собак, и вообще – разные виды живых существ. Интонации передают любовь и нежность, заботу и внимание.
Иногда, правда, они передают ненависть, презрение и злобу. Но об этом Нитка предпочла забыть и никогда не вспоминать. И улыбалась во всю свою приплюснутую мордочку.
А потом хозяйка произнесла что-то грустное, и собака опять насторожилась, переполнилась тревожным сочувствием. А что она могла? Только ткнуться холодным носом в хозяйкины пальцы, перебирающие ее белую шерстку. Это означало: «Не надо печалиться, вся жизнь впереди». Хотя, в силу возраста, щенок-подросток не мог знать эту песню.

- Я всё делаю не так, - пожаловалась Катя Нитке, поскольку больше жаловаться было некому.
Конечно, она сразу стала переживать, что выгнала Кольку. Из этой квартиры, где он так славно и добросовестно возился с побелкой и обоями. Из их общего будущего дома.
Ее просто страшно разочаровало и больно задело это сочетание: темнота и бутылка виски. И то, что непосредственно связанным с этими двумя явлениями был именно Зорькин.
Зачем он пил?.. Зачем впустил Андрея и Романа с их чертовыми ключами от машины?.. Сегодня, именно сегодня!
Но гнев быстро улетучился, пришел стыд. И недоумение. Что-то, наверное, произошло с Колей, а она не поняла. Она так банально, по-бабски на него рассердилась.
Катя встала и пошла в прихожую, к сумочке, за мобильником. Набрала номер Зорькина. И услышала переливчатую мелодию звонка – из комнаты.
Колькин телефон лежал на подоконнике, подключенный к зарядному устройству.
Ну вот, теперь они еще и без связи.
- Я такая дура, - вынесла она себе диагноз, опять вслух.
Нитка, которая проковыляла за хозяйкой весь путь – из комнаты в прихожую и обратно, возмущенно чихнула, выразив несогласие.
- Но я устала, - задумчиво добавила Катя. – Этот день – такой длинный, просто бесконечный. И странный. Слишком много всего. Я устала не понимать, что происходит. И что я чувствую.
- Ваф, - обескураженно сказала Нитка. Она явно понимала еще меньше.
И тут Катя заметила лежащую под стулом фотографию. Удивилась, подошла и подняла.
Незнакомая девушка. Синеглазая, интересная. На фоне Биг-Бена. Откуда она взялась? Катерина могла поклясться, что когда вернулась с работы, пол был девственно чист, отдраенный Колей до блеска. Ничего нигде не валялось.
Еще одна загадка в череде других.
Катя положила снимок на подоконник, рядом с мобильником Николая. Она действительно смертельно устала. Задула свечи, продукты убрала в холодильник, аккуратно свернула скатерть.
Села на диван и стала искать в своем телефоне номер Жданова.
Ожила картинка – вспыхнувший на лестничной площадке яркий свет, и Андрей у электрического щитка. Тоже очень яркий, красивый, только худой. Он и впрямь сильно похудел. А в глазах его, кажущихся черными при ярком свете, каким-то образом умещалась тысяча свечей.
Но это всё не имело в данный момент значения. Катя вспомнит об этой картинке завтра или забудет о ней навсегда. Может, забудет с легкостью, а может, будет заставлять себя забыть, заполняя свое сознание другими картинками, явлениями и событиями.
Потом, потом. Сейчас важно было одно – как там Коля, доставили ли его благополучно до дома.

Поздний вечер, перетекающий в ночь. Бар «Лав стори»

На вопрос официанта, что они будут пить, Жданов и Зорькин чуть ли не хором мгновенно определились:
- Черный кофе!
- Покрепче, - добавил Андрей.
- А мне двойной виски. Я не за рулем и ни перед кем не косячил – в реабилитации не нуждаюсь, - Роман с видом превосходства над спутниками поудобнее устроился на угловом диванчике и огляделся по сторонам. – А местечко-то – не айс, набито пролетариями. Ну ничего, опроститься иногда полезно.
- Если честно, не понимаю, о чем нам разговаривать, - буркнул Коля. – Вы мне собираетесь втирать, что Катя вас не так поняла?.. Даже не надейтесь, что я вас буду слушать и благостно кивать.
- Молодой человек, - снисходительно промолвил Малиновский, - запомните. Втирают масло для загара – в кожу. А мы всего лишь побеседуем. И мой вам дружеский совет – не делайте никогда поспешных выводов. Обязательно облажаетесь.
- Рад, что мы снова на «вы», - Зорькин полыхнул на него гневным взором сквозь стекла очков.
- И плавно вытекающий второй совет – никогда заранее не радуйся, - Рому было нипочем не сбить. - С «вы» на «ты», бывает, переходят так же легко, как с поцелуев – на драку.
- Ром, будет лучше, если ты помолчишь, - вмешался Жданов. – А ты, Коля, хорошо будет, если послушаешь. А если я задам вопрос – будешь отвечать. Согласен?
- Ты мне условие ставишь? – Николай упорно не снимал с себя брони настороженности, хотя «тыканье» скрепя сердце принял.
- Просто предлагаю.
- Ну, валяй. Попробуй.
- Я попробую, - кивнул Андрей. Он был сильно напряжен,  сохраняя абсолютно спокойное лицо и ровный голос. – Попробую угадать твои мысли. Ты умный парень и не можешь не понимать, что мы неспроста носимся за тобой с этими ключами от машины, как дурни с писаной торбой, умоляя их забрать обратно. Правильно?
- Допустим, - нехотя признал Коля. – И?
- И как умный человек, ты не можешь не сделать для себя определенных выводов. И выводы твои, я думаю, таковы. Ты считаешь, что пока Ника-мода формально принадлежит Кате, мы с Романом продолжаем вести свою игру. Ну, ту самую, о которой и велась речь в инструкции. То есть в данный момент нам важно, чтобы бразды правления оставались в руках Малиновского. А для этого нам надо быть внимательными и предупредительными и зарабатывать в свой адрес очки – например, при помощи той же машины настроить тебя по отношению к нам положительно. Я верно рассуждаю?
Зорькин дернул плечом и отпил кофе.
- Ну? – хмуро предложил он продолжать.
- «Ну» означает, что ход твоих мыслей я проследил правильно?
- Это слишком очевидно. Что же вам еще может быть от нас надо? – Николай коротко глянул исподлобья. – Что вы еще можете предпринять, пока Зималетто по бумагам – наше? С потрохами? Да ничего.
- Из этого следует, - Жданов вежливо улыбнулся, - что Катя была использована нами от и до в этой игре на выживание посредством грязных технологий, и такое положение сохраняется по сей день.
- Именно, - с вызовом подтвердил Коля. – Всё просто. Проще некуда. Всё укладывается в одну-единственную схему. Мне вот интересно… - он перевел взгляд с Андрея на Романа, который меланхолично потягивал виски. – Вас обоих от самих себя не тошнит? Кошмары по ночам не мучают? Мальчики кровавые в глазах не скачут?
- Можно я отвечу? – оживился Малиновский, но Андрей его осадил:
- Помолчи, я сказал. Итак, Николай, в твоем представлении есть одна-единственная схема. Отлично.
Он отставил чашку с кофе, полез во внутренний карман пиджака и достал портмоне. Раскрыл его, вынул крохотную фотографию и положил ее на стол.
Зорькин ошарашено уставился на снимок.
- Катя? – пробормотал он.
- Катя, - подтвердил Жданов. – Ее фотка на пропуск. Нашел в ее бывшем столе, когда освобождали каморку при переезде. Нашел и взял себе. Она всегда со мной. Как думаешь, почему?
- Даже я не знал, - подал задумчиво голос Рома, вертя в руке бокал. – Эх, Палыч, Палыч…
- Коля, - подтолкнул Андрей впавшего в ступор Зорькина. – Не слышу ответа. Для чего мне Катина фотография?
- Ну… - побледневший Николай неуверенно мотнул головой. – Хитрости тебе не занимать. Фотография в портмоне – это аргумент. С помощью которого можно попытаться меня убедить, что Катя тебе… дорога. Что ты за ней… бегаешь. Блестящий ход.
- То есть, по-твоему, я заранее знал, что ты сегодня наглыкаешься алкоголя, что Катя тебя выставит, что ты нам бросишь в лицо обвинения и что мы будем беседовать по душам в этом богом забытом заведении?.. И сунул для аргументов себе в портмоне фотографию?.. Да я Вольф Мессинг, однако.
- Ты… - защищаясь, Зорькин машинально отодвинулся от его пристального, требовательного, жгучего взора. – Ты мог… эээ… взять эту фотку, чтобы нанять детектива, и… следить за Катей… Ведь откуда-то же ты узнал адрес?..
Чуть не подавившись виски, Роман захохотал.
- Нанять детектива! – простонал он и зашелся от смеха кашлем. – Гениально! Я уничтожен! Антоныч! Это нокаут! Дай пять! За фантазию!
- Коля, - с сожалением вздохнул Жданов, ткнув Малиновского в бок, чтобы тот угомонился, - да ты сам мне назвал адрес. Ты так громко заказывал ресторанные блюда у Зималетто, что даже Багратиону было слышно. Он бы обязательно подтвердил. Если бы не был памятником. Неужели ты не понимаешь, что мужчина постоянно держит при себе фотографию женщины только в одном случае?..
- Я не верю! – взорвался Зорькин. – Я всё равно не верю ни одному слову! И не смей мне говорить, что ты… что ты…   
Его прервала мелодия звонка мобильника Андрея. Аппарат лежал тут же, на столе, рядом с портмоне и со снимком. И все трое прекрасно видели буквы на экране: «Катя».

0

9

16

Ночь. Бар «Лав стори»

Жданов, помедлив пару секунд, взял телефон.
- Алло… Да, Кать… Конечно… Еще нет, но доставлю обязательно. В пути, да. Всё в порядке… Что?.. До самой квартиры? Разумеется. Доведу до самой квартиры. Никому в обиду не дам. Я всё, Кать, сделаю, как ты хочешь. Я же понимаю. Поздний час, выпивший человек. Опасно. Не переживай. Спокойной ночи.
Он бросил мобильник на стол. Поднял глаза на Николая.
Тот не дрогнул и взгляда не отвел. Только очень сильно сжимал чашку – всей пятерней, сверху.
- Ни одному слову, - тихо, с паническим упорством повторил Коля. – Ни одному. Не верю. Слышишь, ты?..
Жданов молчал, и это совсем выбивало у Коли почву из-под ног. Заставляло повторять снова и снова:
- Ты всё врешь. Ты меня не обманешь. И ее – больше не обманешь. Никогда. У тебя ничего не выйдет. Мы с ней поженимся и будем жить долго и счастливо. Ясно?!
- Ясно, - ответил вместо Андрея Малиновский. – Лично мне одно ясно – надо взять еще виски. Хотя оно тут дрянное, и забегаловка паршивая. Да всё равно уже…
- Что ты из себя благородного мачо изображаешь? – накинулся меж тем на Жданова Коля. – До квартиры он меня доведет! В обиду никому не даст! Ну с ума сойти! Я не старшеклассница, я от таких слов не сомлею. И Катя – тоже. Только посмей про… - он мучительно сглотнул. - … про любовь запеть! Когда любят – не сочиняют планов соблазнения. И не следуют гнусной инструкции. Это взаимоисключающие понятия! Однозначно!
- Юноша Зорькин, - опять вмешался Роман, поскольку Андрей хранил упорное молчание, - прими третий совет. Никогда не скачи на дохлой лошаденке впереди быстрого паровоза.
- Иди к черту со своими советами! – разъярился Николай.
- Это означает, - невозмутимо продолжил Рома, - никогда не суди с налету о том, чего не знаешь. Ты лучше глянь повнимательней на моего друга. От него же ровно половина осталась. Это всё, по-твоему, переживания за Зималетто? Нет, милый. Это что-то совсем из другой области. Вот я, например, всей своей пылкой душой на твоей стороне. В том плане, что тоже готов кричать: «Жданов, не смей мне вешать лапшу на уши! Жданов, опомнись, какая любовь! Мы же вместе план придумали! Мы же вместе всё это осуществляли! Жданов, ты белены объелся?» И так далее. Но что толку, что я буду так кричать? Биться головой об стену? Рвать рубаху на груди? Никакого толку. Он влюбился. Я ведь это чувствовал. Я ведь этого боялся. Моя инструкция – это знаешь что такое? Это ревность. Банальная дружеская ревность. Где мой былой боевой товарищ? Нету моего боевого товарища. Был – и весь вышел. А сидит кто-то худой и угловатый, с горящим страдательным взором. Ты думаешь, мне это нравится? Вообще не нравится. А ему по фигу, что мне это не нравится. Что тебе это не нравится. Что Пушкаревой, в конце концов, это не нравится! Ему всё по фигу. Он сам себя наказал, сам себя всего лишил – президентского кресла, невесты, положения в обществе. Это всё пыль, по-твоему?..
Задвинув речь, которой сам от себя не ожидал, Малиновский вознаградил себя большим глотком виски. И добавил, поскольку оба его собеседника были скованы угнетенным безмолвием:
- Между прочим, чувство было взаимным, пока Катя не прочла инструкцию, как я теперь понимаю. Николя, а ты уверен, что она не с отчаяния за тебя выходит?..
Зорькина как будто пригнуло к столу – какая-то непоколебимая сила. Сделала его меньше. Ничтожнее.
- Перестань, Ром, - сказал вдруг Андрей. – Я затеял этот разговор совсем не для того, чтобы показать свое превосходство. Я получил то, что заслужил. И мучить Катю я не собираюсь. Просто я хотел, Коля, чтобы ты всё понимал. Всё как есть. А теперь нам пора. Поздно уже.
- Я сейчас, - каким-то обморочным голосом отозвался Коля и встал. – Мне надо отойти. Я на минуту.
Он двинулся неуверенной походкой в сторону туалета.
Проводив его глазами, Малиновский недоуменно уставился на друга.
- Палыч, я сейчас такую душераздирающую песнь пропел, что чуть сам не прослезился. А ты промямлил что-то типа: «Благословляю вас, дети мои»? Мда. Дайте Сирано пистолет. Он пойдет и застрелится. Смоет твой позор своей кровью. Я-то, наивный, думал, ты за любовь борешься. А я тебе героически помогаю.
- Дай сигарету, герой.
- Тьфу ты! Опять двадцать пять. Ты чего? Ты погляди – наш жених уже сдулся. Он уже протух, очки набекрень, шарф навыворот. Ну куда ему против тебя, а? – никак не мог Рома уразуметь. – Да не соперник он тебе, ну это же просто смешно!
- Конечно, не соперник, - Жданов крутанул кофейную чашку, и она, повертевшись в дребезжащем пируэте, уперлась в пепельницу. – Мы же не на родео и не на ринге. Не бицепсами меряемся. Я – сам себе соперник, и я самого себя положил. Сам всё испортил. Она там не спит и переживает за своего Колю. Как бы мы не бросили его в одиночестве на каком-нибудь глухом шоссе. Такой голос… как мать за ребенка просит. Только этот ребенок уже сам способен ребенка заделать. Так что ты меня лучше не доставай сейчас бравыми речами про борьбу за любовь. Я тебя очень прошу – для твоей же безопасности!
- Ну разумеется! Всё закончилось угрозами в адрес Малиновского, - рассердился Роман. – Зорькину морду набить не можешь – так, может, мне набьешь? Пар-то выпустить надо, а какой идиот всегда под рукой? Конечно же, я! Давай, врежь мне. Вместо благодарности!
Андрей зажал зубами кончик сигареты и закрыл глаза.
- Хороший ты человек, Ромка. Но неужели до тебя не доходит? Нельзя переть напролом. Как будто у меня есть какие-то права! После всего! После того как у них… всё так далеко зашло!
- Угу. Напролом нельзя. А как можно? Ползком, огородами? И к чему ты приползешь? К их серебряной свадьбе?
Сгорбленный знак вопроса повис в воздухе.

А Коля мыл в туалете лицо холодной водой из-под крана. Очки лежали на мыльнице, свешиваясь одной дужкой с раковины.
Пальцы уже ледяными стали, а всё зачерпывал и зачерпывал, погружался и погружался, как в бассейне при заплыве кролем.
Наконец прервал процесс и, не вытираясь, нацепил очки и посмотрел на себя в мутное зеркало. Капли стекали со щек, с подбородка. Волосы взъерошены, кое-где примялись, а кое-где торчком стояли. Кожа серая с зеленоватым оттенком. Шарф намок, галстук забился куда-то под лацкан пиджака. Хоть сейчас на обложку журнала «Топ-10 самых сексуальных мужчин мира».
Зорькину хотелось плакать, хотелось уйти от всех и долго-долго брести по какой-нибудь бесконечной тропе сквозь лес. Там, где тоскливо воют на луну волки.
Голова разрывалась от боли похмелья и боли непонимания.
Вся его лихо выстроенная уверенность рушилась, что наглядно изображало в данный момент зеркало.
- Слышь… - раздалось сбоку.
От неожиданности Коля резко отшатнулся и повернул голову. К нему обращался крепкий накачанный парень в кожаной куртке. Судя по всему, в приличном подпитии. Глаза – как пленкой подернуты.
- Закурить есть? – лениво осведомился он.
- Не курю, - буркнул Николай.
- Так и думал, - поморщился незнакомец. – И че ты тут тогда делаешь, ботан?
Зорькину бы молча пройти мимо, не вступая ни в какие разговоры с подозрительным типом. Но он был выбитым из колеи и потерявшим все ориентиры. Поэтому, вспыхнув как спичка, запальчиво ответил:
- А что, на вывеске написано «Некурящим не входить»? Наверное, очень мелкими буквами – я не разглядел. Зрение слабое! Но ничего, дурное зрение лучше дурной головы.
- Чего? – парень явно не усвоил и половины из услышанного, но сообразил замутненным сознанием, что ему, похоже, дерзят. – Ботан, ты как ботаешь, а? Тут вышибала - мой кореш, а ты кто?  Фенька залетный? Да я тебя в толчке вот в этом утоплю – никто следов не найдет, ты туда весь, целиком сольешься, только окуляры всплывут. Усёк, убогий?
- О великий и могучий русский язык, - вздохнул Коля и, с вызовом поправив галстук, собрался наконец выйти из туалета.
Но не тут-то было. Разозленный громила схватил его за шею и с размаху прижал к дверце кабинки. Зорькин захрипел, пытаясь вобрать воздух. Очки съехали на кончик носа и едва держались, в глазах потемнело.
- Язык, говоришь, - ласково произнес парень. – Великий, говоришь. Да это гонево, что великий. Я его щас двумя пальцами вырву – и нету языка. А то больно он у тебя бойкий.
По-настоящему испугался Николай только на несколько секунд – мертвая хватка на его горле внезапно ослабла. Он услышал звук удара – только один, сильный и четкий, потом короткий сдавленный матерок и стон. Коля поспешно выпрямился, поправил очки и обнаружил, что его обидчик лежит, скорченный, схватившись за живот, в углу, а над ним стоит Жданов.
- Неинтеллигентно, профессор, - спокойно сказал Андрей громиле. – Тебе слова никто не давал, а ты на трибуну вылез. Я тебя вычеркиваю из списка участвующих в прениях. Как понял? Приём?
- Ммм… - выдал мученически скрюченный. Ничего другого он произнести не мог.
- Пошли, - мрачно велел Жданов Зорькину.
Коля двинулся, как в каком-то густом тумане. Всё через этот туман – и лица, и голоса. Возник встревоженный Малиновский, что-то спрашивал – типа, что случилось. Потом еще люди, официанты, бармен, наконец хозяин заведения – ему что-то жестко выговаривал Андрей, а тот извинялся и разводил руками. Всё твердил, что больше такого не повторится, нипочем не повторится. На что Роман ему насмешливо ответил: «Это мы тут больше не повторимся – гарантируем. И такое сарафанное радио запустим про вашу тошниловку, что завсегдатаями только тараканы останутся».
…Наконец, улица, свежий воздух, ночь, огни.
- Садись, - Жданов открыл перед Николаем дверцу машины.
- Послушай… - с трудом выдавил из себя Зорькин.
- Не надо, - оборвал Андрей. – И Кате – ни слова. Категорически. Обещаешь?
- Да…
- Молодец.
«Ифинити» тронулась с места. Последнее путешествие этого бесконечного дня. Оно прошло в полном молчании. Даже Малиновский песенки не насвистывал.
Жданов довез Колю до дома, довел до квартиры и сухо сказал:
- Машина будет в гараже Зималетто, ключи – у охранника, можешь забрать в любой момент. А нет – так пусть там и ржавеет. Мне всё равно.
Развернулся и сбежал по ступеням вниз.

Субботнее утро. Западное Дегунино. Съемная квартира

Катя проснулась от звонка в дверь. Ошарашено подскочила, посмотрела на мобильник – одиннадцать часов, двенадцатый. Вот это поспала – как в глубоком обмороке побывала. Ни одного сновидения, глухой провал.
Кто же пришел – Колька? Так у него ключи есть…
…В дверях стояла незнакомая девушка и смущенно улыбалась.
Хотя… Где-то Катя видела это лицо. Где и когда?
- Здравствуйте, - сказала незнакомка. – Вы – Катя.
Не спросила, а утвердила, как само собой разумеющееся.
- Да, я Катя.
- А я – Нина.
Словно это о чем-то должно ей говорить.
- Простите?..
- Ой. А вам Николай про меня не сказал разве? – удивилась девушка, видя Катино недоумение.
- Нет.
- А… - Нина почему-то немного опечалилась. – Ну, ладно. Я – хозяйка квартиры, я была здесь вчера. Вещи свои забирала.
- Проходите, - спохватилась Катя, придя в себя.
- Я на минуточку. Я шторы принесла, - девушка шагнула в прихожую.
- Какие шторы?
- В мелкий зеленый горошек. Вы ведь такие хотели? Я зашла в магазин и сразу увидела, - Нина разулыбалась, как будто отыскала что-то для самой себя заветное и дорогое, и достала из пакета свернутый рулон ткани милой веселой расцветки. – Вот, смотрите. Такие?
- Да, такие, - растерянно согласилась Катя. – Точно такие. Как в детстве у меня были.
- Здорово! – обрадовалась девушка. – Значит, я угадала.
И посмотрела в сторону комнаты, будто ожидала, что кто-то выйдет. Вышла Нитка, присела и широко зевнула.
- Коли нет, - правильно угадала Нинин взгляд Катерина.
- Понятно, - девушка тактично кивнула, не задавая вопросов. – Передайте ему, пожалуйста, привет. А я побегу.
- Подождите. Я вам деньги отдам за шторы.
- Нет! – ужаснулась Нина. – Ради бога, нет, не надо. Это подарок, прошу вас. Мне очень приятно, что здесь поселилась такая славная пара. Не надо денег – они ничего не значат. Пыль, пустота.
Как-то странно она это произнесла. Слишком горячо и горько. Синие глаза подернулись дымкой грусти.
- Ну, в общем-то да, - не смогла не согласиться Катя. – Не значат, по большому счету. Но всё равно мне неудобно.
- Никаких неудобств. Считайте это свадебным подарком.
- Что ж. Спасибо вам большое…
- Не за что. Ну, мне пора.
- Ваф! – решила напомнить о себе Нитка. – Ваф! Ваф!
- Маленькая, - умилилась Нина и присела на корточки. – Ты проснулась, да? Голодная, да?
- Иуиуиуа, - выдала свое «фирменное» звукосочетание собаченция и завиляла хвостиком-сосулькой.
- Снимайте куртку, - решительно сказала Кате девушке. – И пойдемте пить чай. В холодильнике полно вкусностей. Должна же я вас хоть как-то отблагодарить.
- Ну что вы, - смутилась Нина. – Вы ничего не должны.
- Я неправильно выразилась. Мне не хочется завтракать в одиночестве. Составите компанию?
- Против этого действительно возразить трудно…

…Через полчаса они лакомились чизкейком и перешли на «ты». И говорили взахлеб. Нина забавно держала чайную чашку – двумя пальцами, оттопырив мизинец. У нее было удивительно подвижное лицо и синие глаза, по которым пробегали туманы. Она была миловидной и умной, с каким-то неведомым багажом печали, хотя говорила совсем не о грустном. А о том, как вела в Лондоне свободный и полубродячий образ жизни – без конца ходила по улицам, приглядывалась к каждодневному человеческому бытию, щелкала фотоаппаратом и делала записи в дневнике на английском. Просто – короткие зарисовки о жизни, о людях. Их даже потом печатали в студенческом журнале и хвалили за образность и самобытность. Ее специальность – филология, и она писала объемную работу по Бернарду Шоу, только не закончила. Она говорила, что любит быть в толпе и при этом отдельной, что она наблюдатель по свойству натуры и отчасти – вынужденная одиночка.
- А почему вынужденная? – спросила Катя.
- Я так защищаюсь, наверное.
- От чего? От кого?
- От предательства.
Катя не решилась задавать дальше вопросы, но Нина продолжила сама:
- Меня предал мой лучший друг. Самый близкий.
- Друг? Или…
- И то, и другое. И друг, и любимый. Редкое сочетание. Он просто был всем. Половиной души, половиной тела. Знаешь, это страшно. После предательства любимого остается, как правило, лучший друг или подруга. А у меня никого не осталось. Только половина меня.
- Господи, - Катя ощутила холодок и непонятную тревогу. – Что он сделал?.. Прости. Если не хочешь – не отвечай.
- Да почему же не хочу. Со мной всё в порядке, не волнуйся, я сильная. Иначе бы не выжила. Мы познакомились с Мэттом по Интернету. И я всё сделала, чтобы поехать учиться в Лондон. Расшиблась в лепешку – но поехала. Всех здесь оставила, всех растеряла. Друзей, приятелей… Мэтт учится бизнесу, параллельно работает, большой трудяга и умный. Я его называла «колодцем знаний». А я сама - немного сумасбродка, он так и говорил - что я свожу его с ума. Отрываю от земли. А мне это нравилось. Я водила его на концерты, мы слушали Шнитке, и у меня сердце болело. В хорошем смысле слова. От музыки, от любви…
Девушка замолчала, как погрузилась куда-то.
- Он встретил другую? – осторожно спросила Катя.
- Что? – очнулась Нина, выбираясь из дум. – А. Ну, разве это предательство – встретил другую, полюбил… Это не предательство. Но вот от дочери директора фирмы многое зависело. Карьера, взлет, деньги, наконец. Это полезное знакомство, полезный флирт, а потом и не только флирт. Мэтт так и не понял – что тут такого, это же его будущее, наше с ним будущее. Понимаешь, это человек, в котором, как оказалось, поразительно сочетаются для меня несочетаемые вещи. С ним было интереснее всех на свете, лучше всех на свете. И страшнее всех на свете. Да банальная, в общем-то, история. Но Лондон для меня умер. Превратился в иллюстрацию, картинку в книжке. И я уехала.
- Но у тебя же там были успехи в учебе…
- Мне не нужны успехи в мертвом городе, - спокойно ответила Нина и отпила еще чаю. – Я доучусь здесь.
Внезапно она отставила чашку и легко рассмеялась. С каким-то изумлением.
- Ты знаешь, Катя, я ведь никому об этом не говорила. Даже маме. Сказала, что мою работу по Бернарду Шоу там завернули, вот я обиделась и уехала. Это, наверное, шторки в горошек виноваты. Я их увидела – и так обрадовалась, как ребенок игрушке. Как будто мне пять лет, и ничего плохого в жизни еще не было. Слушай... А давай их повесим? Николаю твоему сюрприз будет.
- Давай, - почему-то абсолютно не удивилась предложению Катерина.
…Нина стояла на подоконнике, Катя – внизу, поддерживая ткань, они перешучивались и хихикали, когда в прихожей заскрежетал ключ в замке. Нитка встрепенулась и резво поковыляла к двери – встречать хозяина.

17

Западное Дегунино. Улица Весенняя. Съемная квартира
 
- Коля… - пробормотала Катя, увидев в дверях жениха. – Колька.
Ей стало его так жалко – пронзительно и при этом светло. Он стоял в своем пальто нараспашку и взъерошенными волосами, какой-то весь потерянный и заблудившийся. Причем в очень масштабном смысле заблудившийся – как будто путешествовал по галактике, в туманностях и созвездиях, и споткнулся ненароком о грешную Землю. И теперь застыл и не знает, что делать, куда двигаться. Он был бледен и казался взрослее, чем вчера. Словно бег времени за ночь ускорился.
- Коль, - мягко и ласково повторила Катя, - ты вовремя. Там, на кухне, столько вкусного. Всё сохранилось. А это Нина. Ты ведь знаешь Нину?
- Здравствуйте, Нина, - произнес Зорькин именно таким голосом – заплутавшего в мирах. 
- Нина принесла нам шторы в горошек, - сообщила Катерина. – И мы их пытаемся повесить.
- Уже повесили, - уточнила девушка, нацепила последний крючок и проворно соскочила с подоконника. – Здравствуйте, Николай. Простите меня за непрошеную инициативу. Но я, как только увидела этот зеленый горошек…
Нина запнулась и неуверенно замолчала. Наверное, что-то почувствовала. Что-то ее напрягло. Эта Колина странность, и неподвижность, и слишком пристальный взгляд.
- Ой, - довольно-таки убедительно спохватилась она. – Мне же давно бежать надо. Который час? Ужас! У меня еще столько дел.
Девушка устремилась в прихожую, на бегу погладила вертящуюся под ногами Нитку и схватила куртку. Катя пошла ее проводить.
- Ты заходи, - искренне предложила она. – В любой момент. Это вообще твоя квартира, так что…
- Согласно договору – по крайней мере на полгода ваша, - весело возразила Нина. – Но я зайду, конечно. Очень рада была с вами познакомиться!
- Я тоже рада. То есть мы тоже рады, - уточнила Катерина и оглянулась на Колю, ожидая подтверждения.
Но он промолчал.
- Спасибо за шторы, - добавила Катя уже в открытую дверь – Нина успела выскочить на площадку и беспечно отмахнулась от благодарностей:
- Пока, пока!
Одновременно загудел лифт и щелкнул дверной замок.
Катя обернулась.
- Коль, - у нее задрожал голос. – Колька…
Рванула к нему и крепко обняла. Стиснула.
- Колька, прости меня. Прости, я не знаю, что на меня нашло. Этот виски, и те двое, и темнота. Какой-то дешевый фарс! Я рассердилась… так глупо… прости меня!
Его теплые руки ожили, мягко скользнули по ее спине, замкнули кольцо из объятий.
- Это ты прости, Кать. Я вел себя… как полный лох.
- Нет, нет. Это всего лишь дурацкая случайность. Наверное, мы переволновались. Оба.
- Да. Наверное…
- Давай забудем об этом, - горячо предложила она. – Знаешь, я подумала… Не надо никаких торжеств, свечей, там… музыки, блюд изысканных… всей этой мишуры. Зачем? Мы же родные люди, самые близкие, мы столько пережили… вдвоем… Давай просто будем вместе. Мы же этого хотим… правда? Коль?
- Да… - выдохнул он, утыкаясь лицом в ее волосы… в щеку… в шею… И повторил: - Да, да…
- Всё будет хорошо, - Катя закрыла глаза и улыбнулась, пребывая в неком ирреальном лихорадочном состоянии то ли ликования, то ли испуга. – И Тонька с Сонькой тоже будут, потому что… куда они денутся, верно?.. Ты прости меня… Я так по-идиотски себя повела… Мне показалось – ты пил это виски, потому что… я не нравлюсь тебе… как женщина…
Зорькин собрался что-то на это ответить – она ладошкой стремительно закрыла ему рот и вроде как усмехнулась, а может, и всхлипнула:
- Не надо, не говори ничего! Ты же знаешь, с чем для меня связано это чертово виски. Разве удивительно, что такая мысль пришла мне в голову?..
Ее пальцы всё еще были на его губах, и Коля их поцеловал. А потом взял ее руку в свою ладонь.
- Такая мысль не должна приходить в твою умную голову, - тихо и твердо, и вместе с тем как-то надломлено произнес он. – Никогда. Ты не можешь не нравиться. Тебя нельзя не любить.
Странность его голоса Катю насторожила. Даже чуть отрезвила.
- Колька. Ты мне в любви признаешься, что ли? Вот так… своеобразно? Или ты… кого-то еще имеешь в виду?
- Ты знаешь – кого.
- Нет, - она вспыхнула лицом, губы дрогнули укоризненно. – Нет. Как ты можешь? Ну зачем ты? Ну при чем тут…
- Катя.
- Что – Катя? Ну что – Катя?! – закричала она. – Ты, ты, ты единственный знаешь обо всем, что со мной случилось! И именно ты смеешь мне упоминать о нем! Я, ей-богу… я побью тебя сейчас!
- Побей, - наконец-то Николай смог улыбнуться, хотя и вымученно. – Я – идеальный объект для вымещения на мне эмоций. Хотя эмоции эти – совсем не я вызвал.
- Что ты говоришь? – испугалась Катя. – Я тебя абсолютно не понимаю. Что он с тобой сделал?
- Кто?
- Ты знаешь – кто!
- Жданов? – спокойно уточнил Коля. И вздохнул: - Да ничего он со мной не сделал. Он нормальный мужик, хотя виноват страшно. И он любит тебя. Можешь начинать бить.
Секунду она пребывала в неподвижности, а потом резко постаралась вырваться из его рук. Но Зорькин объятий не ослабил.
- Пусти! – вскричала Катя отчаянно. – Что ты меня держишь? Ты же меня предаешь сейчас! А сам говорил – никогда друг друга не предадим! Только мы и есть настоящие! Всё это говорил! А теперь…
Она расплакалась. Коля гладил ее по волосам, а удерживал крепко другой рукой, с откуда-то взявшейся твердостью и силой.
- Я не предаю, Кать.
- А что ты делаешь?!
- Я говорю как есть. Что ты прячешься от правды, как окунь за подводным камнем? Ну давай шторы задернем, двери запрем, уши зажмем, глаза закроем… Ничего не будем видеть, ничего не будем слышать. Так проще, так легче. Только надолго ли? Сколько ты вот так сможешь – ходить слепой и глухой? А мне как быть – каждый день бояться? Каждый день ждать, что у тебя пелена с глаз спадет? Ты ведь сама говорила… нет, ты клялась. Что он не мог так притворяться. Твоё чутьё тебе кричало – не мог. Он виноват. Он поступил как сволочь. Но он действительно – не мог. Притворяться…
- Я даже… - Катя захлебывалась слезами. - …даже не буду спрашивать, что он там тебе наплел, в чем убедил – это неважно. Вообще неважно! Да пойми ты! Дело не в том, что я его никогда не прощу. Я уже, уже его простила. Я просто ничего с ним не хочу. Я ни во что с ним не верю. Это тебе – понятно?!
- Не кричи, - шепнул Зорькин, целуя ее мокрые щеки.
- Понятно или нет?!
- Не кричи, Кать.
- Я не кричу. Не бросай меня, - неожиданно жалобно попросила она.
У нее были детские, смятенные, растерянные глаза.
И он ее понимал. Вот если, например, получишь сильный ожог от горячего утюга, то потом непроизвольно будешь отдергивать от него руку. Даже зная на сто процентов, что утюг – холодный.
- Ох ты боже мой, - Коля глубоко вдохнул, прижал ее влажное лицо к своей груди. – Куда ж я тебя брошу, Пушкарева. Никуда я тебя не брошу. И никогда. Придумала тоже. А ты-то меня не бросишь?..
- Нет, нет! Просто нужно время. Правда же?
…Время, невольно подумал Зорькин. Как люди любят за него цепляться, как за панацею от всего. Время вылечит. Время сгладит. Время расставит по местам. Время подскажет, время научит. И всё это оно действительно делает, но при этом уходит. Такой вот побочный эффект.
- Поцелуй меня, - попросила Катя лихорадочно.
Он склонился к ее лицу и уже ожег ее губы дыханием. Но она, словно опомнившись, крепко обняла его за шею, и получилось – щека скользнула по щеке и вышла спаянность, слитность вместо поцелуя.
Сердца стучали. Быстро, но как-то механически. Как маятники на ходиках. Тик-так. Бим-бом.
А потом была долгая, неподвижная пауза.
Катя затихла в Колиных объятиях. Наконец  чуть повернула голову и вдруг хихикнула:
- Коль. На Нитку посмотри.
Он обернулся. Собаченция аккуратненько сидела возле ножки стола, изумленно взирая на людей. С уха у нее витиеватой змейкой свисал обрывок серпантина.
- Что это она на себя нацепила? – не понял Николай.
- Серпантин. Она, видимо, стенной шкаф обследовала. Там много обрывков от новогодней мишуры.
- Ну вот. Новый год к нам пожаловал. И по фиг, что по календарю – уже весна.
- Нитке-то – точно по фиг.
- Ваф.
Собака сердито чихнула и мотнула головой. Серпантин щекотал ей нос.
…И неожиданно стало весело. Очень весело и очень легко, как будто голова устала болеть от неразрешенных вопросов. Вообще ничего не хотелось разрешать и ни о чем не хотелось думать. Спустя полчаса Зорькин лежал на диване в трико и майке и доедал роллы «Калифорния». А на Катю напал вирус хозяйственности – она собрала волосы в лихой хвостик на затылке, натянула резиновые перчатки и с пламенным азартом отскребала в комнате плинтуса. И, конечно, они занимались любимой игрой – переброской шутливыми репликами.
- Смотреть, лежа на диване, на то, как женщина работает, - разглагольствовал Коля, активно пережевывая роллы, - это наивысший кайф!
- Я набиваю себе цену, - смеялась она. – Ты что, не сечешь? Я расту в твоих глазах. У меня получается?
- Растешь, растешь. Уже выше плинтуса – это точно. Но всегда есть куда еще тянуться.
- Негодяй! Намекаешь, что мне надо шевелиться еще резвее?
- Именно!
- Слушаюсь, мой господин. Тогда включи музыку. Она меня подстегнет.
- Не вопрос!
Зорькин резво потянулся к музыкальному центру, но пальцы замерли у кнопки.
- Ну? – поторопила его Катя.
- Сейчас.
Он вытащил диск со Шнитке, убрал его в коробочку. И поставил другой – с попсовыми песенками.
И Катя стала этим песенкам подпевать. Подпевала очень задорно и очень мило – в отличие от Кольки, у нее был музыкальный слух. И трудилась со всем вдохновением, на какое только была способна. И песни, даже очень глупые, выходили очень вдохновенно:
- Но за столиком любимой кафешки разреши поцеловать тебя в щечку! Я раскрою сразу все свои фишки, подарю все штучки!
…Зорькин вслух буйно фантазировал насчет «фишек» и «штучек», перебивая ритмичное течение песни. Катя то сердилась, то хохотала, а Нитка самозабвенно драла в клочья снятый, наконец, с уха серпантин.
И всё было так хорошо, как, кажется, хорошо быть и не может. Усовестившийся своим нахальным бездельем и лежачим состоянием Николай встрепенулся и заклеил целую стену обоями с нежными распускающимися листиками. А потом вдвоем наводили порядок на антресолях и в шкафу, в котором ранее уже успела порезвиться Нитка. Выгребли массу ненужного барахла, Зорькин прибил оборвавшуюся полку для головных уборов, а Катерина напоследок до блеска отмыла кухню, включая холодильник, раковину и плиту.
Темнота в окнах наползла стремительно – таким коротким показался день. Жених с невестой умотались, устряпались, по очереди ополоснулись в ванной  и без сил, сонные, рухнули на диван.
- Коль. Я завтра поеду домой. Ну, к родителям. Жалко их.
- Да, конечно. Это правильно.
- Всё хорошо? – прошептала она.
- Всё хорошо, - отозвался он.
И смотрел при этом на луну, торжественно сиявшую а проеме между штор в мелкий зеленый горошек. И вертелось в растревоженной голове откуда-то из классики: «Кто ты?» - «Я – лунный луч. Вольна мне всякая дорога…»
Строки хотелось гнать. Мысли тоже хотелось гнать. Хотелось очень жестко, по-мужски, разобраться с самим собой. А еще хотелось потянуться к Кате и поцеловать ее, наконец. Родную, единственную. И – как в омут головой…
Но пока бурлило в Николае это варево принятия решения, он ощутил, как Катя зашевелилась под одеялом и вяло, утомленно перевернулась на правый бок, лицом к стене.
Глаза ее слипались. Вспоминались слова Нины: «С ним было лучше всех на свете. И страшнее всех на свете».
В чем ужас предательства этого ее Мэтта? В том, что он даже не понял, что предал.
А Андрей истаял, почернел и всё потерял.
Господи…
Испуганное сознание защитилось привычным крепким сном.

Утро понедельника. Офис Зималетто

«Весело» началось для Кати рабочее утро. С появления Киры.
Только и успела – включить компьютер, отыскать нужный файл. Повинуясь щелканью мыши, на экране послушно вспыхнула таблица с расчетами. И вот тут открылась дверь и появилась Воропаева.
Она была бледна и красива, по-новому причесана и в новой тончайшей шубке из норки.
Весна пришла – зачем новая шубка, успела подумать Катя, прежде чем Кира поздоровалась:
- Доброе утро.
Прошла прямо к столу, положила на край серую папку, деловым тоном произнесла:
- Отчеты по пражским магазинам.
Как мило. Самолично занесла отчеты. В этом не было никакой необходимости – вполне могла оставить у Светы и избежать «личного контакта».
То, что данная естественная мысль неизбежно придет Кате в голову, Воропаева, разумеется, не понимать не могла. Поэтому тут же добавила:
- А вообще, я зашла извиниться. За тот обед. Простите меня. Я вела себя недостойно. Сдали нервы. С каждым может случиться.
С этим можно было поспорить. В том смысле, что не каждый, у кого сдают нервы, позволит себе высказаться так, как высказалась Кира Юрьевна.
Но Катя, конечно, промолчала. Не выдав никакого удивления, коротко кивнула, что означало – извинения приняты. Она бы предпочла, чтобы Воропаева тут же покинула ее кабинет. Однако Кира не двигалась, теребила холеными пальцами ремешок изящной замшевой сумочки.
- Еду отдохнуть, - сообщила она. – На Кипр. Преимущества вольного графика работы.
Катя снова промолчала. Не поинтересовалась, к чему ей эти сведения. И к чему на Кипре – новая тончайшая шубка из норки.
- Собственно, я прошу прощения больше не для вас, а для себя, - после очередной паузы добавила Воропаева. – Улетать лучше налегке. Сами понимаете.
Кате ничего не оставалось, как еще раз кивнуть. Да, это она хорошо понимала. Улетать лучше налегке. Во всех смыслах. Но не пора ли закруглять этот нелепый односторонний разговор?
Кира так не считала. Намотав на палец ремешок сумки, выдала:
- Так что Андрей теперь – ваш. Забирайте.
Это прозвучало надменно. Хотя, скорее, с деланной надменностью. Мол – отдаю. Добровольно. Не жалко.
А вот Катя, как ни странно, пожалела эту фальшивую, тщательно вылепленную надменность. Она была похожа на оборонительную стену из тонкой фанерки, кое-как сколоченную кривыми гвоздями.
- Кира Юрьевна, вы забыли? Я замуж выхожу.
Воропаева приподняла бровь. Усмешка тронула губы.
- Ну как не помнить. Помню. Отличный ход. Действенный. Андрея проняло. Он тут же разорвал нашу с ним помолвку и упал к вашим ногам. Разве это – не ожидаемый эффект?
Кате бы на это справедливо рассердиться. Но отчего-то стоящую напротив женщину ей стало еще жальче. Прямо-таки какое-то высокое милосердие снизошло.
- Кира Юрьевна,  - терпеливо произнесла она. – Вы ошибаетесь.
- Может быть, - согласилась Кира устало. Как-то вмиг сникла и потускнела. Ей было плохо. У нее была новая шубка и полная неизвестность впереди.
- Всё будет хорошо, - зачем-то сказала Катя. Бессмысленно, но в самом деле искренне.
Кира постояла в неподвижности и повесила сумочку на плечо.
- Вы страшный человек, Екатерина Валерьевна, - задумчиво произнесла она. И быстро удалилась, оставив невидимый шлейф лавандового аромата.
Катя вздохнула и, закусив губу, принялась за работу.
Хотя при этом малодушно подумала о том, что хочет встать и уйти отсюда навсегда. Туда, где светло и тепло, и никто не считает ее монстром.
Но это была минутная слабость. Катя подобралась, выпрямилась и упорно продолжила заполнять клеточки цифрами.
…Исправляй, Пушкарева, собственные ошибки, и поменьше размышляй о посторонних вещах.
Дверь снова открылась, и возник Малиновский. В новом очаровательном зеленом свитерке с рыжим лисом на груди.
- Здравствуйте, Катенька, - улыбался Роман тоже очаровательно и сердечно, прямо отец родной. – Можно вас отвлечь на пять минуточек? От ваших, бесспорно, важных и созидательных дел?
- Время пошло, - сухо ответила Катя.
Малиновский резво устремился к креслу, сел и положил ногу на ногу.
- Катюша, - произнес он проникновенно, - я пришел извиниться.
С Катиных губ сорвался нервный смешок. Что ж за утро сегодня такое. Уже второй человек приходит извиняться, демонстрируя при этом новую одежку.
- Извиняйтесь, - пожав плечами, разрешила она. – А за что? За бесцеремонное вторжение в мою квартиру?
- Нет, нет. То есть да, разумеется, и за это тоже. Но главное – за то… - он поискал слово. - …недоразумение, ну, в смысле… за ту дурацкую бумажку, которая попала к вам в руки.
- Не-до-ра-зу-ме-ни-е? – повторила Катя по слогам и холодно улыбнулась.
Малиновский заелозил в кресле, как будто снизу его что-то поджаривало, и, как ни фантастически это выглядело, покраснел. Речь потекла из него вдохновенным неудержимым потоком:
- Ну, конечно, недоразумение, Катенька! Самое что ни на есть! Я ведь, знаете, литератор со стажем. Пробую себя в разных жанрах. В школе я кропал шаржи на учителей. Милые такие, остренькие зарисовочки. Ну, естественно, не все находили их милыми. Меня даже песочили на собрании. Но что делать – буйство моей фантазии сдержать было невозможно! Это как болезнь, Катюша. Все писатели – больные на голову. И дрянные писатели, как я, - тоже. Но литература… ммм… не всегда отображает жизнь такой, как она есть. Это же не фотография, не слепок с действительности! Это полет воображения. Ни в коем случае нельзя воспринимать всё написанное буквально. Иногда там смысл – с точностью до наоборот! А иногда и вовсе… нет никакого смысла. Нет, я не утверждаю, что ни в чем не виноват. Конечно, я виноват! Любой литератор обязан учитывать, как его слово отзовется. Кое-какие вещи вообще надо писать только в стол. Или сжигать – как Гоголь продолжение «Мертвых душ». Вот был честный парень! Взял и сжег. Мне бы его мудрость, мужество и величие души. Но не наградил, не наградил Всевышний! Ни мудростью, ни талантом, ни величием. Катенька, простите меня. Всё, что я там накалякал – неправда. Я так не думал! Я вообще не думал. Вот такой я идиот.
Свою патетическую речь Роман закончил смиренной ангельской улыбкой. Рыжий лис на свитере тоже улыбался, прищурив один глаз.
Катя не знала, чего ей больше хочется – пристукнуть Малиновского чем-нибудь тяжелым или рассмеяться от бессилия что-либо серьезное ответить на эту ярко выраженную «святую невинность».
- Роман Дмитрич, вас Андрей Палыч прислал?
- Да что вы! – испугался он. – Боже упаси! Если я с ним только заговорю на эту тему – он меня в окошко выбросит. За шкирку. Такой нервный стал – ужас. Он ведь, Катюша, очень переживает и… - набрал в грудь побольше воздуха и решился: - И очень вас любит. Всё, всё! – заметив, как мгновенно она напряглась и замкнулась, Роман поспешно поднял вверх руки. – Я нем как могила и не в свое дело не лезу. Ой, нет, еще один вопрос. Можно?
- Не обещаю, что на него отвечу.
- Имеете полное право. Но я всё-таки рискну, - Малиновский чуть приблизился к ней, упершись локтями в стол. – Катюша. Для того чтобы заметить, что вы – красивая девушка, нужно было так мало. А вы почему не хотели, чтобы это заметили?..
У нее закружилась голова, и стало жарко лицу. Причиной вспыхнувшего на щеках румянца были гнев и растерянность. Вперемешку.
Но она быстро взяла себя в руки и спокойно ответила:
- Конспирация, Роман Дмитриевич. Я работаю под прикрытием на иранскую разведку. Вы никому не скажете?
- Пять баллов, - задумчиво покачал головой Рома. – А я Андрюху-то, оказывается, понимаю…  Гхм… Ну, так вы меня прощаете?
- Я вас прощаю, - Катя вернулась взглядом к монитору, давая понять, что беседа окончена.
Дверь опять приоткрылась. Просто бешеной популярностью пользуется сегодня ее кабинет.
В дверях маячил парламентер в лице Пончевой. И за ее спиной явно кто-то был еще – судя по шороху и перешептываниям. Танюша показывала Кате лист бумаги стандартного формата А4, на котором было написано: «911».
- Ой, - вырвалось у Кати вслух. Чего она точно сейчас не вынесет – так это допроса женсовета. А он неминуем, учитывая произошедшее в пятницу, на глазах у Амуры.
- Что? – среагировал Малиновский на ее испуг и оглянулся на дверь.
Татьяна молниеносно скрылась.
- А, - догадался Роман, - вас вызывают на переговорный пункт? А вы туда не хотите?
- Не хочу, - созналась Катя почти жалобно.
- Так вы заняты, - утешил ее Малиновский. – У нас с Андреем к вам дело. Я ведь и за этим тоже шел. Дело, Катюш, - повторил он очень убедительно. – Честное слово – дело. Пойдемте в мой кабинет.

0

10

18

Рабочее утро. Офис Зималетто

Дело так дело.
Катя встала и без колебаний направилась вслед за Романом. Прошла сквозь «строй» жаждущих заполучить ее в свое владение подружек, глазами и жестами показывая: не могу, не могу, работа.
Жданов сидел в кабинете за столом, утонув в бумагах. Вид действительно – самый что ни на есть деловой. Лицо – непроницаемое. Ни одной эмоции. Катерину и Малиновского он встретил коротким кивком и сразу взял с места в карьер:
- Присаживайтесь. Дело, Катя, такое: после показа нашей продукцией заинтересовался мсье Робер Сален. Вы знаете, кто это?
- Пока только поняла, что француз. Нет, не знаю.
- Ром, объясни, - попросил Андрей. – У тебя образнее получится.
- Мсье Робер Сален, Катенька, это воротила мирового масштаба, - живо принялся за рассказ Малиновский. – Владелец сети магазинов одежды по всей Франции. Большой гурман по этой части. То есть закупает только лучшее. Миллиардер-скромняга. В том плане, что не бегает по тусовкам, не лезет в объективы камер, вообще держится особняком. На показах бывает инкогнито – то есть подает заявку под чужим именем и остается в тени, тихим наблюдателем. И только если коллекция его заинтересовала – связывается с ее создателями. В общем, каким-то чудом его занесло на наш показ, и он почтил нас своим вниманием. Вот такая редкая удача. Что у нас было по связям с заграницей? Прага, Прага, Прага. А тут – сразу Париж. Мекка мировой моды. Павел Олегович поручил Салена нам с Андреем, что естественно – мы ведь всегда непосредственно работали с закупщиками. Понимаете?
- Понимаю, - кивнула Катя. – Кроме одного. А я при чем?
- А вы, Катюша, владеете французским в совершенстве, - заулыбался Роман. – Что черным по белому написано в вашем резюме. А Сален по-русски – ни бельмеса. То есть только начал постигать. Старшая группа детского сада.
- Мы бы хотели, чтобы вы участвовали в переговорах, - пояснил Жданов. – Сегодня. В семь часов вечера. В «Ришелье».
- Но… - она в сомнении покачала головой. – Если проблема в переводчике, то это ведь существует специальное агентство…
- Да какое агентство, Катя, - перебил Андрей. – Перевод переводом, но вы ведь – человек изнутри. Вы знаете нашу продукцию, вы легко ответите на любые вопросы. Ну что я вам говорю? Это скорее вопрос престижа нашей компании.
- Не знаю, - колеблясь, она осторожно на него глянула и тут же отвела взгляд. – Я, наверное, не готова…
- Не думаю, что нужна особая подготовка, - сухо отозвался Жданов. – Цель проста и для вас, как ни для кого, достижима – установить контакт, попробовать завязать долгосрочные отношения. Лично я абсолютно уверен в успехе. Так что сегодня в семь вы отправляетесь с Романом Дмитриевичем на встречу с Саленом.
- Не понял, - изумился Малиновский. – А почему, собственно…
- Вы вдвоем, - неспешно и внушительно повторил Андрей, вонзив в него острый взор-шип, - сегодня идете на встречу с Робером Саленом. В семь часов, в ресторане «Ришелье». Что непонятного?
- Так я думал, мы втроем идем! – стойко не включал догадливость Малиновский. – Палыч, ты чего? Нам же с тобой это поручили, мы же вместе…
- Втроем – это перебор, - Жданов спокойно вернулся к бумагам. – Ты умеешь хорошо улыбаться, Катя в совершенстве владеет французским. Всё, что и требуется, ничего лишнего.
- А ты у нас, значит, улыбаться не умеешь? С каких это пор?
- Прения окончены, - Андрей оставался непоколебим.
- Я не одета для ресторана, - подала голос Катя.
- У вас масса времени переодеться, - заметил Жданов, не глядя в ее сторону. – Павел Олегович будет не против, если вы отлучитесь – он прекрасно понимает, что это слишком важная встреча.
- Катюша, - оживился Роман, - вы на показе были в таком восхитительном платье! Оно вам невероятно идет. Мой вам совет - наденьте его.
- А у тебя совета спрашивали? – мрачно осведомился Жданов.
- А что я такого сказал?
- Ладно, - Катя поспешно поднялась. – Тогда я поеду домой прямо сейчас.
- Конечно, - одобрил Малиновский и хихикнул: - Уходите огородами. А то там на вас засада – батальон женсовета в полном составе.
- Какая засада? – спросил Андрей.
В ту же секунду за Катей закрылась дверь.
- Какая засада? – нахмурившись, Жданов продолжал пытливо смотреть на друга.
- Да черт с ней, с засадой. Ты, Палыч, почему вздумал в кусты свернуть, а? Робер Сален – это наша с тобой песня! А Катя – в дополнение, как полиглот. С чего это ты соскакиваешь? Так нечестно. Мы так не договаривались!
Малиновский был вполне готов к тому, что Андрей сейчас резко, а может и грубо, его осадит. Вон какие молнии из глаз под нахмуренными бровями – только держись.
Но Жданов вдруг снял очки и произнес негромко и просто:
- Ром, прости. Мне тяжело ее видеть.
- Да ёлки, - расстроился Роман. - Ну, не будешь на нее смотреть! На Салена будешь смотреть. В тарелку с салатом будешь смотреть! Слушай, ну ты возьми себя в руки. Работать-то нам троим надо как-то дальше. Мы же команда?
- Дай мне время.
- Угу, я известный хранитель времени. Всем раздаю – мешок одному, мешок другому… Короче. Ты твердо решил? Не идешь на встречу?
- Твердо, твердо.
- А вот я не уверен. Я слышу тысячную долю сомнения в твоем суровом баритоне, и поэтому…
- Малиновский!
- Всё, всё, - шумным вздохом Роман признал свое поражение и поднялся. – Чахните дальше над своими бумагами, Кощей Павлович. Я передам от вас привет Салену и свежайшему десерту «Сен-Жермен».

Ранний вечер. Квартира Пушкаревых. Комната Кати

Еще один, последний взгляд в зеркало. Одернула платье, провела ладонями по гладко зачесанным волосам. Обернулась:
- Ну, вот как-то так. Нормально? Коль?
Зорькин восседал в кресле, вытянув ноги на полкомнаты и скрестив руки на груди. Молча созерцал нареченную.
- Коль. Ты хоть слово скажи. А то такси сейчас придет.
- Слово, - философски повторил Николай. – Словом тут не обойдешься. Тут впору поэму сочинять. Я весь во власти осенившей меня истины: становясь невестой, девушка расцветает при минимуме приложенных к этому усилий. Она приобретает уверенность в себе, мягкость черт и загадочность взгляда. А также лоск, значимость и привлекательность настоящей леди… Что, интересно, смешного?
Катя и впрямь хохотала, прислонившись к шкафу.
- Колька, ты меня уморил. Что ты несешь?
- Я делаю тебе комплимент высоким литературным стилем, - пробурчал он. – Но если ты такая приземленная, я просто скажу, что ты классно выглядишь… идя на свидание сразу с двумя мужиками, драгоценная моя невеста!
- Коль, если это ревность, то самая неуместная из всех возможных. Один из этих двух мужиков – автор инструкции. А второй – какой-то французский бизнесмен, в Москве набегом, с мыслью как бы подешевле купить и подороже продать.
- Вот-вот, этот француз меня настораживает. Французы – они вообще… умеют обращаться с женщинами. Шерше ля фам и всё такое.
- У тебя стереотипное представление о французах, - фыркнула Катя. – Знавала я одного, когда в Германии на стажировке была, - б-р-р-р. Он вообще ни о чем не умел думать, кроме денег и пип-шоу. А волосы гелем намазывал. Ужас.
- Ладно, можешь считать, что ты меня успокоила. И раз у тебя деловая встреча, я тогда поеду в Дегунино. Там всего одну стену заклеить осталось.
- Ваф, - обозначила свое присутствие в комнате Нитка. А до этого сидела смирненько у дивана и с недоумением созерцала старый облезлый кубик, который Катя достала ей с антресолей в качестве игрушки.
- И тебя возьму, - со вздохом пообещал Зорькин собаченции. – Куда ж я без тебя. Мы с тобой – существа пришлые, с улицы, у дяди Валеры не в чести…
- Не драматизируй, - мягко попросила Катя. – Папа уже почти смирился. Он даже спросил у тебя сегодня, как дела.
- Ага. С таким видом спросил, будто разочарован, что меня до сих пор не скосила холера.
- Коль. Я тебе советую – не езди сегодня никуда, а поговори лучше с папой. И не в первый раз, между прочим, прошу! Меня ваша холодная война достала. Она меня огорчает – неужели не понимаешь?
- Так а я-то тут при чем? Я, что ли, воюю?
- Будешь упрямо стоять на позиции «он первый начал»?
- Ладно, - Коля насупился. – Попробую. Всё для тебя, невеста.
- Молодец, - улыбнулась она.
- Но потом всё равно поеду в Дегунино. У меня руки зудят – закончить.
Зазвонил телефон – прибыло такси.
- Ну всё. Я поехала отрабатывать зарплату, - Катя чмокнула Николая в щеку. Шепнула:  - Коль? Мы нос не вешаем?
- Да ни в жизнь.
- Мы вместе?
- Железно и навсегда.
- Гхм, - раздалось от двери.
Валерий Сергеевич торчал в проеме, засунув руку глубоко в карманы брюк и неспешно раскачиваясь с пяток на носки.
- Не помешал? – выразительно осведомился он.
- Нет, пап. Я еду на встречу.
- А я остаюсь, - бодро, как чрезвычайно радостную весть, сообщил Зорькин. – Дядь Валер, а что у нас на ужин?
Катя незаметно дернула его сзади за свитер.
- То есть… - помалиновел Коля. – Я имел в виду… Я хотел сказать – может, чаю попьем?
- Да ладно, - махнул рукой Пушкарев. – Чай он пить собрался, ага. Пошли на кухню, зятёк. У меня там как раз… заварка припрятана. В стеклянной бутылке…

Вечер. Ресторан «Ришелье»

…Первым, кого Малиновский увидел, прибыв на встречу с Робером Саленом и Катей, был Жданов. Сидел за столиком, уткнувшись глазами в карту вин. Как ни в чем не бывало. Как само собой разумеющееся. Как будто всю жизнь тут сидел.
Роман присел напротив и, тщательно подавив смех, изрек:
- Вот за что я люблю тебя, Палыч, так это за принципиальность. Уж если сказал «нет, не приду» - так нипочем не придешь, хоть расшибись с размаху об стенку. Человек железного слова.
- Я передумал, - сухо произнес Андрей, не отрываясь от коричневой папочки. – Вдруг ты решишь с системой скидок перегнуть палку. У тебя душа не в меру широкая. Контроль за ней нужен.
- Ну, конечно, - смех прорвался, и Рома захихикал уже вслух. – Моя широкая душа – вот кто во всем виноват!
- Не кривляйся, - Жданов оглянулся на вход в ресторан. – Сален должен быть с минуты на минуту. И Катя.
- И Катя, - многозначительно вздохнув, подтвердил Малиновский. – Вот и ответ на все вопросы. Катя, Катя, Катя, Катя… Сочный, острый стейк в томате. Не готов к такой расплате. Осужден к своей утрате… Ёлки! Импровизация. Андрюх, не бей папкой – ей-богу, само сочинилось!
- Бросай своё сочинительство! По-хорошему пока прошу!
- Да ты что? – Роман вытаращил глаза. – Да ты что, Палыч! Можно бросить любовницу. Можно бросить родину. Жену, детей можно бросить, в конце концов… Но бросить сочинять – не-воз-мож-но!
- Тише!
Оба замолчали и тут же услышали оживленную французскую речь.
Катя и Сален шли по проходу между столиками и разговаривали так весело и запросто, как будто были знакомы сто лет.
Роберу Салену было немного за сорок. Крупный, жилистый, с приличной проседью черных волос, контрастирующей с довольно молодым лицом, он чем-то напоминал породистого пегого коня. У него был сочный бас, белоснежные зубы и легкая небрежность в одежде, только подчеркивающая ее шик и безупречное качество. Тускло-оливковый пиджак, коричневая рубашка со свободным воротником. Черты лица – скорее неправильные, но это абсолютно не имело значения. Можно было определить внешность француза как «шикарен в своей некрасивости».
- Мы столкнулись в гардеробе, - пояснила Катя Жданову и Малиновскому, поднявшимся как по команде со своих мест. – Я по ошибке взяла номерок от пальто мсье Салена.
…Удивления по поводу присутствия в ресторане Андрея не выдала. Улыбалась.
- Но-мье-рок! – радостно выговорил Робер. – Но-мье-рок! Мадемуазель Катрин!
- Он заговорил по-французски, - продолжила объяснения Катя. – И я догадалась, что это и есть наш гость.
Она обернулась к нему и перевела фразу. Сален восторженно закивал.
- Добро пожаловать! – первым очнулся Роман и протянул мсье руку для пожатия.
Он уже сильно пожалел, что Жданов таки в ресторан приперся. Лучше бы чах дальше над документами.
Потому что бизнесмен «из Парижу» взирал на Катю с неприличным восторгом.
То ли был сражен ее блистательным произношением, которого доселе в России не слышал. То ли она соответствовала его каким-то глубинным, затаенным вкусам и пристрастиям.
То ли объективно – была очаровательной. Ни на кого не похожей. Редким алмазом, почти нетронутым огранкой.
Что поделать – Малиновский был вынужден это признать. Он даже термин придумал: «винтажная притягательность».
Андрей при этом держался достойно. Спокойно, уверенно. Если совсем его не знать, то никаких сомнений – полное хладнокровие, радушие и владение собой. Только вот Рому было не провести. Он слишком близко знаком вот с этими искорками в глазах друга, линией сжатых губ и чуть сдвинутыми бровями.
Обмен приветствиями закончился, подскочил официант с меню, и последовал неспешный выбор блюд. И попутно потекла беседа на интересующую всех тему.
Сален очень быстро согласился на условия закупок. Выразил сожаление, что раньше продукция Зималетто проходила мимо него. И подтвердил готовность к долгосрочному сотрудничеству.
Затем отложил вилку и нож, которыми орудовал в тарелке с рыбным филе, и произнес:
- Москва, Москва… - и дальше длинную тираду по-французски.
- Москва произвела двоякое впечатление, - перевела Катя. – Много суеты. Но и много интересных людей.
Робер продолжил изливаться соловьем. У Кати порозовело лицо. Она взяла бокал с соком, стала пить мелкими глотками.
- Кажется, он еще что-то говорит, - Жданов глянул на нее пристально. – Что же вы замолчали?
- Это несущественно, - тихонько ответила Катя.
- Почему?
- Просто рассуждения о москвичах.
- Обо всех сразу?
- О некоторых.
- Может, о москвичках?
- Палыч, - с беспокойством вмешался Малиновский, - ну что ты пристал?.. Мсье Сален! А как вам московская архитектура? Катенька, переведите, пожалуйста.
Катя послушно перевела. Робер, зацокав языком, очень эмоционально и словоохотливо выразил одобрение архитектурой и вновь посмотрел на сидящую рядом девушку. И опять что-то сказал бархатным своим баском, чему она не сочла своим долгом подбирать эквивалент на русском.
Андрей хмурился. Еда в его тарелке оставалась практически нетронутой.
- А в Большом театре были? – стойко держал Рома линию светской беседы. – У нас лучший балет в мире. Это общепризнанный факт.
Сален сообщил на это, что нет, в Большом еще не был, но с удовольствием бы побывал. И, улыбаясь, задал Кате какой-то плавно вытекающий из театральной темы вопрос.
Тут и перевод не понадобился – было очевидно, что он интересовался, не согласится ли «мадемуазель Катрин» его сопровождать.
Она ответила ему очень милым тоном довольно длинной фразой, по которой совершенно невозможно было понять – «да» или «нет». Робер на это оживленно что-то уточнил, Катя опять ответила – завязался непринужденный диалог, поди пойми – о чем.
Малиновский нервничал, поскольку физически ощущал, в каком напряженном, до стального, состоянии Андрей. Но нервозность свою ничем не выдал, а воодушевленно поднял бокал:
- Давайте выпьем. За сотрудничество! Вы, - он указал пальцем на Салена, - и мы, - указал на себя, затем на Жданова. – Дружба. Понимаете? Дружба. Фройндшафт!
- Роман Дмитрич, - тихо сказала Катя, - фройндшафт – это по-немецки.
- Я в курсе, - так же тихо отозвался он. – Но какая, к лешему, разница?
- Дружьба, - расцвел Робер. – Дружьба, ви!
Чокнулся со всеми бокалом,  а смотреть упорно продолжал на Катю.
Малиновский уже мечтал, чтобы этот вечер поскорее закончился.
Но их новый французский друг явно чувствовал себя превосходно и никуда не торопился.
- Расскажите о своей семье, - вежливо попросил Андрей. И кивнул Катерине, предлагая перевести вопрос.
Сален поведал с сожалеющей улыбкой, что не женат. У него есть престарелый отец, старший брат и племянники. И красивый дом за городом. И две собаки. Спаниели. Девочки. Умницы. И он их обожает.
Говорил о них с горделивой нежностью, как восторженный отец – о детках. Катя на это что-то ему сообщила и ладошками в воздухе обозначила небольшой размер. Робер шумно восхитился и быстро-быстро посыпал неведомыми словами.
…Жданов понял, что она поведала французу о Нитке. О маленькой смешной Нитке, которую они нашли под кустом, в снегу, той холодной грустной ночью, когда Катя навсегда покидала его машину и его жизнь.
Он понял также, что загнал себя в страшный могильный тупик, из которого не видит способа выбраться. Поскольку осознал, что жить без этой женщины он не в состоянии, только тогда, когда ее потерял.
А еще ощутил, что сейчас его разорвет изнутри, как петарду, и это будет не просто неэстетично – это будет жутко. Фильм ужасов.
Всё его тщательно выстроенное равновесие – насмарку. В который раз…
- Спасибо за рассказ о вашей частной жизни, мсье Сален, - Андрей улыбнулся только губами, глаза не изменились, в них застыла мгла. – Мы тоже холостяки с Романом. А вот Катрин наша замуж выходит. Очень скоро. Кать, переведите.
Она посмотрела на него растерянно. Медленно покачала головой.
- Зачем, Андрей Палыч? Мсье Сален об этом не спрашивал.
- Ну и что? Он-то про себя всё выложил, ничего не утаил. Откровенность за откровенность.
- Я не вижу в этом смысла.
- Отчего же? Может, пора прозрачно намекнуть, что вам не стоит ходить с этим господином по театрам, музеям, галереям… и куда там еще заведет его богатая фантазия? Ведь вашему жениху это совсем не понравится.
- Почему вы решаете за моего жениха, что ему понравится, а что нет?
Продолжая наивно улыбаться, Робер озадаченно переводил взгляд со Жданова на Катерину. Он ничегошеньки не понимал.
В отличие от Малиновского. Тот, мысленно чертыхаясь, понимал всё слишком хорошо.
- Мсье Сален! – воскликнул он с энтузиазмом. – Вы не курите случайно? Курить. Сигареты, - Рома достал из кармана пачку и помахал ею перед носом партнера. – Си-га-ре-ты!
- Ци-га-ре-ты! – обрадовался бизнесмен. – Ви, ви!
- Отлично. Тут зал для некурящих, но есть специальное уютное помещение – там, с другой стороны вестибюля. Катенька, переве… а, ладно! – Малиновский махнул рукой и резво поднялся. – Я ему так объясню, без перевода. На пальцах! За мной, мсье Сален.
Уводя Робера, Малиновский обернулся и исподтишка мрачно показал оставшимся за столиком кулак.
- Прости, - покаянно сказал Жданов, опередив все возможные Катины гневные реплики, все справедливые обвинения.
Но она, кажется, и не собиралась обвинять. Подперла подбородок ладошкой и с тихой горечью спросила:
- Что ты делаешь, Андрей?..

19                     
     
Вечер. Западное Дегунино. Съемная квартира

А у Кольки всё было наперекосяк.
Он приехал в Дегунино с Ниткой в корзинке. Продрог по дороге, поскольку добирался долго, сначала на метро, потом на маршрутке, а на улице было сыро, слякотно и ветрено.
Решил согреться в горячей ванне с пеной. Включил воду, пошел в комнату и, не зажигая света, опустился на диван, свесив руки. Темнота, оцепенение. Луна в окошке. Такое ощущение – она живет только здесь, в этой комнате. В других местах он ее не замечал.
Вспоминал разговор с Валерием Сергеевичем на кухне у Пушкаревых.

Они выпили по две рюмки наливки, закусили дивными огурчиками. Пушкарев дождался, когда Елена Александровна уйдет гладить белье, и задал вопрос напрямик:
- Скажи-ка мне честно, друг мой Колька. Вы с Катериной насчет свадьбы точно хорошо подумали?
- А что? – насторожился Зорькин. – Похоже, что мы развлекаемся?
- Я даже не знаю, на что это похоже. Странно всё как-то.
- А что странного, дядь Валер? Мы ремонт в квартире делаем. За полгода вперед заплатили. Всё серьезно.
- Что ты мне про квартиру!
- А про что вам интересно?
- Да про вас самих, - Валерий Сергеевич, сдвинув брови, кромсал вилкой котлету. – Такое впечатление – в игру играете. Вырасти выросли, а игрушки не выбросили. Или что-то кому-то пытаетесь доказать изо всех сил. Знаешь, взрослому человеку не надо доказывать, что он взрослый. Доказывают как раз те, у кого детство еще не кончилось.
- Ну чего вы, дядя Валера, - вздохнул Коля. – Какое детство? Всё по-настоящему. В смысле – по-взрослому. И никто никому ничего не доказывает. Почему вы нам не верите? Вот моя мама, например… она нисколько не удивилась, что мы с Катей решили пожениться. Мы же с детства вместе!
- Вот именно. А говоришь – «какое детство». Может, оно у вас и продолжается, а? Только игры поменялись?
Николаю стало очень скверно. Не потому, что Пушкарев не признавал в нем взрослого человека. А потому что действительно что-то было не так.
Очень-очень «не так». А признаваться в этом не хотелось не то что Валерию Сергеевичу - себе самому, поэтому Коля выбрал путь выхода в атаку:
- Дядь Валер! Может, всё просто? Может, вы меня как зятя не одобряете? Может, вы кого-то совсем другого для дочери хотите в мужья? Так и говорите!
Вопреки ожиданиям, Пушкарев не разъярился, а ответил спокойно и грустно:
- Единственное, чего я хочу, - чтобы Катя была счастлива.
- И что – вы видите ее несчастной?
- В том-то и дело, что я вообще перестал ее видеть, - Валерий Сергеевич поник головой. – Смотрю – и не вижу. Закрылась вся. Тайна за семью печатями. Колька, хоть ты со мной не секретничай. Скажи правду. Что-то случилось у нее в жизни, что она вот так круто решила всё поменять?..
Прозорливость Пушкарева Николая убивала. Уверенность, и без того уже пошатнувшаяся, рассыпАлась в прах. И чем сильнее сыпалась – тем пламенней он отстаивал своё:
- Обязательно должно было что-то случиться, чтобы нам пожениться с Катей? Вы такого невысокого обо мне мнения? Я не знал.
Он дожевал огурец и сполз с табуретки.
- Я поеду в Дегунино. У меня ремонт.
- Ну, погоди, - попытался остановить его Пушкарев. – Я ж обидеть-то не хотел!
- Я не обиделся, - хмуро ответил Зорькин. – Мне правда пора.
Положил спящую Нитку в корзинку (собаченция недовольно заворчала), быстро натянул в прихожей пальто и ботинки. Елена Александровна совала пирожки в дорогу – не взял. А потом, уже в пути, пожалел. Пирожки были ароматные, теплые, так и манили. Пирожки-то – точно ни в чем не виноваты…

И сидел теперь, один-одинешенек, холодный и голодный. Без пирожков. Без уверенности в себе. Без эйфории, которая еще недавно так окрыляла – он мужчина, у него скоро будет семья. Родная Катька и две дочки. Тонька и Сонька. Плюс Нитка. И в этом славном женском царстве он  всегда будет опорой – сильной и надежной…
Зорькин сжал ладонями щеки, помотал головой, злясь на себя. Чего так расклеился-то? Ничего же не изменилось! Всё есть и всё случится!
Коля резко вскочил, врубил яркий свет. Огляделся. Одна стена. Одну стену только осталось заклеить, потом прибраться, расставить мебель, и будет комната-конфетка! Да это он – легко. За полночи справится.
Засучил рукава. Вынул из музыкального центра диск с попсовыми песенками, вернул на место Шнитке. Раскатал по полу рулон обоев. Упрямые силы звенели в мышцах в унисон скрипкам.
Сомнения надо давить яростным трудом, вот что. Выкорчевывать, как сорняки. По-настоящему слаб тот, кто не способен душить собственную слабость. А кто умеет – тот силен! Да, да. Сила – не в отсутствии слабости. А в умении ее побеждать!
Выведя данный постулат, Николай сделал музыку погромче и с энтузиазмом схватился за ножницы. Кисть готова, клей разведен. Сейчас он утрет нос  всему былому поколению стахановцев.
- Ваф, ваф, ваф, ваф, ваф! – Нитка неистово лаяла в прихожей, но ее голосок тонул в звуках скрипок, и Коля даже не оборачивался. Не отвлекался. Прокладывал на листе обоев ровные дорожки из клея.
А потом зазвонили в дверь. Долго, протяжно. И следом затарабанили кулаком. А может, ботинком.
Изумившись, Зорькин выбежал из комнаты и замер в ужасе.
Вода хлестала через ванную. Уже практически затопила прихожую. Мокрая Нитка металась по ней с огромными, как блюдца, глазами.
Дурак! Кретин безмозглый!
Николай рванул в ванную и был едва не смыт потоком. Кое-как добрался до вентилей, трясущимися руками их завернул. В дверь продолжали бешено долбиться, и ничего не оставалось, как мчаться открывать.
- Кретин безмозглый! – ровно теми же словами заорал на него здоровый детина с круглым пузом, в майке и шортах. – Ты меня затопил, к чертям!               
- Да, я знаю… простите… так вышло!
- Вышло у него, ну надо же! Мне твое «простите» - как безрукому гармошка! Кто за ремонт платить будет?
От соседа снизу пахло пивом и дешевым одеколоном. И яростью.
- Я заплачу! – поспешно заверил Коля. – Честное слово! А сейчас мне надо воду вычерпать.
- Нет, вы поглядите на него, а! – продолжил разоряться детина. – Четное слово он мне дал! Засунь его себе поглубже, ясно? Ты кто такой вообще? Где Нинка? Тут Нинка живет! Зови ее сюда!
- Ее здесь нет, - ледяным тоном ответил Зорькин, которого сильно покоробило фамильярное «Нинка». – Она сдает мне квартиру.
- Да ты гонишь! Я ее на днях на лестнице встретил!
- Ну и что? Она приходила за вещами. Выйдите, пожалуйста, мне надо убраться!
- Ага, разбежался! – сосед и не подумал сдвинуться с места, только шорты подтянул и достал из кармана мобильник. – Где-то у меня ее номер был. Щас выясню, что за дрыщ безголовый в ее квартире вздумал бассейн организовать! И честные слова тут раздает, прям гарант Конституции! Ты завтра отсюда свалишь по-тихому – я где тебя искать буду? Нет уж, пусть Нинка разбирается!
- Не надо ей звонить! – испугался Коля. – Пожалуйста! Я всё исправлю!
- Утухни! – небрежно распорядился детина. – Я с хозяйкой квартиры буду решать вопрос, а не с тобой, дрыщом. Она, шалава, тоже хороша – всё по заграницам моталась, а в квартиру, значит, кого ни попадя пускала… Алё! Алё, Нинок, это ты?..
Продолжить верзила не смог – получил удар кулаком в челюсть.
Такого от себя Зорькин абсолютно не ожидал. Что вот так жаром негодования затопит сознание. Похлеще, чем вода затопила прихожую. От одного только слова «шалава» в адрес девушки с лунными волосами.
Сосед удивился не меньше. От внезапного нападения его только слегка качнуло. Он ошалело потер щеку и пробормотал задумчиво:
- Ну ты, малый, даешь.
Ответным мощным ударом в лоб Колю вырубило почти мгновенно. Только и успел услышать Нинин голос, довольно отчетливо звучавший из мобильника детины:
- Алло, кто это? Алло?..

…Зорькин пришел в себя лежащим на диване. На лбу было мокрое холодное полотенце. А рядом сидела Нина.
Заметив, что он открыл глаза, девушка наклонилась к нему, и пахнуло чем-то нежным, горьковато-сладким, как сочетание запахов полыни и роз.
- Как вы? – с тревогой спросила она.
Коля молча смотрел на нее. Нина опять была продолжением луны. Вон она, царица, ночи, таинственно подмигивает в окне темными кратерами.
- Вы меня слышите? – девушка с беспокойством вглядывалась в его лицо.
- Нина, - слабо произнес он, - я всё испортил.
- Глупости. Ничего вы не испортили. Как говорил Карлсон, «пустяки, дело житейское».
Со стороны ванной раздавались какие-то звуки. Скрежет, грохот, плеск воды.
- Что там происходит? – пробормотал Николай.
- Там? А, там Мишка воду черпает.
- Мишка?..
- Ну да, Мишка, сосед снизу, - спокойно подтвердила она. – Пыхтит, старается. А я у него сейчас работу принимать буду.
- Почему? – изумился Зорькин. – Это же я его залил.
- Но это же он вас ударил. Пусть спасибо скажет, что я милицию не вызвала.
- Ударил-то первым – я, - смущенно сознался Коля.
- Знаю. У него синяк на скуле, - Нина улыбнулась. – Но такую тушу и пяти слонам не затоптать... За что вы его? Слишком шумел?
- Неважно, - Коля отвел взгляд.
- И все-таки?
- Он плохое слово сказал. Про вас.
- Ох, боже мой, - она мягко рассмеялась. – Мишку не стоит воспринимать всерьез. Но всё равно… спасибо.
- Я помогу ему, - погибая от страшной неловкости, разливающейся по телу жаром, Николай попытался встать, но Нина воспротивилась:
- Не смейте. Лежите. А вдруг сотрясение? Голова сильно болит?
- Нет. Гудит немного.
- Не помешало бы в больницу.
- Не нужно. Со мной всё в порядке, правда.
- Ну, тогда просто лежите. А я с вами посижу. Можно?..
Коля уплывал куда-то. Его раскачивало, как на лодке в волнах. А может, это был какой-нибудь шаттл в бесконечном звездном пространстве. Там, в космосе, тоже ведь бывают свои, космические, бури и вихри.
…А Шнитке так и звучал. Никто его не остановил.

Поздний вечер. Москва. Лабиринты улиц

В ресторане Малиновский превзошел сам себя. Во время перекура с мсье Саленом Рома, зная по-французски пять слов, по-немецки десять, а по-английски не больше двадцати, сумел объяснить деловому партнеру, что сейчас они поедут кататься по Москве. Да, да, вдвоем. Абориген покажет гостю такие места, что гость ахнет. И переводчик для этого совершенно не требуется – нет, нет. Истинное созерцание не нуждается в пространных речах.
А мсье Жданов и мадемуазель Катрин к ним присоединиться не могут – никак, никак. Потому что у них есть еще другие дела. Сметы, планы, балансы. В такое позднее время?.. Так компания Зималетто сейчас на взлете. Бизнес прет, как крепкая лошадка в гору. Спать некогда.
Каким-то образом Роман, обнаружив в себе недюжинный талант к искусству пантомимы, смог всё это Роберу растолковать.
Француз растерянно улыбался, кивал покорно и тоскливо поглядывал на Катю. И что-то лопотал на своем языке, и склонился к ее руке для поцелуя, продемонстрировав буйность и пышность своих черных с серебром седины волос.
Они прощались у выхода из «Ришелье». Катя вымучивала ответную улыбку для Салена, Малиновский сиял оптимизмом куда старательнее, а Жданов и не пытался что-либо изображать. Правда, руку Роберу пожал. Очень крепко.
Наконец, Роман решительно прервал реверансы, распахнул дверцу своей машины  и чуть ли не впихнул туда француза.
- Палыч, - произнес он мрачно, на некоторое время исчезнув из поля зрения Салена и перестав корчить из себя восторженного московского гида, - с тебя бутылка «Хеннесси» и билет на ЦСКА – «Манчестер Юнайтед». Западная трибуна, ряд не выше пятого, понял?.. Катенька, спокойной ночи!
И проворно прыгнул за руль.
Катя повернулась и пошла по тротуару, наглухо застегивая на ходу воротник пальто.
Нет, она не пыталась убежать, просто шагала и воротником стирала со щек слезы. Их было немного, мелких и скупых.
Жданов догнал ее, поравнялся, пошел рядом.
За столиком в ресторане на вопрос «Что ты делаешь, Андрей?» он ничего не смог ответить, кроме как «Прости, Кать».
«Прости, Кать» - и всё. И она не закричала, чтобы он прекратил эти бессмысленные просьбы о прощении, только потому, что это был ресторан и вокруг была публика. Но и порыв закричать мгновенно прошел, поскольку был столь же бессмыслен, как это ненужное «прости». И оба просто молчали, глядя каждый в свою тарелку, пока не вернулся Малиновский и не заявил, что Салена он берет на себя, «а то, блин, что-то вечер перестает быть томным».
- Я простила, Андрей, - сказала Катя, глотая сырой воздух и собственные слезы. – Простила, простила, сто раз простила. Зачем ты опять? Ты хоть понимаешь, что чуть не сорвал переговоры?
- Понимаю, Кать.
- Вот объясни мне – почему? Что это за ерунда?
- Это ревность.
- Какое ты право имеешь меня ревновать?!
- Никакого. Хотя я не знал, что на это нужны права.
- Да как бы там ни было! Это какой-то чужой человек, деловой партнер, приехал – уехал, всё! Что с того, что он был со мной любезен?
- Слишком любезен. Долгие фразы на французском, долгие взгляды.
- Ох ты господи!
Катя вдруг рассмеялась. Правда, смех тоже чем-то напоминал рыдание. Но заговорила после крохотной передышки легко и свободно. И смело:
- Андрей, Андрей. Знал бы ты, какой я глупой была. Как я мечтала, чтоб ты меня ревновал! Да-да, вот захожу я, вся такая королева, в конференц-зал, а ко мне все наперебой – да с любезностями, да с комплиментами! А ты злишься и стакан с водой вот так – стискиваешь!
Продолжая смеяться, Катя развернулась к нему лицом, и получается – стала отступать спиной вперед, а Жданов надвигался. И сжала кулачок, показывая, как он стакан бы стискивал. И хохотала, и плакала - всё вместе. И была такой красивой, что Андрей, собравшийся что-то ответить, забыл – что. Вообще забыл, как слова произносятся.
А Катя с задором продолжила, и это был какой-то задор отчаяния:
- Если бы ты знал, как я тебя любила! Наверное, так любят дурочки всего мира. Это правильно, что мужчины никогда не читают девичьих дневников. Это чтиво – точно не для них. Там сплошное лезвие по венам. Ахи, охи, вздохи. Это так смешно, Андрей! И это никогда не повторяется. Не может повториться! Мне бы ликовать, что ты ревнуешь, а никакого ликования нету! Потому что той дурочки – нету! Ты понимаешь меня, Андрей?!
- И тогда ревновал! – закричал Жданов. Голос прорезался внезапно и сразу так громко, что какой-то мужичок в кепке, шедший справа по тротуару, испуганно шарахнулся в сторону. – Вот ту самую дурочку и ревновал, как же ты это-то упускаешь?!
Катя поскользнулась на тонкой наледи, по-детски взвизгнула, и Андрей ее подхватил. Еще какие-то парень с девушкой, бредущие под руку, отшатнулись, попав во взрывоопасное энергетическое поле.
- Ту дурочку ревновал, - горячо выдохнул Жданов Кате в лицо. – Эту дурочку ревную. Ту любил, эту люблю. Ну, убей меня теперь!
- Поздно, - с ужасом пробормотала Катя. Ее начало мелко трясти. – Ты понимаешь, что поздно?!
- Убить меня поздно?
- Всё поздно!
- Понимаю. Великолепно понимаю. Поздно! А еще – неправильно. А еще – не судьба. А еще – не в свои сани не садись! Ты это уже говорила!
- Не кричи!
- Да это ты кричишь – не я!
- Вы бы оба не орали, ребята, - посоветовал очередной прохожий, хмурый, пожилой, сухой как палка. – А то весь центр Москвы уже в курсе. Шли бы домой разбираться.       
- А может, не стоит вмешиваться в чужие разговоры? – вспыхнул на это Жданов.
- Андрей, не надо, - испугалась Катя.
- Да я не вмешиваюсь, - неожиданно добродушно хмыкнул прохожий. – Я тоже молодым был. Только дома всё равно удобнее ссориться. А главное – удобнее мириться.
Он приподнял воротник пальто и пошел себе дальше по тротуару.
- Отпусти меня, - опомнилась Катя. – Я уже не падаю. Где мы?
- А черт его знает…
Они куда-то свернули, оказывается. На какую-то улицу. Просто улицу, безликую и безымянную, очередную линию на карте среди тысяч других, пересекающихся и параллельных, коротких и длинных. Машина Жданова осталась где-то позади, у ресторана. И это было хорошо, потому что он был уверен – в нее она больше не сядет. В машину – нет, а рядом идет, и не бежит никуда, и смеется, и плачет, и говорит много-много слов. Как будто замок упорного молчания сорвали с люка, откинули крышку – а там такой поток невысказанного. Так и хлынул.
- Если бы ты знал, Андрей…
Она рассказала ему, смеясь, про «клубно-коньячное» приключение с Машкой и Рафиком. Как навоображала тогда, что Андрей Палыч придет и врежет Рафику его же собственными подтяжками под музыку «Не забывай, помни меня».
И про то, как объясняла маме, что президенту Зималетто среди ночи срочно надо где-то умыться, а мама всерьез предположила, что у него воду отключили.
И как сидела потом у распахнутого шкафа до утра, не шевелясь, потому что так бывает – невозможно шевельнуться, невозможно спугнуть то, что так переполняет. Ужасно хотелось спать, ужасно хотелось петь на весь дом и прыгать до потолка, но она просто сидела и глупо смотрела в недра шкафа.
И с каким сочувствием говорила Изотовой, что ее понимает. Правда-правда, так хорошо ее понимала, чуть ли не до слез, а Изотова вообще ничего не понимала и дико злилась. Не имея возможности злиться на Жданова, злилась на Катю, а потом на Катю злилась Кира, а потом на Катю злился сам Жданов, потому что возник разговор о Коле. Возник весь этот ужас – в тот самый вечер, когда она в очередной раз старалась Андрея спасти, спрятать, уберечь. Именно в тот вечер…
И как потом она опять не спала и переживала из-за вспыхнувшего недоверия. Из-за того, что не знала, как доказать, что ему нечего бояться. Что у нее нет от него тайн. Кроме одной, единственной – любит его, любит, любит.
Но ведь такую тайну гордые девочки не выдают. Нет-нет. Они молчат изо всех сил и говорят сами себе в утешение: «Ну и пусть. Зато мы вместе работаем».
- Это была я, Андрей, - с изумлением повторяла и повторяла Катя. – Ты представляешь? Это на самом деле была я!
…Слово «была» в данной ситуации, наверное, призвано было его убить. Или очень-очень больно ударить. Но Жданов не был ни убитым, ни ударенным. Он был необъяснимо счастливым. Зайдя чуть вперед, преградил Кате путь и съехал перед ней на колени, крепко обхватив ее руками за пояс.
…Это была уже третья улица. А может, десятая. И на ней тоже были люди. Не так много, но были. И какой-нибудь видавший многое на своем веку прохожий тоже вполне мог бы обронить замечание, что стоять на коленях перед девушкой лучше дома, на ковре. В крайнем случае на паркете. А уместнее всего – в каком-нибудь кинофильме или театральной постановке, средненькой такой мелодрамке для сентиментальных домохозяек. Но уж никак не наяву, не посреди Москвы, не на грязном, мокром, с остатками снега асфальте…

0

11

20

Поздний вечер. Западное Дегунино. Съемная квартира

- Нинок, - сосед снизу топтался в дверях комнаты и почесывал затылок. – Я… это… всё убрал, короче.
- Проверять? – она приподняла бровь.
- Да пожалуйста. Проверяй.
- Ладно. Верю.
- Ну, так я… это… - обрадовался детина. – Пошел?
- Иди-иди.
- Э… - Мишка скосил глаза на Колю, который к этому моменту уже поднялся и стоял у окна, опираясь на подоконник. – Ты… это… братан, извини. Я силы маленько не рассчитал. Я ж боксер. Бывший. Ну и выпил чуток. Сам понимаешь…
- Я так и подумал, - вежливо ответил Зорькин. – Вы мне потом скажите точную сумму – сколько я вам должен за ущерб.
- Да какой… - тучный верзила покраснел, как пятилетний карапуз. – Какой ущерб. Пузырь поставишь – и нормально будет. Там пара пятнышек всего на потолке…
- Да? А похоже было, что живым из вашей квартиры никто после потопа не выплыл. Кроме вас, конечно.
- Ну… я… это…
- Вспыльчивый, - подсказала Нина. – С темпераментом не справляется. Жениться тебе надо, Мишка. В позитивное русло энергию направить.
- Скажешь тоже, - смутился сосед. – Жениться… На ком жениться-то?
- Так много девушек хороших, - смеясь, пропела она. – Так много ласковых имен!.. Ладно, трудяга, иди отдыхай. Пивка еще дерни. Заслужил.
- Ага, - послушался он и, суетливо подтянув шорты, устремился в прихожую. Щелкнул дверной замок.
Нина повернулась к Коле, спросила с беспокойством:
- Как вы себя чувствуете?
- Ничего. Жить буду.
- Голова не болит? Не кружится?
- Да всё нормально, правда.
- Ну слава богу, - с облегчением разулыбалась она. – Давайте чаю попьем?
- Чаю? Можно. Только, боюсь, там, в холодильнике, пусто.
- А у меня с собой хлеб, колбаса, сыр, огурцы. Меня ж Мишка прямо из магазина вызвонил! Вы, наверное, голодный. Хотите, бутерброды сделаю?
Коля молча кивнул. Он был не просто голодный. Очень сильно голодный. Какой-то дикий, звериный, глубинный голод. А еще холод в пальцах рук и вращательные процессы в голове. Когда юла вертится, не переставая. Соврал-таки. Насчет отсутствия кружения.
Нина взяла пакет и отправилась на кухню.
Зорькин пошел за ней.
И Нитка заковыляла следом. Уже поувереннее наступала на больную лапу. 
Девушка сразу захлопотала – наполнила водой чайник, достала доску, нож, продукты. Распорядилась:
- Садитесь. Вам лучше пока посидеть.
- Я вам помогу.
- Сидя помогайте. Вот, сыр режьте.
- Нина…
- Что?
- А он при вас совсем ручной стал.
- Кто?
- Сосед ваш.
- Мишка? – рассмеялась она. – Да он большой ребенок. Правда, с очень тяжелыми кулаками, несдержанным языком и тягой к алкоголю. Но с ним вполне можно договориться.
- Не у каждого так лихо получится договориться, - Коля резал сыр, а тот крайне скверно резался. То ли нож тупой, то ли руки, к чертям, не слушались. – Как-то мне не по себе. Получается, вы примчались и заступились за меня.
- Неа, - спокойно возразила Нина. – Получается, сначала вы за меня заступились. Какое он там слово про меня сказал?
- Это неважно.
- Да зря вы боитесь меня задеть, это ж такая чепуха. Кем он меня мог назвать? Какой-нибудь шалавой, от силы. Что, угадала? – встретив ошеломленный Колин взгляд, она опять засмеялась. – Ну, всё правильно. Мишка меня два раза в кино приглашал, а я отказалась. Кто ж я есть после этого?.. Именно – шалава.
- Он в вас влюблен?
- Может быть, - нисколько не смутившись, девушка пожала плечами. – Вообще, это хорошее чувство. Располагает к возвышенным мыслям. К творчеству. Хотя, боюсь, не в Мишкином случае. У него всё как-то в кулаки уходит.
Николай отложил нож. Ничего у него не получалось.
- Знаете, Нина, я тоже был влюблен. Безответно.
- Да? – она удивилась такому внезапному откровению. Присела рядом на табуретку. – Это было задолго до Кати?
- До Кати?.. Нет, ну что вы, - рассеянно покачал Коля головой. – Катя была раньше. Катя была всегда. А шарахнуло меня совсем недавно. Осенью…
- Подождите… - пробормотала Нина в изумлении. – Я не понимаю…
- Да, я знаю. Это странно. И трудно объяснить.
Зорькина охватило неумолимое желание двигаться. Он взъерошил пятерней волосы, вскочил и зашагал по кухне. Заговорил, торопясь и перебивая сам себя:
- Тут такое дело, Нина. Как бы это получше растолковать… Да я по-простому скажу.  Кому-то дано нравиться девушкам, кому-то – нет. Ну, это как музыкальный слух – или есть, или нет. Я как раз из второй категории. Ни слуха, ни девушек. А вот с головой – всё в порядке, соображает. Шестеренки крутятся. Экономика, финансы. Это моё. Ну и здорово, верно? Набирай себе обороты, становись на ноги – все шансы в наличии. Какие твои годы. Станешь весомой фигурой – и девушки появятся. Посмотри на олигархов, на миллиардеров, хоть наших, хоть западных. Там джорджей клуни – единицы, на большинство без слез не взглянешь. А рядом с ними супермодели крутятся. Вы скажете – это не любовь, это тот же бизнес. Но ведь всё просто. Человек не хочет быть одиноким. Ему противоестественно быть одиноким. И если он ничего из себя не представляет, а имеет значение только его платиновая банковская карта – он идет на эту сделку. Получается – покупает, не любовь, а иллюзию. Но она для него привлекательнее пустоты. Вы его осуждаете?
- Нет, - мягко ответила Нина. – Я вообще стараюсь не осуждать. Только сядьте, пожалуйста. Вы так мелькаете…
- Извините, - Зорькин присел на табуретку, перевел дыхание. – Плохой из меня оратор.
- Да я прекрасно всё поняла. Вы влюбились в девушку, а она – в вашу банковскую карту. Так?
- Так. Когда она была рядом, я обо всем забывал. Трезвел только тогда, когда она уже впрямую говорила мне о том, что ей очень нужны деньги. Прозрачно намекала: будут деньги – и всё у нас будет. Прозрачнее некуда. Конкретная купля-продажа.
- И вы на это пошли?
- Нет. Я с ней порвал.
- Ну вот вы и ответили на вопрос, чем оборачивается покупка иллюзии. Еще большим одиночеством. Вы всё правильно сделали. Я только одного не понимаю. У вас была Катя. Вы говорите – была всегда. Значит, любила вас и без банковской карты. Именно вас – такого, какой вы есть. Почему же вы утверждаете, что ничего сами по себе не значите?.. Вы мне сразу показались добрым, чутким, заботливым человеком, умницей. Да я вашей Кате – позавидовала! Как же вы могли…
Нина осеклась.
- Ох. Извините меня. Я не в свое дело, конечно…
- Нет, нет, - ошарашенный словом «позавидовала», перебил Николай. - Это я прошу прощения. Обрушил на вас... Захотелось поделиться. С вами…
- Мне это нравится, - откликнулась она. Резала хлеб, не поднимая глаз. – Делитесь. Это же живой разговор. Я соскучилась по живым разговорам. Я же приехала – и будто заново тут жизнь начинаю. Свалилась, как с Луны…
…С Луны, точно. Он так и думал. С Луны.
- Ну как там, на Луне? – подперев щеку рукой, тихо спросил Коля.
- Чего? – хихикнула девушка.
- На Луне, - очень серьезно повторил Зорькин. – Как?
Нина перестала улыбаться. Несколько мгновений внимательно смотрела на Колю и задумчиво ответила:
- На Луне холодно. И нечем дышать.
- Ужас. Как же вы там жили?
- Плохо я там жила, Николай. Мерзла и задыхалась.
- Просто кошмар.
- И не говорите. Одна отрада была – Шнитке.
- Шнитке? Вы хотите сказать…
- Да, да. Шнитке – тоже с Луны.
- Но он же… очень боюсь вас огорчить… Он же умер.
- Вас обманули, - таинственно шепнула девушка. – Это клевета злых завистников. Он жив.
- Как я сам не догадался!
- Не корите себя за доверчивость. Вы же не были на Луне. Не знакомы с ее обитателями. У Шнитке совершенно лунная музыка. С высоты идет. Прохладная. Нервная. Тревожная. Совсем не романтичная. Разве не чувствуете? Вы ведь тоже ее любите.
- Чувствую. И люблю. Только выражать вот так не умею. Как вы, Нина…
Она молчала. Продолжала смотреть пристально. Но искорки дразнящего смеха в синих глазах уже проскакивали, возвещая о скором окончании «лунной» игры, которая ей явно понравилась.
И Коля молчал и смотрел. Что он мог еще сказать?
Что искал эту девушку много лет, а она зачем-то принимала облики красавиц с глянцевых обложек?..
Это будет пошло и глупо.
Господи. Как глупо…
Что же это происходит в его жизни, а? Самое прекрасное?.. Самое чудовищное?.. Или и то и другое?..
- Николай, - позвала Нина. Как будто вытягивала из водоворота обуревающих чувств и мыслей.
- Да? – очнулся он.
- У меня личный вопрос. Если не хотите – не отвечайте.
- Спрашивайте.
- А Катя знала про ту девушку? Ну, в которую вы…
- Конечно, знала. Она всё про меня знает. Почти…
- Мне трудно что-то сказать по этому поводу, но… вы с Катей, видимо, большие молодцы. Теперь она вам по-настоящему дорога, да?
- Я за нее убью, - опустошенно ответил Зорькин.
Он абсолютно не врал. И не рисовался. Он оказался в самом коварном, самом замысловатом капкане с кодовым замком повышенной сложности. Из которого не видел выхода.
- Я налью чаю, - сказала Нина и встала, спрятав синие глаза за ресницами и убрав за ухо прядь светлых волос. – А вы вызовите, пожалуйста, такси. Ночь. Мне пора.
- Да. Конечно…
- А, еще, - она обернулась с чайником в руке. – Забыла спросить. Я там фотографию свою нашла. На подоконнике. Вроде я ее в тумбочке оставила?
- Простите, Нина, - Зорькин взгляд выдержал. – Фотография выпала. Случайно. Я искал лекарство.
- Какое лекарство?
«От идиотизма», - чуть не вырвалось у него. Мотнул головой, что означало – неважно.
- Там, наверное, все просроченные, - предупредила она. – Вы поосторожнее.
- Да, я знаю. Нитроглицерин… Это ваше?
- Моё.
- У вас…
- Да, болело, - предупредила она его вопрос. – Я, знаете, тоже была влюблена. Именно так – до проблем с сердцем. А оказалось – тоже иллюзия. Вы не беспокойтесь, - Нина улыбнулась ему весело и почти ласково. – Всё в порядке. Одно только непонятно. Как же фотография выпала из тумбочки и плавно переместилась на подоконник?..
- Я вызову такси, - сказал Николай и поднялся.
А Нина спохватилась, что у нее вода из чайника льется мимо чашки, на клеенку.

Ночь. Москва. Лабиринты улиц

- Встань, - шепотом попросила наконец Катя.
- Нет.
Она попыталась расцепить его руки. Да где там. Ее сила против его силы. Бабочка против леопарда.
- Андрей, поднимись. Это смешно.
- Смейся.
- Да не мне смешно! Тут вообще-то еще люди ходят.
- Сами виноваты. Ночью по Москве гулять опасно. Такого можно насмотреться…
- Вставай, ну пожалуйста! – в отчаянии повторила Катя.
Жданов поднялся. Пальто, брюки. Всё в грязи.
- Что это за улица? – она огляделась. – Где «Ришелье»?
- Ты хочешь вернуться в «Ришелье»? А неплохая мысль. Но, наверное, уже фейс-контроль не пройду.
- Там осталась твоя машина. Надо же как-то выбираться отсюда.
- Ты сядешь в мою машину? Я думал – нет. Уже никогда.
- Я сейчас сяду куда угодно. Надо ехать домой.
- Верно. Тот прохожий тоже советовал ехать домой. Поедем домой, Кать?
- У нас разные дома.
- Вот это и есть – чудовищная ошибка. Давай он будет один, общий.
- Что ты сказал?
- Я сказал – выходи за меня замуж.
Замерев на миг, Катя заколотила кулачками по его груди.
- Ненавижу тебя! Ненавижу, что ты смеешь это говорить сейчас! Когда поздно, поздно, поздно!
- Кать… - он пытался поймать ее негодующие кулачки, чтобы расправить их в ладони, прижать к груди и погладить, но не получалось – они колотили слишком стремительно и яростно. – Кать. Поздно – это когда крышку над гробом заколачивают.
- Нет, не только когда крышку! Поздно – когда обязательства перед другим человеком! Ясно?
- Что это за слово такое – «обязательства»?
- Хорошо, не обязательства! Чувства! Общие планы! Верность! Это слово тебе знакомо – «верность»?!
- Знакомо, - по надтреснутому голосу Жданова было понятно, что ему больно. – Недавно, знаешь, познакомился. Когда не смог ни с кем. После тебя. Можешь не верить.
Катя притихла. «Атака» погасла.
- Что мне с тобой делать? – спросила она беспомощно.
- Убей.
- Хочешь упрятать меня за решетку?
- Я могу подсказать, где спрятать тело. Надежное место. Ни за что не вычислят.
- Дурак… - измученно пробормотала Катя. Повернулась и медленно пошла по тротуару. Почти вслепую. Фонари горели – через два на третий.
Андрей догнал ее, взял за руку.
- Тут темно, - хмуро пояснил он свое действие, - и скользко.
Похоже, был зол. На себя. На нее. На «обязательства». На «поздно». На боль внутри. На невозможность принять отказ.
- Ты помнишь, куда идти? – спросила Катя. Руку не отняла.
- Смутно.
- И спросить не у кого. Все куда-то исчезли.
- Мы их распугали. Прошел слух – по Москве бродят два призрака – светлый и темный. И шумно выясняют отношения. С риском для здоровья окружающих.
- По-моему, оба призрака – темные, - с горечью сказала она. – Врали, притворялись, играли в игры. Натворили дел.
- Согласен. Но есть же инстанции, которые с такими работают. Реабилитационный центр. Исправительная колония.
- Угу. Магадан, Воркута, Колыма.
- А что. Неплохо. Мы там пошивочный цех откроем. Опыт в Зималетто пригодится…
Катя тему о пошивочном цехе не поддержала. Сжалась, затаилась.
…Она думает о Зорькине – кожей ощутил Жданов. Она идет и думает о нем.
От этой истины захотелось начать вдребезги колотить витрины и окна.
Но Андрей просто остановил Катю, сжал ее плечи. Развернул к себе лицом.
- Ты делаешь мне больно, - сообщила она.
- Прости, - опомнился он и ослабил хватку.
- Я тебя боюсь, - едва слышно, но внятно добавила Катя.
В ее строгих глазах, выхваченных зыбким светом фонаря сверху, - отблески, как осколки. Как разбитая вера. В него, в Жданова.
Андрея сотрясала глубинная паника. С ней немедленно что-то надо было делать. Давить. Отчаянной уверенностью – нет, это не осколки. Это всего лишь игра света и тени. Всё живо и всё цело. Только надо – очень осторожно. Только надо – едва дыша.
- Кать. Дай мне шанс.
- Дурацкая фраза, - печально сказала она.
- Дурацкая, - удрученно согласился Жданов. - Ты действительно хочешь быть с ним?
- Я не способна его предать. Это совершенно невозможно. Он меня спас.
- Я понимаю. Снова спас. И теперь по полной программе. Две дочки в проекте – это уже не булочки московские с молоком. Это уже слишком серьезно.
- Именно...
- А можно я крамольную вещь скажу? Разрешаю за нее меня убить.
- Хватит подбивать меня на уголовщину!
- Кать, - Андрей произносил слова так тихо, что они едва достигали ее слуха. – Ты не сердись, пожалуйста, очень тебя прошу… Постарайся не рассердиться, но… Я надеюсь, что тоже умею дочерей делать. И сыновей…
- Да ты… соображаешь вообще?!
- Я предупреждал.
- Это что, аукцион, по-твоему?!
- Тише, тише…
- Не прикасайся ко мне!
- Не вырывайся, я безобидный… Я ж как брат сестру обнимаю…
- Скажи еще – как папа дочку!
- Из уважения к Валерию Сергеевичу и его законным отцовским правам – как дядя племянницу.
…Израненная интуиция Жданова подсказывала, что надо шутить. Надо успокоить ее шуткой. Это было невероятно тяжело. С мучительным преодолением.
Но вдруг подействовало. Катя перестала биться, как рыбка в сети. Улыбнулась сквозь слезы и подсказала:
- Как дедушка – внучку.           
- Дедушка? Хм. Я так скверно выгляжу?
- Кошмарно просто. Теперь еще и мое пальто в грязи.
- Давай поедем в гостиницу. Там есть круглосуточная химчистка.
- Гостиница у нас уже была…
Катя тихо высвободилась и сама взяла его за руку.
- Пойдем, - попросила она. – Надо найти машину. Отвези меня домой. Я очень устала.
…Она и впрямь едва держалась на ногах. Кругом – темнота, под ногами – наледь. Всё, что весна растапливала при свете дня, ночью превращалось в ледяную корку.
Время такое. Оттепель с откатами в холод.
Совершенно наугад выбрели на нужную улицу. Здесь было больше света и оживления. Попадалась группками молодежь, хохотала. И одинокие прохожие сновали быстро и сосредоточенно, скользили тенями, торопясь к домашнему уюту.
Целую вечность шли до машины. Как далеко они, оказывается, были. Выбрались, как из чащобы. Сырость, казалось, пропитала не только одежду, но и кожу.

Глубокая ночь. Машина Жданова на полупустом шоссе 

А в салоне «Кайена» было тепло.
- Можно я включу музыку? – спросила Катя.
Ее напрягала тишина. А еще больше – слова. Любые, какие могли бы возникнуть.
- Разумеется, - ответил Жданов.
Если бы сейчас из динамика зазвучала «Невеста» - это было бы смешно. Нет, это был бы полный кошмар.
Но полилась нейтральная джазовая композиция. Славная спутница ночи. Под нее и ехали. Катя не открывала глаз. Андрей с удовольствием закрыл бы их тоже, наглухо, как жалюзи. Но он был за рулем.
Длинный путь, длинная пауза.
Машина остановилась у дома на улице Авдеенко, мотор заглох.
- Твоя реплика, Кать, - сказал Жданов.
- Что?
- «Спасибо, что подвезли». Ты всегда так говоришь. Почти обряд.
- А я помню совсем другой «обряд». Как я вот здесь, на этом месте, вела себя как буйнопомешанная и чуть не сломала тебе машину. А ты не знал, как меня, наконец, из нее выставить и поехать к Кире. У тебя тогда с ней тоже ничего не было?..
…Вот это ударила. Прямо в солнечное сплетение. Но соврать – это опять сойти с правдивой тропы, на которую они только что кое-как выползли.
- Было, - ответил он. – В последний раз.
- Спокойной ночи, - Катя приоткрыла дверцу.
- Подожди, - Жданов схватил ее за рукав. – Ты же не представляешь, в каком раздрае я тогда был! Что со мной вообще творилось!
- Андрей, - она улыбнулась, - ну, ты что? Ты не должен мне ничего объяснять. Просто уже поздно, мне надо идти.
- Мы ведь с тобой тогда еще не были вместе! По-настоящему – вместе! Не были!
- Да я понимаю. Не кричи же ты так…
- А вот после – уже не смог! – не внял он. – Я – не смог! Да что там! Не надо было! Не захотел! А ты?!
- Тихо! – взмолилась она, испуганная его криком.
- Гав, гав, гав, гав! – поднялись встревоженные местные дворовые собаки.
…Как тогда. Давно-давно-давно-давно. Когда падали в салон снежинки и до весны еще было – целая жизнь со взлетами, восторгами, падениями и умираниями.
- Не было ничего, - устало произнесла Катя.
- Чего - ничего?
- С Колей.
Андрей молчал. Не двигался. Сильно горело лицо, руки. Куда-то их деть. В карманы. На руль. На пылающий лоб.
- А… верность ему… она в чем? – вырвалось у него.
- Здесь, - всхлипнула Катя и прижала ладонь к сердцу. – Верность – здесь. Он там клеит обои. С распускающимися листьями. Я ему такие заказала. И он купил. И клеит… Я буду последней дрянью, если его брошу.
- Из-за обоев?
- Да причем тут обои?!
- Прости.
- Гав, гав, гав, гав! – не унимались псы.
- Где-то там, - шепнула Катя, - лают предки Нитки. Наверно…
- Нитка – наша собака. Это мы ее нашли.
- Хочешь оформить право совместной опеки?..
- Кать…
- Андрей, не мучай меня, пожалуйста. Я ничего сейчас не понимаю.
Она склонилась к нему – не прикасаясь, только чуть-чуть вдохнула аромат, на уровне воротника пальто, и жалобно добавила:
- Мне кажется, еще немного – и я свалюсь. Под куст или прямо на дорогу. У меня сил ни капли не осталось. И что-то с головой жуткое. Я пойду, ладно?
- Давай я тебя отнесу.
- Пожалей папу. Он едва от одного стресса отошел. Я дойду, не волнуйся. А завтра… господи. Завтра на работу.
- Ооо, завтра мы будем отличной работоспособной командой. Плюс Малиновский со своим наивным вопросом: «А что случилось?..»
- Завтра… Может, я завтра проснусь, и всё прошло?
- Что прошло?
- Всё. Вообще всё.
- Ну да. Проснешься, а тебе семнадцать. Канун экзамена по алгебре. Подумаешь – вот ни фига себе, сон посмотрела.
- Спасибо, что поддержал мою глупую шутку.
- Всё для тебя, Кать. А теперь иди. А то ты в сантиметре от меня. А я не железный.
- Да-да. Прости. Это меня от усталости склонило. Я не нарочно.
Она выбралась из машины и пошла к дому.
Потеряв тепло ее присутствия и впав от этого в холодный ужас, Жданов упрямо крикнул на весь двор:
– Катя! Выходи за меня! Я тебе клянусь – ты не пожалеешь!
Она запнулась от неожиданности о корягу.
- Гав, гав, гав, гав, гав! – встрепенулись примолкшие было собаки.
…Вот уж не думала, что способна сейчас еще и бежать. К спасительной подъездной двери.

21

Утро. Офис Зималетто. Кабинет Малиновского

Хмурый Рома пил виски из фляжки, сидя в кресле и закинув ноги на стол.
- Я совсем не спал, - сообщил он с мрачной торжественностью, как о каком-то великом подвиге. – Так что для меня ночь, считай, еще не кончилась. Это я к тому, что не надо смотреть на меня с укоризной за то, что я пью!
Замечание было абсолютно неуместным, поскольку Жданов на него вообще не смотрел. Стоял у окна и смотрел на улицу, отодвинув жалюзи. За окном текла весна. Именно текла – ручьями. На Москву обрушилось резкое потепление.
- По твоей милости я до утра таскал на себе этого восторженного французского любителя архитектурных изысков, - продолжил ораторствовать Малиновский. – Пришлось еще завернуть в пару баров, чтобы язык для понимания стал более международным! Сален – это какой-то человек-вездеход. Вообще не устаёт! Носился со своим фотоаппаратом и языком цокал. Я вымотался, как ездовой пес! Палыч, с тебя причитается. Ты помнишь?
- Помню, - ответил Андрей, не оборачиваясь. – Я сделал Кате предложение.
Роман подавился глотком виски и долго кашлял.
- Что ты, прости, ей сделал?
- Предложение.
- Рационализаторское?
- Сейчас получишь по опохмелившейся физиономии.
- Ух, какие мы грозные. Предложение мы сделали! А вот я сейчас себе харакири сделаю, Жданов. От таких новостей. Не, че, реально не шутишь?
- Не шучу.
- А она что, с Зорькиным рассталась?
- Нет.
- А, ну, тогда всё логично. Только освежи мне память, будь добр. Это какая религия? Один муж и две жены – помню, мусульманство. А одна жена и два мужа?..
- Мне хреново, Ром, а ты в остроумии упражняешься.
Малиновский протяжно вздохнул.
- Всё, лады, не буду упражняться. Давай рассказывай.
- Уже рассказал.
- Это всё, что ли? А самое главное – как она отреагировала?
- А по мне не видно?
- Не, Палыч, погоди. Нужны подробности. Тут каждый нюанс важен! Женщины – они ведь такие. Редко когда с воплем «Любимый, я согласна!» сразу на шею кидаются. А поломаться для приличия?..
- Она не ломалась. Просто убежала и всё.
- Куда убежала?
- Домой, куда еще.
- Домой, к Зорькину?
- Домой, к родителям! – Жданов отошел от окна и сел на диванчик. – Это что, тоже важно?
- Конечно! – воодушевился Рома. – Домой, к родителям, - это хороший знак! Но у меня всё равно в башке не укладывается. Ты вот так, конкретно, хочешь жениться на Кате?.. Палыч?..
- Да, да! – закричал Андрей. – Я хочу жениться на Кате! Хочу взять ее в жены! А также ее собаку, ее родителей и даже ее Зорькина с его обоями – всех скопом! Что непонятного?!
- С какими обоями? – обалдел Роман.
- В зеленых листиках которые!
- Жданчик. Ты, это… Не нервничай так. Расслабься. А я сейчас добрым дяденькам позвоню. В белых халатах. Они приедут и тебе помогут…
- Ох, Рома, Рома.
- Ну а что мне еще делать? Ты только что сказал, что хочешь жениться на Кате, на ее собаке, на ее родителях, на Зорькине и на обоях. Нет, я, конечно, понимаю – когда у мужика долго нет женщины, его всякие эротические фантазии посещают, но…
Малиновский недоговорил, поскольку обладал стойким инстинктом самосохранения и успел скатиться с кресла и спрятаться под стол до того, как в него полетел тяжелый кожаный портфель.
И тут в кабинет вошла Катя. Правда, Роман из своего «бункера» этого видеть не мог. Зато прекрасно мог слышать.
- Андрей, - произнесла она безмерно уставшим голосом, который бывает обычно к вечеру, после долгих и тяжких трудов, но никак не в начале рабочего дня, - вот тут твои планы на командировку по франшизам. Мне передал Павел Олегович. Я просчитала расходы на поездку, по каждому городу, стоимость рекламных буклетов… В общем, всё, что нужно.
- Спасибо, - глухо ответил он.
- Не за что. Это моя работа.
- Спасибо, что не перешла на «вы» и на церемонный тон, - пояснил Жданов. – Хотя печально, что ты, похоже, мечтаешь, чтобы я уехал как можно скорее. Так оперативно всё подготовила.
- Перестань, - ее голос дрогнул. – Мне и так плохо.
- Что с тобой?
- Я поссорилась с папой. Когда я вернулась, он не спал. И стуча кулаком по столу, требовал объяснить, почему я, вся в грязи, явилась в три часа ночи, а не сижу вечера напролет у окошка с вышивкой, как порядочная невеста. И почему мы оба ему врем, я – про деловую встречу, Колька – про ремонт в Дегунино. И ничего папе объяснить было невозможно.
- Он решил, что ты была с Колей?
- А что еще он мог решить?
- Кать. Катюша…
Малиновский под столом забеспокоился. Похоже, друг прочно забыл про его существование.
Пришлось деликатно кашлянуть и выбраться на свет белый, сияя бравой идиотской улыбкой.
- Здрасьте, Катя, - сказал он бодренько. – Я тут зажигалку уронил. Иду курить. С вашего разрешения.
Как будто кто-то ему собрался давать какое-то дурацкое разрешение. В его сторону никто и не глядел. Катя и Андрей стояли в шаге друг от друга, поникнув головами. Как дети, только что познакомившиеся и оттого скованные во взглядах и жестах.
Рома бочком проскользнул вдоль стенки к выходу и юркнул за дверь.
- Кать, - шепнул Жданов, хотя теперь-то их как раз никто не мог подслушивать, - ты меня прости. Я напряг тебя вчера. Зря я, конечно. Погорячился. Я тут подумал. Не надо тебе замуж. Ну какие твои годы?..
- Уфф, - усваивая услышанное, выдохнула она и положила документы на стол. – Это какая-то новая тактика?
- Да. То есть нет. Это просто здравая мысль. Куда тебе торопиться? Сейчас никто не торопится. Строят… эту…
- Карьеру, - подсказала Катя.
- Карьеру, – одобрил он нужное слово. – Набираются опыта. Становятся на ноги. Это ведь тенденция. Причем мировая. Ранние браки – они недолговечны. В процентном… эээ… соотношении. Вот. Да ты посмотри статистику. С цифрами не поспоришь.
- Не поспоришь, - согласилась она задумчиво.
- Мой отец, - убежденно продолжил Жданов, - тебя очень ценит. Между прочим, у него есть мысль поехать заниматься делами в Лондоне, а тебя оставить исполняющей обязанности президента. Это же шанс проявить себя, Кать. Ну какая свадьба, подумай сама. Зачем спешить?..
…Кажется, это был самый бредовый разговор на свете.
Катя уже не отвечала, молча смотрела на Андрея и хлопала ресницами.
Она заплела сегодня высокую аккуратную косичку, а одна тонюсенькая прядка не поместилась, рассыпалась над макушкой на волосинки и золотилась на солнце, щедро залившем нынче Москву и пробившемся сквозь жалюзи в кабинет.
И водолазка у нее была с целомудренно высоким горлом. В желтый цветочек. А на груди – маленькая черная брошь в виде мыши.
…Сильнее любить невозможно, подумал Жданов. Немыслимо.
- Короче, - оборвал он свою заунывную лекцию о вреде ранних браков. – Ни к какому Коле ни за какой замуж я тебя не пущу. Костьми лягу. Прямо в дверях загса. Понятно? Ну ты же меня любишь. Меня!
Этим выпадом он себе навредил, конечно. Сдержался бы, да не смог.
Катя приподняла голову, пригладила золотящиеся волосинки, поправила мышь на груди и с тихим металлом в голосе ответила:
- А еще я люблю Джоша Холлоуэя.
- Кого?!
- Актер такой. Американский. У меня от него мурашки по коже. Ясно?..
…Нет, он ошибся, можно любить еще сильнее – ошеломленно понял Андрей. Вот только что сильнее ее и полюбил. Сию секунду.
- Он жгучий брюнет? – сделал Жданов жалкую попытку удержаться на шутке. – Этот Холл Джошуэй?
- Джош Холлоуэй, - отчеканила Катя. - Он яркий блондин. Андрей Палыч, - она взмахнула рукой, пальцем указав на стол. – Документы на командировку – там. А в мою жизнь и в мои отношения с Колей я очень прошу вас больше не вмешиваться.
- Кать!
Он успел подхватить ее в шаге от двери и крепко прижать к себе.
- Ну прости меня, Кать! Катюша… Катенька… Ну прости, я сам не знаю, что говорю! Я просто с ума схожу, Катя!
- Если ты немедленно, - сдавленно проговорила она, - меня не отпустишь, то я бороться перестану, потому что у меня совсем нет сил. Только потом я всё равно пойду к Коле. Тебе это надо, Андрей?..
- Когда ты научилась так убивать словами?!
- Объяснить – когда?..
…Он замер. Всё еще не отпускал, но уже так яростно не стискивал ее фигурку. Просто преградил ей путь к выходу. Всем телом. Рваным дыханием. Умолял. Кажется, униженно. Но было абсолютно на этот факт плевать.
- Я прошу тебя, подумай, Кать. Я всего лишь прошу – не торопиться. Разве я много прошу? 
- Ладно, - ответила вдруг она.
Такой внезапной сдачи позиций Андрей никак не ожидал.
- Что – ладно? – спросил он настороженно.
- Я подумаю, - с подозрительной покорностью пояснила Катя. – В самом деле. Стоит подумать. Над своей жизнью. То ли мне замуж, то ли в президенты Зималетто. То ли в монастырь, то ли волонтером в Африку, спасать голодающих крокодилов. Я подумаю. Но только – сама! Хорошо?
- Кать. Ты сейчас просто в очередной раз сбежать хочешь. Да?..
Она не успела ответить – дверь чуть приоткрылась и прозвучал преувеличенно жизнерадостный голос Малиновского:
- Тук-тук-тук. Это я, почтальон Печкин. Уже покурил и пришел заняться корреспонденцией, тьфу, документацией. Можно?
Катя ловко вывернулась из рук Жданова и распахнула дверь:
- Добро пожаловать, Роман Дмитрич!
Как-то у нее мгновенно и с виртуозной ловкостью получилось проскользнуть под его рукой и раствориться в лабиринтах коридоров Зималетто.
А подавшийся было машинально за ней Жданов «кордон» в виде торчавшего в проеме Малиновского уже не прошел.
- Палыч, - Рома впихнул друга обратно в кабинет. – Остынь. И только попробуй вякнуть, что я не вовремя. Там, между прочим, Шура с Амурой сидят с волосами дыбом и глазами круглыми, как у панд. Твоё «Я с ума схожу, Катя!» лично я слышал от начала приемной! Ты слишком громко с ума сходишь. Весь коллектив скоро будет в курсе!
- Пусть, - ответил Андрей и рванул пуговицу на вороте рубашки.
- Я сейчас графин воды тебе на голову вылью, - мрачно предупредил Роман.
- Лей, - разрешил Жданов. Вспомнил про голодающих в Африке крокодилов в и погасил улыбку, прижав к лицу горячие ладони.
…Нет, можно любить еще сильнее. С каждой секундой – еще сильнее. И еще, еще, еще.

Лабиринты Зималетто

У Кати была задача, как у перебежчика через минное поле – всего лишь невредимой добраться до своего кабинета.
Понятное дело, задача являлась утопической.
- Катька! – бросились к ней с двух сторон Шура с Амурой. – Ну, наконец-то! Второй день тебя поймать невозможно!
- Девочки, миленькие, простите, я очень спешу. Мне срочно надо оформить одну бумагу!
- Фигушки! – негодующе отвергла ничтожную отговорку Кривенцова. – Ты же не хочешь, чтобы мы все скопом скончались от любопытства?
- Или будет массовое самоубийство! – зловеще предупредила Амура. – На твоих глазах, Пушкаридзе! Если ты нам немедленно всё не объяснишь!
- Страсти какие, - ужаснулась Катя и ускорила шаг.
Подруги не отставали. И навстречу им уже спешило подкрепление в лице Локтевой и Пончевой.
- Катяаааа!
- Девочки. Не сейчас. Пожалуйста! – взмолилась она.
- Да прямо! – Танюша уперла руки в боки и перегородила тем самым коридор. – «Не сейчас» - это опять неизвестно когда. После дождичка в четверг!
- Я звоню Машке! – Света потрясла в воздухе мобильником. – И Ольге Вячеславовне! Общий сбор в курилке!
- Нет! – крикнула Катя.   
Дамочки обиженно притихли. Но из окружения не выпускали.
- Нет, - улыбаясь, повторила она. Чего ей это стоило – никто за улыбкой не распознал. Внутри всё дрожало и ходило ходуном. – Не могу сейчас ничего подробно объяснить. Да ничего выдающегося и не происходит. Просто Андрей Палыч бегает за мной. Кто-то бегает по утрам вокруг стадиона, а Андрей Палыч – за мной. Физзарядка.
- А Роман Дмитрич? – от растерянности задала глупый вопрос Шура.
- А Роман Дмитрич бегает за Андреем Палычем. Тоже физзарядка. А я бегаю за Павлом Олеговичем и умоляю его обсудить со мной баланс. А ему некогда обсуждать со мной баланс, потому что он бегает за Милко и умоляет его обсчитать новую коллекцию. А Милко не может ничего обсчитывать, потому что до сих пор не прибыли образцы новых тканей. И он бегает за Федькой и требует, чтобы тот немедленно несся в аэропорт и привез образцы. А Федька ехать отказывается, потому что у него талоны на бензин кончились. А распоряжение насчет талонов – это и есть та самая бумага, которую мне срочно необходимо оформить! Вот такой замкнутый круг. Я вас люблю, девочки!
Катя еще раз весьма мило подругам улыбнулась и, прорвав оборону, устремилась прочь.
Женсовет медленно возвращал челюстные механизмы на место. Наверное, именно нечто подобное Малиновский и называл «сбить с толку изящным парадоксом».
- А талоны на бензин и правда закончились, - пролепетала в полной тишине Локтева. – Федор с утра жаловался…
По рецепту Штирлица, она, похоже, запомнила только последнюю фразу.

…А Катя захлопнула, наконец, за собой дверь кабинета и повернула в замке ключ. И съехала по стенке на корточки. И сжалась в комок.
…Колька, думала она. Колька, родной, хороший. Самый родной. Самый хороший. Самый-самый-самый-самый. Колькааа…

0

12

Западное Дегунино. Улица Весенняя. Съемная квартира

В этот день Коля превзошел сам себя. Он полностью закончил ремонт. Доклеил обои, несколько раз тщательно прогладил их тряпочкой, чтобы ни единой, даже крохотной морщинки. Вымыл пол, протер всю мебель, мелочевку расставил по местам. Сбегал в цветочный магазин. Ему подобрали сложную композицию из разных экземпляров, получилось очень красиво. Продавщица многозначительно сообщила, что такое сочетание у знатоков называется «Улыбка радуги». Желтые, алые, фиолетовые тона.
С «Улыбкой радуги» в охапке Зорькин примчался обратно в квартиру и тут выяснил, что единственная ваза – старенькая и тусклая, никак не подходит к «улыбчивому» букету. Еще к розам была ничего, а вот к таким веселеньким цветам – нет.
Николай тут же отправился в новый покупательский вояж. Приобрел чудесную вазу кремового цвета. А еще – комплект постельного белья. Простыня, пододеяльник, наволочки. На нежно-сиреневом фоне – белые неровные пятнышки. Как облака на окрасившемся зарей небе.
В супермаркете, помимо повседневных продуктов, купил фрукты и пирожные с вишней.
Два часа возился с ужином, то и дело заглядывая в экран ноутбука, где открывал одну за другой кулинарные странички. На плите всё шипело и булькало, и бродили такие аппетитные запахи, что ошалевшая Нитка металась по кухне, усердно вертя хвостиком-сосулькой и всячески давая понять, что она тоже занимала очередь на раздачу. Наконец, собаченция получила пару кусочков нежнейшего куриного филе и с восторгом зачавкала над своей чашкой.
В семь часов вечера приехала Катя. С большущими влажными глазами, в которых таилось и кипело что-то неведомое. С лицом, залитым розовым румянцем. Ей явно было жарко в пути, погода требовала смены пальто на более легкое. Но оно осталось там, в квартире родителей.
Катя вошла в комнату и ахнула.
- Коль. Какая красота. Когда же ты успел?
- Нравится?
- Не то слово. И цветы…
- Букет «Улыбка радуги». Мой руки, будем ужинать. Нет-нет, никакой романтики, - заверил Николай, помогая ей снять пальто. – Ты ж ее не хотела. Просто ужин. Ни свечей, ни алкоголя. Зато соус называется «Королевский». По рецепту из недр Всемирной паутины.
Она посмотрела на него в смятении. Какой же Коля взрослый. Сосредоточенный. И милый в этом фартуке в крупных подсолнухах.
Только не разрыдаться сейчас!
Вместо рыданий Катя ласково улыбнулась.
- Я купила тебе подарок. Вот…
Это было кашне. Легкое, темно-зеленое, с черными вкраплениями.
- Спасибо, - пробормотал он. – Какое шикарное.
- Весна, - пояснила она. – Пора переодеваться. Тебе нужен плащ. Длинный, черный, строгий. Вместе с кашне – будешь неотразим.
- Угу. В штабеля будут укладываться. Девушки.
- Напрасно иронизируешь. Будут. Ты такой…
- Какой?
- Интересный.
- В этом фартуке?
- Сам по себе, Колька…
Они стояли посреди комнаты и задумчиво глядели друг на друга.
- Ужинать-то будем? – спохватился Зорькин.
- Обязательно. Я только умоюсь и халат надену. Ничего, что не от Версаче?
- Ну его, этого Версачу. А я пока на кухне кое-что доделаю.
- Хорошо.

Когда Катя вышла из ванной, из кухни раздавался звон посуды и хлопанье дверц шкафчиков. А в комнате, оказывается, похозяйничала Нитка. Она стащила со спинки стула Колин пиджак и устроила ему развеселую экзекуцию. Всласть потрепала, вывернула наизнанку и теперь с наслаждением грызла вывалившийся из внутреннего кармана портмоне.
- Ай-яй-яй, - укоризненно сказала Катерина.
- Ваф! – радостно отрапортовала собаченция, не обнаружив ни малейших признаков раскаяния, и ликующе забила хвостиком.
- Кое-кто получит сейчас по попе, - пообещала Катя. Отняла у Нитки пиджак и портмоне. Из которого тут же вывалилась фотография и плавно спикировала на пол. Фотография Нины.

22

Западное Дегунино. Улица Весенняя. Съемная квартира

- Куриное филе с овощами под соусом, - Зорькин суетился перед Катей, расставляя тарелки. – Надеюсь, я не переборщил с перцем. Я знаю, ты слишком острое не любишь. Зелень – отдельно, добавляй по вкусу. Сок какой налить, персиковый или яблочный?
- Яблочный. Коль, хватит хлопотать. Садись.
- Да я сяду. Ты пробуй! Может, соли не хватает?
- Всё идеально. Сядь, пожалуйста.
Он сел, но продолжал поглядывать в нетерпении. Ждал отзывов о своих кулинарных экспериментах.
Катя сунула в рот кусочек филе. Похвалила:
- Очень вкусно.
- Правда?
- Правда.
- Ну, слава богу. Я переживал.
- Ты так и пироги печь научишься.
- За неимением тети Лены? – разулыбался Николай. – Легко! Зачем ждать милостей от природы?
- Взять их у нее – наша задача, - согласилась Катя.
Зорькин активно принялся за еду. С удовлетворением подтвердил:
- В самом деле, ничего. Есть можно! Слушай, - вспомнил он. – Моя мама интересовалась насчет свадьбы. Ну, я ей сказал, конечно, что ничего мы пышно отмечать не собираемся, но всё-таки как-то надо. Хотя бы для родителей. Может, обсудим?
- Давай обсудим. Только сначала – один маленький вопрос, - она глотнула соку. - Можно?
- Ну конечно, спрашивай! – Коля подцепил вилкой кружочек огурца.
- Ты сменил фотографию?..
Вилка вместе с огурцом тихо опустилась на тарелку.
- Что?
- Раньше я у тебя находила фотографию Вики. Теперь – фотографию Нины.
- Это… - Зорькин потемнел лицом. Обернулся на свой пиджак, висящий на спинке стула.
- Я не рылась в твоих вещах, Коль. Нитка распотрошила твое портмоне. Прости животинку неразумную. Не ведала, что творила. Маленькая еще, вот и…
- Катя, - решительно перебил Николай, нервно кромсая ножом филе, - ну ты что? Нина собирала свои вещи. Забыла фотографию. Я ее нашел и хотел отдать. И, чтобы не затерялась…
- Колька. Ты почему мне в глаза не смотришь?
Он вздрогнул и посмотрел. Прямо в глаза. Очень смелый взгляд.
- Пушкарева. Ну, это же глупость какая-то. Ты что придумала?
- Коль. Я от вранья убежала, зажав уши. Ты помнишь? И к чему я прибежала?
- Прости, - у него упал голос. Но взгляда стойко не отвел. – Только всё равно это глупость. По большому счету всё глупость, кроме тебя. Ну хочешь, я выброшу эту фотографию. Прямо сейчас.
- Это что-то решит?
- Да всё уже решено! Разве нет?
- Подожди, - Катя покачала головой. – Давай без общих фраз. Тебе понравилась Нина?..
- А тебе нравится Джон Леннон. Его плакат в твоей комнате висит. И что?
- Ты, Колька, у меня умный парень. Поэтому ты не можешь не понимать разницы. Значит, сознательно мелешь ерунду.
Катя встала и отошла к окну. Отодвинула штору в зеленый горошек, сглотнула. Много-много вечерних переливчатых огней плыло по городу. По одному из его районов…
Зорькин тоже поднялся, подошел к ней. Обнял сзади за плечи. Прижался лицом к волосам.
- Кать. Насчет Леннона - действительно ерунда. Прости меня. Просто не хотелось приводить как пример фотку Жданова. Ты ее то мяла, то расправляла. Но так и не выкинула. Да?
Она растерянно промолчала.
- Это всего лишь снимки, - продолжил Николай. Голос был твердым, и только крохи в нем смятения. Как далекие жалобные скрипки. – Изображения на бумаге! Понимаешь?
- А настоящие – только мы с тобой? – вспомнила она его давние слова. Те, в машине. Перед принятием решения.
- Да, Кать. У нас всё получится. Останься сегодня. Останься здесь. Не уезжай домой.
- Звучит решительно… - она закрыла глаза и слабо улыбнулась.
- Не смейся.
- Я не смеюсь.
- Да нет. Не смейся над тем, что я купил.
Он подошел к шкафу, открыл дверцу, достал новенький комплект постельного белья. Фиолетовое небо, белые облака.
- Смотри. Тебе нравится?
- Колька, Колька…
- Ну что? Что?
- Ты, Колька, лучше всех на свете. Наверно…
- Ты плачешь? – испугался он.
- Пустяки, - Катя стерла слезинку со щеки, забрала из его рук комплект белья, положила его на стул. – Я за тебя рада. Ты влюбился.
- Что ты говоришь?..
- В смысле – почему я рада? Потому что Нина – это не Вика. По-моему, она чудесный человек.
- Что ты несешь?! – закричал Зорькин.
- Коль, тише.
- Нет, я не буду тише! – он схватил ее за плечи, встряхнул. Целый океан паники в глазах. – Нина – это… это…
- Что – это? Ну что?
- Ничего, - Коля умерил тон, перевел дыхание. – Ничего. Просто – Нина. Наваждение, видимо. Я говорил с ней два раза в жизни! Странная девушка. Любит Шнитке, любит считать лужи, любит смешные фантазии. Всё! Мы чужие с ней люди, и я ей не нужен!
- А ты в этом уверен?
- Кать, да ты что! Я ж почти женатый для нее человек!
- Может, в этом всё дело?..
- Бред какой-то, - сказал он с отчаянием.
- Успокойся, - она ласково обнимала, гладила его по голове. – Успокойся, Коль. Я же видела, что ты не в себе. И ничего не понимала. Сама за тебя цеплялась. Умоляла не бросать. Глупая какая. Колька, хороший мой. Мы же оба держимся друг за друга как за самое светлое и правдивое, что у нас есть. Как будто там, за окном – действительно, только ужас и мрак. Только причиняют боль. Только предают. Мы с тобой - как хомячки в теплой клетке. С поилкой и с кормом…
- Я же люблю тебя, - растерянно шепнул Коля.
- Я тоже тебя люблю. Но давай будем честными. Совсем-совсем честными. Это же…
- Что? Не та любовь? Без взрыва страстей?
- Без счастья…
- Будем спорить, что такое счастье?
- Не будем. Оно или есть. Или его нет.
- Облака под ногами? Звезды над головой? И всё такое прочее?
- Угу. Взлетаешь, падаешь. Снова взлетаешь. А не всё время по твердой земле. Чап-чап.
- Но мы могли бы… У нас бы…
- Да, да. Мы могли бы. И у нас бы получилось. Так многие живут, и им даже хорошо. А мы, мы с тобой, этого хотим? Коль?.. Честно?..
Зорькин медленно отошел от нее. Отодвинув комплект белья, сел на стул, опустив руки.
- Я не знаю, Кать.
- И я не знаю.
Оба были в страшном смятении. Их окружал мирок, который они обустраивали. Обои, шторы, предметы. Тепло, свет уют. И – темнота неизвестности за окном.
Открыть это окно?.. Или оставить наглухо запертым?..
Весы.
- Пушкарева, - нарушил трудную паузу Коля, - а если там… не получится счастья?.. Если ничего не выйдет?..
Это был риторический вопрос, на который не существовало ответа в настоящем времени. Время неумолимо. Никому ничего наперед не рассказывает.
- Ваф! – беспокойно напомнила о себе Нитка. Похоже, тоже была в смятении. Сидела, аккуратно обернув хвостик-сосульку вокруг лап. Таращилась на людей. Будто спрашивала: «А как же я?..»
А потом встрепенулась, поковыляла к Кате и ткнулась носом ей в ноги. Издала любимый звук:
- Иуиуиуа.
- Ты ее заберешь? – потерянно спросил Зорькин.
- Если хочешь, я…
- Нет, Кать. Всё же очевидно. Это твоя собака.
- Мне так жаль эту квартиру, - виновато шепнула Катя.
- А чего ее жалеть. Это всего лишь квадратные метры.
- Столько труда…
- «Труд сам по себе есть наслаждение». Кто это сказал, не помнишь?
- Не помню, - она едва удерживала слезы.
- Кать, - попытался утешить ее Коля. – Здесь полгода вечеринки можно устраивать. Приезжать поплакать или напиться. Штаб-квартира, запасной плацдарм. Почему нет?
- А давай это будет твой рабочий офис? Тишина, никто не отвлекает…
Зорькин представил себя в одиночестве в этих стенах. Грустное зрелище. И промолчал.
- Колька… - всё поняв, с нежностью произнесла Катя. – Сегодня не последний день на Земле. Конец света не объявляли. Может, жизнь сама подскажет?
- Точно. Подождем озарения. Жаль, мы не бегонии в горшках.
- Почему?
- А от них ничего не зависит. Торчи себе на одном месте. Придут польют – хорошо. Не придут не польют – плохо. А поделать всё равно ничего нельзя…
- Мне страшно, - подумав, созналась Катя.
- Мне тоже. Иди сюда.
…Сидели на диване, рядышком, сплетя пальцы рук. Долго-долго.

…Николай решил остаться ночевать здесь, а Катя собралась домой. Оделась, посадила Нитку в корзинку. Обняла Колю. Шепнула:
- Мы всё равно вместе.
- Навсегда, - подтвердил он.
- Если я заболею…
- То и я заболею.
Она поцеловала его в щеку и вышла, тихо защелкнув за собой замок.
В лифте смотрела остановившимся взглядом на мелькание огоньков в кнопках. Немного знобило. Она покидала тепло и опору и ехала в полную неизвестность.
Неизвестность была холодной…

Вечер. Бар «Пит-Буль»

Малиновский затащил Жданова в открывшийся недавно в центре, недалеко от Тверской, бар «Пит-Буль».
- Дурацкое название, - сказал Андрей.
- Зато виски – высший класс, - привел контраргумент Роман. – И название, кстати, вполне логичное – «питьё и бульканье». Да не всё ли тебе равно?
- Это точно. Мне всё равно. Напиваться я не собираюсь.
- И правильно. Еще погрома от тебя в элитном заведении мне не хватало. А вот по бокальчику для более оптимистичного взгляда на жизнь не помешает.
- Окей, - согласился Жданов. – Обещай не дать мне заказать вторую порцию. А то у меня реакции стали непредсказуемые.
- Обещаю. Палыч, смотри, какие девушки у стойки. Карамель с вишней. В нашу сторону поглядывают. Может, я…
- Малиновский, сиди где сидишь. А то я встану и уйду.
- Это была проверка, - тяжко вздохнул Роман. – Тест. Он показал две полоски. Жданчик, ты беременный. Глубоко и безнадежно. Давай выпьем. За твое здоровье.
Чокнулись бокалами. Андрей пригубил виски и взялся крутить пепельницу. Руки не могли находиться в статике.
- Мы едем в командировку, - объявил он. – Делим города и едем.
- Когда?
- Как Шура билеты закажет. В ближайшее время. Завтра с утра ее напрягу.
- Палыч, ты чего? – изумился Малиновский. – Мы ж на апрель планировали!
- Планировали, да перепланировали.
- Я не готов ехать!
- Помочь рубашки собрать?
- Да причем здесь рубашки! Я морально не готов.
- С Иветтой, Мюзеттой и Жоржеттой попрощаешься в течение суток. Скажешь, что говоришь им «до свиданья», что расставанья – не для вас, чемодан в зубы – и в аэропорт. Какие проблемы?
- Пепельницу оставь в покое, - буркнул Рома. – Брякаешь мне по барабанным перепонкам! Ну и к чему это стремительное бегство?.. А, я понял. Ты решил, что лучше бегать от Кати, чем за ней. Тип поведения обиженного отвергнутого мужчины.
- Да какая обида! – Жданов крутанул пепельницу еще сильнее. – Я ведь ее мучаю. Стою на пути и долдоню как идиот: «Выбери меня, я лучше!» А чем я лучше? Проигрываю по всем фронтам.
- Ууу. Гнилое самоуничижение поперло. Палыч, ты чего? Ты – брутальный альфасамец. А Зорькин…
- Да плевать ей на твою дурацкую брутальность!
- Тихо, - Роман с беспокойством оглянулся. – Приличное общество вокруг. Зря я тебя сюда привел. С тобой надо пить в темном подвале, глубоко под землей… Хм, на мою брутальность ей, может, и плевать. А вот на твою…
- Не с брутальностью живут, Ромка. С человеком.
- Слушай, - рассердился Малиновский, - между прочим, ты даже за ее женишка дрался! Сражался как лев! А Катенька и не оценила, потому что ты говорить об этом запретил! Сам же не даешь ей познакомиться с лучшими качествами своей широкой души.
- Я тебя умоляю. Двинуть пьяному кретину в туалете – тоже мне, подвиг. Просто не верит она в наше с ней будущее. А в будущее с Зорькиным – верит. Уже и гнездышко свили!
- Пожалей пепельницу! И мои уши!
- Я уеду, - Андрей абсолютно не вник в то, о чем его просят, и несчастная пепельница, балерина поневоле, продолжила крутить пируэты. – Кате в разлуке будет легче принять решение. Я ее только отпугиваю. Топаю как мамонт. Уеду к черту, не буду маячить.
- Палыч, тебе не идет голос разума. Тебе идут породистый вороной конь и рыцарские доспехи. Женщины предпочитают храбрых и безрассудных.
- Женщины предпочитают порядочных и надежных. А не тех, кто подсовывает чужие открытки с игрушками из-за страха потерять теплое кресло президента компании!
- Блин! Ну она же простила тебя за ту глупость. Простила же. И не теплое кресло потерять боялся, а всю компанию целиком. А это разница.
- Да никакой, к лешему, разницы! Хоть сеть компаний по всему миру! Хоть все блага на свете! Она простила! Простила! Но это сидит в ней, ты понимаешь, сидит и всё! И никуда не исчезает! И не может исчезнуть!
- Не ори! – Роман еще раз тревожно оглянулся и забрал наконец у Жданова пепельницу. – Ладно, я осознал. Ситуация хреновая. Но небезнадежная. В мелодрамах, между прочим, любовь всегда побеждает. Какая бы хренотень ни произошла.
- Ты меня убил, Малиновский. Ты смотришь мелодрамы?
- Иногда. С девушками. Они знаешь как после хеппи-энда на экране расположены к сексу? Просто ух… Кстати. Всё забываю спросить. Как инструкция оказалась у Кати? Меня что, Шура подставила?
- Ром, она не виновата. Она Кате поклялась молчать. Потом страшно переживала. Я тебя прошу – не говори ей ничего. Шурочка – чувствительная натура. И обожает тебя, балбеса.
- Правда, что ли? – оживился Роман. – Вот прямо обожает?
- А то ты не знаешь.
- Как шефа или…
- Или, или. Только не вздумай морочить ей голову.
- Ой, кто бы мне говорил, а!
- Так я-то влюбился, Ромка. Я так влюбился. Ничего не хочу. Никого не надо. Ее одну надо. Закажи еще виски.
- Неа.
- Почему?
- Потому что ты просил не дать тебе это сделать. Всё, поднимайся. Пошли на воздух…
На улице было тепло и сыро. Нахально и напористо теснящая зиму весна.
Жданов постоял, глубоко вдыхая эту нахальную весну, и вдруг сказал:
- Я пойду позвоню Кате.
- Чего-чего? Ты же решил больше не топать перед ней мамонтом.
- Пока, - попрощался Андрей и отправился к своей машине.
- Палыч, - смеясь, окликнул его Малиновский. – Я уже говорил, как уважаю тебя за принципиальность?..

Поздний вечер. Квартира Пушкаревых

Катя вошла в прихожую, поставила на пол корзинку. Нитка прытко из нее выбралась и деловито поковыляла к кухне. Откуда ей навстречу вышли на хлопанье двери Елена Александровна и Валерий Сергеевич.
- Катюша? Что-то случилось? – обеспокоилась мама. – Почему ты привезла собаку?
- Она будет здесь жить, - Катя устало прислонилась спиной к стене. – Если вы не возражаете.
- А ты где будешь жить? – растерялся отец.
- Тоже здесь. Если вы, опять же, не возражаете.
- До свадьбы? – робко уточнила Елена Александровна.
- Свадьбы не будет.
- Слава богу, - вырвалось у Пушкарева. – То есть, - тут же спохватился он, - почему не будет? Он тебя обидел? Да я… Да я всю душу из него вытрясу, я…
- Пап, - перебила Катя, сомкнув ресницы. – Никто никого не обижал. Колька – хороший, и трясти его не надо.
- Да что произошло-то? – недоумевал Валерий Сергеевич. - Колька – хороший, ты – хорошая, болтались хорошо вместе по ночам… И вдруг бац – свадьбы не будет!
- Просто взяли и передумали, - смиренно пояснила дочь. – Ну какая свадьба? В Африке крокодилы голодают, а тут – свадьба…
- Лена, - ужаснулся Пушкарев, - что она говорит? Какие крокодилы?
- Зеленые, пап. И пупырчатые.
- Катерина!
- Ну что ты насел на ребенка с порога, - засуетилась Елена Александровна. – Катюша, раздевайся, умывайся. Будем ужинать!
- Я ужинала, мам.
- Как? Где?
- С Колькой ужинала.
- Слыхала, мать? – развел руками Валерий Сергеевич. – С Колькой она ужинала. Поужинали-поужинали – и решили расстаться. Видимо, ужин не удался! 
- Мы никогда с Колей не расстанемся, - твердо сказала Катя.
- Тогда я вообще ничего не понимаю! – побагровев, закричал отец.
- Папочка, - взмолилась она, - я очень-очень устала. Можно я пойду к себе?
- Иди, Катенька, - Елена Александровна бросила на мужа укоризненный взгляд. – Отдыхай, моя золотая. Всё образуется.
Пушкарев только вздохнул тяжело и опустил голову.
Катя ушла в свою комнату, забралась с ногами на тахту, свернулась калачиком.
Всё. Уснуть, провалиться. Свинцовое отупение в мыслях.
…А где-то в недрах сумки, брошенной в кресло, упорно звонил мобильный телефон.

23                 

Разгар дня. Патриаршие пруды

Вот уж не думал Зорькин, проснувшись утром, что через несколько часов окажется на Патриарших прудах.
А началось всё с того, что он тщательно вымыл на кухне посуду и привел квартиру в Западном Дегунино в еще больший порядок, чем она была вчера. Просто идиллия, ни пылинки, вещичка к вещичке. И цветы в новой вазе в центре стола – «Улыбка радуги».
Оглядев еще раз плоды трудов своих, Коля оделся и спустился на этаж ниже.
В голове было ясно, гулко и пусто. До звона. Состояние легкой оглушенности.
На звонок дверь открыл сосед Мишка. В халате и с полотенцем через плечо.
- О! – обрадовался он Николаю, как братану родимому. – Какие люди! Заходи, сосед. А я как раз думал, с кем бы пивка попить. Со смены вернулся. Я ж охранником работаю. А у меня там, в холодильнике – прохладненькое, нефильтрованное, четыре бутылки. Заходи, чего мнешься!
- Заманчиво, но вынужден отказаться, - ответил Коля. – Вы мне не дадите номер телефона Нины?
- Нинки? – детина поскреб ногтями затылок, хмыкнул. – Она тебя тут выхаживала, как сестра милосердия, и у тебя нет ее телефона?
- Нету. Только ее мамы.
- Мама не подходит, да? – понимающе хихикнул Мишка.
…Двинуть бы этому пошляку по второй скуле, равнодушно подумал Зорькин. Забавно – он абсолютно не боялся нового нокаута. При звонкой пустоте в сознании – ощущение просто геракловых сил в каждой клетке.
Но размениваться на ерунду не хотелось.
- Мне надо Нине кое-что сообщить, - вежливо объяснил Коля.
- Ну ладно, - не стал артачиться сосед, пожав плечами. – Погодь, принесу сейчас мобильник.
Вбив в память телефона цифры, Зорькин, проигнорировав лифт, сбежал вниз и вышел из подъезда.
Боже, какая там была теплынь. Какая ранняя, разбойничья весна.
Он просто хотел погулять, побродить по этой веселой оттепели. Посбивать сосульки, попинать льдинки, вести себя, как круглый дурак, и ни о чем не думать.
А потом сесть на лавочку в парке и позвонить Нине. Чтобы действительно – кое-что сообщить.
Но тут на мобильник пришла эсэмэска. От Кати.
«Колька, - писала она, - забери машину из гаража Зималетто. Я была неправа. Это твоя машина. P.S. Мы вместе и навсегда». И подмигивающий смайлик.
Зорькин стоял и задумчиво глядел на телефон, хотя буквы уже скрылись – экран погас.
Забрать машину. Хм. Интересная мысль.
Ликования от перспективы воссоединения с любимым «железным конем» не возникло – скорее, принятие правильности данного поступка. Стоит там ласточка в темноте, пылится. Никому не нужна. Все отказались.
Нелогично, решил Коля. Улыбнулся и легкой походкой направился к автобусной остановке.

…Через пару часов он уже вывел «Инфинити» из гаража и поехал по Москве. По улицам, переходящим в проспекты. Перестраиваясь из ряда в ряд. Тормозя у светофоров. Не раздражаясь на пробки. Какой-то весь спокойный и свободный. Немного грустный. Немного настроенный лирически. Немного – философски. Ну прямо как тот парень из старого доброго кино «Я шагаю по Москве». Который кучу добрых дел переделал, девушку отпустил с миром и пошел себе петь, демонстрируя несгибаемый, созидательный оптимизм.
Правда, тот паренек двигал пёхом, а Коля ехал на авто класса люкс. Так что поделать. Изменились люди. Изменились реалии. Изменилась Москва.
…Как-то даже неожиданно его выкатило к Патриаршим прудам. Сто лет тут не был. Всё некогда. А здесь, в аллее, такие знаменитые скамейки. Самое то – сесть и позвонить.
Зорькин сел и позвонил.
- Добрый день, Нина. Это Николай. Ваш жилец. Только уже не жилец.
- Что? – прозвучал в трубке ее изумленный голос.
Тут он сообразил, как двусмысленно прозвучала его фраза, и, подавив смех, уточнил:
- Не жилец – не в трагическом смысле. Просто в вашей квартире уже не живу. Вы можете возвращаться. Ремонт я закончил. Там всё теперь идеально. То есть… ну, надеюсь, что вам понравится.
- Что вы говорите? – пролепетала она. – Как это – не живете? Почему? Вас что-то не устроило? Вы переехали?
- Ох… - вырвалось у Коли. Трудно что-либо объяснить тому, кто совсем не в теме. – Нина. Тут такое дело. Я и Катя – больше не жених и невеста. Так случилось.
- Да что же произошло?!
- Ну… даже не знаю, как вам сказать…
- Где вы? – встревоженно спросила она. – Где вы сейчас находитесь?
- Я? На Патриарших прудах.
- Оставайтесь там! – почему-то еще больше испугалась девушка. - Слышите? Я скоро приеду.
- Нина, вы…
- Я мигом. Я недалеко. Дождитесь меня! – почти выкрикнула она в трубку и отсоединилась.
…И примчалась, действительно, буквально через каких-то полчаса. Легкая куртка нараспашку, светлые волосы – по ветру. Лунный луч превратился в солнечный и бежал по аллее, как будто кто-то вел его сверху зеркальцем.
Коля поднялся навстречу со скамейки, крайне смущенный:
- Нина, ну зачем вы сорвались? Мне страшно неловко.
- С вами… - она немного запыхалась. - …всё в порядке?
- В полном. Я вас напугал? Но я совсем не хотел.
- Вы сказали, что вы на Патриарших…
- Ну и что? – Зорькин улыбнулся. – Вы решили, что я собрался в пруд броситься? Так там еще лед.
- Ну, это место вообще… - Нина порывисто откинула волосы со лба и села на скамейку. – С не очень хорошей репутацией.
- Почему? Потому что здесь Воланд прогуливался?
- Воланд – выдумка писателя. А факт - что когда-то здесь были так называемые Козьи болота. Тут жрецы древнего культа топили своих жертв. В исключительных случаях им отрубали головы. Может, поэтому Булгакову и пришла фантазия обезглавить здесь Берлиоза… Что вы стоите? Присаживайтесь.
- Простите меня, - подчинившись, виновато сказал Николай. – Но как-то же мне нужно было вам сообщить, что квартира свободна. Не слишком складно у меня получилось. Как всегда…
- Коля, - расстроенно произнесла она. – Ну как же так? Может, вы с Катей просто погорячились?
- Пожалуй, да. Погорячились. Когда решили пожениться.
- Но вы же самые близкие друг другу люди. Это видно невооруженным глазом! И чтобы из-за какой-то глупой ссоры…
- Мы не ссорились.
- Извините, - Нина непонимающе покачала головой, замкнулась. – Это, конечно, совсем не моё дело. Мы с мамой вернем вам деньги за квартиру. Просто всё так внезапно, поэтому, наверно, не сможем сразу всю сумму. У нас сейчас не очень с деньгами. Но если получится быстро найти новых жильцов…
- Да какие деньги! – ужаснулся Зорькин. – Ничего не надо возвращать. Это ведь я виноват, я нарушил договор. Даже не думайте!
- Нет, это неправильно.
- Это очень даже правильно. Деньги – пыль. Ничего они не значат.
- И это говорит начинающий бизнесмен?
- Сами по себе, - уточнил Коля, - они ничего не значат. Пустота.
Девушка осторожно глянула на него сбоку, наматывая на палец светлый локон. И неожиданно решительно и пламенно заявила:
- А вот не буду я делать вид, что вся такая из себя шибко деликатная! Нет, я страшно хочу влезть не в своё дело! Я хочу понять, почему люди такие несчастные! Почему они такие глупцы! Почему они расстаются! Может, я жутко наивная, раз убеждена: если родной человек не умер и не предал – значит, всё поправимо?! Немедленно объясните мне, что стряслось! Не то я сама брошусь в этот пруд. И лунку пробью во льду. Головой!
Зорькин невольно залюбовался ее негодованием. Оно было таким искренним и горячим. Кажется, даже змейки светлых волос ярче засияли на солнце. И искорки на ресницах.
- Нина, я могу вам рассказать. Но, наверное, это будет долго.
- А я никуда не тороплюсь.

…Сначала они сидели на скамейке, потом кружили по аллее. Коля говорил, а Нина молчала. Слушала, не перебивая. Вертела, гнула в руках прутик. Периодически замирала и шевелила губами. Как будто безмолвно произносила: «Господи». Похоже, история ее потрясла.
- Ну, вот как-то так, - закончил Зорькин.
Девушка стояла и неподвижно смотрела на поблескивающий на солнце лед пруда. Не отзывалась.
- Я вас расстроил? – встревожился Николай.
Она отрицательно покачала головой.
- У вас вид расстроенный, - не поверил он и вздохнул. – Конечно, от того, что пришлось пережить Кате, весело быть не может. Но вы знаете, она сильный человек, и всё там сложнее, чем кажется на первый взгляд. И поди знай, что будет дальше.
Нина повернулась к нему, серьезная, грустная. Вот это глаза. Синь и золотистые точки.
- Коля, ты классный парень. Ничего, что я на «ты»?
- Ничего, - охрипнув, ответил Зорькин.
Вот именно – «ничего». Ничегошеньки он не понимал. Растерялся. Никогда он не был классным парнем. Он был парнем, над которым вечно хихикали. Он так привык к тому, что вся его значимость – в умной голове и, с недавних пор, в банковской карте, что это висело за его плечами неизменным шлейфом. Как крылья, скованные детским церебральным параличом.
- Я хороший друг? – предположил Николай.
- Ты не просто хороший друг. Ты без колебаний предложил кому-то свою жизнь. Чтобы этому «кому-то» стало легче. Чтобы этот «кто-то» почувствовал себя уверенным и любимым. А не смотрел со страхом и ужасом в завтрашний день.
У Коли закружилась голова.
- Но ведь ничего не вышло, - пробормотал он. – Всё зря.
- Да какое «зря»! – ахнула Нина. – Ты и правда не понимаешь?..
- Боюсь, что нет.
- Ты – настоящий мужчина. А настоящий мужчина – всегда тихий герой, - она улыбнулась и задорно добавила: - Будешь со мной дружить?..
…Откуда порой берутся силы? Иногда – вот из таких милых невинных вопросов.
- Интересное предложение, - спрятав улыбку за серьезным выражением лица, Коля солидно поправил очки. – Я должен над ним подумать.
- Конечно, думай, - весело согласилась девушка. – Я подожду.
- А пока пойдем в кафе, - запросто сказал он. – Выпьем капучино и съедим по большущему куску торта.
- По два большущих куска, - уточнила Нина. – Я знаю одно отличное место с кондитером-волшебником. Но до него довольно долго топать.
- Вообще-то я на машине.
- Тогда бегом к машине.
…Увидев «Инфинити», девушка притормозила и впала в задумчивость.
- Шикарная...
- Тебе не нравится?
- Ну что ты. Только немного подавляет. Как майский жук – муравья, - пошутила она.
- Хочешь, обменяю ее на велосипед? – живо предложил Зорькин.
Нина смеялась. И от ее смеха горело всё – кровь, кожа, проталины и лед на Патриарших. Который скоро растает.

Разгар дня. Центр красоты «Леди Шик»

Вот уж не думала Катя, проснувшись утром, что через несколько часов окажется в Центре красоты «Леди Шик», о котором прежде никогда не слыхала.
Спала она из рук вон плохо, какими-то прыжками из забытья в прояснение. И короткие сновидения – вспышками, глупые до абсурда. То какие-то солдатские вещмешки, танки, и она бежала спрашивала у прохожих – неужели война. То кустарник сажала на непонятном берегу непонятной реки. Сгребала землю и бегала с детским ведерком к реке за водой. То совсем уж смешное – угнала мусоровоз. Зачем угнала, куда угнала? Ничего в этих снах-вспышках не объяснялось и даже отдаленно с логикой не дружило. Зато запомнилось ощущение дурацкого восторга: как гонит мусоровоз по шоссе, а сзади милиция с мигалками. И как ни пыжатся – не догоняют…
…А потом случилось грустное – приснились Тонька и Сонька. Опять убегали, опять не оборачивались. А у Кати пропал голос, чтобы их позвать. Как рыба раскрывала рот – и ни звука не исторгалось…
Вот и с этим и проснулась окончательно, села, ошалевшая, на постели. Только и успела, что моргнуть пару раз – мама вошла в комнату с телефоном в руках. Сообщила, что звонит Павел Олегович.
Жданов-старший сказал, что им необходимо вдвоем срочно съездить в банк. Возникли кое-какие неотложные вопросы. Что он заедет за ней через двадцать минут. И этих двадцати минут Кате едва хватило, чтобы собраться, но не было ни секунды, чтобы хоть о чем-то подумать.
…Успела только увидеть пропущенный звонок от Андрея. И отправить эсэмэску Коле.

Они съездили в банк, решили все дела, а когда сели обратно в машину, Павел произнес своим негромким сдержанным голосом:
- Спасибо, Катя. Четко, без голословья, по существу. Еще раз убедился, что к вам прислушиваются. В разных инстанциях, на самых разных уровнях.
- Но я ничего особенного…
- Не скромничайте, не нужно. Я вот еще о чем хотел поговорить. Обстоятельства складываются так, что меня ждут дела в Лондоне. Разорваться я не могу, сами понимаете. На данный момент самая достойная кандидатура для замещения меня на посту президента – это вы.
- Но…
- Я знаю. У вас свадьба. Но Андрей говорил, что в отпуск вы не собираетесь. И безусловно, и он, и Роман будут во всем вам помогать. Поймите – всецело доверять я теперь могу только вам. Вы проявили себя не только как прекрасный специалист, но и как кристально честный, порядочный человек.
Катя ужасно себя чувствовала. Ей хотелось не просто сказать, а крикнуть, что всё неправда. И насчет свадьбы – уже неправда. И насчет кристальной честности – тем более. Всё знала. Во всём участвовала. Добровольно! Это Андрей ее выгородил. Это он безоговорочно, беспощадно всё взял на себя и не оставил ей ни кирпичика от неподъемного груза вины. Всё не так, не так!
Но могла ли она его выдать, подставить? Не могла. Никогда этого не могла – ни раньше, ни сейчас.
- Я не знаю, - разрываясь от сомнений, проговорила Катя.
- Подумайте, - мягко предложил Жданов-старший. – Вы очень поможете компании. Это объективно.
Они разговаривали в салоне автомобиля на стоянке возле Атлантик-банка. И пока Катерина медлила в затруднении с ответом, дверца распахнулась и заглянула невесть откуда взявшаяся Маргарита Рудольфовна.
- Паша! А я смотрю – наша машина. Здравствуйте, Катя. Вы были в банке?
- Мы – да, - Павел Олегович тоже с удивлением взирал на супругу. – А ты как здесь оказалась?
- О, я не здесь, я напротив, - она показала рукой в направлении через дорогу. – Я ужасно выгляжу и хочу хоть что-то с этим сделать.
Катя невольно посмотрела в окно и прочла вывеску на светло-кремовом здании: «Центр красоты «Леди Шик».
- Марго, ты выглядишь великолепно, - улыбнулся Павел Олегович.
- Перестань! – расстроенно отмахнулась она. – Ты же знаешь, я скверно переношу московскую весну. Я чихаю, кашляю, мучаюсь головной болью и вижу в зеркало бледную простуженную моль. Когда мы наконец поедем в Лондон?
- Вот, в частности, это зависит от Катюши, - сообщил Павел. – Я уговариваю ее временно взять на себя обязанности президента Зималетто. Тогда мы спокойно могли бы уехать.
Маргарита внимательно посмотрела на притаившуюся на сиденье девушку. Посмотрела с уважением. Ну а как иначе, если муж ее так уважает и ценит? Тихая, молчаливая, исполнительная. Помогает, выручает. Держится скромно, но с достоинством. Немножко странная, конечно. Несовременная. А личико-то – вполне милое. Если приглядеться…
- Катя, соглашайтесь, - дружелюбно произнесла Маргарита. – Это же такой карьерный рост! А знаете что? А пойдемте сейчас со мной. Вы знаете, это замечательный центр. Можно освежиться, расслабиться, попробовать что-то новое. Там просто воспаряешь, и всё в одном месте, все услуги! А я вас по ходу тоже попробую поуговаривать. Паша, отпустишь своего финансиста ненадолго?
- Почему бы нет, - охотно пошел навстречу Жданов-старший.
Катя сидела и поражалась тому, что не отказывается категорически и наотрез. Что-то в ней происходило. Нет, не стремление «освежиться, расслабиться и попробовать новое». Это было нечто глубинное, какой-то взрыв, толчок изнутри. Как лист продирается по весне сквозь панцирь почки. Ощущения, сходные с теми, которые испытывала во сне, когда, ликуя, угоняла мусоровоз.
- Пойдемте, - сказала она.

Фирма «Леди Шик» занимала два этажа. Первый – услуги, второй – бутики.
Катя села в кресло парикмахера и, едва к ней приблизился гибкий юноша – мастер с бейджиком «Арсений», спокойно и строго предупредила:
- Никаких начесов и укладок. Название у вас красивое, но, пожалуйста, не надо ничего, напоминающего «леди». И уж тем более – напоминающего «шик».
- Кто-то из моих коллег вас серьезно обидел? – понимающе рассмеялся Арсений.
- Да, был один.
- Ну что ж, сапожники встречаются во всех сферах. Вы определились, чего вы хотите?
Хм. Хороший вопрос. Глобальный…
- Счастья хочу, - просто ответила Катя.
- Понял, - ничуть не удивился юноша и взялся расплетать ей косичку.

0

13

24

Ранний вечер. Офис Зималетто

- Вот, - Андрей положил перед Малиновским на стол стопку бумаг. – Твоя, можно сказать, «разнарядка». Путевой лист. Завтра в восемь утра вылетаешь в Екатеринбург, и далее – список городов. Весь иллюстративный материал Федор привезет из типографии с минуты на минуту. А мой рейс – тоже завтра, в полдень. В Кемерово.
- Ну да, тебе – в полдень, а мне - ни свет ни заря, - проворчал Рома, проглядывая документы. – Где справедливость?
- Что я могу поделать? Шурочка билеты заказывала.
- А еще говорил, что она меня обожает!
- Расписание самолетов ее обожанию неподвластно. Пошли, доложимся отцу.
- А он что, не в курсе?
- Он в курсе только в общих чертах. Подробного плана на командировку у него нету. Вставай давай, приклеился, что ли, к креслу?!
Получилось – почти рыкнул от нетерпения. Рома только вздох подавил. Что с этим ненормальным поделать. Просто неуёмен по части трудового энтузиазма. Резкий, мрачный, стремительный. Стал похож на гравюру. Весь в черно-серых тонах. Может, и правильно, что срывается отсюда. Далеко. Аж в Кемерово.
- Иду, иду, - подчинился Малиновский, выбираясь из-за стола, - мон женераль…
…В приемной президента траурная на вид Клочкова складывала в коробку свои вещи.
- Викуся, что ты делаешь? – полюбопытствовал Малиновский.
- Увольняюсь, - скорбно сообщила та.
- Что так?
- Ничего.
- А если более информативно?
- Я не останусь в этом дурдоме! - отчеканила Виктория. – Я еще жить хочу!
- Да кто ж на твою жизнь покушается? – озадачился Рома. – Неужели женсовет?
- Причем тут эти курицы!
- А кто тогда? Может, я чем-то…
- Малиновский! – Жданов дернул его за рукав. – После поиграешь в защитника угнетенных и обиженных. Вика, Павел Олегович у себя?
- Павел Олегович? – кисло переспросила она. Хмыкнула и вдруг нервно засмеялась. Или зарыдала. Что-то среднее.
- Понятно, - хладнокровно кивнул Андрей. – Невменяемость в острой форме. Пошли, Ром.
И толкнул дверь в кабинет.   
У стола президента боком к входу стояла девушка в серо-зеленых брючках и таком же пиджачке. Из-под пиджака выглядывала белоснежная блузка.
Легкая пышность волос. Очаровательная несерьезность при тщательной, казалось бы, укладке. И заколка сбоку – узким полумесяцем.
Маленькие очки в почти невидимой оправе.
Склонив голову, девушка сосредоточенно скрепляла листы бумаги металлическим зажимом в объемную черную папку.
- Зрасьти, - проявил вежливость Малиновский.
- Здравствуйте, - почему-то печально ответила девушка.
- А Павел Олегович…
- На производстве, - вздохнула она и повернулась, наконец, к вошедшим лицом.
- Ой, - сказал Роман.
- Вы его подождите, - предложила девушка, - или спуститесь а производственный этаж. Если что-то срочное. У вас что-то срочное?
Малиновский дар речи не воскресил, а Андрей ответил. Голосом ледяным и обжигающим одновременно:
- У нас план на командировку. Для утверждения.
- Давайте, - кивнула она грустно.
- Вам?
- Мне.
Роман оглушительно чихнул и пробормотал:
- Извините.
Жданов стремительно подошел к столу и положил документы:
- Вот. Подписать нужно сегодня. Завтра в первой половине дня мы уезжаем.
- Завтра? – ее голос почти сошел на «нет».
- Завтра, - подтвердил Андрей.
- Хорошо, я подпишу.
- Вы?
- Я.
- А почему… - сначала Жданов охрип, потом умолк. Возобновил попытку: - В том смысле, что… что…
- Минуточку, - вмешался обескураженный Роман. – Катюша, это вы?
- Ром, выйди, пожалуйста, - отрывисто попросил Андрей.
- Куда? – глупо спросил Малиновский.
- Туда!
- А. То есть вон? – разулыбался Рома, пятясь. - Ну, так бы сразу и сказал. Всегда пожалуйста. С превеликим удовольствием!
Продолжая пятиться к выходу, он врезался спиной в дверь, вслепую нашарил ручку и быстренько ретировался.
- Уффф, - выдохнул, оказавшись в приемной.
Клочкова, шмыгая носом, продолжала методично собирать вещи.
- Викуся, - задумчиво произнес Малиновский. – А что происходит?
- Конец света! – зло ответила она.
- Правда, что ли?
- Угу. В отдельно взятой компании. Павел Олегович оставляет вместо себя Пушкареву! Естественно, я не буду на нее работать. Ни минуты! Пусть хоть в ногах валяется!
- Да что ты? – ахнул Рома, пряча улыбку. - А уже валялась? Или только собирается? Может, коврик постелим, а то новый костюм запачкает?..
Виктория в сердцах швырнула на пол гуду папок и тихо завыла. В этих полных трагизма звуках было всё, из гордости невысказанное: как ее мягко и вежливо попросили освободить место в приемной для Марии Тропинкиной, а самой, если угодно (о, унижение!) сесть вместо нее на ресепшене.
А еще Клочкова выла по поводу того, что эта… эта… ЭТА… посмела так выглядеть. Кто дал ей право?!

- Ты согласилась быть и. о. президента, - тихо констатировал Жданов.
- Временно. Знаешь, мне было очень стыдно перед Павлом Олеговичем. Он считает, что я ни в чем крамольном не замешана, а это не так. Значит, я вдвойне обязана ему помочь. Сделать всё, от меня зависящее.
- Понятно. И это – новый президентский имидж?
- Костюм помогла выбрать твоя мама.
- Моя мама?!
- Ну да. Так вышло. А прическа… На вопрос парикмахера, чего я хочу, я ответила – счастья. Но забыла при этом уточнить, что мое счастье – в труде. И получилось не очень по-деловому.
- Ты смешная…
- Потрясающий комплимент.
- Это больше, чем комплимент.
- Значит, надо мной будут хохотать директора банков.
- Смех продлевает жизнь.
- Точно. Да мне и не впервой смешить. Нести позитив в массы…
- Ты весенняя, - горько улыбнулся Андрей.
- Какая?..
- Что-то непослушное в тебе. Несмотря на всю строгость. Весной, знаешь… никто никого не слушается. Творят что хотят.
- Ты странно разговариваешь…
- Я странно себя чувствую. Я уезжаю, Катя.
Он отвернулся, подошел к окну. Там плескалось вечернее солнце. Густое, алое.
- Я звонил тебе вчера, - добавил Жданов. – Ты не брала трубку.
- Я спала.
- Да? А я решил, что ты сделала свой выбор.
- Вообще-то я хотела выбрать крокодилов, - вздохнула она. – Несчастных голодающих африканских крокодилов. Тоже – сесть в самолет и улететь. Далеко-далеко. Но…
- Но чувство долга остановило? – закончил за нее Андрей. – Перед моим отцом? Перед будущим мужем? Перед кем?
- Я не собираюсь замуж, - сердито проговорила она. – Я прислушалась к совету старшего товарища. К твоему совету. Я выбрала карьеру! Работу! Разве по моему дурацкому виду неясно?!
- Почему дурацкому? – Жданова покачнуло от счастья, от неверия собственным ушам. Он повернулся и медленно пошел к ней. – Почему дурацкому, Кать?.. А впрочем… может, и дурацкому… Но какая разница… Какая, к чертям, разница?.. Можно тебя поздравить?..
- С чем? – она с опаской следила за его приближением. Он слишком напоминал сейчас голодающего африканского крокодила.
- С выбором. Это замечательный выбор, Кать. Карьера, работа. Это, знаешь, надежный путь. В наше жестокое, неромантичное время. Ну как без материальной основы? Без базиса? А вдруг экономический кризис? Это ж придется за кусок хлеба бороться. Нет-нет, надо прочно становиться на ноги… Так можно или нет?.. Поздравить тебя, Кать?.. Можно?..
- Лучше не надо, - настороженно ответила она и выставила вперед ладошку, как заслон.
- Я тебя поздравляю, - минуя этот неубедительный заслон, Андрей привлек ее к себе.
…Весна – время непослушания. Никто никого не слушает. Творят что хотят.
Катя осталась скованной. Как будто всего лишь – так и быть – дала разрешение на «поздравление», раз уж не в силах с этим бороться. Дышала только прерывисто.
- Ты молодец, - сквозь быстрые скользящие поцелуи шепотом продолжил Жданов. – Ты всё правильно решила. Счастье – в труде. Это верно. Это разумно. Это так дальновидно…
- Тебя заклинило? – всхлипнула Катя.
- В точку. Меня заклинило.
- Я тебе всё равно не верю!
- И правильно. Не верь. Верить надо только в собственные силы. И в созидательный труд…
- Я тебя ударю сейчас!
- Да бей сколько хочешь. Лишь бы это добавило тебе решимости. На твоем новом сложном поприще, Кать. Президентство в этой компании – не сахар, уж я-то знаю. Но ты справишься. А я, знаешь… - он убрал ладонью пышный локон с ее лба, и поцеловал в этот лоб, и в брови, и в глаза, и в кончик носа, и опять в губы. - …Я тебе помогу. Я разобьюсь – но помогу тебе, во всём буду помогать. Я эту страну вдоль и поперек пропашу, и выгрызу столько выгодных контрактов, сколько даже моему самонадеянному воображению не снилось. Вот прямо завтра же и начну – уеду и буду созидать, созидать, созидать. А не досаждать тебе своим нытьем. Клянусь! Не буду досаждать, не буду маячить, лезть бесцеремонно… ничего не буду! Ты только сама будь, оставайся здесь, в этом кабинете, с этой смешной заколочкой в волосах. Только будь, пожалуйста…
…Жданов замолчал, выдохся, вымотался борьбой с ошалевшим своим сознанием, с ошалевшим телом, с этим сумасшествием от Катиной теплой близости.
У нее тоже последние силы закончились. И мысли тоже. Мелькнула одна, жалкая – что, кажется, она проваливается куда-то и это неправильно. Мелькнула и растаяла.
Правда? Ложь? Обман? Самообман? Бессмысленный набор звуков. Сердцу было больно от мощного притока крови. Сердце пребывало в немыслимом страхе и в немыслимом счастье.
- Мне нужно подписать бумаги, - опомнилась наконец Катя.
- Какие бумаги? – не включился Андрей.
- Твои бумаги. На командировку.
- А, - вспомнил он. – Точно.
- То есть – ваши бумаги, Андрей Палыч.
- Да-да, - согласился Жданов с уточнением. – Правильно. Субординация. Вы, Екатерина Валерьевна, начальник, я – подчиненный. Вассал. Раб.
- Да замолчите уже, - жалобно попросила она и высвободилась из его рук. Поправила заколку в волосах, села за стол и взяла шариковую ручку. Пальцы едва слушались. Росчерк вышел кривоватым.
- Вот, пожалуйста. И для Романа Дмитриевича. Передайте ему.
- Слушаюсь, Екатерина Валерьевна.
- Вы невыносимы!
- Всё, всё. Ухожу. Испаряюсь. С глаз долой. Только еще одну секундочку.
Навис над столом. Веселый, безрассудный. Идиот идиотом. Пьяный от вкуса ее кожи на губах.
- Я привезу вам магнитики, - торжественно пообещал он. - Из каждого города – по магнитику. Много-много магнитиков.
- Андрей Палыч.
- Всё, всё. Меня уже нет.
- Хочу вам напомнить, что мы…
- …всего лишь работаем вместе. Над исправлением ошибок. Я помню-помню. Это прекрасно. Это самое лучшее, что со мной могло случиться в жизни. Я счастлив.
- Идите уже! – почти закричала Катя.
- Иду, - он выпрямился. – Иду.
Так и вышел из кабинета – покачиваясь. Раскоординированный напрочь.
…Она будет тут, в кабинете. С заколочкой в виде полумесяца в непослушных волосах. Будет трудиться на славу, держать дистанцию от Андрея Жданова, сердиться на него, не верить ему. И, может быть, иногда думать о нем, сидя за столом и подперев подбородок ладошкой.
Вот такой он теперь, его апогей блаженства.
В приемной Роман продолжал точить лясы с Викой.
- Малиновский, - Андрей налетел на него, как торнадо в знойный полдень, и сграбастал в объятия. – Я тебя люблю.
- Караул! – перепугался Роман. – Викуся, вызывай скорую!
- Я тебя обожаю! – с чувством добавил Жданов и сунул ему в руки бумаги. – Держи свою разнарядку.
- Уфф, - Рома, вцепившись в документы, поспешно от него отшатнулся. – Слава богу, мы в разные города едем. Слава богу!
- Надо было бежать из этого дурдома сразу, вместе с Кирой, - пробормотала Клочкова.

…А Катя пыталась остудить горячий лоб стаканом с холодной водой. И твердила себе, что сейчас успокоится и разум вернется. Сейчас, сейчас…

Москва – Кемерово, Киренск, Чита, Улан-Удэ, Омск, Томск, Красноярск, Новосибирск, Екатеринбург, Пермь, Саратов и далее

- Алло, Катя? То есть Екатерина Валерьевна? Простите, забылся. Это Роман.
- Да, Роман Дмитриевич?
- Екатерина Валерьевна, вам Андрей Палыч не звонил случайно? То есть неслучайно не звонил? Тьфу! Что-то я нескладно формулирую…
- Звонил. Но была ужасная связь.
- Ужасная связь – это вы в точку! В голове у него ужасная связь – между винтиками и шпунтиками! Они у него не пересекаются! Поодиночке вертятся, вхолостую! Он мне в папку сунул не те буклеты! Вот о чем он думал, когда собирался, как на пожар?! И главное – дозвониться до него дохлый номер!
- Не нервничайте. Я пришлю вам всё, что нужно.
- Уж будьте так любезны, Екатерина Валерьевна! И если этот, с ужасной связью, вдруг позвонит…
- Да, да. Я объявлю ему строгий выговор с занесением.

- Алло. Андрей Палыч?
- Да, Екатерина Валерьевна.
- Странно. Я легко дозвонилась. А Роман Дмитрич сказал…
- Роман Дмитрич – болван. На какую сим-карту он мне названивает?
- Я понятия не имею! Вы уж найдите, будьте добры, способ общения напрямую, не через меня! У меня тут и так голова кругом!
- Не сердитесь, Екатерина Валерьевна! Мы обязательно исправимся!
- Очень на это надеюсь. Вы дали ему не те буклеты!
- Грешен, Екатерина Валерьевна! У меня перед вылетом была температура.
- Какая температура?
- Высокая, Кать…
- Вы заболели?
- Неизлечимо.
- Что вы сказали?.. Плохо слышно. Ужасная связь. Алло?.. Алло?..

- Алло? Екатерина Валерьевна?
- Да, Андрей Палыч. У меня совещание через две минуты. У вас что-то срочное?
- Очень срочное. Неотложное!
- Слушаю.
- Как у вас дела, Кать?..
- Андрей Палыч!
- Я спрашиваю - в каких рамках я могу импровизировать в плане системы скидок?
- От пятнадцати до двадцати пяти процентов. Мы же это обговаривали!
- А если сумма контракта выше, чем предполагалась? Могу я поднять до тридцати процентов?
- Надо всё просчитать. Но мне сейчас некогда. А новый финансовый директор еще не приступил к своим обязанностям.
- У вас новый финансовый директор?
- Конечно. Не могу же я всё делать одна!
- Мужчина или женщина?
- Андрей Палыч, вас проценты по контракту интересуют или пол моего финансового директора?!
- И то и другое!
- Так, всё. У меня совещание. Я вам перезвоню.
- Екатерина Валерьевна, вы не ответили на вопрос! Алло!.. Алло!.. Чертова связь!

- Алло, Катенька? Эээ… Екатерина Валерьевна! Это Роман!
- Да, Роман Дмитриевич!
- Ой. Что ж вы так кричите-то? У меня даже в ухе загудело…
- Извините. Я на производстве. Проблемы всякие! И если вы опять не можете дозвониться до Андрея Палыча и названиваете мне…
- Нет, нет! С Андреем связь наладилась!
- Ну, слава богу!
- Теперь я не могу дозвониться до Николая Антоновича!
- До кого?!
- До господина Зорькина. Понимаете, мне на досуге в голову пришла гениальная идея насчет Ника-моды. Не терпится ее обсудить с Николаем!
- Роман Дмитриевич, вы сейчас франшизами занимаетесь. Гениальные идеи насчет Ника-моды могут и подождать. Или у вас слишком много свободного времени?
- Обижаете, Екатерина Валерьевна! Я сплю по пять часов в сутки! А Андрюха – тот, говорит, вообще спит по четыре! И вот лично я премии не выпрашиваю! Я прошу вместо премиальных городской номер господина Зорькина! Вам же – финансовая выгода!
- Хорошо, я вышлю вам эсэмэской.
- Буду премного благодарен! Привет родной компании! Поцелуйте от меня мою секретаршу Шурочку!
- Что-что? Поцеловать Шурочку? Вот прямо так пойти и поцеловать?
- Ну, не Урядова же мне просить вас поцеловать, в самом-то деле!
- Вы здоровы, Роман Дмитрич?
- Трудно сказать, Екатерина Валерьевна… Весна шагает по планете… Вперегонки с самолетами, на которых я летаю…

- Алло! Екатерина Валерьевна!
- Андрей Палыч, не кричите так. Я вас слышу.
- Извините. Уже привык, что связь ни к черту. Вы опять спешите?
- Я в этом состоянии существую. Ничего не успеваю! Что вы хотели сказать?
- Я хотел сказать, что отправил вам еще три свежих контракта.
- Я видела. Я умею читать электронную почту, Андрей Палыч. Уже передала ваши контракты для изучения финансовому директору.
- А! Тому самому, у которого пол не определяется?
- Всё у него прекрасно определяется!
- Ах, «у него»… Всё-таки мужчина. Он молод и хорош собой?
- Да!
- Как Чмош Голубэй?
- Джош Холлоуэй!
- Ну извините, я плохо запоминаю иноземные имена. Значит, так же прекрасен ваш финансист, как этот Чмош?
- Лучше, Андрей Палыч, гораздо лучше. У вас всё?
- Теперь, пожалуй, всё…

- Алло! Андрей Палыч!
- Да, Екатерина Валерьевна.
- Господи! Вы живы!
- Живее всех живых. А что такое?
- Я вас уволю! Я вас убью!
- За что?
- Что за СМС вы мне прислали?! «Ушел топиться с партнером в Енисей. Подтвердите тридцатипроцентную скидку»!
- Ой, это у меня, наверно, второпях неправильно набралось. Я писал: «Ушел встречаться с партнером в «Енисей». «Енисей» - это ресторан…
- Я не знаю, что с вами сделаю! Я… я…
- Катенька! Вы плачете?
- Нет! Я хохочу!
- Ну, простите меня, пожалуйста! А вы… вы испугались за меня?.. Правда?..
- Алло! Ничего не слышу! Связь – безобразная! Нервы – никудышные…

- Алло. Екатерина Валерьевна.
- Да, Андрей Палыч.
- У вас такой усталый голос.
- Я действительно устала.
- Надо было вам выбрать голодающих крокодилов. И я поехал бы с вами. Замом по крокодилам. А вместо этого я болтаюсь между небом и землей. Уже почти месяц. Я соскучился.
- Вы очень хорошо поработали. Столько контрактов.
- Я очень соскучился.
- Обязательно объявлю вам благодарность. И выпишу премию.
- Я очень соскучился, Катя!
- Звонок по второй линии… Простите меня, Андрей Палыч…
- Да, да. Я понимаю.

- Алло! Роман Дмитриевич!
- Слушаю, Екатерина Валерьевна! Только говорите громче – я в аэропорту! Вылетаю в Москву!
- У Андрея Палыча недоступен телефон. Вы не знаете – почему?
- Понятия не имею! Я и сам пытался ему позвонить!
- Господи…
- Да вы не тревожьтесь! Вы же знаете – какая отвратительная связь!
- Да, связь…
- Всё будет хорошо! Может, он в самолете?
- Ага. Между небом и землей. Но почему так долго? Почему – так – долго?..
- Катюша, вы плачете?..
- Нет… нет… нет…

Москва. Офис Зималетто. Ранний вечер

- Он сильный и смелый, - с задумчивой мечтательностью вслух представила Шура Кривенцова, оторвавшись от чтения емейл-сообщения и воздев глаза к потолку. – А главное – высокий. Я так думаю.
- А может, это толстая домохозяйка с большим чувством юмора, которая развлекается в Интернете, пока муж на работе, а дети в школе? – безжалостно спустила ее с небес на землю Амура, подравнивая пилочкой ногти. – Шуруп, все эти заочные знакомства чреваты горькими разочарованиями. Жить надо в реальности.
- И что мне дает твоя хваленая реальность? – ощетинилась Александра. – Одиночество! И кучу пигмеев под ногами!
- Если ты так зациклена на росте, то устройся массажисткой в мужскую баскетбольную команду. Там есть из кого выбрать. Там все будут под твоими руками – в прямом и переносном смысле. Шурупчик, ты будешь нарасхват. Ты же у нас прелесть!
- Подтверждаю, - раздался голос Малиновского. – Вы прелесть, Шурочка. Только я не понял – что там насчет баскетбольной команды?..
…Он появился неожиданно, как из ниоткуда, в ослепительной белой куртке, и сам ослепительный. Весь увешанный яркими пакетами, плюс объемная сумка на ремне через плечо. Будто солнце неурочно взошло. Не утром, а вечером.
Вздрогнув, Шура машинально выпрямила спину и моргнула, привычно ослепленная. В тысячно-тысячно-тысячный раз. Зрение давно на эти вспышки натренировано.
- Насчет баскетбольной команды, - улыбаясь, повторил Роман. – Я не понял. Вас что, от нас переманивают? Кто посмел?
- С приездом, Роман Дмитрич, - вместо ответа пролепетала Александра.
- Как добрались? – подхватила Амура.
- Великолепно, - откликнулся он, сгружая вещи посреди приемной. – Скакал галопом, десятерых коней загнал. Соскучился! Первый презент – моей замечательной секретарше.
Малиновский достал из пакета большой красивый стеклянный шар, в котором шел снег, густо засыпая елочки. Снежинки волшебно мерцали.
- Привет из Якутии, - пояснил Рома. – Там всё еще зима.
- Мне? – задохнулась Шурочка.
- Ну, конечно, вам. У меня только одна секретарша. Я, как это ни смешно звучит, верен и постоянен.
Кривенцова взяла в руки шар почти с религиозным трепетом, как дар волхвов. Или как будто это был сам ее шеф, Роман Дмитриевич. Вдруг уменьшился и смог поместиться в ладонях. И было совсем всё равно, что он такой маленький. Вообще не имело значения. Ведь он принадлежал ей. Она его держала. И все баскетболисты мира вмиг умерли в ее воображении. Вместе с миллионами пользователей интернет-пространства.
Шура безмолвно заплакала.
- Что случилось? – встревожился Малиновский. – Что с вами? Я вас расстроил?
- Нет! – испугалась разоблачения Александра. – Нет, не вы.
- А кто?   
- У нас такое дело, - пришла на помощь подруге Амура. – У нас Андрей Палыч куда-то пропал…

25

Поздний вечер. Офис Зималетто. Кабинет президента

Катя стояла у окна. Кажется, она стояла так уже час, не меняя позы, как изваяние, просто глядя в темное небо. Как будто что-то могло там возникнуть. Зажечься огнями. И медленно начать приближаться.
Женсовет в полном составе был здесь же. Кто на кресле, кто на диванчике, кто прохаживался из угла в угол. Тут же находился и Малиновский, изо всех сил поддерживая деловую, спокойную атмосферу и свирепо пригвождая взглядом ту из дамочек, которая только намеревалась всхлипнуть.
- Без паники, - в сотый раз повторил он. – Маша, давайте по пунктам, обстоятельно. Всё, что нам известно.
Тропинкина подобралась и добросовестно доложила:
- Последний город – Хабаровск. Оттуда Андрей Палыч прислал два контракта четыре дня назад. Больше переговоров назначено не было. Звонил он за сутки до вылета, сообщил номер рейса. Потом телефон его стал недоступен. Рейс прибыл в Москву по расписанию. Вчера, около полуночи. И тишина.
После слова «тишина» именно она в кабинете и повисла. Гнетущая. Уже в который раз.
- Да не может быть! – пламенно воскликнула Шурочка. – Не может быть, чтоб нельзя было узнать хотя бы элементарное – сел человек в самолет или нет!
- Не кричи, Шурок, - вздохнула Света. – Сколько уже с этим бьемся. Закон «О персональных данных», черт бы его побрал. Если не произошло крушения, нам не обязаны предоставлять информацию о пассажирах. Если только взломать базу данных авиакомпании…
- У меня есть знакомый хакер! – обрадовалась Амура. – Ну, вы ж его помните, он…
- Это уголовщина в особо крупном размере, - остудил ее Роман и взъерошил волосы. – Вот если бы какие-то знакомые в верхних эшелонах милиции, там, или ФСБ… Вот они могли бы поспособствовать.
- У Павла наверняка есть, - подала голос Ольга Вячеславовна. – Но его, думаю, пока не надо ставить в известность. С его-то сердцем. 
- Да! – подхватила с деланным воодушевлением Татьяна. – Ведь совсем немного времени прошло! Мы тут психуем, а Андрей Палыч, может, просто-напросто телефон потерял, на самолет опоздал… ну, хорошо отдохнул где-нибудь после трудной командировки, с ним же раньше случалось! Может, какую-нибудь девушку повстречал – и…
Пончева не закончила – подруги яростно зашипели, зацикали на нее со всех сторон, испуганно показывая глазами в сторону Кати.
А она как раз встрепенулась, оторвалась от окна, обернулась. Поглядела на всех со светлой надеждой:
- Правда, девочки. Может, он с женщиной? Закружился, завертелся, забыл обо всем. А?..
- Э… - Малиновский кашлянул. – Катюша. То есть Екатерина Валерьевна…
- Да к черту эту Валерьевну! – нетерпеливо отмахнулась она.
- Катя, - послушно исправился Роман. – Я бы на какую-то там внезапную женщину ставку не делал. Он ведь только вами и бредил. Ой. Ничего, что я при всех?..
- Как будто кто-то еще не в курсе, - тихонько хмыкнула себе под нос Мария и получила тычок от Амуры.
- Но всё-таки! – упорно зацепилась за эту версию Катя, жадно всматриваясь в лицо Малиновского. – Может, перестал бредить, загулял с кем-нибудь… господи! Сауна, клуб, что угодно! Или партнерша по переговорам – ну, знаете, как бывает – вспыхнуло, затянуло, и себя не помнишь! Ведь бывает же так! Ну, бывает же!
Она почти умоляла, чтобы ей подтвердили – да, да, бывает.
Дамочки изумленно притихли, Роман тоже таращился на Катю во все глаза. Как горячо она хотела верить в то, что Андрей ее разлюбил, что утонул в объятиях другой. Да и вообще – верить во что угодно, лишь бы был жив. Лишь бы всё с ним было в порядке.   
…Над тем, что сие странное явление в человеческих отношениях может означать, Малиновский поразмыслить не успел - пронзительно зазвонил телефон.
Как-то неожиданно громко, до оглушительности, и словно бы зловеще. Все вздрогнули и уставились на аппарат, как на бомбу с тикающим механизмом. Которой осталось отсчитать: «Три, два, один, ноль» - и разнести пространство в щепки. Оттуда, с той стороны проводов, могли бить набатом какие угодно вести.
Катя медленно попятилась от стола, прижав ладонь к горлу, и хриплым шепотом попросила:
- Возьмите кто-нибудь… трубку… Пожалуйста, возьмите…
Тропинкина очнулась, сняла трубку дрожащей рукой и без обычного своего задора, сипло и настороженно выдохнула:
- Компания Зималетто, приемная президента, здравствуйте… Что?.. Что?! – закричала она.
Катя наткнулась спиной на стену и тихо съехала по ней на пол.
- Андрей Палыч!!! – пуще прежнего завопила Маша. – Андрей Палыч, это вы?!!
И все стремительно повскакивали со своих мест, возбужденно загомонили и заметались разом, размахивая руками. Все, кроме, Кати, которая осталась сидеть на полу неподвижно и, кажется, не дыша.
- Андрей Палыч!!! – надрывалась Тропинкина, раскаляя дыханием трубку. – Где вы?.. Что с вами?.. Алло!.. Плохо слышно!.. Алло!.. Что?.. Когда?.. Почему?.. Да вы что!.. Правда?.. Ну, надо же!.. Ну, с ума сойти!.. Что вы говорите?.. А?.. Да, да!.. Алло!.. Что?.. Повторите еще раз!.. Я поняла, да!..
Машу уже готовы были разорвать. Или вырвать у нее из рук трубку. Но она вцепилась в нее мертвой хваткой и оставалась единоличной владелицей некой информации, пока, наконец, не брякнула трубку на место и не запрыгала, как пятилетний ребенок:
- Живой, живой! Едет! Прямиком из милиции!
- Из какой милиции?! Что случилось?! – трясли Тропинкину со всех сторон.
- Из хабаровской милиции! – радостно сообщила та. – Андрей Палыч угодил в отделение милиции в Хабаровске! Господи, какое счастье!
- Маша! – рявкнул на нее Роман. – Внятно объясните! И прекратите скакать!
- Он зафигачил какому-то хмырю в челюсть, оказался – мент, - бойко доложила Мария. – Вот и утартали в отделение и телефон забрали! Почти сутки держали! Да какая разница! Главное – живой!
- Странно как-то, - пробормотала Света. – С какой стати Андрей Палыч полез драться с милиционером? Да еще в чужом городе? Это же чревато! Как он мог не думать о последствиях? Разумный же человек, выдержанный…
- Это Жданов-то выдержанный и разумный? – хихикнула Амура и тут же спохватилась: - Ой…
Все как по команде оглянулись на Катю, которая так и сидела на полу возле стены, не шевелясь.
- Кать! – первой бросилась к ней Тропинкина. – Всё в порядке, всё хорошо! Ну подумаешь, начистил кому-то физиономию… Значит, было за что! Он толком ничего не объяснил, да и слышимость ни к черту. Но голос веселый! А, сказал, что его пять человек держали и что ущерб – разбитая витрина с бутылками…
- Какая витрина? Какие бутылки? – ахнула Шурочка, округлив глаза. – Где это всё происходило-то?..
Катя так ни слова и не произнесла. Только крупные слезы катились по щекам.
- Ну, Палыч, - мрачно проговорил Малиновский. – Появись только. Вот только появись – я тебя…
- А когда, когда приезжает-то? – встрепенулась Пончева, шумно сморкаясь в платок.
- Блин, - хлопнула себя по лбу Маша и захихикала. – Забыла сказать. Он уже прилетел! Его на другой рейс посадили. Говорит - лично до самолета проводили чуть ли не всем отделением. Наверное, чтобы убедиться, что город Хабаровск – в безопасности… Он в Москве, он едет сюда! Скоро будет!
- Скоро?.. – жалобно переспросила Катя и слепо оглянулась по сторонам.
- Вставай! – засуетились подруги, помогая ей подняться. И посыпались советы:
- Умыться надо!
- Причесаться!
- Припудриться!
- Накраситься!
- Духами побрызгаться!
- Девочки, - у Кати даже слезы высохли от изумления, - вы с ума сошли? Ничего не надо. Ничего!
- Девочки, - подхватил Роман, - у меня другое предложение. Пойдемте в мой кабинет, у меня есть отличный коньяк и шоколад. Надо снять стресс. Я вам расскажу красивым литературным языком, как велика наша страна - Россия. Потому что одно дело – смотреть на карту, и другое – менять города как перчатки.
- Самое время для урока географии, - буркнула Тропинкина.
- Окей, - легко согласился перестроиться Малиновский. – Расскажу, как я ходил в баню в Нерюнгри и пил самогон из ковшика. Шурочка, будете другом, сполоснете бокалы?
- Конечно, - покраснев, согрела она его взглядом. – Конечно. Буду другом…     

…Когда в кабинет президента вошел Андрей, Катя стояла на своем «посту» - у окна. Бледная, растрепанная, с заострившимся лицом. Как девочка-подросток, долго голодавшая и пробиравшаяся в укрытие через бури и вихри.
Жданов был распахнутый, сияющий. Немного напряженный. С дорожным кейсом в одной руке и коробкой – в другой.
- Вот, - хрипло сказал он вместо приветствия. – Магнитики. Как обещал.
- Очень трогательно, - обессиленно прошептала Катя. – Наконец-то будет чем украсить холодильник. А я тут ночей не сплю. Всё думаю – чем же мне его украсить…
- Кать, - виновато вздохнул Андрей, погасив улыбку. – Прости, пожалуйста. Вышел маленький, немного неприятный инцидент.
- Очень маленький, - согласилась она. – И совсем чуть-чуть неприятный.
- Яйца выеденного не стоит, - смиренно подтвердил он. Ну, не сошлись во взглядах с одним типом, всего-то…
- Говори правду.
- Да ерунда, честное слово…
- Всю правду, - перебила Катя. – Или я совсем ничего не стану слушать.
– Ладно, - покорился, вздохнув, Жданов. - Я просто очень устал и зашел в бар выпить пару бокалов. Весь день не ел, некогда было, и как-то повело, разговорился с барменом. Ну, поделился, что уже месяц в командировке, домой собираюсь, где меня… - Андрей запнулся. - …где меня, не знаю, ждут или не ждут. То есть ждёт или не ждёт. Та, которую…
Снова замолчал, только смотрел. Ласково, огненно. И Катя молчала, грела дыханием ледяные подрагивающие пальцы, прижав их к губам.
- В общем, - продолжил Жданов, - я достал из портмоне твою фотографию. Я никогда этого не делаю перед посторонними, а тут… ну, расслабился. Голова поехала…
- Какую фотографию?
- Твою. На пропуск. Взял из каморки. Давно. Неважно… Короче, достал, стал изливаться, как дурак, что вот она, та, которая – не знаю, ждёт ли. Ну и мужик там был, рядом сидел, тоже расслаблялся. Позволил себе… пару высказываний. Я не сдержался. Вот и всё…
Катя беззвучно, нервно рассмеялась.
- Пару высказываний? Обо мне?
- Ну, Кать…
- Господи, Андрей! – она заговорила громче. - Да что ж ты боишься прямо сказать? Как будто я что-то новое услышу! Мы же это уже проходили. Только одно дело – кулаками перед дворовой шпаной махать, и совсем другое – перед милиционером, черт знает где, на другом конце страны! Как ты мог?!
- Кать, так я не знал, что он мент. Он в штатском был…
- Это, конечно, всё оправдывает!
- Да, да, я виноват! – тоже повысил Жданов голос. – Но за бой посуды сам заплатил, потому что всегда сам плачу за то, что творю! Слышишь?!
- Слышу. Ты хоть отдаешь себе отчет, что с тобой могли сделать в отделении милиции чужого города, где они – короли, а ты – никто?!
- Могли, да не сделали! А знаешь почему? Потому что правда была на моей стороне! Никому не позволено оскорблять мою любимую женщину! И вообще – женщин, если уж на то пошло!
- То есть они перед тобой спасовали?
- Они не спасовали – они удивились! Очень сильно удивились, Катя! Иногда полезно – кого-нибудь очень сильно удивить! Чтобы поскребли затылки и подумали – ну, надо же! И такое бывает! И я ни о чем не жалею, - неожиданно спокойно закончил Андрей и вызывающе улыбнулся. – А ты можешь поставить меня в угол, мой президент. Или оштрафовать. А давай введем в Зималетто гауптвахту? В славных традициях Валерия Сергеевича?..
- Выбрось эту фотографию, - сердито попросила Катя.
- Ни за что.
- Хорошо. Я сфотографируюсь заново. Умоюсь, припудрюсь, накрашусь, причешусь…
- Не надо, - отверг он запальчиво. - У меня будет ЭТА фотография. Ясно? На ней – Катя Пушкарева. Она меня любила. Я это точно знаю. В этом я точно уверен. А больше – ни в чем.
- Глупость какая!
- Пускай глупость!
- Ты поступил абсолютно безответственно. Ты это понимаешь?
- Понимаю, - Андрей хладнокровно кивнул. – Я уволен?
- Следовало бы!
- Так в чем проблема? Могу написать заявление. Прямо сейчас!
- Чистая бумага – вон там, - выдохшись, шепотом сообщила Катя и отвернулась к окну. – Дурак. Я чуть не умерла из-за тебя…
У нее ныл каждый нерв, и сердце билось больно и яростно.
- Кать, - со смиренной нежностью шепнул Жданов. - Я тебя люблю.
- Я тебя – тоже, - измученно откликнулась она. - Ну и что?
- Как что? Разве вывод не напрашивается?
- Очень даже напрашивается. Вывод, что свяжется с тобой только сумасшедшая.
- Не только сумасшедшая, но и отважная.
- Угу. И фанатичная коллекционерша магнитиков.
- Вот видишь. Я не самый плохой парень. Надежный поставщик магнитиков и миллионных контрактов.
- И штрафов за разгром питейных заведений.
- Это мелкие издержки любого производства.
- Ты намекаешь на премию или на повышение в должности? Или ты намерен вернуть себе это кресло?
- Мне очень стыдно, но ты угадала. Почти. Намерен вернуть. Сказать – что именно я твердо намерен вернуть, Катя?..
- А если я всё равно тебе не верю?
- Ну и не верь на здоровье. Стой вот тут, рядом со мной, ни во что не верь и никуда не уходи. Пожалуйста.
Катя закрыла лицо ладонями и тихо прислонилась к нему. Успела лишь подумать, что это, наверное, – полное, окончательное, безвозвратное безумие.
И сильные руки замкнули ее в прочный плен. Без возможности побега.

…А магнитикам не повезло. Их потом долго собирали по полу.

Западное Дегунино. Улица Весенняя. Съемная квартира

- Алло! – сидя на подоконнике, Зорькин кричал в трубку. – Алло, Роман? Это Николай. Я не могу дозвониться до Кати. Что с ее телефоном? Что с ней самой? Что вообще происходит?..
Нина стояла рядом и тревожно вслушивалась в его голос. Вглядывалась в его лицо. Пыталась угадать, что ему отвечают.
- Что?.. – переспросил Коля озадаченно. – В смысле?.. А. Вот как… И даже вот так… Хм… Ну, понятно. В общих чертах понятно. В очень общих. Жива-здорова, всё остальное – как в тумане?.. Да, да. Так бывает. Спасибо за информацию.
Он убрал мобильник с задумчивым видом.
- Жива-здорова, - повторил уже Нине. – Всё остальное – как в тумане.
- Что это значит?
- Ну, видимо, это значит, что любительница штор в мелкий зеленый горошек придет сюда на них полюбоваться еще нескоро.
- Всё слишком хорошо или всё слишком плохо? – встревожилась девушка.
- Всё слишком туманно. Как любое будущее, - подмигнув, сообщил Коля, соскочил с подоконника и обнял ее. И поцеловал. Как легко это получилось…
…Он был таким большим рядом с ней, она – такой маленькой, такой хрупкой. И луна через окно тонкими лучами окутывала, и тумана неопределенности тоже было – так много… Особенно если чуть зажмуриться… 

Полгода спустя. Кухня в квартире Пушкаревых

- Мам, пап. Мы решили… - начала Катя и запнулась.
- Мы решили пожениться как можно скорее, - пришел на помощь ее благоверный.
У Валерия Сергеевича упал пельмень с вилки.
- Что? – спросил Пушкарев почти беззвучно. – Опять?! Катерина, ты нас с матерью в гроб загнать задумала?..
- Нет! – жалобно воскликнула она. – Это в последний раз. Честное слово!
- Мать, ты слышала?!
- Валера, успокойся!
- Какое «успокойся»! Я успокоюсь – а дочь через полгода третьего жениха тут посадит?!
- Не волнуйтесь, Валерий Сергеевич, - попросил Андрей, не выпуская из руки Катину ладонь. – Уж этого я не допущу.
- Ваф, - таинственно сказала Нитка из-под стола. Она примеривалась к шнурку на ботинке большого дяденьки. Если потянуть зубами за кончик – должно получиться очень весело…

0

14

Эпилог

Пять лет спустя. Загородный дом, лужайка, озерцо

Шурочка Кривенцова сидела в плетеном креслице на краю лужайки, рядом с мангалом, на котором дымились ароматные шашлыки. Малиновский с гордым видом шашлычных дел мастера переворачивал шампуры и брызгал на мясо водой из бутылочки.
Шурочкины рыжие волосы красиво гармонировали с буйной летней зеленью. Глаза Александры были влажными, и ресницы – влажными. Ей всё время хотелось плакать, а еще – белого хлеба с сыром и вареньем. Слезы и пристрастие к дикому пищевому сочетанию были продиктованы «глубокой» восьмимесячной беременностью.
- Солнце мое, - залюбовался ею Роман, - какое ж ты  меня рыжее. Жизнь была бы серой и скучной без рыжих красок. Рыжий – цвет Галактики, в которой зародилось человечество. В рыжих волосах – огонь, добытый Прометеем. Искра, Божий дар. Особенно когда этот цвет – естественный. А не возникший благодаря какому-нибудь «Гарньер-колору»…
- Болтун, - сказала Шурочка и всхлипнула. – Ты всё равно меня бросишь.
- Ну, конечно, радость моя.
- Или изменишь.
- Или изменю. Уж это всенепременно, - согласился Малиновский с нежностью в голосе.
- Разве ты способен на верность?
- Да ни за что на свете, моя драгоценная. Я – коварный тип, прикинувшийся порядочным семьянином.
- Я тебе не нужна, - пролепетала она и снова залилась слезами.
Роман, смеясь, оторвался от шашлыков и сел у ног жены.
- Гормоны – страшная штука. Плакса моя ненаглядная, тебе еще вареньица принести?
- Принесиииии… Вишнёёёёвого… И сыыыыру…
Из дома вышел Жданов с большой миской помидоров.
- Ууу, - протянул он, водружая помидоры на стол рядом с мангалом. – Всё те же и всё о том же?
- Ага, - вздохнул Малиновский. – Я ее брошу, я ей изменю, она мне не нужна. Любимая ария в исполнении любимой супруги. Всё как всегда. Что ни говори, а жизнь бывает прекрасной, даже когда она предсказуема!
- Шурок, тебе вредно грустить, - улыбнулся Андрей. – И много думать – тоже. Пора расслабиться и получать удовольствие.
- Да ты что, - захихикал Роман. – Она же ходит на курсы самообороны от таких коварных типов, как я. И фамилию мою не берет. В целях самозащиты…
- Я тебя обожаю, - задумчиво сказала Шура. Под лучами солнца слезы на ее ресницах горели, как крохотные бриллианты.
- Ура, - обрадовался Малиновский и плюхнулся на траву, раскинув руки. – Шашлыки почти готовы. Где хозяева усадьбы? И Катя?
- Катя и Нина моют бокалы, - сообщил Андрей. - Коля отправляет какое-то срочное письмо по электронке.
- В выходной? – поразился Роман. – Ох, уважаю моего партнера по бизнесу! Вот недаром мне когда-то пришла в голову гениальная идея сделать из Ника-моды дружественную Зималетто компанию. И напроситься к Зорькину в компаньоны. Бизнес-то попёр. Вон какой дом отгрохали. Когда только отделку закончат?
- Скоро, - Николай стоял на крыльце и улыбался. – В плане отделок и ремонтов меня теперь точно никто не переплюнет и не догонит. Я – царь ремонтов. И царь отделок.
- Когда-то ты был скромнее, - шутливо заметила Нина, выйдя из дома с бокалами в руках.
- Когда-то меня вообще не было, - откликнулся Коля, обняв ее за талию. – То есть кто-то ходил, разговаривал, функционировал. Кто-то, но это еще был не я.
- Осторожнее, философ. У меня же бокалы.
- Ну, расколотим парочку на счастье. Подумаешь…
- Мы есть будем или нет? – Катя появилась следом за Ниной, вытирая руки полотенцем. Свободные волосы – по плечам, и только заколочка полумесяцем – сбоку. Ее счастливая заколка.
- Будем, будем, - заверил Жданов. – Малиновский утверждает, что это лучшие шашлыки в мире.
- И ему можно доверять? – засомневалась Катя.
- Нельзя, конечно, - захохотал Роман. – Мы ж о том и толкуем! Мне доверять нельзя, Палычу – нельзя, Николаю – видимо, тоже, на всякий случай, нежелательно. Наши милые жены упорно нам не доверяют и сказочно с нами счастливы. Что ни говори, а жизнь – это парадокс.
- Ты слышала это нахальное заявление? – спросила Нина у Кати. – Про сказочное счастье?
- Слышала, слышала. И как тут убедительно возразить?..
- Кать, - произнес Андрей, нарезая помидоры. – Я люблю тебя.
- Я тебе не верю, - ласково ответила она. – Ты же знаешь.
- Ничего не меняется, - восхитился он. – Как замечательно это постоянство! Милая, я правильно режу помидоры? Кружочками толщиной в полсантиметра? Возьми линейку и иди сюда, проконтролируй меня. Я – предмет недоверия номер один. За мной глаз да глаз!
- Полсантиметра? – мастерски изобразила негодование Катя. – Ну какие полсантиметра, Андрей! Семь миллиметров – идеальный кружок. Ты провалил экзамен по помидорам. С треском!
- Дай мне шанс! – взмолился Жданов. – Поручи баклажаны.
Роман хихикал, глядя в небо и щурясь от его яркости.
- Палыч, вот баклажанов ты пока точно не заслужил. У тебя еще по огурцам хвост с прошлого семестра. Кать, как-то он у тебя медленно эволюционирует. Сдай его в интернат для труднообучаемых подростков. И не парься больше.
- Не могу, - вздохнула она. – Вопрос педагогической чести. Андрей, порежь петрушечку.
- Мне доверили петрушечку! – возликовал он и запустил в Малиновского «попкой» от помидора. – Так что встретимся в интернате на соседних койках чуть позже, понял?..
- Включите музыку, - вытерев слезы, попросила Шурочка. И задорно пояснила: - Хочется танцевать. А еще сделать несколько упражнений. По самообороне…
- Ты забыла, у кого в гостях мы находимся? – ужаснулся Рома. – Они же опять врубят своего Шнитке.
- Не дождетесь. Шнитке – это личное, - заявил Зорькин.
- Тогда я предлагаю музыкальную ретро-вечеринку, - оживился Малиновский. – Имени Иосифа Кобзона. А?..
- Как тепло, - с наслаждением вдыхая запахи зелени, Александра зажмурилась. – А ведь весна только закончилась.
- Весна не кончается, - весело заметила Нина и поставила на столик бокалы. – Весна вечна. Потому что это не время года. Это состояние.
- Да вы оба философы, Зорькины, - хмыкнул Андрей. – Союз физика и лирика. Дерётесь, поди, из-за столкновения мировоззрений?
- Еще как, - подтвердил Коля, сдерживая улыбку.
- В пух и прах, - добавила Нина и блаженно потянулась. – Меня этот запах сводит с ума. Давайте уже за стол, а?
- А где дети? – спросила Катя.
- Я только что видел за кустами мелькание чего-то пестрого, - Роман приподнялся и оглянулся. – И слышал подозрительные хохотки. С нами либо играют в прятки, либо замышляют какую-то проказу. Ау, принцессы! Отобедать не желаете?
Звонкое хихиканье за кустами усилилось, и на лужайку выскочили две девочки, четырех и трех лет. Взявшись за руки, они пронеслись мимо взрослых и устремились у озеру. Темные локоны прыгали по плечам.
Из-за дома вывернула Нитка и, оглушительно лая, помчалась вслед за детьми на здоровых, крепких четырех лапах. Ослепительно белая и очаровательная до совершенства в своей «некрасивости».
- Ну, я же говорил. Они замыслили побег, - заключил Малиновский.
- Антонина Андреевна! Софья Николаевна! – позвал Жданов, постаравшись придать голосу убедительную строгость. – Сначала обед, потом прогулки! Мы же договаривались!
Тонька и Сонька упорно летели вперед, как маленькие яркие птицы, звеня смехом на всю округу.
- Даже не оборачиваются, - покачала головой Катя. – Проказницы…

КОНЕЦ.

+1

15

Спасибо!!!!

0


Вы здесь » Архив Фан-арта » Амалия » Нитка, Шнитке и Весна