нг логотип 2

Архив Фан-арта

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив Фан-арта » Амалия » Лунная соната


Лунная соната

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

Рейтинг: от PG-13 до R
Пейринг: Катя/Андрей
Жанр: мелодрама, драма
Примечание: действие начинается в тот день, когда Катя побывала у стилиста и «похорошела», то есть после драки Жданова с хулиганами и незадолго до Катиного дня рождения. Все сериальные события до этого момента сохраняются полностью.

- Мой друг, клянусь сияющей луной,
Посеребрившей кончики деревьев...
- О, не клянись луною, в месяц раз меняющейся!
Это путь к изменам!
- Так чем мне клясться?
- Не клянись ничем…

Уильям Шекспир, «Ромео и Джульетта»

Встает луна, и мстит она за муки
надменной отдаленности своей.
Лунатики протягивают руки
и обреченно следуют за ней.

На крыльях одичалого сознанья,
весомостью дневной утомлены,
летят они, прозрачные созданья,
прислушиваясь к отсветам луны...

Б.Ахмадулина

Настанет Ночь моя, Ночь долгая, немая,
Тогда велит Господь, творящий чудеса,
Светилу новому взойти на небеса.

- Сияй, сияй, Луна, всё выше поднимая
Свой, Солнцем данный, лик. Да будет миру весть,
Что День мой догорел…

И.Бунин

Недосягаемо-крылата,
Сквозь тени зыбких облаков
Взлетает Лунная соната
Над перекрестьями веков.

За счастья миг грядёт расплата.
Но в дымном пламени костров
Всё так же жертвенно и свято
Сияет Лунная любовь.

И, недоступна власти злата,
Пройдя сквозь сумрачность времён,
Мерцает Лунная соната,
Даря ночам жемчужный сон.

А жизнь ни в чём не виновата -
Её движенья строгий ход
Диктует судьбы - как Соната
Диктует темам свой черёд.

...Над неизбежностью заката
Взойдёт прощеньем звёздный свод...
И плачет Лунная соната,
Роняя в Вечность капли нот.

Л.Кленова

1

…Бывает так – не задался день. С самого утра.
Неприятности для Тани Пончевой начались с напольных весов, красующихся в левом углу ванной. Встала, проследила за качающейся стрелкой – Господи Боже… Плюс полкилограмма. Ну, с чего? Пирожных не ела, накануне в «Ромашке» позволила себе тоненький хлебец с чаем… ну, джема немного на нем было. Вечером жевала зеленый салат без майонеза. Правда, три порции… Так ведь зеленый же! Без майонеза! Откуда этот довесок – в полкилограмма?!
Вконец расстроенная Татьяна прибыла на работу (жутко вспотела в метро, у здания Зималетто чуть не поскользнулась на декабрьской наледи, подвернулся каблук). Все говорило о том, что день будет богат на неприятные сюрпризы (глубоко в сознании жила пословица – олицетворение народной мудрости: «Пришла беда – отворяй ворота»). Так оно и получилось.
…Сначала чуть не уволили Машу Тропинкину. Та явилась на ресепшен с солидным опозданием да с Егоркой под мышкой, уже после того, как были подготовлены документы на ее увольнение. Только усилием женсовета и Федьки да благодаря неслыханному благородству Киры Юрьевны удалось погасить конфликт и оставить Марию на ее законном месте. Нервов было потрачено столько, что Татьяна не удержалась – нырнула в туалет и, запершись в кабинке, ненавидя и презирая себя, слопала пару бутербродов и эклер на закуску. Вместе с насыщением и успокоением пришло омерзительное чувство стыда – представились чудовищные цифры на весах, они виделись эдакими жирными монстрами с клыкастыми ухмылками (самые кассовые западные фильмы ужасов отдыхают…). От расстройства всплакнув, Танюша мысленно поклялась себе забыть, что такое еда, как минимум на ближайшие сутки.
…Не тут-то было. В середине дня в офис явилась Катя Пушкарева в диком прикиде – «отворотясь не налюбуешься». Узрев в коридоре подругу – помощника президента компании - в чем-то ядовито-желто-сиреневом, раскрашенную как попугай и с поросшим бурьяном огородом на голове, несчастная Пончева выронила стопку бумаг, тут же разлетевшуюся стайкой, из-за подкосившихся ног упала на диван и испугалась настолько, что испытала новый яростный прилив голода. И все это закончилось постыдным, унизительным актом – новым запиранием в кабинке и оприходованием булочки с начинкой из вареной сгущенки.
Совсем пригорюнившись, Таня поплелась восвояси, добралась до рабочего места, где тут же разлился трелью рабочий телефон и деловитый голос Шурочки Кривенцовой возвестил:
- Пончита! Через полчаса встречаемся у лифта. Говорят, сегодня в «Ромашке» отменный гуляш!
…Самое ужасное – слово «гуляш» вызвало садистское слюноотделение и нытье в желудке, словно и не перекусывала она только что. Посылая на свою голову проклятья, Пончева пробормотала в трубку:
- Иду… 
…Чувствуя себя в плане веса слонихой в завершающей стадии беременности, Татьяна вдруг вспомнила – за треволнениями сегодняшнего дня она так и не донесла до Урядова контракты с моделями, которые отобраны Милко для примерок.  Значит, если не сделать этого немедленно, Георгий Юрьевич может впасть в нешуточный гнев и обрушить громогласную ярость на свою секретаршу. И чем это для нее обернется? Еще одним приступом голода?..
Осталось вспомнить, где она оставила эти контракты, быстренько подкинуть их Урядову и бежать к девочкам (то бишь к приятно будоражащему слову «гуляш»). Эх…
Напрягая память, захламленную суетой первой половины дня, Таня мысленно проследила свой путь с бумагами в руках: вот она выходит из кабинета Андрея Палыча и решает пройти через конференц-зал – так короче… Стоп. Что-то ее там отвлекло… А! Ну, разумеется, зазвонил мобильный – муж что-то говорил про магазин автозапчастей, в который ему непременно нужно заехать вечером после обеда, и спрашивал еще, не надо ли чего купить к ужину. Говорить на ходу о таком важном понятии, как вечерняя трапеза наедине с любимым супругом, госпожа Пончева не умела, поэтому присела на край круглого стола, увлеченно перечисляя нужные продукты, а контракты… контракты положила рядом.
А потом… Потом возник шум в коридоре, громкий голос Короткова – шел разгар операции по спасению Маши Тропинкиной, и Татьяна устремилась туда, в гущу событий. А про документы забыла, голова садовая.
«Только бы они были на месте! – взмолилась мысленно Таня, мчась к конференц-залу на предельной для нее скорости. – Сегодня такой хлопотный и богатый на переживания день, что я совсем не удивлюсь, если их не обнаружу… Значит, дополнительные нервы… Значит, дополнительная порция гуляша в «Ромашке»… Только не это!»
Но контракты – о чудо! – оказались на том месте, где она их оставила. Пончева на радостях кинулась к ним так стремительно, что споткнулась о ножку стула и практически легла на поверхность стола. Потревоженная стопка листов провалилась в отверстие в центре и с тихим «шмяком» приземлилась на пол.
Обозвав себя вполголоса неуклюжей коровой, Татьяна, кряхтя, полезла под стол – очень мешал живот.
И тут хлопнула дверь со стороны кабинета президента – в конференц-зал вошли двое. Пончевой прекрасно были видны две пары ботинок – черные и темно-коричневые. Жданов и Малиновский – сходу определила Таня, оцепенев от смущения и неловкости.
…Конечно, ничего предосудительного она не делала – всего лишь собирала листы бумаги. Можно было сразу обнаружить себя и объяснить начальству, чем именно она занималась под столом для заседаний. Но отчего-то Танечка впала в ступор и растерянность, затаила дыхание и поняла, что стыдливо краснеет, судя по жару в щеках. Представила, как, сопя по-медвежьи, выбирается «на свет белый» пред насмешливо-удивленными взорами двух молодых красавчиков, демонстрируя им нелепую позу. За Романом Дмитричем не заржавеет: обязательно сказанет что-нибудь ехидное – уж больно остер на язык. Да и Андрей Палыч от вице-президента не больно-то отстает в этом вопросе… Вот черт!
Пончева усиленно размышляла, как с наибольшим достоинством выйти из дурацкого положения, в котором очутилась, меж тем две пары ботинок приблизились к столу, поверхность слегка скрипнула – добры молодцы воссели прямо над головой «партизанки Тани», и раздался голос Романа:
- Так, спокойно. Всё продумано. Мы с тобой это уже проходили. Представь, что Катя – это не Катя, а Анастасия. И всё – сыпь комплиментами, сыпь!
«Ни фига себе!» – созрело в голове у Татьяны, и к пылающим щекам подключились не менее пылающие уши, едва она осознала, что невольно присутствует при неком пикантном разговоре, явно связанном с похождениями господина Жданова на стороне, и в истории этой задействованы две неизвестные женщины – некая Катя и некая Анастасия.
«Бедная Кира Юрьевна, - пришла следующая мысль, и Пончева тихонько вздохнула. – Вот подфартило ей – быть невестой столь отъявленного бабника… Ведь как пить дать – после свадьбы не успокоится, больно уж случай хронический…»
- И к чему это приведет? – отрывисто и недовольно спросил меж тем Жданов.
- К тому, что компания, между прочим, дружок, останется в твоих руках, - сурово заметил Малиновский, на что Андрей безапелляционно заявил – как припечатал:
- Я с ней спать не буду!!!
- С фоткой-то? – усмехнулся Ромка. – Тихо, тихо. С фоткой спать не надо. А вот с Катей…
…Сидящая под столом Танюша вообще позабыла о таком естественном и жизненно необходимом для человека процессе, как дыхание. Теперь она мечтала только об одном: не быть обнаруженной ловеласами – уж больно хотелось дослушать их захватывающий разговор до конца и помчаться потом докладывать о нем женсовету. Вот только пока совсем ничего непонятно. Жданов отказывается спать с какой-то Катей, а Малиновский на этом настаивает, называя в качестве причины сохранение компании. Что за отсебятина? И при чем тут некая Анастасия?
- Ну, я тебя понимаю, - протяжно вздохнул Роман. – Я тебя очень хорошо понимаю. Я бы после такого вообще никогда в жизни не заснул. Но есть такое слово – надо… 
- Так нечестно! – выпалил президент в сердцах. – Катя – не Волочкова!
- Я с тобой совершенно согласен, - не стал спорить Малиновский. – И это очень жалко…
«Волочкова? – ошалела Пончева. – У Жданова что-то с Волочковой?! Вот это сенсация века! А что это за Катя, с которой Андрею Палычу надо спать, от чего он отбрыкивается с яростным упорством?..»
…Ромка меж тем разлился соловьем, рассуждая о Волочковой и не жалея при этом лестных эпитетов. В разгаре его пламенной речи раздался стук в дверь, и Татьяна из своего «блиндажа» углядела нарисовавшиеся в проеме коричневые сапожки.
- Андрей Палыч, - произнес застенчивый голос Пушкаревой. – Извините, Роман Дмитрич… Я пойду пообедаю, можно?..
- Конечно, - излишне торопливо откликнулся Жданов. – Конечно, Катенька, идите…
…Коричневые сапожки скрылись.
- О Боже! – театрально простонал Жданов. – Ну, почему же Волочкова-то не работает в Зималетто, а?..
…Больше Таня ничего не слышала. Застучало, забухало в ушах, по спине, неприятно щекоча, поползла капелька пота.                           
«Конечно, КАТЕНЬКА, идите…»
«С фоткой спать не надо. А вот с КАТЕЙ…»
Нет, не может быть.
Просто совпадение имен!
Речь о другой Кате, о ЧУЖОЙ Кате, некоей одиозной личности, наверняка бизнесвумен… от которой почему-то зависит сохранение компании. Деловой партнер? Может, Жданов ей крупно задолжал и… теперь, теперь… Что теперь?.. Если он с ней переспит, ему что – долг простится?.. Ерунда какая-то...   
«Я бы после такого вообще никогда в жизни не заснул…»
После какого – ТАКОГО?
Почему так ужасна перспектива интима с этой дамочкой – и для Малиновского, и для Жданова?
Ответ может быть только один: она их не привлекает как женщина. Она им не нравится как женщина. Если точнее – КАТЕГОРИЧЕСКИ не нравится. Потому что, в отличие от Волочковой, она… она… НЕКРАСИВАЯ.
Пушкарева…
НЕТ! – снова затопила пугающее открытие волна протеста. – Нет, нет, нет, нет! Мало ли на свете некрасивых Кать! И потом, Катька Пушкарева вовсе не некрасивая, просто она своеобразная и скромная… старомодная немножко, и…
Садистское воображение тут же напомнило устрашающую картинку: новый Катин «имидж», прости господи. Хотела превратиться в красавицу, а получилось – изуродовала себя. Для кого она так старалась? Для своего Николая?... Которого до сих пор… и в глаза-то никто… не видел?.. Или…
Нет! – по-прежнему сопротивляется все существо Татьяны Пончевой, скрюченное под столом в неудобной позе, но это отчаянное «нет» постепенно захлебывается в других картинках-воспоминаниях…
…Вот Катя, нервная и побледневшая, выговаривает Тане за то, что она посмела при Андрее Палыче  заикнуться, что звонил Николай Зорькин, ЕЕ ЛЮБИМЫЙ.
…Вот на показе Жданов подходит к Пушкаревой, берет ее за руку, касается плеча и что-то говорит, говорит тихо и проникновенно… а потом Катюша стоит в столбняке, и у нее лицо уроженки Планеты Трех Лун из Туманности Андромеды, только что снявшей скафандр и впервые узревшей Землю.
…И бесконечные «авралы» по вечерам – начальника и его помощницы.
…И упорный интерес Жданова к личной жизни Кати (бедная Танечка прошла пытку коньяком на голодный желудок)… и к гаданиям Амуры.
…Нет… - стонет еще не до конца задушенный протест. Не может быть, не может…
Наконец, вспомнив, как надо дышать, Татьяна с трудом высвободила из паралича легкие путем глубокой дыхательной гимнастики. Вместе с бесшумными вдохами и выдохами она опять внушает себе: всё это чушь! Разыгравшееся воображение! Ни при чем Катька! А до похождений Жданова с Малиновским Танечке нет никакого дела – пусть Кира Юрьевна беспокоится, это, как говорят не совсем грамотные люди, «ейная» головная боль!
Чертовщина, наваждение, только и всего!..   
- Ладно, пошли пообедаем, - ворвался в затуманенное сознание Пончевой голос Андрея, закруглившего, наконец, свои восторги по поводу «балерины всея Руси»  - волоокой госпожи Анастасии.
- Пошли, - энергично поддержал его Роман и спрыгнул со стола. – Как ни крути – голод не тетка. Это так же верно, как то, что Пушкарева – не Волочкова. Кому всё, кому ничего. Закон сохранения энергии. Что ж поделать, дружище, - не повезло тебе. Зависишь не от Настеньки, а от Катеньки. Такова суровая «се ля ви». Пора вмазать по аперитиву.           
- По двойному, - невесело пробурчал Андрей, и две пары ботинок – черная и коричневая – бодро прошагав по полу, скрылись за дверями.
…Просидев еще пару минут оцепенело в нелепой позе, Татьяна покинула вынужденный «пункт дислокации» и застонала от боли в стенающих от длительного скрюченного состояния конечностях.  Сжимая в руках листки с контрактами, сделала несколько шагов и привалилась к стене, машинально отмечая обескураженным взором непорядок в папках на полках, бутылочки с минералкой и кем-то забытый бежевый крепдешиновый шарфик, сиротливо висящий на спинке одного из стульев.
Иллюзий не осталось.
…«Пушкарева – не Волочкова. Кому всё, кому ничего…» 
…Все-таки Катька.
…Та, с которой Жданов «спать не будет», но ему все-таки, судя по утверждению Малиновского, «придется». Причина – сохранение Зималетто.
Почему?..
Что происходит?..
Откуда – этот сокрушительный цинизм?..
Откуда – эта зависимость Андрея Палыча от Кати Пушкаревой, настолько сильная, что молодчики всерьез обсуждают укладывание ее в постель к Жданову как единственный выход из положения?..
В чем проблема?..
Почему они решили, что это ВОЗМОЖНО?..  Вот так… С Катькой…
Она что же… Влюблена в шефа?..
Или он… влюбил ее в себя?..
А Зорькин… что? Вымысел?.. Для отвода глаз?.. Или…
…Головокружение настигает несчастную, разобранную на потерянные составляющие Пончеву. И тут пронзительно верещит мобильник, подвешенный на шнурочек и уютно покоящийся меж ее «неслабых» прелестей.
- Танюха! – свирепо завопила в трубку Шурочка. – Ты решила заморить нас голодом? Ну сколько можно тебя ждать?!
- Иду… - выдавила в ответ Татьяна. – Сейчас… Только бумаги Урядову занесу… Я мигом…
…Двинулась на ватных ногах прочь из конференц-зала.  Думала только об одном: сейчас придется, как ни в чем не бывало, смотреть Кате в глаза. Улыбаться. И трещать о пустяках...

…Как-то добрела Танюша Пончева до кафе «Ромашка». Ничем не выдала себя – помогло то, что женсоветчицы балаболили всю дорогу без устали и наперебой, хихикали, обсуждая что-то животрепещущее, и можно было легко не встречаться взглядом с Катей.
И за столом тоже была возможность не выдать собственное смятение – оживленный треп продолжился.
…Татьяна ковырялась вилкой  в остывшем гуляше, напрочь потеряв аппетит (конец света!), и осторожно, исподволь, приглядывалась к Пушкаревой – зрение выхватывало дикий, вычурный макияж, алеющие щеки, лихорадочно поблескивающие карие глаза. С легкой подачи Тропинкиной говорили о сексе, и тонкие Катины пальцы трепетали, едва удерживая столовый прибор.
«Пушкарева – не Волочкова. Кому всё, кому ничего…»
…Фразы Малиновского преследовали, не отпускали Пончеву. Блокировали вкусовые рецепторы – эдакий новейший суперпоглотитель жира. Запатентовать бы его вице-президенту Зималетто – озолотился бы…
…И опять: «Не может быть…»
…И ледяной насмешливый голос: «Может. Или тебе пора лечиться… от слуховых галлюцинаций».
…Очнулась Таня от проникновенного, серьезного заявления Тропинкиной:
- Кать… Если мужчина не интересуется тобой как женщиной, значит, ты ему как женщина неинтересна. Значит, он тебя использует. Значит, он врет тебе!
Что-то сжалось болезненно у Танечки в области желудка – что-то, что почти отторгло пару глотков морковного сока.
- Ну, подожди, - смущенно пробормотала Шурочка. – Катя же сказала, что он… хороший.
- Да хороший-то он хороший! – вмешалась мудрая  Ольга Вячеславовна, затягиваясь дымом. – Но, Кать, ты прислушайся к себе… Он тебя не обманывает?.. Не использует?..
- Нет… - прошептала Катерина, обведя сидящих за столом растерянным взором. Сквозь секундное замешательство проступила смешная, почти детская решимость, твердое убеждение, и она уже уверенней повторила: - Нет.
«Ох, дурочка… Наивная дурочка… Занесло рыбку-пучеглазку в бассейн с крокодилами…» - тоскливо подумала Пончева и отодвинула от себя тарелку – от запаха мяса тошнило. 
- Тань, ты не ешь ничего, - обратила вдруг внимание на удивительный факт Светлана. – Ты не заболела?
- И молчишь весь обед, - подхватила Кривенцова. – Случилось что-то?
- Неприятности? – Катя тоже повернула лицо к Пончевой – сквозь круглые окуляры из ее карих глаз светилось искреннее беспокойство, забота. Что-то наивное и чистое – светлый хрусталь…
- Все в порядке, - Татьяна отвела от нее взор. – Я же… это… на диете… Вы же знаете…
- А зачем гуляш-то заказала? – захихикала Шура, но ее перебила глянувшая на часы Ольга Вячеславовна:
- Девчонки, время! Уже лишних десять минут просидели! Милко мой там уже наверняка в истерике бьется…
- Я сейчас… - Катя засуетилась, подхватила свою сумочку,  поднялась, порозовев лицом. – Я мигом! Подождите меня, пожалуйста.
И устремилась по направлению к дамской комнате.
- Всё! – шумно выдохнула Тропинкина, мрачно усмехнувшись. – Прихорашиваться пошла!
…Женсовет горячо заспорил – надо или не надо говорить Кате правду о ее ужасающем виде. Таня опять ничего не слышала, кроме зловещих, как карканье ворона, слов, прочно поселившихся в памяти, выбрав ее, кажется, постоянным местом жительства:
«Ну, я тебя понимаю. Я тебя очень хорошо понимаю. Я бы после такого вообще никогда в жизни не заснул. Но есть такое слово – надо…»
- Пончита! – прокричала ей в ухо Шурочка. – Ты где? С нами или на вершине Джомолунгмы?.. Между прочим, речь идет о нашей подруге! Как насчет – «один за всех, и все за одного»?
- Да, - прошелестела Татьяна чуть слышно. – Один за всех, и все… - задохнулась, закашлялась – не осилила до конца лозунг «мушкетерш». - Всё верно. Девочки… Нам действительно есть, что обсудить… по поводу Кати. Только всё гораздо хуже, чем просто новый неудачный имидж.
- Хуже? – насторожилась Уютова.
- Да куда уж хуже, - фыркнула было Тропинкина и тут же, хорошенько разглядев выражение лица Тани, оставила шутливый тон, подалась к ней, навалившись пышной грудью на край стола: - Не пугай. Что ты имеешь в виду?
- Не здесь, - быстрым шепотом ответила Пончева, заметив приближающуюся к ним Пушкареву. – Сейчас дружно идем в Зималетто, разбредаемся по рабочим местам. Встречаемся через полчаса в курилке.
- Ну что, идем? – Катя улыбалась, доверчиво глядя на подруг. – Я готова.
- Ид-дем, - нервно откликнулась Татьяна и встала, упорно не поднимая ресниц (боялась соприкосновения с излучением светлого хрусталя из-под Катиных окуляров). – Давно пора. Урядов там, наверное, рвет и мечет…

…Когда вышли из «Ромашки», обнаружилось, что мелкая снежная крупка заметает «стеклянную» наледь под ногами. Катя брела последней – шагала неуверенно, скользила сапожками, жмурилась, любовалась поземкой. Вперемешку со снежинками кружились, не давали покоя тревожно-радостные мысли: отныне она другая, обновленная, потому и мир стал другим – словно история всего живого на Земле началась заново. Повеселели даже автомобили – по-новому, нежной музыкой тарахтят их моторы… более празднично, что ли. И серое небо не выглядит хмурым – нет, оно мерцает… оно такое непостижимое, такое красивое… серебряное с отливом. Перламутровое.
…Разве может быть как-то иначе?.. Ведь кровь обновилась, исторгнув из себя излишек тоски и одиночества, обид и неудач – как обилие умертвляющих лейкоцитов. Кровь насытилась интенсивным алым цветом жизни. Потому что…
«Потому что Андрей любит меня».             

2
…В штаб-санузле воцарилась тишина. Слышно было, как тихонько и монотонно капает вода из незакрученного как следует крана в умывальнике: плямс, плямс, плямс…
- Тань… - нарушила наконец затянувшуюся паузу Кривенцова. – Может, ты все-таки… как-то не так расслышала? Неверный вывод сделала? Так бывает – ну, типа игры в испорченный телефон. Один говорит что-то, другой это «что-то» искажает, третий…
- Шур, - тихо остановила подругу Тропинкина, и та обреченно умолкла.
Действительно – за эту соломинку хвататься было бесполезно, поскольку никакой соломинки, по сути, не существовало вовсе. Уже трижды Пончева повторила дословно разговор Жданова с Малиновским в конференц-зале – настолько исчерпывающий, что вопросов практически не оставалось. Вернее, их была уйма, но они уже касались подробностей и деталей.
- Блин… - мрачная как туча Маша в сердцах двинула носком сапога по дверце туалетной кабинки. – Романа надо кастрировать. Прилюдно! На Красной площади! Под бой барабанов! Нет, лучше под марш «Прощание славянки»! Там слова очень подходящие – плач по его мужскому достоинству: «Прощай, не горюй, прощай и слез не лей…»
- А почему только его кастрировать? – вздохнула Света. – Кажется, это Андрей Палыч собирается… Катю в постель уложить… по каким-то непонятным коммерческим соображениям…
- Так ведь именно Малиновский Жданова на темное дело подбивает! – будучи не в силах усидеть на месте, Мария вскочила и теперь возвышалась над подругами в воинственной позе – широко расставив ноги, сунув руки в карманы брюк и слегка раскачиваясь вперед-назад. – Стратег… твою мать! Знала, что он гад, но чтоб настолько!
- Амур, может, ты погадаешь, чего там и как? – жалобно спросила Татьяна, сморкаясь в платок.
- Да какие гадания! – отсекла Амура и стряхнула длинный нарост из пепла с сигареты, не попав в пепельницу, – прямо на пол. – Разуверишься тут в гаданиях, когда такое! Меня вот что интересует – а как с этим Зорькиным? Он есть или его нет? Его нет или он есть? Миф или реальность? Лично мне всегда казалось странным, что Катька его прячет! Даже фотку ни разу не показала!
- Да  отвечаю – вымысел это, - заявила сквозь зубы Маша. – Шифровалась Катька, чтоб мы чего не заподозрили! Нет у нее никого, по Жданову сохнет! А тот и рад воспользоваться!
- Да как же нет, когда я с ним лично по телефону разговаривала, - растерянно пробормотала Таня. – Он же…
- Разговаривала – и что? – злясь, перебила Мария. – Подумаешь – некий Зорькин попросил к телефону Пушкареву! Может, это ее брат двоюродный или дядя Коля из Алупки! Или сосед по лестничной клетке, с которым она в шахматы играет! Да где это видано, чтоб парень за своей девушкой ни разу на работу не заехал – а ведь Катька утверждает, что он при машине! Туфта это все! 
- Понять бы, в чем зависимость Андрея от Катерины, - вмешалась рассудительная Ольга Вячеславовна, на нахмуренном лбу которой пролегла глубокая складка. – Если зависимость – значит, финансовые проблемы, не иначе. Свет, ты по этой части. У Зималетто есть долги? Катя имеет к этому какое-то отношение?
- Да откуда я знаю! – расстроено откликнулась Светлана. – Я ж простой бухгалтер! А Катя исполняет обязанности финансового директора. До меня только десятая часть документов доходит!
- Короче, делать чего будем? – Шура щелкала, щелкала зажигалкой (та не выдавала огня, только искру высекала, и Кривенцова яростно отбросила ее в дальний угол туалетной комнаты, а сигарету смяла).
- А что мы можем? – всхлипнула Пончева. – Припереть Катю к стенке? Все ей рассказать? Узнает правду - на всю жизнь людям верить перестанет!
- Пончита, вот только классику советского кино не цитируй! – поморщилась Тропинкина. – Не до параллелей сейчас! У нас тут не кино, милая! У нас тут жизнь! В которой сказкам места нету – уж мы-то знаем! Все, поголовно! Жданов с Малиновским явно не на пыжиковую шапку спорили, сто процентов – в деньгах дело! Происходит какая-то мерзопакостность, завязанная на финансах, прямо на наших глазах – и что, молчать?! Да и Катька тоже… тихушница! Ведь обманывала нас! Была бы сразу откровенной – не засосало бы ее сейчас вот так… по самые уши… черт… по самую ее причесочку нынешнюю под брендом «Безотказное противозачаточное средство»! Тося, блин, Кислицына! Той-то простительно, у нее  образование было – Симферопольское кулинарное училище, вот и не видела ни фига дальше чана с кашей! А Катька-то – золотая голова, красный диплом МГУ! Ну как она могла в такое дерьмо влипнуть?!
- Да образование-то при чем? – возмутилась Шура. – Влюбилась она и голову потеряла, это ж ясно. Да как не влюбиться, когда такой мужик… типа - внимание обратил?.. Крышу сорвало вместе с начинкой… за которую когда-то красный диплом дали.
- Значит, надо вернуть эту крышу на место, - запальчиво заявила Тропинкина. – Поднять с пола и прикрутить там, где росла! Без головы Катьке в этом зверинце не выжить – заглотят и не подавятся!
- Предлагаешь передать ей разговор Малиновского и Жданова? – негромко осведомилась Уютова, пристально глядя на Марию (взгляд был серьезен, спокоен, только в глубине глаз – всполохи темного пламени). – Вот так – с лету, нахрапом, ни в чем толком не разобравшись, руководствуясь подслушанным обрывочным разговором?.. Не зная ни нюансов, ни подоплек? Ты возьмешь на себя такую ответственность… пройтись ломиком по хрусталю, не имея на это никакого права?..
- Я?.. Нет… - оробела под взором-фотообъективом Ольги Вячеславовны Маша и машинально присела рядом с Амурой. – Так чего же получается… спускаем все на тормозах? Самоустраняемся? Как будет, так и будет?..
- Так нельзя, - испугалась Света, нервно нашарив в сумочке пузырек с валерьянкой – ее неизбежный спутник с начала бракоразводного процесса с Захаром. – Катя – наша подруга! Ее подло используют! И мы сделаем вид, что просто мимо проходили?! Как ни в чем не бывало за обедом в «Ромашке» продолжим - бла-бла-бла?!
- Нет, - в ужасе выдохнула Шурочка, представив на секунду перспективу пребывания в такой вопиющей фальши. – Да не сможем мы этого! Не получится! Потому что – один за всех…
- Давай без лозунгов, Шура, оставь их Дартаньяну и его сподвижникам, - сухо и скупо остановила ее Ольга Вячеславовна и быстрым, твердым движением загасила в пепельнице окурок. – Я знаю одно – нельзя действовать сгоряча. А то нагородим огородов. Давайте для начала просто успокоимся. Мы же ничего толком не знаем, все наши сведения – из подслушанного разговора. Нельзя переть напролом, не будучи уверенными, что распознали ситуацию на сто процентов.
- Так пока мы выжидать и осторожничать станем – может быть поздно! – взвилась темпераментная Тропинкина.
Не согласиться с ней было трудно, и женсоветчицы удрученно замолчали.
- Не знаю, как вы, девочки, - подала надломленный голос Татьяна, - а я отныне становлюсь одним сплошным слухом. Мы же как глухие были… и как слепые – ничего не замечали. Если нельзя вмешаться в ситуацию, не изучив ее досконально, значит – изучу досконально. Или… или поправиться мне за день на два килограмма!
- Перенесешь свое рабочее место под стол в конференц-зале? – невесело усмехнулась Амура.
- Понадобится – перенесу! – Пончева сердито зыркнула в ее сторону. – Можешь не сомневаться! Наши мальчики не очень-то шифруются, если треплются про свои делишки едва ли не в двух шагах от Катиной каморки! Они просто уверены в своей безнаказанности!
- А может, слежку устроим? – нервно хихикнула Шурочка. – Разделимся на две группы, одна будет следить за Катей, вторая – за Ждановым… Одолжим у Потапкина рацию…
- На три группы, а не на две, - хмуро уточнила Маша. – Третья будет пытать Малиновского раскаленным утюгом. Можно это буду я?
- Да хватит! – укоризненно произнесла Уютова. – Что за игры в шпионов? В детство впали? А не рановато?
- У вас есть другое предложение? – Тропинкина вскинула на нее сухие, очень внимательные глаза. – Вы, конечно, все знаете и понимаете… и в глубине души уверены: как бы ни была печальна Катькина дальнейшая участь, вмешиваться в ситуацию нам нельзя? Считаете – чему быть, того не миновать, да? А мы потом подберем то, что осталось от Кати, после того как Жданов перестанет от нее зависеть, и примемся ее по-сестрински утешать?.. Мол, жизнь не кончена, не все мужики сволочи первостатейные, встретится еще на твоем пути принц на белом коне?.. Так?..
…Не очень-то просто было Ольге Вячеславовне выдержать этот прямой, требовательный взгляд. И нужные слова не находились – их попросту не было.
…Бывает так: становится бесполезным тяжелый рюкзак за плечами, в котором покоится большущий жизненный опыт. А мудрость превращается в беспомощную старушку, замершую со своей клюкой у широкой автострады, по которой несутся с бешеной скоростью новейших марок автомобили.
- Я за то, чтобы Кате все рассказать, - нарушила очередную паузу сдавленным голосом Кривенцова. – И не тянуть с этим. Вот прямо сейчас – пойти и сказать.
- Отлично. Значит, голосуем, - подхватила Маша. – Я поддерживаю Шурупа, тянуть нельзя. Только, наверное, все-таки не сейчас, - тут же добавила она, обнаружив долю ужаса и паники перед подобным «разговорчиком», -  лучше завтра. С утра. Надо хоть мысли привести в порядок – что говорить и как. Но н-не позже!
- Я против, - покачав головой, заявила вдруг Света, хотя совсем недавно утверждала прямо противоположное. – Ольга Вячеславовна права – нельзя пороть горячку, мы практически ничего не знаем. Надо выждать, потому что…  можем всё только испортить.
- Да что там портить?! – воскликнула Тропинкина. – Ты за Жданова с Малиновским переживаешь, что ли?! Обломать их грандиозные замыслы боишься?!
- Я тоже против, - промолвила, наконец, долго молчавшая Уютова. – Совсем не уверена в правильности своего решения, но… ситуация слишком деликатная. Нельзя топать кирзовыми сапожищами там, где полагается ступать на цыпочках. Речь идет о человеческой душе.
- А я не знаю, - всхлипывала-всхлипывала до этого Татьяна, и прорвалось – заревела в голос, размазывая по щекам слезы. – У меня такая каша в голове-е-е! Я и с Шурупиком согласна-а-а! И с Ольгой Вячеславовно-о-ой!  Я не знаю-у-у-у! Я воздерживаюу-усь!
- Поняли, поняли – ты воздерживаешься. Не реви, - проворчала Мария и подала ей оброненный на пол платок. -  Таким образом, твой голос исключается. Два на два пока. Амур… - она обернулась к зималеттовской гадалке, которая все больше помалкивала и курила уже третью сигарету подряд. – От тебя всё зависит. Ты как?..     

* * *

…Катя захлопнула дневник, протянула руку к выключателю на бра, и маленькая комната погрузилась во тьму. Нет, не в кромешную – она была разбавлена молочным лунным светом, струящимся сквозь неплотно закрытые шторы. С некоторых пор Катерина стала чувствовать некую странную связь с ночным светилом, то наливающимся  круглым яблоком, то усыхающим в рожок. Разыгравшееся воображение, конечно… но такое стойкое ощущение, что луна ГОВОРИТ с ней, вот только непонятно – о чем.
…Когда они начались – вот эти нелепые мысленные беседы с луной? Да с того волшебного вечера – Вечера Вне Времени И Пространства, - когда Андрей объяснился ей в любви.
«Хочешь, я поклянусь? Вот этой вот луной. Она не даст соврать. Знаешь, сколько она видела таких, как я… влюбленных?..»   
…Катя тогда невольно посмотрела сквозь лобовое стекло машины на черное, почти беззвездное небо, на котором единолично царствовал бледно-желтый диск. Глядел на нее пристально темными глазами-кратерами – лицо из космоса, зорко наблюдающее за людьми на планете Земля, разбирая их мысли и поступки, как под микроскопом, на составляющие.
…С тех пор луна не отпускает Катю – ни на мгновение с того момента, как солнце уступает ей черную «арену» Галактики. И сейчас течет к ней серебристыми лучами – неосязаемыми, но кажущимися прохладными, строгими. Почти… сочувствующими.
«Жалеешь ты меня, что ли? – грустно усмехнулась Катерина. Наблюдала за молочными отсветами на полу, устало хлопая ресницами, такими тяжелыми, словно на них осела лунная пыль. – За мой сегодняшний позор, да? Я знаю…»
…Слава богу, кошмарный день закончен. Он был таким полярным – от эйфории до стыда и унижения. Катя была даже благодарна Воропаеву, высмеявшему ее «новый имидж» со свойственной ему прямотой, - все стало понятным, встало на свои места, получило объективную оценку – она выглядела смешной…
…Теперь объяснимо странное поведение подружек-женсоветчиц – они изо всех сил улыбались, хвалили ее за «новаторство», а сами при этом, как очевидно теперь, ужасались и… молчали. Боялись обидеть.
«Зря… - вздохнув, подумала Катя, вбив подушку и прижавшись к ней щекой. – Зачем же так?.. Я совершила чудовищную глупость, потому что такая несуразная и есть по жизни, а они все видели… и промолчали…»
…Впрочем, Катерина не злилась на подруг. Она ни на кого не злилась – всё перекрывали воспоминание о любимых глазах и голосе, который вот уже столько времени звучит для нее музыкой, и неважно при этом – кричит он или говорит что-то ласковое.
«Да вы мне и так нравитесь… Я бы очень хотел видеть рядом с собой ТУ, прежнюю Катю, к которой я привык… Которая мне так дорога…»       
…Катя улыбалась, бережно перебирая в памяти хранимые там слова Андрея – не упустила ни одного, для каждого нашлось свое местечко.
«Я так тебя люблю… Какое счастье, что ты есть у меня… Всё остальное неважно…»
…Тревога. Она коварно поджидает, выглядывает из-за угла, ее взор очень насмешлив. Он порождает вопросы, от которых хочется бежать, но они настигают – слишком уж проворные, шустрые – спринтеры по сравнению с Катериной, медлительной и неуклюжей.
«Тянет ли его ко мне как к женщине?..»
…Как будто ярче стал свет от луны. Чуть шевелится штора, кипит жизнь на просторах Вселенной – какое удивительное чувство, словно с неказистой и непримечательной Катей Пушкаревой почему-то заговорило все мироздание – целиком.
«Я люблю его. И, наверное, испытываю к нему то, что называется… ЖЕЛАНИЕМ. А он?..»
…Ветер из форточки касается пряди волос. Прикосновение похоже на поцелуй.   
«Нет… Когда любишь, хочется человека обнять. Поцеловать. Дарить ему свое тепло, нежность... Нет… просто быть к нему близко. Крепко прижаться и никуда не отпускать. А он ведет себя совсем иначе…»
…Еще один порыв тревожного декабрьского ветра, опять всколыхнулась штора, расширив проем окна – свободный путь для потоков лунного света. Какая красивая она сегодня – ее величество Владычица Ночи. Только почему-то очень много печали в желто-молочном, с темными вкраплениями, лике. 
…Да нет же, нет. Это болезненно разыгравшееся воображение. Издержки тяжелого дня.
…И все-таки… все-таки ползут змеи сомнений, и непонятно, способствует им луна или наоборот - противится.
«Нет, я понимаю, что надо быть осторожными. Но в любви иногда бывает достаточно одного взгляда. Одной улыбки. А он холоден…»
…Ответом на мысль о холоде – внезапный озноб. Катя сильнее кутается в одеяло – зуб на зуб не попадает. Северо-западный ветер, который дует в ее окно, - это он всему виной… Он виноват, что она так мерзнет… И надо бы встать, закрыть форточку и наглухо задернуть шторы… но почему-то нет сил, и потоки воздуха гуляют по комнате вперемешку с лунным светом.
…Чтобы согреться, достаточно секунды – только представить перед собой Андрея. Его улыбку, способную растопить ледяные глыбы Антарктиды, опередив в этом процессе глобальное потепление климата на планете.
…Катя закрыла глаза – жаркая лава потекла по венам. Наступало время ее торжества – предвкушения того, ЧТО ОЖИДАЕТ ЕЕ. Непременно…
«Ну, что же мне делать? Не могу же я… - румянец заливает щеки, невидимый в темноте, узреть его способна только луна, ее всевидящие лучи. – Хотя иногда так хочется… Ну, почему только мужчинам позволено проявлять инициативу?..»
…Стыдясь перед самой собой, Катерина прячется под одеяло. Подступает сон – пережидание часов до нового дня. Может, именно этот день явит ей полноту счастья?.. Ну почему – нет?..
…С неразрешимым вопросом она и засыпает, улыбаясь.
…Теперь в маленькой комнате только одно бодрствующее существо – луна. Мягкими отблесками гостит она на подлокотниках тахты, на обложке лежащего на столе дневника, на портрете Джона Леннона, висящем на стене. Роняет тихие слезы, которых никто не видит.       

3

Несколько дней спустя.

- Простите, девчата! – Тропинкина, запыхавшись, ворвалась в туалет. – Десять минут не могла сорваться с ресепшена – звонки одолели, и это к концу рабочего дня! И чего им всем неймется, когда по домам давно пора!..
- Присаживайся, - хмуро предложила Шура, затягиваясь дымом. – У Пончиты новости есть.
…На Танечку было больно смотреть – прямо-таки олицетворение незаживающей вселенской скорби. Пухлые щеки бледны, руки безвольно сложены на животе, выпирающем из-под кофты (наверно, последствие «кабиночных» перекусов из-за усиленных переживаний – как она сама для себя определила). Смотрела перед собой грустными глазами, уже без слез.
- Выкладывай! – Маша плюхнулась на сиденье рядом с Ольгой Вячеславовной.
- Повез он ее… в кафе какое-то, - вздохнула Татьяна, в последние дни приобретшая смежную с основной профессию - «штатной подслушивательницы». – Я в кабинет зашла – пусто, из каморки бормотанье. Я туда, к дверям. Слышу - Катька говорит: «Я так скучаю…» Жданов ей: «Я тоже… Вот сегодня и будет наш с вами вечер…» Ну и – про кафе, или ресторан это, не знаю… Он даже название сказал, только я забыла… В общем, сгинула я оттуда, заявляюсь через пять минут – Андрей Палыч уже на своем месте заседает как ни в чем не бывало, по телефону с кем-то балакает. Я у Катьки спрашиваю: «Пойдешь с нами домой?..» А она смотрит на меня… Светится вся, как не знаю кто… Прям эта… как ее…Чаша Грааля… Девочки, у нее такой вид был… ну, одуревший совершенно, блаженный, как у юродивой… Смотрит и долго-долго не может врубиться, о чем я ей говорю… А может, она вообще с трудом вспомнила, кто я такая… Смотрит и наконец отвечает: «Не могу, у нас с Андреем Палычем деловая встреча… с поставщиками…»
- Б… - сорвалось с Машиного языка нецензурное словечко. – Извините, конечно… Как Катька мастерски научилась врать, а! Какие же слепошарые мы сами были! Все потому что в голову никому не приходило, что  Пушкарева и Жданов… то есть, что он ее активно охмуряет, поскольку в какую-то кабалу к ней попал, а эта дурочка и рада – ведется за ним как телок… Стоило Танюхе треп Палыча с Дмитричем подслушать – всё, спала пелена! Да только один Катькин взгляд на шефа перехватишь – охренеть можно! Загорается вся так, что притронешься – и обожжешься!
- И сколько мы этих взглядов за неделю насобирали – не сосчитаешь, - уныло добавила Кривенцова. – Таится, таится, а выдает себя… Потому что влюблена по уши.
- Кстати, о кабале, - подала удрученный голос Светлана. – Я сегодня утром к Кате за компьютер попросилась – мол, платежку одну не могу отыскать, может у нее в папках сохранилась… Девочки, у нее там тьма документов на паролях. Просто тьма – раньше никогда такого не было. Значит, уйма секретной информации, известной только шефу и его помощнице… ну, и Малиновскому, наверно.
- Не зря же Ветров пытался Катин компьютер взломать, - вспомнила Мария. – Наверное, они уже тогда чего-то химичили, скрывали от всех… Вот и дохимичились… блин! Ну, что такого страшного могло стрястись, чтоб Жданов… до такой низости опустился, а?
- Дело ясное, что дело темное, - заключила Света. – Коммерческую сторону вопроса мы вряд ли узнаем – не станем же уподобляться Ярославу и компьютер взламывать… Да разве в этом дело? Дело в том, что Катя в беде… в самой настоящей беде, я не оговорилась. Другого слова просто не могу подобрать.
…Никто и не собирался ей возражать. В разговоре не участвовали Ольга Вячеславовна и Амура – последняя вообще не поднимала глаз, теребила бусы у себя на груди и покусывала нижнюю губу.
- Ох, Амурка, - вздохнула, повернувшись к ней, Тропинкина. – Вот проголосовала бы ты тогда, неделю назад, за то, чтоб Кате все сразу рассказать – все было б уже позади… То есть не все, конечно, Катюха бы страдала ужасно, может, вообще бы уволиться решила, бежать за тридевять земель… Но зато вранье бы закончилось! И пошел бы процесс исцеления – как после операции! А мы бы уж не отпустили ее, не оставили одну, держали… А ты: «Нет, я против… у меня интуиция…» - мастерски изобразила Маша интонации гадалки. - Ну и чего мы добились? Ситуация-то с каждым днем усугубляется!
- Да, интуиция, - тихо, но упрямо и с вызовом подтвердила Амура. – Я не могу к ней не прислушаться, а она мне говорила… говорила, что нельзя спешить с разоблачениями!
- А сейчас что говорит твоя интуиция? – усмехнулась едко Шурочка. – По-прежнему гнет свою линию? Верна политике партии? Нехай Жданов Катьку в постель укладывает, а потом избавляется от нее, да? Добрая у тебя… интуиция! А я вот, например… на шефа своего, Романа Дмитрича, смотреть уже не могу – морду перекашивает! Он, как обычно, с комплиментиками: «Ах, Шурочка, вы сегодня очаровательны, вам так идет эта блузочка…» А я даже подобия улыбки изобразить не могу – сижу и тупо пялюсь в монитор – типа, я так занята, что не слышу ни фига!   
- Если честно… - Амура помрачнела, вздохнула, терзая пальцами бусинки. – Моя интуиция впала в ступор. Ничего не чувствую… Вернее, чувствую что-то, а разобраться в этих чувствах не могу…
- Ну вот, у Амурки интуиция в ступор впала, мы все тоже в ступор впали, сидим, сопли жуем, а Катька тем временем на свиданку со Ждановым поперлась!  - сердито заключила Маша. - В кафешку или ресторанчик! А дальше – как в известном фильме: «А что было после ресторана?» - «Вы забываетесь, товарищ Новосельцев!»
- Ты думаешь, он ее… с ней… прямо сегодня? – испугалась Света.
- Откуда я знаю! – еще больше разозлилась Тропинкина. – Может, они… УЖЕ. Пока мы рассуждали да деликатничали!
- Надо было круглосуточную слежку устранить, - мрачно пошутила Шурочка. – В самый последний момент ворваться шумной толпой и с цветами: «Это была программа «Розыгрыш»! Катенька, Андрей Палыч в тебя вовсе не влюблен, он тебе по ушам ездил!» И Валдиса Пельша с собой прихватим – до кучи! Повеселимся!
- Шур, не ерничай, - тихо попросила Татьяна.
- Да я… это… на нервной почве, - нехотя призналась Кривенцова и шмыгнула носом – совсем по-детски.   
- Вряд ли сегодня, - задумчиво произнесла Амура. – Я слышала, как Жданов Кире говорил, что задержится, но ненадолго…
- Подумаешь! Дурное дело нехитрое! – фыркнула Мария. – То есть недолгое! Прям по анекдоту: «Где ты шлялась всю ночь?» - «Пап, меня изнасиловали!» - «Это пятиминутное дело, а где ты шлялась всю ночь???»
- Девочки… - еле слышно прошелестела Пончева. – А я… кажется… решилась. Я – за то чтоб Кате все рассказать. Какие мы подруги, если знаем про такую чудовищность… и помалкиваем? Это страшно тяжело, но… необходимо сделать.
- Ну, слава богу. Пончита разродилась, - Шура посмотрела на Уютову – она сидела в полуоборота ко всем, по ее выражению лица абсолютно ничего нельзя было понять. – Ольга Вячеславовна, ну чего вы все молчите? У вас мнение не изменилось?
- А разве это имеет значение? – Уютова неторопливо закурила. – Вас теперь в любом случае – большинство. Я молчу, потому что у меня по-прежнему нет однозначного ответа на вопрос. Да, скрывать от Кати то, что мы знаем, - это неправильно. Согласна. С одной стороны. С другой – я и сейчас считаю, что перед нами – только видимая сторона айсберга. Нюансы и тонкости нам неведомы. Это огромная ответственность – взять и вмешаться в столь щепетильную ситуацию. Если говорить с Катериной – то очень осторожно. Может, расспросить ее для начала понастойчивей, что происходит в ее личной жизни?.. Вдруг она что-то нам сама расскажет?..
- Как же, расскажет! – Тропинкина безнадежно махнула рукой. – И под пытками не признается! Будет продолжать свистеть про Коленьку Зорькина, разливаться, как курский соловей! А нам что останется? Лыбиться и поддакивать?!
- Нет, - тихо и твердо произнесла вдруг Светлана, сосредоточенно глядя прямо перед собой. – Я тоже приняла решение. Как бы ни было тяжело – больше ни дня вранья. Девочки, мы не сможем иначе. Не сможем больше – с этой фальшью. Завтра же все расскажем Кате. Была не была.
…Повисла тишина, очень беспокойная, на пределе тревоги, на очень высоком градусе – минута принятия решения. Сосредоточенные затяжки сигаретным дымом. И опять «на арене» воцарился единственный звуковой эффект - зловредные капли из плохо закрученного крана, которым нет дела до людских страстей. С садистским упорством и монотонностью долбят они по темечку, будто надсмехаются: плямс, плямс, плямс…
- Девочки… - вдруг в ужасе пробормотала Таня. – Да как же Катьке завтра все выложить?.. Не получится… Я совсем забыла вам сказать… Случайно в личном деле Пушкаревой углядела…  У нее завтра… ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ…

* * *

- Можно я руку не отпущу? Ну… подержусь?..
…Какое счастье – сжимать вот эту частичку любимого человека горячими вспотевшими ладошками. Понимала – глупо это, смешно. Они в ресторане (или это кафе – не уразумела) под названием… забыла название. Все забыла, ничего не помнит, голова – как решето, все второстепенное утекает, остается незамеченным. Ничегошеньки Катя не видит, вообще не соображает. Мир сконцентрировался в одной точке. Вселенная сузилась до небольшого овала – любимого лица. Есть только оно, а вокруг – пустота, небытие. Космический вакуум… Нет, еще есть его ладонь – большая, сильная, жилистая. Страшно отпустить. Стыдно при этом ужасно, но стыд не ничем не верховодит, не управляет - на троне, на вершине владычества – ЖЕЛАНИЕ касаться Его… беспрерывно. И непонятно, что делать с этой «приклеенностью», как с ней бороться, чем отдирать…
- Мы так редко с вами видимся… Бываем вместе…
…Произнесла и испугалась хрипотцы в собственном голосе – что он о ней подумает? Испугается?.. Смутится?.. По выражению его лица ничего нельзя понять – улыбается чуть-чуть, краешком губ, в стеклах изящных зрачков не видно глаз – отражается яркая иллюминация. Молчит какое-то время. Рука его горяча.
Но испугаться, ужаснуться своим смелым словам Катя не успевает – Андрей произносит:
- Кать… Идите ко мне.
…Господи боже, как волнующе и интимно это звучит. Мгновенный жар – от макушки до пят. Мгновенная паника: что значит… «идите ко мне»? Где они?.. Ах, да… В рес-то-ра-не… или в ка-фе… В неком заведении без названия. Оно напоминает еще неоткрытую планету. Необитаемый остров, где нет ничего, кроме вальяжного плеска волн и… всполохов солнца на поверхности моря.
…Жданов потянул ее за руку – и оглянуться не успела, как оказалась у него на коленях. Огляделась по сторонам в смятении, короткая мысль-ожог: что о них подумают?.. И тут же пропала куда-то вся такая незначимая шелуха…
…Как же он близко. В какую раскаленную лаву превращает очумевшую от такой густоты и раскаленности кровь. Все рядом, почти в запретной близости – и дыхание с легким, сладким (чего уж там говорить!) ароматом виски. И скрытое за пиджаком и рубашкой идеально красивое тело. И – самое главное! – восхитительное ощущение родства именно с ЭТИМ ЧЕЛОВЕКОМ, с единственным, назначенным для нее Богом. Это ощущение просто не может обмануть, не имеет права… и не обманет. 
- Кать… - низкий негромкий тембр, бархат голоса – живой и осязаемый, кажется – можно коснуться его пальцами. – Я тоже очень переживаю, что мы так редко видимся. Но поверьте – я жду этого мгновения, когда мы сможем быть вместе. Когда я смогу обнять вас и… поцеловать.
…Коснулся бантика на ее кофточке, улыбнулся сокрушающей все континенты вследствие землетрясения улыбкой и… сильно, волшебно сжал в ее объятиях. Губы его – совсем рядом.
…Катя охнула, задохнулась, чуть отстранилась. Не от смущения и неловкости – от страха перед огромным и не вмещающимся в нее чувством, которое царит, единолично властвует  над этим декабрьским вечером. Зашептала, забормотала – непонятно, как правильно назвать тот поток, который хлынул из горла, от речевых центров, да нет – от сердца самого:
- Андрей Палыч… Знаете… Я считаю минуты… до встречи с вами…
…Где-то краешком сознания понимала, как избито и банально то, что она произносит, но ничего не могла с собой поделать – несло неостановимо, никакое цунами «и рядом не валялось», если можно так выразиться – «и мимо не пробегало».   Что-то бормотала еще, уже практически не соображая – что, торопилась высказаться, ненавидя себя исподволь за то, что выражает эмоции не так, как надо, бессвязно, неправильно, слишком сумбурно… Но не пресечь уже… как поток крови из обширной раны без наличия медицинского жгута и других сподручных средств первой необходимости. Отсутствие арсенала в машине скорой помощи. Где же ты, «медицина катастроф»? Нет тебя…
- Это такое чувство… Словно волна… накатывает, накатывает, и я… готова захлебнуться и утонуть…
…И захлебывается, и тонет – в обрывках фраз. В его таком чутком (как ей кажется) молчании в ответ. Стойкое ощущение – он все понимает, хоть и не отвечает. Дыхание его – сумасшедшее, горячее -  вот в чем все дело. Такое… «понимающее» дыхание. Поэтому и не надо слов.
…И пусть она, стиснув в блаженном полузабытьи его в объятиях, вдруг услышала виновато-отрезвляющий голос Андрея:
- О-о-о… А уже полночь. Катенька, нам пора.
…Только улыбнулась на это, незримо для него, вдыхая запах пиджака и терпкой туалетной воды.
…Да пусть – пора. Конечно – пора. В самом деле - какая разница, что произойдет в следующие минуты… час… сутки. Над ее головой играют на скрипочках ангелы – веселые, забавные, шаловливые и очень изящные в своих белоснежных летучих одеяниях.
И расцвел пышным цветом фруктово-цветочный сад посреди стылой зимы. И как же бедны и убоги люди, которые не видят сейчас этих волшебных соцветий, а лицезреют только жалкие сугробики, потемневшую наледь, черные прутья деревец и хмурые, озабоченные лица встречных прохожих.
…А она видит совсем иное. Такая вот… счастливая дурочка. 
- Я понимаю. Вас ждет Кира Юрьевна…
- Кать, я действительно обещал Кире Юрьевне… Поймите меня правильно – мы с ней разные люди… Между нами уже давно ничего нет… и…
- Я понимаю… - Катя внутренне смеется счастливым смехом. – Понимаю…
…На самом деле она мало что понимает. Кроме одного, единственного  - этот вечер сродни восьмому чуду света. Ну, не может подвести ее собственное сердце – оно ликует,  оно элементарно и заслуженно вознаграждено за муки, за долгие годы безвременья, одиночества и тоски – ведь все происходящее так бесценно, единственно возможно… и так правдиво. В эту правдивость не поверить нельзя.  Невозможно сейчас думать о Дневных Реалиях, о щекотливости ее положения – слишком сказочен и торжественен  зимний небесный свод, на котором поет свою беззвучную сонату Луна.

* * *
   
…В машине Катя хулиганила. Абсолютно бездумно и откровенно. Видела замешательство Андрея и веселилась еще больше, пьяная без капли алкоголя – от зимнего шального ветра и снежинок, вдруг посыпавшихся из черноты неба, обрушившихся бело-прозрачной стеной, градом, стихийным бедствием. Ловила их ртом, высунувшись в «крышу» джипа… 
- Я хочу, чтоб этот вечер не заканчивался никогда-а-а-а!!!
…И – «гав, гав, гав» со всей округи на ее задорный возглас. И от этого – еще веселее.
- Кать, вы сломаете мне машину. На чем я поеду?..
…Чуть не скончалась от дурацкого смеха над этой фразой. Принялась целовать любимое лицо, периферией сознания отмечая, что ведет себя крайне неприлично, но затормозиться, вспомнить о правилах этикета нельзя, невозможно… ПРОТИВОПОКАЗАНО. Андрей что-то говорил, говорил… что-то очень рассудительное. Один постулат-нравоучение Катя все-таки уловила очумевшим сознанием – про отца, который сейчас спустится и узреет происходящее в машине.
«Ой, что будет… - развеселилась она. - Ка-та-стро-фа…»
Сообщила, прижимаясь к ладони Андрея:
- Папа не будет меня ругать…
И добавила с торжеством:
-  Не сегодня!!!
… Наконец, сумела выбраться из джипа, побежала к подъезду, натыкаясь по дороге на деревья и прочие преграды, спотыкаясь, скользя, едва не падая, опережая снежинки – такие искрящиеся и благословенные в эту ночь.

* * *

…А дома родители сначала, как обычно, сердились за поздний приход, а потом поздравляли свою «маленькую» доченьку с наступившим днем рождения. Мама положила на колени новую юбку, отец что-то спрашивал про то, поздравил ли ее начальник с днем рождения, и возмущался, услышав отрицательный ответ… Ведь в его миропонимании шеф обязан знать все о своих подчиненных. А Катя улыбалась как ненормальная,  надеясь, что за эту бездумную кретинскую улыбку ее не отправят в больницу для душевнобольных.
…А потом она, наконец, осталась одна. Жмурясь, смотрела, как сквозь плотно задернутые шторы течет такой преданный ей в последние дни, неизменный, почти незримый лунный свет.
«С днем рождения, Пушкарева».
И – спустя минуту – одно-единственное всплывшее на черном небосводе имя: Андрей.
…Спустя еще две: «Он поздравил меня, даже не подозревая об этом».
…А потом – спустя три растянутые в бесконечность минуты: «Как бы я хотела провести этот день с ним. И НОЧЬ – С НИМ…»

0

2

3

- Шуруп, ну чего ты возишься так долго! – процедила Амура, наблюдая за тем, как Кривенцова копается в каких-то бумагах за своим рабочим столом, по ходу дела роняя на пол то степлер, то маркер, то шариковую ручку. – Девчонки уже в «Ромашке» давно, наверное, а я вспотела вся!
- Ну, сейчас! – расстроено откликнулась Шурочка. – Где этот договор чертов?! Малиновский с утра просил найти… Да вот же он! – выхватила, наконец, нужный лист, положила его поверх груды папок. – О-о-очень важная для Романа Дмитрича бумаженция… блин! Задницу на ней нарисовать, что ли? Прямо поверх печати! И приписать: «Все мужики – козлы, и не пошли бы они в ж…»
- Ну, хватит! – повысила голос Амура. – И так все на нервах, а еще в кафе идти, перед Катькой веселье изображать! Про Коленьку Зорькина расспрашивать! Если честно, меня уже тошнит от всего этого…
- А у меня от бесконечных фальшивых улыбок мускулы на лице сводит, - мрачно сообщила Александра, всовывая руки в рукава пальто. – Не знаю, как обед этот праздничный пережить… Ох… Катя такая счастливая… Заметила?
- Еще бы, - буркнула ворожея. – Особенно когда Жданов подлетел… в щечку ее чмокнул, рожа довольная, как у кота, объевшегося сметаной… Пушкарева, скромница – надо же, даже про своей день рождения ему не сказала. А засветилась, засветилась-то вся сразу – прям самовар тульский!
- Ага, а когда Кира с Милко подошли, глаза-то у Кати как забегали…
- Знает кошка, чье мясо съела, - мрачно кивнула Амура. – А когда Машка нарочито про Зорькина стала расспрашивать – как он, мол, ее поздравил, видала, как Жданов на Малиновского оглянулся?
- Взглядик – красноречивей некуда! – Шурочка схватила свою сумку, впопыхах смахнув со стола коробочку со скрепками, чертыхнувшись, нагнулась за ней. – Идиотство какое-то, из рук все валится… Мы же сами, кретинки, провоцировали наших стратегов на этот жуткий план! Трещали про Катиного жениха на всех углах, где только можно, вот они и решили ее от Николая отвадить… нетрадиционным способом!
- Для них как раз очень даже традиционным! – не согласилась Амура, шагая по коридору в направлении кабинета президента. – Захватчики, мать твою растудыть… Завоеватели! Наполеоны Бонапарты! 
- Ничего, мы им устроим сожжение Москвы – дубль два! – хмуро пообещала Кривенцова, плетясь за подругой. – Вернее, Пушкарева им устроит, а мы, если что, поможем… Будем гнать этих «лыцарей» без доспехов в хвост и в гриву аж до самого острова святой Елены… Амурка-а-а! У меня язык так и чешется прямо сейчас все ей выложить! Вранье обрыдло-о-о-о! Если б не день рождения…
- Дотерпим до завтра, - бросила через плечо Амура. – Катя утром говорила, что всегда с родителями свой праздник отмечает, так что сегодня Жданов неопасен…

…Приемная пустовала – Клочковой на ее рабочем месте не наблюдалось – видно, упорхнула трапезничать с Кирой и Милко. Амура приоткрыла дверь в кабинет президента – шефа тоже не имелось в наличии. Вздохнула с облегчением, кивком велела Шуре следовать за ней, и обе устремились к каморке.
- Кхм… - раздалось внезапно слева.
Подруги застыли, дружно повернув головы. Жданов восседал в красном креслице и взирал с прищуром на вторгнувшихся в его владения женсоветчиц не слишком ласково, можно даже сказать – угрюмо.
- Э… Андрей Палыч, мы… это… - забормотала Шурочка
- …Катю на обед хотим позвать… можно? – подхватила Амура.
…А за долю секунды до этой фразы к обеим одновременно пришла абсолютно непроизвольная мысль: «И все-таки до чего же он хорош…» И мгновенное добавление, порожденное горячим возмущением и злостью на самих себя: «…Ирод!!!»
Ответить президент Зималетто не успел – из каморки выглянула Пушкарева.
- Кать… Мы тут обедать собрались, - торопливо произнесла Амура. – Пойдем с нами, а? Или…  закусила на миг губу, пронаблюдав, как Катерина скосила глаза в сторону Жданова, как обласкал легкий нежно-алый румянец ее лицо.
Всё так очевидно – какими же, действительно, слепыми они, дурынды, были!
– Или… тебя жених в ресторан пригласил? – выпалила неожиданно для самой себя гадалка, сама не понимая зачем. Видно, слишком тяжело давался беспечный тон и прорывалось, упорно прорывалось сквозь него почти физическое неприятие обрыднувшей фальши и вопиющего беспредела. А спина так и чесалась от тяжеловесных ждановских взглядов.
- Н-нет, конечно, я иду с вами, - растерянно ответила Катя, бросив еще один быстрый взор на шефа.
- Он что, так и не позвонил? – включилась в невеселую игру Кривенцова.
- Всё! – почти резко и решительно осекла ее Катя, махнув руками так, словно спешила выпроводить подруг из кабинета.
- Слушай… ты только не расстраивайся, - изо всех сил скрывая горечь и внутренне морщась от собственной преувеличенной бодрости тона, проговорила Амура. – Там, в «Ромашке», праздничный пирог…
- Машка заказала, - добавила Шурочка. – Пошли!
- Сейчас, - Катерина, уже почти не таясь, отправляла их глазами прочь – так остро ощущалось, что ей неловко и она напряжена, скована, притянута к чему-то магнитом, и это «что-то», вернее, «этот кто-то» сидел, выразительно помалкивая, в кресле, обитом красной кожей. Нетерпеливо повторила: – Я сейчас!
- Ага, - пробормотала Кривенцова, восприняв это «я сейчас» как «уматывайте поскорее», и попятилась к выходу, увлекая за собой Амуру.

…За дверями перевели дух. Обеих потряхивало, будто побывали в неслабой переделке или просто пронеслись по открытому пространству, лавируя меж свистящих в воздухе пуль. Александра потянула было подругу за рукав, предлагая этим немедленно покинуть «поле боя», но Амура вдруг воспротивилась. Приложила палец к губам и приблизила ухо к узенькой щели между двумя дверными створками.
- Тебе что, слава Пончевой покоя не дает? – зашептала еле слышно Шура.
Амура зыркнула на нее свирепо и вновь приникла к двери. Кривенцова, поколебавшись мгновенье, последовала ее примеру.
- Катя, надеюсь, вы ненадолго? – донесся до них вполне отчетливый голос Жданова. В ответ – более глухой и отдаленный Катин:
- Если что-то срочное, я могу остаться.
- Нет, - снова Андрей. – Это не срочно. Но очень важно. В принципе, я могу спросить вас потом. Но могу спросить и сейчас. А что вы делаете сегодня вечером?..
…Погибала, плавилась, таяла от счастья в своей каморке Катерина.
…В ужасе уставились друг на друга по ту сторону дверей Шурочка и Амура.
- Я… как обычно, иду домой, - судя по интонациям Катерины, изо всех сил сдерживающей свое ликование; температура, плавящая ее, зашкаливала за пятьсот градусов. И не по Фаренгейту, а по Цельсию.
- А не найдется ли у вас некоторого времени, чтобы провести его со мной? – продолжил свою заведомо обреченную на успех атаку Жданов.
…Крохотная пауза, в течение которой постарались не задохнуться сразу трое – обитательница каморки и двое подслушивающих из приемной.
- Найдется… - голос Катерины все тише, видно процесс плавления вошел в свою завершающую стадию, и вот-вот «Жанна Дарк» зималеттовского розлива окончательно стечет на пол в виде лужицы из раскаленного олова.
- Может, поужинаем? – осуществил Андрей «контрольный выстрел в голову», щедро снабдив бархатный тон многообещающе-интимными нотками.
- Может быть… - прошелестело в ответ уж совсем издалека-далека – будто жертва догорает в языках немилосердно-жаркого пламени.
…Шура и Амура приклеились к дверям, открыв рты и почти забыв о всяческой осторожности. Спас острый слух Кривенцовой – из противоположной заинтересовавшему их источнику звуков стороны она уловила, как кто-то напевает беспечно, и пение неумолимо приближается – «пестня» наплывала из коридора:
- Самба белого мотылька… у открытого огонька… Как бы тонкие крылышки не опали-и-ить!
…Реакция сработала на голос шефа – это, без всякого сомнения, господин Малиновский. Значит, именно он нарисуется вот-вот в приемной и застанет свою секретаршу вкупе с секретаршей Киры Юрьевны за бесстыдным действом – откровенным подслушиванием.
Слава богу, Кривенцова отмерла быстро – отодрала от двери «зачарованную» Амуру и стремительно повлекла ее к выходу, не дав той опомниться.
- Лучше мало, да без тоски жить, как белые мотыльки, и летать себе недалеко от земли! – грянуло совсем близко, и Роман Дмитрич  столкнулся с девушками практически лоб в лоб. Узрев «нимф» и откровенным одобрительным взором смерив их с ног до головы, вице-президент шаловливо изрек:
- Какая встреча. Вы откуда и куда, милые дамы?
«Хук слева! – простенало что-то первобытное и воинственное внутри Шурочки, когда она созерцала самодовольную, лоснящуюся физиономию Малиновского. – Потом хук справа! Потом коленом – в пах! Потом ребрами ладоней – по  загривку! И напоследок – кулаком по носу! Чтоб – навзничь! Без шанса на реабилитацию! Инвалидная группа – без права работы! Разве что – сторожем! На складе веников и метел!»
…Удивительное дело – сдержалась. Даже удалось изобразить солнечную улыбку, ничуть не напоминающую звериный оскал:
- Э-э-э… Роман Дмитрич, мы Катю в «Ромашку» позвали – день рождения ее отметить. Договор с «Илига Компани»  я нашла, он на моем столе лежит, сверху папок. Можно мне пообедать?
…А рычащий внутренний голос меж тем продолжил: «Значит, самба белого мотылька у тебя, мерзавец… Я б тебе не самбу – САМБО продемонстрировала бы... Пара приемов – и нокаут…»
- Пообедать? – разулыбался Рома. – Конечно, Шурочка. Это ж святое дело. Приятного аппетита, дамы, а за найденный договор, несравненная моя и драгоценная, точеная и симпатичная правая рука – от души благодарю.
…Очаровательно подмигнул и плавной походкой направился в кабинет президента.
- Спасибо… - выдавила ему в спину Кривенцова и устремилась вон, таща за рукав впавшую в нешуточный тормоз Амуру.
…Пришли обе более-менее в себя только у лифта. 
- Черт… - Александра клокотала, разрастались пузырьки негодования, как в закипающем чайнике. – ТОЧЕНАЯ И СИМПАТИЧНАЯ ПРАВАЯ РУКА! Казанова московского замеса! Случник-разлучник! Ханума хренова! Амурка! Я только что чудом избежала статьи сто пятой Уголовного кодекса Российской Федерации – «Предумышленное убийство».
- Ниче, много б не дали, - буркнула Амура. – У тебя состояние аффекта – мы бы все в свидетельницы пошли! Нет, ты слыхала, а?! «Что вы делаете сегодня вечером?..»  Жданов нынче неопасен – вот мы наивные! В бараний рог Катьку скрутил! А та и рада!
- А мы еще, идиотки, в кабинете про Зорькина ляпнули! – Кривенцова шлепнула себя ладонью по лбу. – Только раззадорили этого… экспериментатора! Чего делать-то будем?
- Тихо, - осадила ее  Амура – к ним бежала, нет – буквально летела Катерина.
…Она и впрямь была похожа на птицу – на очень смешную, встрепанную. Эдакий вороненок-переросток, пробующий слабые крылья в борьбе с потоками ветра. А на лице – такое сияние, как будто вороненок-Катя сгоряча поднялась слишком высоко – к самому солнцу, позабыв про всяческую опасность, и лучи желтой звезды золотятся на ее щеках.
- Уф… успела! – весело констатировала Пушкарева – дверцы лифта как раз разъехались, и она втолкнула подруг внутрь. – Скорее к праздничному пирогу! Интересно, с чем он – с яблоками или с вишней?
- С черемухой, - подавив вздох, ответила Амура. Она смотрела на Катю, как на врач тяжелобольного, пребывающего в состоянии опасной лихорадки, но не понимающего своего состояния – что-то оживленно лопочащего.
- А ты чего радостная такая? – сорвалось с губ Кривенцовой – не успела прикусить язык.
- Мне Коля звонил, - блаженно сообщила Катерина. – Только что. Он меня в ресторан пригласил!
…А самое ужасное – конечно же, она ждала от подруг радостного визга в ответ – это понимали и Шура, и Амура. Как же иначе? В течение долгого времени женсовет горячо интересовался, как развиваются отношения Катеньки и Николая, жадно выспрашивал подробности, советы давал… Единственно возможная реакция сейчас – это стиснуть счастливицу в объятиях и завопить так, чтобы содрогнулись стены Зималетто: «Ур-р-ра-а-а!!! Поздравляе-е-ем!!!»
…Только вот оцепенение у обеих. Полный коллапс. Мгновенный переброс панически-растерянными взглядами, в которых чего только не намешано: стыд и неловкость за такое откровенное Катино вранье, ожесточение, злость на создавшуюся патовую ситуацию, а главное - отсутствие ответа на самый животрепещущий вопрос: что делать?..
Да как же они могут с этим вопросом разобраться?.. Чернышевский – и тот в свое время запутался…
…Лифт гудел, спускался вниз, в кабине его царило безмолвие. Ни дать ни взять – «минута молчания», только скорбного Вечного огня не хватает.
- Вы чего? – недоуменно спросила Катя, переводя взгляд с одной подруги на другую.
…Первой сумела воскреснуть Амура (никто никогда не узнает, каких нечеловеческих усилий ей это стоило) – шумно выдохнула, обняла Пушкареву и выпалила:
- Да мы от неожиданности онемели, Кать! Здорово! Молодец твой Колька!
Следом отмерла Шурочка, забормотала почти скороговоркой, без пауз между словами, лепя их в один бессвязный поток:
- Здорово здорово здорово я же говорила все будет хорошо виват виват виват…
…И тоже прижала к себе Катерину поверх Амуриных рук.
Смешно и грустно – обнимали ее с двух сторон, маленькую и глупую, будто пытались заслонить от беды.

* * *
                               
- Андрей Палы-ы-ыч! – дурашливо протянул Малиновский, передвигая ножки кукле в потешной одежонке и с круглыми очочками на носу – изображал шествие ее по столу в конференц-зале. Помахал перед носом президента компании пластмассовой ручкой – вроде как в знак приветствия.
- Хватит! – взорвался Жданов и выхватил из рук друга игрушку. Мрачно уставился в ее темные глаза под старомодными окулярами, подергал за край кофточки, обвел пальцем контур подошвы на туфельке… и резко бросил «презент» обратно в фиолетовый бумажный пакет.
- Ты чего? – хихикая, удивился Роман. – Не понравилась, что ли? А по-моему, очаровашка! Катенька будет в восторге – это ж ей вместо зеркала! Посмотрит – умилится, будто себя увидала… И какА же она тут симпатишна… Нестандартная наша…
Осознав, что друг на шутки не реагирует, вице-президент посерьезнел и озаботился:
- Андрюх… Что не так? Подарок не тот? Так я ж думал – с юмором правильнее будет подойти. Веселее же… 
- Еще как веселее, – процедил Андрей и отвернул крышку у бутылочки минералки. Сделал пару глубоких глотков. – Сплошная веселуха. Обхохочешься!
Водрузил бутылку на место, но не учел резкости движения и отсутствия фокусировки - угодил в проем в центре стола… И полетела бутылочка на пол, неплотно закрытая, с едва-едва заверченной крышкой, со змеиным шипением стала выталкивать из себя воду и газ: «Ш-ш-ш-ш-ш-ш…»
- Андрей… - Малиновский заметно рассердился, перестал ерничать, выпрямился – смотрел на друга уже сердито, досадливо и холодно. – Ты что, в благородного Айвенго решил сыграть? В – не побоюсь этого имени – доблестного Робин Гуда? Или – возьмем еще круче – рыцаря Львиное Сердце? Переживаешь за честь дамы?.. Атлична-а-а! – пинанул ножку стула и достал из кармана пиджака фляжку с виски. Хлебнул от души и почти проорал: -  А кто виноват в том, что всё так запуталось?! Кто сомнительные договоры подписывал?! Кто, в конце концов, отдал  компанию своих родителей неизвестно откуда залетевшему сюда  несуразному созданию в кургузом костюмчике, с прической под названием «Лучше побрейте меня налысо» и с физиономией под брендом  «Мама, роди меня обратно»?!   Да не только ей отдал - еще  и женишку ее, по совместительству финансовому директору Ника-моды… Темной лошадке из подполья, которого и в глаза-то никто не видел!.. И ты, наворотивший такое НЕПРОСТИТЕЛЬНОЕ, теперь брезгливо морщишь носик?! Ма-ла-дец! Как соленый огурец!.. Отвертеться думаешь?.. Не выйдет!.. Ясно?! 
…В воцарившейся наэлектризованной тишине слышно было, как Роман сосредоточенно  пьет мелкими глотками виски из фляжки. Через внушительную паузу Жданов глухо произнес:
- Ром, я все понимаю. Я виноват. И выхода другого не вижу. Но… я не могу с ней спать.
…Малиновский шумно вздохнул. Сдобрил свой тяжелый мыслительный процесс еще одной порцией виски. Осведомился мрачно и сочувственно:
- Что, совсем никак? Думаешь, и фантазия не поможет?.. Даже фотография Волочковой?.. А если напрячь воображение? Если очень-очень хорошенько постараться? Ну-ка – смотри…
…Положил перед президентом фото прекрасной, аристократически бледной Анастасии с загадочным, туманным взором из-под красиво подведенных век. Восхитительная фигура лебедя, буквально стреноженного в полете, в чем-то обворожительно-серебристо-сиреневом. Статуэтка, скульптура, волшебный миг, запечатленный талантливым фотографом. Не женщина – мечта…
- Отпад, - промолвил, прицокнув языком, Ромка. – Андрюх… Зацени же, наконец. Вбери в себя ее образ, все время носи его с собой – и море тебе будет по колено. Зуб даю.
…Жданов подчинился – взял в руки снимок. Смотрел. Вбирал. Втягивал. Искренне любовался. Очень нравилась глазам картинка. Суперкласс.
…Вот только боль не уходила – откуда-то из-под ребер. Засела там – не вытравишь, не вышибешь батогами. Совершенно выматывающее болезненное нытье, природа которого неясна и очень раздражает. Тяжко и муторно. Ожесточение зашкаливает. Одно отчетливое желание - скорее бы все закончилось.
…Погода, наверно, виновата. Перепады давления. К ночи  обещали снегопад.

* * *

- Вообще ничего не понимаю, девочки… чего происходит…
С этими словами Пончева положила трубку на рычаг и растерянно обвела взглядом женсоветчиц, сгрудившихся возле ее стола, где они только что обсуждали острейший и донельзя наболевший вопрос – когда и как рассказать Катерине правду, поскольку тянуть дальше просто нельзя.
- Что? – почему-то шепотом спросила Света, как будто кто-то мог их подслушать.
- Катина мама… - Танечка растерянно сглотнула. – Пригласила нас… на день рождения. Сказала, что у них лучше, чем… в ресторане, куда мы… пригласили Катю. МЫ ПРИГЛАСИЛИ КАТЮ? Театр абсурда какой-то…
- Да другой это театр, - выдала сквозь зубы сообразительная Тропинкина. – Катька на вечер со Ждановым отмазывается и нами прикрывается – мол, мы ее куда-то сманиваем. Только не учла, что мама ее инициативу проявит - позвонит. Короче…  Достал меня этот цирк. Пора его прекращать.
- Как? – охнула, содрогнувшись от ужаса Татьяна. – П-прямо сейчас?.. Все Катьке выложить… как есть?..
- Да, – решительно подтвердила приговор Мария, чьи глаза извергали молнии возмущения, негодования и остервенелого неприятия происходящего безобразия. – Прямо сейчас. Как есть. 

4

- Девочки, простите… Я обманула родителей. Я сказала им, что собираюсь в ресторан с подругами, а на самом деле…
…Замолчала – дрогнул, надломился голос. Встревоженные темные Катины глаза почему-то выбрали «объектом дислокации» лицо Тропинкиной, и той приходилось усиленно контролировать свою мимику, приказывая ей пребывать в наивном, лживо-удивленном состоянии под названием «Что происходит на свете? А! Просто зима…»
- На самом деле я… - голос Пушкаревой стал глуше. – Ну… вы понимаете?..
…Они понимали. На самом деле ее ожидает «романтический ужин» с циничным негодяем Ждановым.  Вот только не скажет Катенька об этом, разумеется нет. Она будет петь свою излюбленную песню про Николая Зорькина, которую никто из женсоветчиц по причине откровеннейшей фальши слышать уже просто не в состоянии. Именно поэтому быстрее всех сориентировавшаяся Шура быстро выпалила, не поднимая глаз от пола:
- Кать, мы понимаем! У тебя… это… свидание… да?
Амура оглянулась на Кривенцову, прожгла ее свирепым взором. Одновременно обменялись взглядами Света и Таня. От напряжения сгустился воздух – наступало время Ч, то самое мгновение, о котором они договаривались совсем недавно, давая друг другу клятву: правда и ничего, кроме правды. Открыть Пушкаревой глаза. В другой формулировке – сорвать с них повязку. Сегодня или никогда.  И даже дежурная по откровениям и разоблачениям уже назначена – решительная Мария ибн Хладнокровие, прямо сейчас ей надобно выложить всю нелицеприятную, некрасивую истину. Хотя… Осуществить это здесь, под боком у шефа и его «сподвижника-теоретика»… просто сумасшествие. Ведь Катькина реакция непредсказуема. Значит, надо позвать ее в курилку… а лучше на улицу. Под каким-нибудь предлогом.
- Девочки, вы чего? – растерянная из-за такого странного поведения подруг Катя огорчилась. – Обиделись, да?
- Нет! – торопливо воскликнули хором женсоветчицы, а Пончева нервно добавила: - Даже не думай об этом, мы все понимаем! Только… - запнулась и панически уставилась на Тропинкину.
Или Катерина не услышала это тревожное «только», предполагающее продолжение фразы, или элементарно ее переполняли эмоции, но она мгновенно посветлела лицом, словно зажглась внутри тысяча крохотных лампочек, и воскликнула, не дав Маше раскрыть рта:
- Спасибо, спасибо, что понимаете! Девочки… Сегодня… Сегодня такой важный вечер… вы не представляете! – прижала ладошки к алеющим щекам, из влажных глаз засияло сквозь круглые линзы откровенное ликование. – Я чувствую, он будет ОСОБЕННЫМ…
…Ну как было вынести эти слова измученным своей тягостной тайной женским сердцам? Как решиться разбить молотком хрустальную статуэтку, состоящую из хрупкой веры этой дурехи в большое и светлое чувство? Все поголовно чувствовали досаду, даже злость на оранжерейное растение по имени Катя Пушкарева, принявшее за пламенную любовь гольный и холодный расчет... Злость и… бессилие.
Мария ибн Хладнокровие впала в ступор, совершенно потеряла дар речи и способность к осуществлению своей миссии. Света отвернулась, чтобы скрыть слезы, Шура с Амурой как по команде принялись изучать цветок в напольной вазе, словно впервые его увидели, и на «линии огня» осталась одна несчастная Танюша, сидящая ближе всех к Пушкаревой. Именно она и выдавила первое, что пришло ей в голову, учитывая охватившее ее «товарок» оцепенение:
- Кать… Понимаешь… Свидание все равно придется отложить. Там твои праздник для тебя готовят. И нас всех тоже пригласили… к вам домой.
Катя отвела руки от лица, похлопала в замешательстве ресницами, сосредоточенно размышляя о чем-то.
- Погодите, я… Я сейчас все выясню, - пробормотала она, вскочила и унеслась вихрем – только ее и видели.

- Бли-и-ин! – почти простонала Светлана. – Девчонки, ну нет больше никаких сил на все это смотреть и все это слушать! Таня! Ну, почему тебя занесло под стол этого проклятущего конференц-зала так не вовремя?!  Ну за что нам все это?
- Ага, воистину – меньше знаешь, крепче спишь, - буркнула Кривенцова. – Машка, какого черта ты язык проглотила? Договорились же! Сама же настаивала – все рассказать немедленно! Теперь Катька родителям какую-нибудь лапшу на уши навешает и праздник отменит! Да она, кажется, ради свидания со Ждановым горы готова свернуть!
- Не смогла я… - призналась дико расстроенная и сердитая на саму себя Тропинкина, наматывая на палец прядь русых волос. – Парализовало, девки. Только представила – я… Катьке… всё как есть… прямо вот в это ее лицо счастливое… Черт!
- А я тебя прекрасно понимаю, - вздохнула Амура. – Я бы тоже не смогла. Ну что – я вас поздравляю, девочки. Мы в тупике. Получается – расписываемся в бессилии и будь теперь что будет?
- Да не сумеем мы оставить все как есть и дурынду эту на произвол судьбы кинуть! – закричала Шурочка так громко, что проходившая мимо Клочкова шарахнулась в сторону и повертела пальцем у виска. – Подло это – неужели не ясно?! Маш, не ожидала от тебя такого… малодушия!
- Малодушия?! – взвилась на обидное слово Мария. – Здорово! Все вы на треп горазды, а как до дела – так сразу Тропинкину на амбразуру! Че ж сама-то на передовую не лезешь, раз такая красноречивая!
- Ты сама согласилась, никто тебя силком не заставлял! – парировала Александра, пропустив мимо ушей «красноречивую».
- Да, я согласилась, потому что вы все – сразу в кусты! Что еще оставалось?!
- Вы чего орете на всю ивановскую? – прошипела сквозь зубы Амура. – На нас уже косятся, сидим тут у всех на обозрении… Пошли-ка в штаб, курить хочется – сил нет. Может, Ольга Вячеславовна уже освободилась из цепких когтей Милко, ее прихватим…
- Ой, не-е-ет! – ожесточенно воспротивилась Света. – Лично меня достало это бесконечное переливание из пустого в порожнее! Опять ни до чего, кроме головной боли, не договоримся!
- Значит, по-твоему, тихо умываем руки и… - свирепо начала была Кривенцова, но Татьяна подтолкнула ее локтем в бок:
- Тихо… Пушкарева бежит…
…Катя не бежала к ним – опять летела, раскинув по-птичьему руки-крылья, еще более счастливая и лучащаяся, чем несколько минут назад.
- Пятерку получила, не иначе, - снова невольно припомнила Пончева классику советского кино.
- С плюсом, - мрачно добавила Шура.
- Да тише вы! – осадила их, едва шевеля губами, Светлана и изобразила некое подобие улыбки, больше напоминающее гримасу страдальца, у которого разболелся зуб.
…Но Катя ничего не замечала. Подлетев к подругам, выдала на едином прерывистом дыхании:
- Девочки… У меня к вам просьба огромная… Только не обижайтесь, пожалуйста! Давайте вы уйдете сегодня пораньше! Ну, соберетесь и разойдетесь раньше времени! А?.. – не получив никакой словесной реакции и решив, что до подруг не доходит, о чем это она, Катерина нетерпеливо добавила: - Тогда я успею на свидание!.. Понимаете?
- Понимаем, - прорезался голос у Кривенцовой. – Хорошо, мы уйдем сразу после передачи «Спокойной ночи, малыши!».
Ее фраза помимо воли прозвучала с определенной долей невеселой иронии, но Катерина и этого не уловила – она существовала в своем мире, в своих грезах, где грохали в темном небе, недалеко от звезд, радужные салюты, гремели фанфары и все кружилось в вихре роскошного маскарада. Уяснила только одно – подружки согласны пойти ей навстречу и не задерживаться на празднестве, а это значит – все получится…
Поблагодарив женсовет восторженной улыбкой от уха до уха, Катя крутанулась на каблуках и понеслась обратно в приемную.
- Теперь я знаю, в честь кого американцы назвали ураган в Калифорнии «Катрин», - сжав ладонями виски, произнесла после паузы Амура. – В честь нашей Пушкаревой. Девочки, она же абсолютно невменяемая. Как с ней вообще говорить? Она ничего не видит и не слышит!
- А ты была бы вменяемой, если б тебя ожидал романтический вечер с Андреем Ждановым? – печально вздохнула Таня.
- Была бы! – огрызнулась гадалка. – Я, в отличие от Катьки, понимаю, на каком свете я живу! 
- Ну, хватит препираться уже, - Тропинкина шмыгнула носом и уперла руки в бока, приняв свою любимую воинственную позу. – Че делать будем, я вас спрашиваю?
- Амура права – не до откровений сейчас, - удрученно констатировала Света. – Застолье-то все-таки состоится, а там родители, может еще какие гости, а мы Катьку вот так из колеи вышибем перед всеми… Да нельзя, нельзя! Завтра уж… мужества опять набираться… Где вот его взять только…
- Значит, чинно пойдем к Пушкаревой на день рождения и ровно в десять смоемся, отпустив «Катрин» в лапы дракона?! – снова вспыхнула Маша.
- Есть одна идея, - нехотя проговорила Шура. – Дурацкая, правда, и почти невыполнимая. Но…

* * *
 
- Ладно, всё это смешно, но час икс неумолимо приближается, - отрывисто заявил Жданов, вынул из папки с меню фотографию Волочковой, которую разглядывал очень внимательно в течение нескольких минут, и спрятал ее в нагрудный карман.
- У-у-у-у… - насмешливо протянул Малиновский и щедро поперчил жаркое, которое уплетал с отменным аппетитом, в отличие от друга, чахнущего над нетронутой тарелкой.
…Стратеги сидели в маленьком ресторанчике, пережидая «трудные времена», и данное заведение действительно было гораздо приятнее, чем бункер. И легкая музыка играла, и коктейли подносились – всё, как рисовалось в мечтах. Если бы не похоронное выражение лица Андрея, то вечерок вполне можно было отнести к разряду «томных». Но Жданов дико раздражал Романа тем, что был натянут как струна, резок и очень неудобен в беседе – напрягал слишком именно тогда, когда Ромочке хотелось расслабиться, от души поерничать и посмаковать что-нибудь фривольное. К фривольному вполне можно было отнести предстоящее рандеву президента Зималетто с Королевой Всея Каморки Екатериной Пушкаревой.
…Вот только не велся господин Жданов на фривольность. Был занудно нервен, колюч как еж и в довершение всего выдал тошнотворно-покаянную тираду:
- А знаешь, за что мне все это? За то, что я постоянно вру. Я уже забыл, когда в последнее время говорил правду!
- Так, ну, мне все это надоело! – не выдержал серой скуки, самобичевания и «чуйств» Роман, уже почти уверенный, что пребывающий в столь отвратительной мирюхлюндии «напарник» провалит дело и лучше, пока не поздно, сдать назад, чтоб не было хуже. – Давай так – сейчас заказываем десерт и больше никуда не идем! Звони Кате, говори, что все отменяется!
…Всё отменить. Отменить всё, пока не поздно. Да, именно так…
Андрей не мог толком объяснить самому себе, почему так сладостна для него эта идея – послать дурацкий план соблазнения к черту. Вот прямо сейчас покончить с маразмом. Слопать кусок шоколадного торта, позвонить Кате, извиниться, сослаться на плохое самочувствие и отбыть восвояси. Нет, не к Кире – к себе домой. Провалиться в глубокий сон, проснуться завтра новым человеком, свободным от пошлой и тошнотворной игры, и искать иные пути выхода Зималетто из глубочайшего кризиса. Пусть более трудные, но уже не сопряженные с такой чудовищной ложью, выжегшей внутренности похлеще соляной кислоты.
«Нет ничего омерзительней, чем обманывать того, кто верит каждому твоему слову…»
Откуда втемяшилась в сознание это фраза, сидит болючей иголкой, заставляя ткани вокруг гноиться и кровоточить? В кино он, что ли, он это слышал? Прочел, может, где?.. Ну не сам же выдумал! Или… сам?.. 
…Невозможно больше врать этим доверчивым шоколадным глазам, то застенчиво слезящимся, то растерянно моргающим из-за старомодных очков.
…Невозможно – слушать бессвязный лепет влюбленной дурочки, столь откровенно охваченной жаром и смятением. Ловить ее неумелые поцелуи и ужасаться – да как же не ощущают вкусовые рецепторы этой девочки яда, смертельной горечи на его губах, всей этой серой плесени отвратительной лжи, заразившей его существо?..
…Гложет и еще что-то – совсем уж неудобное и непонятное. Вчера, после Катиного сумасбродства в машине, он пришел к Кире в полном раздрае и болезненно возбужденный. Буквально набросился на свою невесту и терзал ее несколько часов подряд, срывая ее хриплые довольные стоны, словно хотел раз и навсегда стереть, изжить, исторгнуть из себя прикосновения теплых губ Пушкаревой, из-за неуверенности попадавших при ошалелом и полудетском своем напоре то в ухо, то в колючий подбородок, то вообще – в жесткий воротник пальто...
…Воспоминания ожесточают – невесть почему. Хочется соскоблить, содрать их жесткой наждачкой. Чем-нибудь заполировать сверху. Залить сургучом. Да каким сургучом -  жидким раскаленным бетоном, который непременно вскоре остынет, затвердеет в камень и не пустит больше наружу непонятные, выматывающие душу эмоции.
…Именно злясь на чужеродные ему эмоции с их непостижимой природой, Жданов насильственно реанимировал в себе выпестованный, взращенный страх, самый главный страх своего нынешнего существования – за компанию Зималетто. С этим страхом было как-то спокойнее. Привычнее. Маханул залпом грамм сто виски и жестко заявил:       
- Нет, Ромка. Именно теперь я не могу повернуть назад. Знаешь почему?.. Посмотри за мое плечо. Что ты там видишь?..
- Официанта, - икнув, ответил Роман, послушно поглазев в указанном направлении (ну не мог же он, в самом деле, узнать в даме в белом парике, восседающей спиной к ним за барной стойкой, Викторию Клочкову).
- Нет, друг мой, - хмуро возразил Андрей. – Это Николай Зорькин. Я просто чувствую, как он дышит мне в затылок! И поэтому…
Поэтому…
…Долго-долго он что-то еще говорил под одобрительные кивки Малиновского. Заговаривал сам себя. Вытравливал раздражающую тоску, замешанную на робких взмахах трепещущих ресниц и тихих глупых словах, явно почерпнутых (так хочется почему-то в это верить) из дешевых бульварных романов: «Это такое чувство… Словно волна… накатывает, накатывает, и я… готова захлебнуться и утонуть…»
- Андрюх… - Рома с удовольствием посмаковал последний кусочек жаркого и, блаженно жмурясь, проглотил его, запив доброй порцией виски. – Неужто я ошибся в своих предположениях и ты нынче не размазня, а супергерой, не побоюсь этого определения – Бэтман-завоеватель? И все у тебя в деле опрокидывания Пушкаревой навзничь получится?
- Получится, - заверил Жданов, разозлившись на собственный сиплый голос (и с чего это он вдруг так сел?). – Можешь не сомневаться.
…Глотнул еще виски – и порадовался, что так хорошо пошло.  Замечательно ослабило напряжение, и все сомнения показались смешными и идиотскими. Посмотрел в окно, увидел собственное отражение – красивое, выразительное лицо, филигранные черты, будто порожденные кистью талантливого художника.
…Не углядел за любованием самим собой, что посыпал на улице мелкий снежок и задул, откуда ни возьмись, тревожный северный ветер.

0

3

5

- Шурка, о чем ты только думала? – еле ворочая языком, промямлила Светлана. – Что за дурацкий план? Изначально было ясно – не выйдет ничего. Катька только и дышит тем, только и ждет… что мы свалим, и она получит возможность помчаться к жениху… тьфу… к Зорькину… тьфу!!! К Жданову...
- Да других-то идей вообще никаких не было, - вяло огрызнулась Кривенцова, сидя на диване в Катиной комнате в обнимку со старым игрушечным плюшевым слоном с порванным ухом. – Вы ж все струхнули, зажались, уткнулись в собственные подмышки… Вроде как головой в песок - страусы, блин… А я просто вспомнила, как она в клубе тогда нахрюкалась по самое «не можаху»… Ну, когда Федька ее на руках тащил. Понадеялась – приведем в такое состояние, уснет мертвецким сном, и фигушки ей – «ночное рандеву». Проспится – а завтра с утра  все ей скажем, я сама скажу, была не была… Нет больше никаких сил молчать, девки!
- Ну и толку? – икнув, вяло пробормотала Пончева. – Наклюкались все, кроме Катьки. Потапкин в ванной белугой ревет… то есть этим… медведем… Лично у меня ваще… двоится в глазах, Пончик учует – убьет…
- Да не все наклюкались, - произнесла, нахмурившись, абсолютно трезвым голосом Ольга Вячеславовна, на лбу которой залегла глубокая складка. – Я лично ни в одном глазу. И я вам сразу сказала, что более глупой затеи свет не видывал и не слыхивал!
- Ну да, ну, да-а-а… - протянула, ухмыльнувшись, Тропинкина, мрачно размешивая в бокале соломинкой свой излюбленный коктейль. – Провалилась затея, не спорю. Как ни заманивала я Пушкаревой вот этой прелестью… Уж всяко-разно ей: «Выпей, выпей, тебе надо расслабиться!» - ни в какую…
- Вот ты, Машка, и налегала за двоих – за себя и за нее, - констатировала Амура, стоя у окна и выпуская изо рта колечки дыма (сигарета все время норовила выскользнуть из нетвердых пальцев). – А хде у нас Федор-стрелец удалой молодец? Тож в ванной, что ли?.. Хоть бы сбацал че-нить душевное… типа: «А поутру-у-у они проснулись. Кругом помя-а-тая трава… Но не одна трава-а-а помята, помята девичья-а судьба…» Слушайте… А может, мы Федьку во всё посвятим?.. Может, он нам че дельное подскажет?..
- Да уж конечно! – презрительно фыркнула Мария. – Нашла советчика! Ты еще у Сергея Сергеевича совета спроси!  Да что с них взять! Козлы они все!
- Кроме моего Пончика, - внесла важную поправку Таня и не без труда сфокусировала взгляд на циферблате наручных часов. – Девчонки, он уже вот-вот подъехать должен… Давайте-ка собираться потихоньку…
- Жаль – трубы нет, протрубить отступление, - хмыкнула Шурочка, лихо опрокинув в рот рюмку водки (перепутала с вермутом и даже не заметила). – Бесславно покидаем поле сражения, отползаем в окопы… Амур, давай грянем на посошок: «Сестра, ты помнишь, как из боя меня ты вынесла в санбат…»
- Ну, хватит юродствовать! – Уютова пристукнула ладонью по столу и поднялась. – Ведите себя прилично. Собрались – спокойно встали – ушли. Это все, что от нас сейчас требуется.
- Ага. «Спокойной ночи, малыши!» уже закончились. И «нам осталось уколоться и упасть на дно колодца, - пьяно хихикнула Тропинкина, - и там пропасть, на дне колодца, как в Бермудах, навсегда».
- Пошли, - со вздохом потянула ее за рукав Пончева. – На улице додекламируешь. Пора тебе свежего воздуха глотнуть…
- «По-моему, вам пора освежиться!» – пуще прежнего захохотала Мария, припомнив еще одну известную цитату. – Други мОи, где мы вообще находимся? Это случайно не ресторан «Плакучая ива»? Щ-щас спою вам песню про зайцев! А нам все равно, а нам все равно, не бАимся мы Жданова-свинью! Дело есть у нас – в этот жуткий час я начальника степлером убью!
- Да заглохни ты! – свирепо велела Амура. – Услышат не дай Бог… О Катькиных родителях хоть подумай… Жданова она убьет. Лаяла моська на слона. Доберись до него сначала…
- Идем, идем, - поторопила их сдержанно Ольга Вячеславовна (по расстроенному лицу ее было понятно, что переживает она не меньше остальных женсоветчиц, просто скупа на комментарии по поводу сложившейся ситуации).

…В прихожей Катерина суетилась в поисках вещей своих подруг – кому шарф подавала, кому перчатки, кому сумочку. Раскраснелась, выглядела солнечно-счастливой, маленькие ладони то сжимались в кулачки, то разжимались,  подрагивали ресницы, вдруг позолотившиеся, мягко мерцающие, будто на них осела солнечная пыль – вопреки черному декабрьскому вечеру. 
Женсовет держался достойно – все усиленно улыбались, щебетали, благодарили за угощение Елену Александровну. Мрачна была только Маша, больше всех не желающая смириться с происходящим безобразием, - она угрюмо сопела за спиной Амуры, никак не попадая пуговицами в петли. Впрочем, замеченным ее странное поведение не стало – отвлек на себя внимание Потапкин, вывалившийся из ванной и задавший сакраментальный вопрос:
- А где у нас папа?
- В магазин ушел, - торопливо сообщила Катя.
- Пока с папой не попрощаюсь – никуда не уйду! – торжественно поклялся, вернее проревел по-медвежьи страж Зималетто и кинулся обратно к раковине.
Шурочка поспешно принялась уверять, что с Сергеем Сергеевичем проблем не будет – уволокут они его прямо сейчас силой, пусть хозяева не беспокоятся.
- Главное, за Катюшу вам большое спасибо, - брякнула вдруг Татьяна, обращаясь к Пушкаревой-старшей. – Вы знаете, какой она человек?.. Она…
…Трудно сказать, что подвигло Пончеву на эту фразу. Сама не могла понять, почему так трепыхается в груди сердце и почему так страшно оставить эту солнечную, такую добрую и славную, нелепую Катьку вот теперь - на произвол судьбы. Эту дурочку, не понимающую, куда она сунула бедовую свою голову с волосами, заплетенными в дурацкие косички. На которых и ленточки почему-то – разноцветные, синяя и красная, вот кошмарище… 
- Мы знаем, - расплылась в счастливой улыбке Елена Александровна, обняв смущенную дочь. – Она у нас умница. Мы с папой так любим ее!
Женсоветчицы принялись  лыбиться по новой, напрягая и без того ноющие от трудов лицевые мышцы.
…Тут распахнулась входная дверь, и в проеме нарисовались две фигуры – Валерия Сергеевича Пушкарева и… Андрея Палыча Жданова.

«Приехавший по именному повелению из Петербурга чиновник требует вас сей же час к себе. Он остановился в гостинице» - вспомнила Светлана финал знаменитой пьесы Гоголя, которую недавно читала вместе с детьми. Почему именно эти строки? Потому что за ними следовало описание финальной немой сцены, выразительно переданное автором: городничий посередине в виде СТОЛБА… По правую руку от него жена и дочь с устремившимися к нему движениями ВСЕГО ТЕЛА… За ними почтмейстер, превратившийся в ВОПРОСИТЕЛЬНЫЙ ЗНАК… Три дамы, прислонившиеся одна к другой с самым САТИРИЧЕСКИМ выражением лица… И так далее, и тому подобное.
…Очень похожая на гоголевскую композиция выстроилась в прихожей квартиры Пушкаревых. За городничего вполне сходила Шурочка – в центре, возвышаясь над всеми, действительно очень напоминающая столб. Тропинкина попыталась набрать в легкие воздух – это получилось у нее не бесшумно, а с эдаким «всхрюком».   
- А что у нас происходит? – деловито осведомился, нарушив «классическую» паузу, Валерий Сергеевич.
- А все… уходят уже, - сбивчиво ответила Катя (от дамочек не укрылась интенсивная порция дополнительного румянца на ее лице, трепет губ и взмахи стрелочек-ресниц за очками).
- Так, отставить, слушать мою команду – все раздеваются, никто никуда не уходит, гуляем до упаду! – генеральским тоном отдал распоряжение «подчиненным» Пушкарев и, погрохотав бутылками в пакетах, широким шагом направился в комнату дочери, чтобы водрузить на разворошенный стол «горючее».
Амура первой не смогла сдержать нервного смешка, и пошла цепная реакция – глупейшее хихиканье с признаками паники.
- Добрый вечер, - вежливо поздоровался Жданов, на лице которого – ноль каких-либо эмоций, только сдержанная, величавая улыбка, и мило сообщил, выделяя каждое слово интонацией в отдельное предложение: – Руки. Помыть. Надо.
- Здесь… - пролепетала не сводящая с него затуманенных глаз Катерина и указала рукой на туалетную комнату, где болтался в дверях пьяный, ничего не соображающий Потапкин.
Бесцеремонно оттеснив со своего пути охранника, Андрей вошел внутрь и защелкнул за собой замок.
…Женсовет молча взирал на Катерину. Катерина так же безмолвно уставилась в пол.
- Ну что, остаемся? – подала неуверенный голос Пончева.
- Придется, - внушительно отозвалась Шурочка, пытаясь все же поймать ускользающий взор Пушкаревой. – Не бросать же шефа здесь одного.
Заброшенная провокация подействовала – ресницы Кати дрогнули, взметнулись вверх.
- Да нет… - пробормотала она почти испуганно, выдавая свое откровенное нежелание, чтобы гости задерживались. – В-вы не волнуйтесь…
- А мы спокойны как пульс покойника! – заявила с долей вызова Мария, невольно процитировав Маяковского, и картинно скинула пальто.
- Да, девочки! – поддержала ее Светлана и развязала шарф. – ТАНЦУЮТ ВСЕ…

* * *
       
- Машка, не пей! – Амура попыталась забрать из рук Тропинкиной бокал с термоядерным коктейлем под неофициальным названием «Ухайдокай себя поскорее», но та оттолкнула руку подруги и сделала большущий «недамский» глоток. Закусывать не стала, хотя сердобольная Танюша протягивала ей бутерброд с маслом, коих в невероятном количестве наваяла Елена Александровна.
- Девчонки, всё, финита! – выпалила с остервенением Мария. – Я, конечно, люблю клоунаду и фокусы факиров, которые морочат несчастную публику, но всему есть предел. Уж это «Как ярко светит после бури солнце…» я пережить не в состоянии! Что хотите со мной делайте!
...Речь шла о недавно прослушанной с лестничной площадки серенаде, которую закатил Кате Николай Зорькин… Тот самый якобы жених, которого Пушкарева не пустила даже на порог. Выдрала у него из рук букет и отправила восвояси. Родители Катерины разливались при этом соловьями, какой Коленька хороший и добрый и как обожает их доченьку. А Жданов, сволочь… стоял рядом и снисходительно улыбался. Гай Юлий Цезарь, твою мать... «Пришел, увидел, победил». Циник и негодяй!  И панибратски так высказался, ну оборзел совсем: «Валерий Сергеевич, а, может, по маленькой?..» - «Понравилась наша наливочка?» - «Ну, что-о-о вы!»
- Я все поняла, - отдышавшись после принятой дозы, продолжила Тропинкина. – ВСЁ!  Коля этот Зорькин… на самом деле есть! И Катьку он действительно любит – просто подружкам серенаду в подъезде не распевают! А она… гонит его прочь, посылает на три веселых буквы, потому что Жданов ей – комплиментики, сюсю-мусю, крутю-люблю… Дура! Хорошего парня отшивает из-за того, что на такое откровенное дерьмо попалась… откровенную лажу!
- Да успокойся ты! – смоля сигарету уже из второй за вечер пачки, вспылила Амура. – Тоже мне пророчица! Да сами мы все видим, не слепые! Только странно, что Андрей Палыч здесь нарисовался, я была – уверена, что свидание у них – на стороне…
- Может, папа во дворе застукал? – вздохнула Светлана и – была не была – тоже глотнула из бокала. – А может, вразнос пошел, напоит щас Валерия Сергеевича и утащит Катьку черти куда… Девчонки, я устала. Всё без толку. Ничего мы сегодня не можем. Зачем только остались?..
- И я о том! – в сердцах подхватила Ольга Вячеславовна. – Давайте-ка по домам, утро вечера мудренее. Не время и не место сейчас! Таня, где твой муж? Он час назад должен был быть здесь!   
- Кстати, это не он там сигналит? – отреагировала стоящая у окна с сигаретой в руке Амура. – Уже весь слух проел…
- Девчонки, пойдемте поскорее, - встрепенулась Татьяна и покачнулась, поднимаясь. – Мне сейчас влетит… Шурка, от меня не пахнет?
- Не пахнет, если не дышать, - буркнула в ответ Кривенцова и, заметив, что Пончева затаила дыхание, рассердилась на ее непонятливость: - Да мне не дышать, а не тебе!.. А где у нас Федор, Маш?
- Я ему не нянька! – огрызнулась Мария, щедро наполняя бокал водкой и добавляя сверху вермута. – Вроде как мотоцикл пошел проверить… Ну, кто со мной? За любовь!.. Нет! – тут же зло осадила она себя. - Иди она к лешему! Лучше за мир во всем мире! То есть… пусть все будут здоровы – о как! Знакомое выражение! Где-то я его уже слышала! Пре-крас-ный тост!
- Маша, хватит! – прикрикнула на нее Уютова. – Ты что, не понимаешь…
…Договорить не успела – в комнату впорхнула Катя.
…Всё такая же несуразная – и при этом невыразимо хорошенькая. Непонятно, откуда, из каких тайников, источников взялось это сияние, прилипшее, приклеившееся, пронизывающее облик. Состояние ее имело определенное название, состоящее из одного слова: ОЖИДАНИЕ. Чего? Кого?.. Да просто – чуда. Понятия, природа которого неясна, которое эфемерно само по себе, не имеет корней, а имеет свойство исчезать, таять, подобно туману под лучами дневного солнца. То, чего нет. То, во что верят периодически наивные дурочки, готовые затоптать очевидное… во имя иллюзии.
- Уже уходите? – разулыбалась, теребя пуговицу на кофте, Катерина, будучи уже так явственно не в состоянии скрыть нетерпения в желании избавиться от всего, что мешало ее СЧАСТЬЮ…
- Да, конечно. Пора, - поспешно и смущенно ответила Ольга Вячеславовна, берясь за свою сумочку. – Прости, Катюша, что мы так припозднились – ждали Таниного мужа, а он…
- А он, как назло, задерживается, - перебила вдруг Тропинкина, встала, сумев сохранить равновесие, и протянула Пушкаревой бокал, наполненный коктейлем по краев. – Давай на посошок, Кать… Жаль, Кольку твоего не увидали, а ведь обрыдались – от серенады-то! Вот таких мужиков – не найти в наше черствое время! Обидно, что он у тебя… застенчивый! Может, при Жданове зайти постеснялся? Ох уж этот Андрей Палыч… Кайфоломщик, да? И чего его занесло на твой огонек – никак не скумекаю. Мы не ждали вас – а вы приперлися! Чудеса, да и только!
- Маш… - предупредительно одернула было ее Амура, но та и бровью не повела – смотрела на Катерину прищурившись и с вызовом.
- Я не знаю, - зардевшись в который раз за вечер, Катя пожала плечами, неловко подхватив полнющий бокал из рук Тропинкиной и тут же поставив его на место. – Так неожиданно вышло… А Коля – он действительно очень застенчивый, потому и постеснялся. Девочки, я так рада, что вы зашли ко мне, а сейчас…
- А сейчас не пошли бы мы на фиг, да? – подхватила, хихикая, Мария, выглотав еще одну солидную порцию убойного пойла и – совершенно очевидно для испуганных женсоветчиц – потеряв контроль над речевым потоком. – А у меня, Катюх, совсем другое впечатление сложилось. И не у меня одной – у всех дамочек тоже, только они деликатные очень, в тряпочку помалкивают, глазки тупят. Не хотят признаться тебе сердобольные, что давным-давно в курсе – Коленьку ты по ветру развеяла… то есть отшила, проще говоря, потому что сам шеф, Жданов Андрей Палыч, тебе в любви клянется! Сенсация века! Какой уж тут Коля! Был Николашка – и сплыл! С лестницы скатился… аки колобок! Расстреляли Николеньку, как царя-батюшку Николая Второго, - ни единого шанса не оставили!
- Маша! – отчаянно вскрикнула Татьяна, ухватив Тропинкину за край кофты, - та лишь отмахнулась, как от навязчивой мухи. Алкоголь и груз обид, нанесенных за недолгую, но бурную жизнь с мужчинами, правили свой жестокий бал.
…Катя побледнела, прижавшись острыми лопатками к двери родной комнаты, где красовался портрет седого мужичка, потешно и ехидно высовывающего язык. Так болезненно трогательна была эта нахлынувшая мраморная бледность на щеках именинницы после недавнего яблочно-персикового румянца.
- Я… - прошептала она, сглотнув, - я не понимаю…
- Все ты понимаешь! – полукрик-полувзрыд окончательно сорвавшейся с цепи вусмерть пьяной Марии опередил «миротворческие» реплики ее подруг. – И мы ВСЁ ПОНИМАЕМ, и ОБРЫДЛО это вранье! Ты со Ждановым встречаешься! За чистую монету принимаешь его пошлый треп! Да открой же ты глаза, сними очки, вставь линзы, наконец! Танька слышала  разговор шефа с Малиновским – как они обсуждали подробности, что Жданову спать с тобой… ПРИДЕТСЯ! А ты знаешь, почему он клинья к тебе подбивает, почему ему – придется?.. Думала – в твою неземную красоту влюбился? На нежную душу запал? Не смеши мои тапочки! Он зависит от тебя! ЗАВИСИТ! К ногтю прижимает! Мы не знаем почему, но ты – знаешь! Должна знать – в чем эта чертова зависимость! Это ж наверняка деньги, ДЕНЬГИ! Бизнес!
- Машка-а-а! – Амура таки изловчилась и усадила распоясавшуюся хозяйку ресепшена на диван, сунув ей в рот кусочек яблока. – Идиотка… Закусывать надо, как советовал обокраденный Шпак!.. Кать! Не слушай ее!..
- Зависимость… - слабо шевельнула губами Катя. По инерции она все еще улыбалась – совсем чуть-чуть, краешками губ. Привычным движением поежилась, приподняв плечи и кулачки. Переводила взгляд с одной гостьи на другую, изумленная, готовая расхохотаться над недоразумением,  доверчиво распахнутая навстречу прячущимся взглядам подруг. – Зависимость?..   
     
6

…Какой он все-таки громкий – старенький круглый Катин будильник с медными стрелками. Лет ему уже – немногим меньше, чем его хозяйке. Великий комбинатор… то есть, о господи, оговорка - КОНСЕРВАТОР Валерий Сергеевич Пушкарев отказывался выбрасывать оглушительно тикающего монстра с упорством старого коммуниста, не желающего расставаться с ветхим партийным билетом, навечно поселившимся в нагрудном кармане пиджака. Всякий раз, когда измученный долгой жизнью часовой механизм останавливался намертво, казалось бы отработавший свой ресурс и жаждавший покоя, Валерий Сергеевич, вооруженный упрямым девизом «Врешь, не уйдешь!» и микроскопической отверткой, колдовал над «инвалидом», напевая неизбывное: «Врагу не сдается наш гордый «Варяг»,  и таки реанимировал его для дальнейшей работы. И вновь воцарялось на Катиной прикроватной тумбочке знакомое с детства «тик-так», созвучное биению сердца.
…Вот и сейчас в воцарившейся в «девичьей светелке» прямо-таки космической тишине различимо слухом только движение дряхлого механизма будильника: тик-так, тик-так, тик-так…
…Катерина смотрит на подруг и продолжает улыбаться – вот это по-настоящему пугает женсоветчиц. Возникает естественный вопрос: да поняла ли она вообще, что выдохнула ей прямо в лицо невменяемая Машка? Может, элементарно не дошло или… временная потеря слуха, способности оценивать смысл бессвязных фраз?.. Кажется, даже Тропинкина чуток протрезвела – машинально прожевала засунутый ей Александрой в рот кусочек яблока, пропихнула в глотку, проглотила и смущенно пробормотала:
- Ой… Че-то я, кажется, не того… Не о том… Не в строчку… То есть не из той оперы…
- Не из той, не из той, - нервно подтвердила Шурочка, то бросая встревоженный взгляд на именинницу, то буравя свирепым взором Марию. – Адресом ошиблась – с оперой со своей. Большой театр с Ленинской библиотекой перепутала! Катюх, ты… не обращай на нее внимания. Бармен чересчур увлекся дегустацией своих коктейлей, хотя это не входит в его должностные обязанности! Мы просто слишком засиделись, нам… это… восвояси пора, устали все, завтра как-никак на работу…
- Зависимость… - Катя по-прежнему улыбалась – кротко и вроде как безмятежно. Это выглядело дико и неестественно на фоне замкнутых, напряженных и испуганных лиц остальных. Неуверенно сунула палец под стекло очков, потерла глаз – абсолютно сухой, будто перекрылась слезная протока и оттого болезненно свербила роговица, словно посыпанная песком. – Какая зависимость?.. У кого? Перед кем? Как странно…
…И тут прорвало всех разом – фразы посыпались сквозь ужас, неловкость от столь тревожащего Катиного поведения и слов, сквозь очевидную печальную и неприглядную истину, вопреки этой истине:
- Катюша, да ерунда! Не бери в голову!
- Не обращай внимания!
- Машка несет что ни попадя, ну диагноз у нее такой – язык без костей! Тут без хирургии не обойтись!
- Это все алкоголь, Кать! Пьянству – бой! Зря твой папа за добавкой ходил!   
- Да я… Да я напутала, наверно, все! – Татьяна взмахнула рукой, приложила ладонь к груди, желая выразить свою искренность, и опрокинула при этом резким движением вазу с фруктами. Румяное яблоко покатилось по столу и упало с глухим стуком к ногам Пушкаревой. – Я не так поняла!.. Малиновский со Ждановым ужасно любят потрепаться, косточки поперемывать! Они там что-то такое говорили… про тебя… ну, шутили, конечно! Да какая зависимость, ну конечно, не может быть никакой зависимости… смешно!
- Смешно, - задумчиво повторила Катя, отрешенно кивнув в знак согласия. Подняла яблоко, машинально протерла его рукавом кофты и надкусила. Посмотрела на фрукт, украшенный выемкой со следами зубов, будто не понимала – что это за круглый мячик, для чего он и зачем. Для пинг-понга – велик, для футбола – мал… Жевала медленно, механически, как корова – клочок сена. 
- Катюш… - Уютова подошла к ней вплотную, попыталась заглянуть в глаза, но наткнулась на волну чего-то зыбкого, дрожащего и бессмысленного. – Послушай… Ты не волнуйся, ладно? Прости нас, ради Бога… всех. Тут классический вариант – слышали звон, да не знаем, где он. Если захочешь – поговорим завтра спокойно, обсудим всё. Сейчас надо просто успокоиться.
- Кать… - подала голос с дивана перепуганная Мария. – Прости меня, дуру… Ну, ты ж меня знаешь! Да грех же на убогих обижаться! Меня Федька как последнюю игнорирует, издевается, проституткой считает, этой, как ее… приспособленкой, вот! Я и молочу, как идиотка, без разбора, леплю чего не следует… злая на весь свет! Мы, правда, не знаем ничего, ни про какую ждановскую зависимость, да мало ли что померещилось… в бреду-то! – сообразив, на кого можно все спереть, свалить с больной головы на здоровую, Тропинкина оторвалась от спинки дивана и вперила горящий взор в белую как полотно Пончеву. – У Танюхи, наверно, очередной голодный приступ случился – вот и обрушились слуховые галлюцинации! Я в книжках по диетологии читала – такое бывает!
- Я… - задохнулась пораженная такой вопиющей несправедливостью Таня, ловя ртом воздух. – Я… Да я…
- Я не обижаюсь, девочки, - прозвучал вдруг абсолютно ровный голос Катерины – улыбка висела на лице как приклеенная, похожая на пожизненную маску клоуна или вечный смех обезображенного Гуинплена из «Человека, который смеется» Виктора Гюго. – Это действительно какое-то недоразумение. Просто недопонимание. Я не встречаюсь с Андреем Павловичем – да как вам в голову могло такое прийти? Умора… - Катя засмеялась, и смех этот напоминал чахоточный кашель. Тут же оборвала его и еще раз надкусила яблоко. – Кто я и кто он… Совершеннейшая чушь. Какая зависимость? С меня нечего взять. У меня в копилке – вон, видите свинку на полке? – сорок девять рублей пятьдесят копеек. Просто так – по рублю иногда кидаю, родители подарили, не пропадать же… такой славной вещице.  Тань, ты ослышалась. Или не так поняла. Напрасно вы переживали за меня, хотя спасибо, конечно. Сразу бы мне рассказали – давно бы разрешилось это недоразумение. Кто-нибудь хочет чаю?
…Последняя мирная Катина реплика про чай ввела дамочек в полнейший транс – словно их загипнотизировал Кашпировский: «Я даю вам установку НА ДОБРО…» Тот редкий случай, когда все стихийно и отчаянно поверили в возможность: а вдруг они действительно напрасно посеяли панику? Ну что могла понять Пончева из обрывочного разговора двух ловеласов, обожающих потрепаться о женщинах и богато на их счет пофантазировать? На чем они строили догадки? На смятенных взглядах Пушкаревой, бросаемых в сторону своего начальника? Тоже мне, специалистки по чтению мыслей! Экстрасенсы… с нездоровым воображением!  Да мало ли, что у этой Катьки в душе творится! Чтобы обвинять, нужны факты. А где они – эти факты?! Танюша слышала, как Жданов Катерину в кафе приглашал?.. Опять – Танюша! Мастерица выдавать желаемое за действительное! Да и присочинить могла… в запале, потому что заранее была уверена – приглашает на свидание! А на самом деле… да мало ли для чего они туда отправились! Сто раз уже сиживали вечерами в ресторанах – с партнерами беседовали, контракты обсуждали!.. Сегодня спросил – не найдется ли у нее вечером времени? И что?! Приглашение отметить в ресторане день рождение своей незаменимой помощницы – это что, обязательно нечистые помыслы, а не жест вежливости? Да, может, речь-то шла – о паре бокалов вина или о кофе с пирожным, о мирной беседе, посвященной планам на будущее – в смысле развития компании?!
- Ох… - пробормотала Шурочка, сжав ладонями виски – дико раскалывалась голова. – Чертовщина какая-то…
…На Танечку нельзя было смотреть без слез – она все еще беззвучно открывала и закрывала рот, как выброшенная на берег рыба. Немногим лучше выглядела Тропинкина – от неимоверного количества выпитого спиртного на нее обрушилась болезненная икота; от стыда за то, что не сдержала словесного поноса, из глаз потекли крупные слезы, смешанные с черной тушью. Светлана нервно теребила платок, Амура ломала в пальцах пятую сигарету подряд.
- Катюша, - тихо и расстроенно произнесла Ольга Вячеславовна. – Прости нас, пожалуйста. Мы испортили тебе праздник, хоть меньше всего этого хотели… Честное слово, мы…
- Вы ничего не испортили, - Катя снова улыбнулась, продолжая терзать зубами уже со всех сторон надкусанное яблоко с таким энтузиазмом, будто век до этого не ела и страшно проголодалась. – Что за глупости! Удивили только. Так кому чаю? Мама заварила… с бергамотом…
- Девчонки! – дверь в комнату с треском распахнулась, и нарисовался веселый Коротков. – Вы чего застряли-то? Толик заколебался там уже сигналить!  Шур, ты, как самая сильная представительница вашего славного женского коллектива, - пошли, поможешь мне медведя из берлоги… тьфу, Потапкина из ванной выволакивать! Время, девочки, время! Пора и честь знать! Кать, спасибо, отлично посидели!
…Александра, услышав свое имя, отняла ладони от висков и рассеянно огляделась по сторонам, соображая, где она находится и что вообще в мире делается. Да и остальные тоже, выведенные из оцепенения бодрым голосом Федора, вяло-вяло, медленно-медленно засобирались, движениями напоминая проснувшихся по весне мух. Забормотали:
- Правда, поздно, Катюш…
- Мы пойдем…
- Засиделись…
- Ты не расстраивайся…
- Ерунда всё это на постном масле…
- Нафантазировали Бог знает чего…
- Мы не со зла, ты ж нас знаешь…
- Простишь, да?..
- Не за что, - терпеливо ответила Катя и положила на блюдце огрызок от яблока. – Я только об одном жалею…
- О чем? – испуганно и жалобно пролепетала Пончева.
- О том, что вы чаю не успели попить, - вдохнула именинница. – А он вкусный такой. С бергамотом…

…Провожала гостей. Обнимала каждую из подруг, помогала напяливать куртку на обездвиженную куклу в человеческий рост, еще недавно именовавшуюся Сергеем Сергеевичем Потапкиным, охранником Зималетто. Наконец, захлопнула дверь – и очень вовремя, поскольку до маленькой катастрофы оставалась секунда-другая.
Счастье, что у них в квартире ванная прямо напротив входа. Катя ворвалась в нее ураганом, щелкнула замком, пустила мощную струю холодной воды для создания шумового заслона, успела наклониться над унитазом…
…Только что съеденное яблоко исторглось из нее мучительно и с болью – жестокий спазм скрутил желудок и вытолкнул из себя непереваренный фрукт. Дальше - только несколько пустых, бесполезных судорог… Отдышалась, потянулась к крану, набрала в ладони ледяной воды, погрузила в нее лицо, держала, пока не стекли меж пальцев струйки. Набрала новую порцию, потом еще, еще, еще…
…Возвращалось в сознание подобие ясности. От чего столь поспешно и с таким отвращением избавился сейчас ее организм? От свежего сладкого яблока?.. Нет… Он отринул от себя слово, это проклятое слово – «зависимость». Этом словом ее тошнило и рвало. И ведь не исчезло оно вместе с очищением желудка – успело просочиться в кровь и пустить яд.
Потому что зависимость БЫЛА. Андрей Жданов ЗАВИСИТ от Екатерины Пушкаревой. Он отдал свою компанию под залог «Ника-моде». Одним росчерком пера ТЕОРЕТИЧЕСКИ  она способна его уничтожить.
…Еще одно погружение лица в ледяную воду.
НЕ МОЖЕТ БЫТЬ.
…И еще раз.
Не может. Не может.
…Что-то подслушала Таня Пончева. Какой-то разговор между Ждановым и Малиновским. Возможно, там упоминалось ее, Катино, имя. Что с того? Ей ли не знать, как любит подшучивать над помощницей президента Роман Дмитрич?.. Андрей элементарно подыграл ему в каком-то трепе – не обязан он выворачивать свою душу наизнанку, даже перед лучшим другом…
…Уже пошло захлебывание ледяной водой, а остудить лицо не получалось. Отовсюду – барабанный бой, вколачивающий одно-единственное убеждение: не-мо-жет-быть-не-мо-жет-быть…
«Тебе так долго казалось, что он холоден, несмотря на все его признания и на клятву ЛУНОЙ... Ты не ощущала его любви… Слышала одни лишь слова…»
…Это пробился сквозь барабанную дробь предательский насмешливый голос – порождение яда, просочившегося в кровь.
«Как же ему тяжело было изображать влюбленность, как же он насиловал себя… - глумливо продолжил садист. – Но что не сделаешь, чтобы держать в узде фактическую владелицу Зималетто…»
«Нет! – застенало в ответ сердце, ранящее себя в своем биении о ребра до кровоточащих ссадин. – Нет, потом я чувствовала… тепло и волнение со стороны Андрея – оно было, оно не пригрезилось! Он улыбался и обнимал меня взглядом, я ощущала эти незримые объятия! Хоть и смущался при этом – но ведь смущение естественно, когда чувство обрушивается внезапно и ты не знаешь, что с ним делать!.. Я ведь и сама… вела себя неадекватно и выглядела дурой, я жала ему в машине руку и несла охренительную чушь типа: «Спасибо, что подвезли…» И он смеялся – так хорошо, по-доброму… И снег сыпал с черных небес, на которых царствовала луна, и всё, всё в этом мире было ЗА НАС…».
…НЕ МОЖЕТ БЫТЬ…
Катя с остервенением выключила воду и схватила полотенце. Вытерла насухо лицо и устремилась прочь из ванной.
…Притормозила возле кухни, услышала разудалый голос отца: «Пошли мы с приятелем на рыбалку…»  Все ясно – Андрей в силках. Есть еще немного времени… для передышки.

…В ее комнате – тишина, пустота, только разгромленный стол напоминает о недавнем пришествии гостей. Нет никого, кроме луны – ее лучи льются из окна, прочно захватывают пространство, они почти слышимы, они предпочитают фортепьяно – незатейливую и гениальную бетховенскую сонату. Самое начало. «Пам, па-пам…» Только гений мог сотворить такое, нажимая на одну клавишу, мягко переходя на вторую… на третью... вновь возвращаясь к первой… Простейший, казалось бы, перебор – и получилась музыка на все времена.
«Зависимость… - напоминает поселившийся в крови яд. – Зависимость… ИГРА… В отличие от бетховенской – тупая, жестокая и бездарная. Как ты могла поверить, что человек, всю сознательную жизнь бездумно срывавший женское обожание, как яркие пахучие бутоны, топтавший их, когда они наскучат, и отправлявшийся бродить дальше по цветнику… мог ни с того ни с сего влюбиться в твою душу?.. Вообще ВОСПРИНЯТЬ такую эфемерную и непонятную субстанцию, как душа?..»
- Зависимость, - прошептала Катя, созерцая расположившуюся на полу лунную дорожку. – Зависимость… Но с меня нечего взять… В копилке – сорок девять рублей пятьдесят копеек. Я – фактическая владелица Зималетто?.. Но ОН же не может не знать – я никогда его не предам и не нужно мне ничего. Как же это можно… не чувствовать?..
…Не может быть – заглушая яд, кричит сердце. НЕ МОЖЕТ!..
«И дело даже не в том, что он дрался за меня и рисковал жизнью. Просто когда светила луна и сыпал в машину снег - играла музыка. Не из радио – из воздуха, сама по себе. Я ее слышала. Я ее физически ощущала, могла потрогать пальцем. Я не могла ошибиться».

- И вот с этой женщиной я живу всю жизнь! – голос отца издалека-далека, а на деле – всего лишь из прихожей. – Лена! Ты мне за весь вечер слова не даешь сказать!
…Катя встрепенулась, очнулась от грез и сумбурных мыслей. Сообразила – мама ведет пьяного отца спать. Значит, Андрей там один.
…Вытерла лицо салфеткой, избавляя его от предательской влаги, просочившейся из глаз, и отправилась на кухню.
…Жданов стоял у стола, засунув руки в карманы брюк, и вид у него был донельзя утомленный. Взъерошенный, всклокоченный, до безумия родной. Вот такого и любит. Да какого – такого… Любого. Так случилось.
…Увидев именинницу, Андрей разулыбался. Она невольно улыбнулась ему в ответ.
- Всё, Андрей Палыч.
- Всё, Кать, - со смехом откликнулся он и поправил очки. Торопливо добавил: - Ну, спасибо вам большое. По-моему, праздник удался. Всё было замечательно, а сейчас я, пожалуй, пойду.
«Он хочет уйти, - хихикнул яд, потеснивший в крови эритроциты, лейкоциты и тромбоциты и очень удобно в ней расположившийся. – Он мечтает сбежать, потому что ему остобрыдло осознание необходимости – быть сегодня с тобой и держать тебя под контролем».
…Сжала руку в кулак, ногти больно впились в ладонь. НЕ МОЖЕТ БЫТЬ…
- Как? Мы же хотели… вместе, - услышала свой собственный почти безэмоциональный голос.
- А я знаю, - еще раз солнечно улыбнулся Жданов и обаятельно прищурился. – Но… вы же устали, Кать. Посмотрите на себя. И я, знаете, тоже как-то… утомился. Так что…
…Больше она не слышала. Изнутри поднималась лавина – химическая реакция, спровоцированная проклятущим коварным ядом. На миг он затмил всё прочее и выдал отчаянную провокацию, прозвучавшую с тихим вызовом:
- Я думала, мы вместе исчезнем. Вы же обещали.
…Андрей изменился в лице. Снова схватился за очки, тут же опустил руку, передернул плечами… и уже совсем другим тоном, в котором сквозили  смешливые, поддразнивающие и интимные нотки, ответил:
- Ну, так идите собирайтесь! Сколько можно вас ждать? Уже полчаса стою на этом месте – жду, жду! У вас совесть есть?
- Есть, - прошептала в ответ Катя. – Есть…
…Вышла из кухни на негнущихся ногах, ухватилась за косяк. Сильно кружилась голова. Только что так близко был любимый человек со своей сражающей наповал энергетикой, что поутих яд – снова льется лунная мелодия и выжжены на зимнем ночном небосводе слова: «НЕ МОЖЕТ БЫТЬ…»

* * *
           
…А в маленьком ресторанчике, куда Жданов привез Катерину, сомнения обрушились с новой сокрушительной силой. Что-то пробуксовывало, и атмосфера сгустилась от напряжения. Андрею явно было не по себе. Он пил виски и все время нервно оглядывался, будто кто-то его преследовал. Когда танцевали – опять напрягался, становился деревянным. Не смотрел в глаза. Жаловался на духоту, перепады погоды и «папино зелье». Усевшись за столик, без конца хватался за бокал. Катя видела это, впервые глядя без розовых очков, – и умирала, пропадала от страха, от кошмаров, плывущих из фильмов ужасов в реальность. Со всех сторон ползли на нее инопланетные «чужие», брызгая отравленной слюной. Но упрямое сердце не сдавалось. Оно, глупое, жить хотело - потому маниакально твердило свое «не может быть», будто навечно запнулось на этой фразе, вцепилось в нее мертвой хваткой. Тупой постулат, аксиома, истина, не требующая доказательств… Держалась. Держалась за нежность, которую дарил ей Андрей в их прежние недолгие встречи. Нежность, которая просто не могла быть враньем.
- А что, Кать, может, нам поехать туда, где никого нет? – предложил вдруг Жданов, после того как вновь приложился к виски. – Вы не возражаете?
- Не возражаю, - почти прошептала она, впав в рабство к этому упертому, не сдающемуся, извечному, приклеившемуся пластырем  «не может быть».

…А потом она в машине водила пальцем по стеклу, глядя сквозь него бессмысленным взглядом, в то время как Андрей говорил с кем-то по телефону, все время озираясь на свой джип. Сознание настолько впало в ступор, что ни единой мысли не осталось, сердце почти не трепыхалось, лежало камнем, а мелодия звучала глухо, издалека – как из соседней галактики.
…А потом Жданов сел в машину, и она слепо, на жалких остатках надежды потянулась к нему, прикоснулась ладонью к щеке. Он слегка отклонил голову, глухо проговорил:
- Ну что, Кать, едем туда, где никого нет?..
- Едем… - машинально откликнулось что-то, заместившее в ней разум.

…Недолгий путь по залитым неоновым светом московским улицам. Остановка у большого здания, источающего яркую иллюминацию.
- Гостиница? Мы приехали в гостиницу?..
…Пауза. Затем – торопливый ответ:
- Простите, Кать, я поспешил. Конечно. Глупости какие… гостиница. Давайте я отвезу вас домой.
- Домой… да…
…Задохнулась. Не из-за проблем с легкими – внезапно воздух покинул планету, третью от Солнца, нареченную именем Земля.
…Катя зажмурилась, внимая далекому голосу из тайников памяти:
«Хочешь, я поклянусь? Вот этой вот луной. Она не даст соврать. Знаешь, сколько она видела таких, как я… влюбленных?»
«Элементарная зависимость!» - захохотал в ответ ядовитый «чужой», напоминающий скорпиона, удобно угнездившегося в ее существе. И добавил: «Дурочка… Беги отсюда, пока не поздно». 
- Ну что, Кать? – Андрей придвинулся к ней. – Пойдемте?..

0

4

7

- Мини-бар, ресторан, спутниковое телевидение…
…Бойкая блондиночка в коротенькой юбке, с хорошеньким, умело подкрашенным личиком и профессиональной улыбкой в тридцать два зуба (хоть сейчас - на рекламный баннер стоматологического кабинета) распахнула массивные двери в номер-люкс. От окружающего великолепия Катя зажмурилась – оно обрушилось на нее подобно бетонному массиву, плечи невольно ссутулились. Спасала рука Андрея – он держал ее очень крепко и уверенно, вел за собой, как истинный мужчина – сам на полшага впереди, будто заслонял ее от потенциальной опасности.
Собственно, именно эта твердая рука и заставила ее отринуть сомнения. ПОЧТИ … Когда он протянул ей ладонь, чтобы помочь выйти из машины, Катерина, уставившись на нее, забыла вообще обо всем.
…Удивительная рука, умевшая сжаться в твердый, стальной кулак и нанести сокрушительные удары хамоватым прыщавым юношам, норовившим обидеть «кикимору» побольнее.
…Рука, горячо и благодарно сжимавшая ее ладошку за скатертью стола в «Ришелье», когда был подписан очередной выгодный контракт.
…Рука, за которую она хваталась как за спасительный круг в маленькой кафешке, когда рвались наружу, накаляя атмосферу, эмоции, когда хотелось ласкать, целовать длинные жесткие пальцы, если б только хватило смелости.
…Рука, которая откликалась на призыв, пусть сдержанно, скупо, но властно – на глазах у всех: «Кать, идите ко мне…»
…И вообще – самая красивая в мире рука. Да что там... Самая родная.
Когда ухватилась за нее, выбираясь из джипа, - вдруг громом среди ясного небо, музыкой с небес, луной, которая НЕ ДАСТ СОВРАТЬ, что-то, окружившее со всех сторон, заставило нащупать соломинку, за которую цеплялась в последние несколько часов: «НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!»
…Улетучивался страх,  проваливались в клоаку сомнения, казался смешным пьяный треп Маши и беспокойное, озабоченное квохтание остальных женсоветчиц.
…Да мало ли что кому послышалось, привиделось, пригрезилось, померещилось и показалось! Мало ли кто что нафантазировал и истолковал в силу своего богатого воображения! Кто какие факты и доводы приводил и страшными перспективами пугал! Все это разбивается о гранитную скалу, на которой белой краской начертано: «Не может быть».
«Они все ошибаются. И я ошибаюсь. Я просто нервничаю. У меня страх. Страх перед этим чересчур сверкающим и ТОРЖЕСТВЕННЫМ местом, в котором так нелепа, наверно, моя вроде как крохотная, с воробушка, любовь. Зримо – маленькая. Накалом – во Вселенную. Только этого никто не видит». 
- …Кстати, у нас отличный повар. Нажмете на кнопочку – и закажете все, что вам вздумается! – свиристела цикадой «правильная» рахат-лукумная блондинка в мини-юбке и жестом пригласила идти за ней наверх, в спальные апартаменты.
…Поднимаясь по крутой лестнице со ступенями, обитыми чем-то мягким, коричнево-вишневым и бархатным,  Катя неуклюже споткнулась. Андрей и тут ее поддержал – хватка его была железной.
…Еще одни двери величаво растворились. Забыв, что дыхательный процесс лучше не прерывать – во имя сохранения четкой работы сердца, Катерина, намертво блокировав в легких дыхание, уставилась на широченную кровать, устланную атласным покрывалом какого-то очень холодного, бледно-серо-зеленоватого оттенка.
…Стало страшно и неуютно.
Вернулось ощущение иллюзорности – вроде как перед глазами развернут кем-то с размахом поставленный спектакль, где ей отведена роль статиста, болванки, марионетки. Мгновенная смена ощущений, как ожог  – все вокруг нарисованное. Голограмма. Театр теней. И родная, только что казавшаяся такой надежной рука вдруг выпустила ее хрупкую ладонь. Жданов взялся за воротник пальто, глаза его, устремленные на кровать, налились чернотой.
…А правильная блондинка самозабвенно описывала удивительные свойства выключателя, способного погасить весь свет в номере разом. Потом мило добавила:
- Ну, приятного отдыха, господа…
На секунду смешалась, заволновалась, что не выполнила ритуал до конца гладко – подвела память. Пошелестела страницами блокнота и вновь сверкнула стоматологическим совершенством:
- …господа Зимины.
- Да, Зимины, - кашлянув, глухо подтвердил Жданов, пристально изучая носки собственных ботинок.
…Ходячий сервис а-ля «Догоним Запад и перегоним», вооруженный девизом: «Клиент всегда прав, заявись он в номер экстра-класса хоть с овцой на привязи», процокав по полу каблучками-шпильками, удалился. И воцарилась тишина.           
…Заговорить не получалось, установить дыхание «рабочим», то есть ровным и глубоким – тоже. Андрей помог Кате снять пальто, простейшее действо повергло ее в смятение – наверное, он видит голубую жилку на ее шее, которая всегда так зримо бьется при зашкаливающем пульсе...
- Я в ванную… - пробормотала Катерина, облизнув губы и стараясь проскользнуть мимо Жданова так, чтобы не задеть его. – Посмотреть, какие там шампуни…
…Очутившись в царстве сверкающего белоснежного кафеля, заперлась и поспешно включила воду – опять ледяную. Второй раз за вечер создает шумовую завесу – от кого заслоняется, прячется?..
От шумного мегаполиса с его грохотом и неоном?..
От «ста лет одиночества» - ее собственных, не имеющих никакого отношения к роману Маркеса?..
От лиц и разговоров, звона бокалов, переборов гитарных струн, Колькиной серенады?..
От страхов, сомнений, вопросов, оставшихся без ответов?..
…Ну, не от себя же, не от Катьки Пушкаревой. Вот она – вся как есть, в большущем зеркале, таком величественном, что вполне подошло бы для апартаментов Екатерины Второй, а вынуждено сейчас отражать «Екатерину Третью», маленькое недоразумение с ресницами, похожими на встрепанные перья пичуги.
…Вот от этой «Третьей» и не деться никуда. И от растворившегося в крови яда, порожденного словом «зависимость», - тоже. Гони не гони – оно возвращается. Прикосновение к руке Андрея – только временная анестезия, заглушающая ехидный скорпионий шепот: «Дурочка, беги отсюда». Отнюдь не противоядие. Сейчас, в данную секунду, он где-то за стеной, проводочки разъединены, тактильный контакт прерван, и страх возвращается в полной мере. Невыносимо обернуться – ощущение, что по роскошным белым кафельным стенам ползут гигантские черные пауки, спускаются с потолка на своей паутине и напевают хрипло и зловеще несчастному узнику Буратино:
- Детям глупым, непослушным место лишь в чулане ду-у-ушном… Там и жизнь они кончают, те, кто сорятся, кричат...
И где взять отчаянную храбрость деревянного мальчишки, чтобы ответить монстрам с озорством и вызовом:
- Надоело! Поучают, поучают!.. Поучайте лучше ваших паучат!
…Нет в Катерине ни вызова, ни озорства, ни сил, ни уверенности. Может, потому что она не деревянная?..
…Надо просто покинуть этот «чулан» (странное определение для столь изысканного места) и вернуться к Андрею. Он совсем рядом – всего лишь за стеной. Он ждет ее. Если одно лишь прикосновение к его ладони разгоняло чудовищ сомнения, то надо просто прижаться… прижаться к нему целиком, чтобы страшилища задохнулись и скончались в судорогах, а яд испарился через поры вместе с потом… который проступит от жара сплетенных тел.
…Кровь ударяет в голову от одной лишь МЫСЛИ, которую дерзнула допустить.
…Хлещет из крана ледяная вода.
…Катерина медлит, смотрит на себя в зеркало. Госпожа Зимина…

* * *
           
…Жданов тоже разглядывал свое отражение в зеркале. «Молодца, - думал он мрачно. – Ай, маладца ты какая, парниша! Рожа трусливая, глазки бегают, рубашка на спине прилипла к телу – страшно тебе, да? Канеш, страшно! Тебя же щас невинности будут лишать! В первый раз оно всегда… страшно!»
Гадкие, хуже того – гаденькие мысли. Почему-то хотелось их множить. Смаковать. Издеваться над собой по полной. Строить гримасы, высовывать язык, скалиться по-звериному, издавать характерные животные звуки – хрюкать, кукарекать, мычать, блеять, выть по-волчьи. Сплясать танец маленьких лебедей, плавно переходящий в лезгинку, а затем – в гопак. Побить казенный хрусталь, открыть окно и проорать припозднившимся прохожим:
- Ну, граждане алкоголики, тунеядцы, лоботрясы, кто желает наряд на ликероводочный завод?!
…Чтобы все это закончилось приходом милиции, пятнадцатью сутками отсидки в камере за хулиганство и нарушение общественного порядка.
…И вся это ломка – от омерзения. Неприятия самого себя.
…Когда отправился в квартире Пушкаревых в ванную мыть руки, твердо решил отказаться от идиотского плана. В очередной раз – бесповоротно и навсегда, и к черту все – будь что будет. А все потому, что нахлынули смешные и трогательные воспоминания.
…Он ведь был уже в той ванной раньше – когда Катя спасала его от позора под названием «Чио-Чио-Сан». Почему-то помнилось все до мельчайших подробностей – от цвета полотенца до Катиного смешливо-застенчивого шепота: «Андрей Палыч, там мыло на полке…» А мыло было розовое, детское – «Земляничка». И поразивший его вопрос Елены Александровны: «У вас нет аллергии на алоэ? Дело в том, что у меня весь крем – только с алоэ». Вернее, она произнесла: «крэм», и это тоже было забавно и… необычно. 
… Да всё, всё было необычным и… милым. Чем-то забытым, заполированным светской жизнью бизнесмена. Чем-то из детства, где мороженое по восемнадцать копеек, летние «Зарницы» и «Кабачок «13 стульев» с пани Моникой и паном Гималайским. Всё это каким-то образом осталось жить в двадцать первом веке в отдельно взятой московской квартирке, давно требующей капитального ремонта. И даже запах нафталина в шкафу, где ему пришлось пережидать нашествие Валерия Сергеевича, был почему-то приятным, узнанным.
Жданов никогда не пытался анализировать тогдашние свои эмоции, все же он нервничал из-за Тины Канделаки и Киры, обрывающей его телефон,  был зол на Милко и на весь белый свет…
Злость давно схлынула, остались смешные детали того ночного приключения и осознание, на что пошла Катя, бросившись ему на помощь в такой идиотской и нестандартной ситуации.
…И какой на ней был нелепый старушечий платок.
…И как она лихо откупалась от милиционеров, шурша купюрами, выуженными из ветхого кошелечка.
…И как смущалась, когда он попросил ее расстегнуть крючок на красном платье.
…И даже то, как осенний ветер гнал вдоль тротуара стайку листьев, когда он ловил такси, заняв перед этим у своей помощницы пятьсот рублей. 
Воспоминания овеяли теплым потоком, когда он мыл сегодня в знакомой ванной руки все тем же мылом «Земляничка». И как по цепочке потянулось всё прочее: все Катины «спасалочки-выручалки», начиная с эпизода с Лариной и «Техноколором» и заканчивая разруливанием кошмара с одновременным приездом в Зималетто отца, матери, Воропаева и ФАСовца с адвокатами. Не говоря уже о выбитом кредите, без которого он уже сидел бы в такой глубокой и зловонной яме, что вытащить его оттуда едва ли было б под силу спасателям всего мира, вместе взятым, и суперсовременным подъемным кранам. 
«Она предана мне и Зималетто. Я полный кретин», - подумал Андрей, вытирая руки полотенцем в розовый цветочек и скользя сумрачным взором по полкам с незатейливыми бутылочками и баночками. («И все – с алоэ», - невольно улыбнулся про себя.)
…Ладони пахли земляникой.
…В состоянии полнейшего неприятия и отказа от задуманного плана Жданов пребывал вплоть до того момента, как появился мистер Икс, он же граф Дракула, он же инкогнито из «Ника-моды» Николя ЗорькИн. 
…Опутавшее сердце тепло вкупе с раскаянием безжалостно отслаивалось и сыпалось сухими черепками к ногам. Шаг за шагом. Минута за минутой.
«Одна ты, о дорога-а-ая, одна ты со-о-олнышко очей!» - выводил на лестничной площадке доморощенный Ромео под аккомпанемент и слаженное подпевание каких-то бравых музыкантов.
…Гнев подкатывал к горлу и мешал дышать. Сердце, освобожденное от тепла, пронзали огненные стрелы самых черных подозрений. «Солнышко очей» - еще бы. Это «солнышко» способно в любой момент сорвать джек-пот в виде активов Зималетто и принести их к ногам романтичного и оч-ч-чень практичного Николеньки, оставив Жданову шкурку от сала и дырку от бублика.
«Они уже так давно вместе! И вы знаете, Коля… он очень любит ее», - подбросила пищи в вольер с ожившими змеями сомнений Елена Александровна.
«Кто его знает – возьмут и поженятся», - добавил, хохотнув, Пушкарев, открыв тем самым решетку и выпустив змеиный клубок на свободу.
- Валерий Сергеевич, а может, по маленькой?..
…Когда задавал этот вопрос, уже ненавидел себя за недавнюю слабость и сентиментальные воспоминания – вовремя спохватился, что он президент компании, которая на краю пропасти, и права на ошибку у него нет – он обязан использовать все возможное и невозможное. Уже знал – останется и доведет дело до конца.
…Дрогнул на секунду, когда понял, что смертельно устал, просто физически вышиблен из колеи и может элементарно оконфузиться. Но Катя… Катя повела себя несколько странно, необычно. Улыбалась незнакомо, в голосе что-то похожее на вызов: «Я думала, мы вместе исчезнем. Вы же обещали».
…Взял себя в руки, скрутил усталость и неуверенность в бараний рог. Сто раз мысленно обозвал себя тряпкой – и «шагнул навстречу подвигу».
…И вот он здесь. Конечная станция. «Просьба всем пассажирам выйти из вагона – поезд дальше не пойдет». Во всем существе – девятибалльная болтанка, и плеск воды за захлопнутыми дверями ванной, паника… и неприятие вот этого отражения в зеркале. Саданул бы по нему, чтоб осколки посыпались, да светское воспитание не позволяет портить казенное имущество.
…Привычно взялся за виски. Сколько он уже выглотал сегодня спиртного – всё без толку, что-то блокирует центры в организме, отвечающие за опьянение и расслабление.
«Дьявол! Малиновский! Собака, хитрая и пронырливая, лис с куриными перьями на насытившейся окровавленной морде! На что ты меня обрек?! Что ты можешь знать про мой ад?! Про мое персональное землетрясение и бурю полярных эмоций, про земляничное мыло и тонкие Катины запястья, про узнанное полотенце и мягкую наливку на ягодах, про листья, которые влек по тротуару ветер… Про чертову серенаду «жениха» и про бешеное скольжение по какому-то непонятному канату над пропастью – без страховки… и то что я НИ ЧЕРТА НЕ ПОНИМАЮ! Я ни в чем не в состоянии разобраться, а ты и подавно!..» …Отставил бокал, отыскал телефон, набрал номер. Зачем звонил – сам не знал. Может, с целью ухватиться за реальность и избавиться от навязчивых, необъяснимых  иллюзий и неясных образов.
…Даже звука произнести не успел – услышал насмешливый тон, нарочито растянутые фразы:
- Служба психологической помощи слушает. Если вас бросила девушка, нажмите кнопку «один». Если вы бросили ее – нажмите кнопку «два». Если вам надоело жить, положите трубку, возьмите в руки веревку…
- Если ты сейчас не заткнешься, я тебя уничтожу, ты понял?! – сдавленно прошипел в ответ негодяю-пересмешнику Жданов, машинально отойдя к окну – подсознательно боялся быть услышанным Катей, хотя шум воды, доносящийся из ванной, успокаивал. Все-таки – звуковая завеса…

* * *
       
…Пауки шелестели, копошились, нависали со всех сторон, не прекращали иезуитское свое нашептывание. Ползли отовсюду – вперемешку с порожденными ядом скорпионами, клопами, тараканами, сороконожками, тарантулами, гадюками и кобрами. Хором твердили одно-единственное слово, заслужившее титул СЛОВО ДНЯ, - «зависимость».
…Ну, не вытравливается оно.
…Никак не получается – задавить.
Чтобы убить и задушить его окончательно – надо выключить воду и пойти к Андрею. Приникнуть к нему, как к очагу, на котором сгорают все на свете смертоносные гидры и не остается ничего, кроме истины.
…Пойти, вооруженной только одной фразой, при помощи которой держится в последние несколько часов на плаву, - «не может быть».
…Ну не может.
Катя потянулась рукой к крану – и вдруг замерла. Абсолютно не понимала, что ее остановило. Какая-то темная сила, навязчиво непрекращающийся шепот. Оставила кран как есть – с плещущей из него водой, приблизилась к дверям и бесшумно отперла замок.
…Покинула ванную. За спиной шумел водный поток. Перед глазами – сквозь нишу – мягко освещенная спальня.
…Пара-тройка мягких, неслышных шагов.
«Что я делаю? Зачем?..»
…Голос Андрея:
- Нет еще!
…С кем-то говорит по телефону – не иначе.
…Пауза. Далее:
- Пью... Да, я уже много выпил! Не помогает. Малиновский, я не могу!.. 
…Катя не испытала никаких эмоций. Просто прислонилась спиной к двери, отрешенно созерцая отсверки уличного неона, резвящиеся в номере, блики, перемигивающиеся друг с другом.
- Да какое затемнение, Ромка! – снова приглушенный, но от этого не менее яростный голос любимого. – КАКОЕ, НА ХРЕН, ЗАТЕМНЕНИЕ! Ты просто не понимаешь, что со мной! И не способен понять! Мне надо бежать отсюда без оглядки!   
«Без оглядки, - машинально повторила мысленно Катерина и, невольно вспомнив «Осенний марафон», стала вяло подбирать синонимы, которые отрабатывал главный герой со своими студентами: - Во весь дух. Во весь опор. Стремительно. Быстро-быстро. КУВЫРКОМ…»
- Да не истерика! – не сдержавшись, Жданов на секунду отпустил децибелы, но тут же сбавил тон, процедил: - Это не истерика, идиот… Это другое… Я не в состоянии сейчас объяснить, просто поверь: не-мо-гу!
«Как странно, - рассуждало само с собой периферическое сознание Кати при полном молчании растерзанного сердца. – Так просто и обыденно все выяснилось и все подтвердилось. Стоило выйти из ванной, не выключив воду и создав при этом иллюзию моей изоляции от обсуждения «стратегии и тактики». Вот узел и развязан. Растопталось и разбилось – надежд больше нет. Почему же не больно? Почему нет чувств -  вообще никаких?..»
…Наверно, потому что все ясно и не над чем больше мучиться. И так странно, что жива. И НИЧЕГО НЕ БОЛИТ. Наверное, это хорошо.
…Вяло вспоминаются драгоценные минуты. Прикосновения, переплетения пальцев, длинных и сильных – его, маленьких и хрупких – ее.
…Смешные фразы, подшучивания, обмен взглядами, золотая осень-сообщница.
…Пиджак, который он вечно бросал, а она аккуратно вешала на плечики, вбирая аромат любимого мужчины, который не могла перебить никакая новомодная туалетная вода.
…И как кружил он ее возле здания банка, когда решение о кредите было принято, и в глазах его дрожали, переливались веселые искорки облегчения, сброшенного груза, и так близка была к ее лицу линия красиво очерченных чувственных губ.
…Как сыпали снежинки и улыбалась с небосвода луна. Которую тоже… обманули.
…И ведь не больно. Совсем не больно. Так бывает с теми, кто умер.
Катя не шевелилась, наблюдая игру бликов на стене. В ванной лилась из крана вода, усердно и безупречно выполняя миссию шумовой изоляции.
…Снова голос Андрея – нервный, отрывистый:
- Чего?.. Какой жребий, ты офигел совсем? Детство в заднице взыграло?..  Черт… Если орел – остаюсь, если решка – линяю?.. Ну, спасибо тебе, друг! Аривидерчи! Не кашляй… блин…
…Слово «жребий» вывело Катерину из меланхолического оцепенения. Она отделилась от стены и приблизилась ко входу в спальню.
…Жданов что-то лихорадочно искал в собственных карманах, выворачивал их наизнанку. Вытряхнул портмоне. Суетливо огляделся, поколебался и полез в Катино пальто. Извлек оттуда монетку достоинством в рубль. Помедлил секунду, выдохнул и подкинул его вверх.
Монета шлепнулась на ковер.
Андрей потянулся к ней.
Катя сделала еще шаг, вынырнула из полутьмы и стала видимой. Спокойно спросила:
- Что выпало, Андрей Палыч? Орел или решка?       
               
8

«Катенька, это не то, что вы подумали».
…Именно эта пошлая, избитая фраза возникла в голове Жданова, когда до него дошло, что Катя пронаблюдала полет в воздухе монетки и – вот ужас! – наверняка услышала что-то из его разговора с Малиновским.
…Не счесть, сколько он пользовался в жизни этими словами! Как правило, они спасали его в самых безнадежных ситуациях – когда, казалось бы, приперт к стенке намертво. Данная фраза молниеносно стимулировала мыслительный процесс. Живя уже так долго с Кирой, ревности которой позавидовала бы свирепая и прозорливая жена Зевса Гера, однажды, будучи в ярости, превратившая одну из соперниц в корову, Андрей виртуозно научился находить лазейки из самых что ни на есть патовых положений. Помада на воротнике рубашки? Да элементарно – вязалась на светском приеме докучливая подвыпившая дама постбальзаковского возраста, страшная как смертный грех... Все норовила облобызать – еле от нее отбрыкался. Найденная в кармане пиджака записка с исчерпывающим сообщением: «Я хочу тебя»?.. Да безобразие – господин Синицкий опять нажрался как поросенок и поспорил с друганами, что подсунет Жданову сию писульку незаметно. Даже найденный Кирой в его портфеле кружевной черный бюстгальтер (запихала идиотка Ларина с целью отомстить и доставить неприятности, разозлившись на невнимание любовника) он «отработал» по-актерски профессионально – провозгласил с хохотом: «Кир, прихватил сей шедевр в мастерской у Милко! Завтра у меня этот гений схлопочет по полной – за бардак в его апартаментах! Там уважаемые люди бывают, знаменитости, а модельки господина Вукановича разбрасывают свое нижнее белье направо и налево, как будто они у себя в опочивальне!»
…Всё сходило с рук, абсолютно всё. И сейчас первый порыв – пуститься по проторенной дорожке. Подбрасывал в воздух монетку? Да это Ромка-кретин девушке, к которой уж больно неровно дышит, свидание назначил и трясется как осиновый лист – придет она, не придет.  Слезно просил друга сыграть в орлянку – суеверным стал от обрушившегося чувства… И «линять – не линять», услышанные Катей, - это ж не про него, Андрея, речь, а обратно – про Малиновского! Это он, трус, сомневается, дожидаться ли ему своей нимфы, - по слухам, стерва редчайшая, всех прокатывает и на деньги разводит…
…Да объяснить всё – раз плюнуть. Главное – улыбаться при этом беспечно, подхихикивать, призывать Катерину присоединиться к веселью – ну не умора ли? Взрослый человек (в смысле – Ромка), а ведет себя как дитя…
«Катенька, это не то, что вы подумали».
Спасительная  фраза уже готова сорваться с языка, и даже губы начали разъезжаться в подчеркнуто безмятежной улыбке…
…Остановил Катин взгляд. Ее огромные, в пол-лица, глаза, темные, пугающе спокойные и внимательные. Боже, что за глаза. Почему он никогда не замечал?.. Даже очков дурацких словно не видно – как в воздухе растаяли от пламени вишневого цвета и запредельно высокой температуры. Резко обозначились острые скулы, кожа бедная, мраморная, ЛУННАЯ поверхность с черными кратерами глазниц (почему именно такая ассоциация?)…
…Становится невозможным – лгать. Не от неверия в свои силы и лицедейские способности. От невесть откуда взявшегося холодящего осознания – она не просто увидела монетку и услышала обрывок разговора по телефону. Непостижимо, невозможно, нереально, но… ОНА ЗНАЕТ ВСЁ.
…От мало на чем основанного, кроме внезапно проснувшейся интуиции, открытия, Жданова парализует во всех смыслах этого слова. Буквально – ни пошевелиться, ни какую-то мимику изобразить, ни, и подавно, произнести хоть звук. Еще недавно пахнувшие земляничным мылом ладони стали ледяными. «Антарктическими». 
Катя оторвалась от стены, приблизилась к нему, подняла монетку. Держала ее на вытянутой ладони – так, чтобы Андрею было видно. И он видел прекрасно – решка. Цифра 1, ниже слово «рубль». Сбоку – тонкий изогнутый стебелек с листьями и цветком. Надо же. Тысячи раз горстями кидал подобные монеты на прилавки и никогда не приглядывался, не обращал внимания на этот стебелек, цветок и листья. Теперь видит – ужасающе отчетливо. Пригвожден взором к маленькому серебристому кружочку, к изящному рисунку на нем, и не в состоянии поднять ресницы и встретиться с Катиным взглядом. А уж о том, чтобы что-то произнести, и речи быть не может. Немота.
…Немота разрывает изнутри. Немота давит снаружи. Адский пресс, из которого непонятно как выбираться. Молчит и Катя – долго молчит. Не щадит. Наверное, ждет, что он заговорит первым. Пустится в объяснения – как он дошел до жизни такой. Начнет оправдываться. Каяться. Бросится на колени… Разумеется, она ждет этого, она оскорблена. Смертельно обижена. А он… он у нее в руках… вместе со всем состоянием семьи Ждановых.
…Именно так – сквозь стыд от содеянного прорывается мысль о заложенной компании. О том, что их затея с Малиновским – план соблазнения - так бездарно и с таким оглушительным треском провалилась. О том, что слово «крах» перестало быть тенью, нависшей угрозой – оно обрело плоть и кровь.
…И снова стыд – теперь уже оттого, что подумал об этом СЕЙЧАС. Когда Катя держит перед ним на маленькой ладони монету решкой вверх – его приговор... И ее приговор – тоже.
…Сдернул очки со своего лица – невыносимо больно стало глазам, прикованным к монете несколько секунд длиной в три столетия. Потер ледяными пальцами веки. Надо заговорить. Как-то. О чем-то. Найти хоть слово – хотя бы одно, первое слово, дальше должно быть легче. Надо запустить скрученный параличом речевой механизм. Катя ждет…

...Катя ничего не ждала. Ее агония была молчаливой, вялотекущей – без буханья сердца, без лихорадки в крови, без судорог. Она видела, что Андрей раздавлен, что ему тяжело, что все его тело тянет гирей даже не к полу – к земле. Он не пытался оправдываться, не изображал фальшиво-удивленную улыбку, не сочинял небылиц – просто стоял неподвижно соляным столбом. Только этот факт заставил ее не броситься немедленно прочь из сияющих «райских» апартаментов в холодный, сырой, ветреный декабрь. Поразительно – Катя была почти благодарна Жданову за это правдивое, хоть и тягостное, молчание. Это ведь и есть – самое правдивое, что существует между ними. Их первая, такая горькая, правда.
…Сознание было очень ясным – оно, в отличие от сердца, умирать не собиралось, наоборот – работало в полную силу, ему ведь не мешал душевный трепет. Выстраивающиеся логические цепочки уже не обрывались головокружительным страстным вихрем предвкушения счастья.
…Как много сразу стало понятно. Махом сложившаяся мозаика. Шаг за шагом. Как, когда и почему всё началось. Как рос снежный ком лжи, приведший вот к этой монете – решкой вверх.           
Катя села на край широченной кровати и тихо окликнула:
- Андрей Палыч…
Он вздрогнул, отнял ладони от лица. Наконец, сумел посмотреть ей в глаза… смущенно? Виновато? Затравленно?.. Ничего не разобрать – сплошная чернота. Явно не сразу Андрей сообразил, что Катерина предлагает ему присесть тоже. Осознав, помедлил, но все же сел. В полуметре от нее. Уставился на свои руки. Набрал воздух в легкие – сорвался на кашель. Сквозь него и выдавил:
- Кать…
…Всё, на что его хватило. Дальнейшим усиленным кашлем не прикрылся – спасибо и за это. Просто дышал и смотрел на руки. Опять молчал.
- Я понимаю, ты не можешь мне всего сказать, - произнесла Катя спокойно и негромко, совсем не отрывисто – даже напевно, словно рассказывала ребенку быль из стародавних времен. – Понимаю, как трудно об этом говорить. Я всё скажу за тебя.
…Андрей на несколько мгновений перестал дышать – это было так явственно среди окружающего космического безмолвия, вакуума. Медленно повернул к ней голову.
- Закрой глаза, - мягко пресекла его попытку все же выдавить что-то членораздельное Катерина. – Пожалуйста, закрой и ничего не говори.
…Он послушался. Катя его глаз не видела – она созерцала лежащую между ними на атласном покрывале монетку. Просто почувствовала, что он больше на нее не смотрит.
- Тебе было очень трудно, я оказалась рядом… И ты стал испытывать благодарность. Просто благодарность – больше ничего, - слова Кати – монотонные, без эмоций. Роняя слова, она машинально гладила монету – аккурат в том месте, где плавно изгибался стебелек с листьями и цветком.
– Из благодарности выросло доверие. Я им дорожила… очень. Не только потому, что переживала за общее дело… за Зималетто, радовалась успехам и огорчалась неудачам. Но и потому, что любила тебя. С первого дня. С первой минуты.
…Признание прозвучало так обыденно, будто речь шла о пятом пункте шестого параграфа бизнес-плана. Простые слова, на которые она так и не смогла решиться раньше – хотя бы в ответ на заверения Жданова в машине, перед памятной дракой с уличной шантрапой.
…Запросто – как декламация заданного на дом стихотворения. Как чтение телепрограммы на грядущую неделю.
…Андрей не пошевелился, но как-то сжался, съежился. Ссутулился. Уменьшился в объемах. Уже не пытался отвечать – только дышал. Вдох-выдох. Почему-то с шумом, как через кислородную маску.
- Я потому, наверно, и поверила тебе, что слишком отчаянно этого хотела, - продолжила после микропаузы Катерина. – Это плохо, когда СЛИШКОМ. Это застилает разум. Делает слепым и глухим к знакам, которые расставлены на каждом шагу – только приглядись, прочти правильно. Я не смогла…
…Сознательно Андрей шевельнулся или его покачнуло – непонятно. Уловив движение вроде как к ней навстречу и  что ресницы его разомкнулись, Катя предупреждающе подняла руку:
- Не надо, не смотри, не говори ничего. Я узнала от девочек… сегодня… кто-то из них подслушал твой разговор с Малиновским про меня… Я не верила до последнего, но теперь, когда… В общем, теперь я понимаю всё. И я хочу, чтоб ты знал, - это я во всем виновата.
…Перевела дыхание. Мельком увидела, как пальцы правой руки Жданова сжали запястье левой.
…Почувствовав влагу под носом, коснулась тыльной стороной ладони пространства над губой – так и есть, кровь. Как в детстве. Достала из кармашка платок, промокнула. Осталась сидеть с прижатым к лицу платочком, из-за чего голос зазвучал глуше:
- Я виновата. Я не сказала тебе о Коле. С самого начала, с того момента, как он стал работать в «Ника-моде». Был сложный период, ты нервничал из-за показа, и я решила разговор отложить до лучших времен. Непростительная моя ошибка. Я ведь помню тот день, когда впервые ощутила твое недоверие, когда ты допрашивал меня, как в кабинете у следователя… даже голос повысил. Я пыталась объяснить, но объяснения к тому времени безнадежно запоздали – червяк сомнения уже посеялся. Я понимаю сейчас прекрасно ход твоих мыслей – ты испугался за компанию. Девчонки трещали на всех углах, что Коля – мой жених, и ты занервничал по-настоящему, решив, что я иду у него на поводу и в один прекрасный момент мы возьмем и уничтожим тебя. И ведь я знала, знала… что за свое дело ты способен на все что угодно – лишь бы сохранить. Удержать. Я и любила тебя таким.
…Чертово кровотечение не останавливалось. Катя свернула платок, выискав сухое место, и вновь прижала его к носу. Жданов не шевелился вообще – гранитная скала, глиняное изваяние. Дыхания его теперь совсем не было слышно. Никакого движения в номере люкс – только легкое шевеление штор под дуновением ветра из приоткрытой оконной фрамуги.
- Я теперь понимаю все происходившие странности, - Катерина говорила всё глуше, поскольку все отчаянней пыталась остановить кровь. – Все эти признания внезапные… Я ведь не верила долго – ну, ты помнишь. И не поверила бы, если б не затмило разум. Но вот так получилось - заволокло, и всё. Потому что любила. Очень.
Два последних слова произнесены сухо и деловито. Без сантиментов. Без призыва к жалости. НЕЙТРАЛЬНО.  И – в прошедшем времени.
- Я виновата, Андрей, - добавила Катя устало – только лишь устало, больше никак. – Я виновата, я упустила момент, когда пошел обвал доверия. Я должна была это осознать. Слишком многое стояло для тебя на кону. Ты очень сильно испугался. А я, вместо того чтоб разуверить тебя в страхах, молчала про Колю. Хуже того – не опровергала слухов, что он мой жених. И ты решил... вы с Малиновским решили убрать опасного жениха с горизонта. Опасного... для капиталов Зималетто. Тебе пришлось выпить целую бутылку виски, прежде чем ты смог сказать, что ревнуешь меня к Коле, и... поцеловать.
...Воспоминания, воспоминания. Они очень отчетливы и подробны – до мельчайших деталей. Опять же - не вызывают страданий, только какие-то приглушенные отголоски – фантомные боли в отрубленной конечности. И совсем уж диссонансом к сказанному играет легкое подобие улыбки на лице.
...Как выбежала из ресторанчика, не чуя под собой ног, неслась, не разбирая дороги, и на пути вставали то деревья, то столбы, то – господи боже – урны для мусора, а на губах горел поцелуй, превращая обычный серенький зимний вечер в царствие весеннего сада.
...Как после, в машине, перед пресловутой дракой – снова его губы, сначала холодные, но стремительно теплеющие от контакта, а за окнами джипа – такие красивые деревья, державшие на ветвях, как на ладонях, маленькие островки чистого первого снега.
...Как сыпали в салон джипа снежинки под лунную музыку и подгавкивание окрестных собак.
...Как шла потом домой, шатаясь, подобно заправскому пьянице, пытаясь следовать четко по траектории – от машины до подъезда, но не получалось – сносило в стороны, то в одну, то в другую. Такая веселая и глупая, очень счастливая бетономешалка, головокружение – по кругу, по кругу.
...И как грела потом пылающей щекой оконное стекло и, прищурившись, пыталась превратить неоновые блики в звезды. Шептала, дурочка, одно-единственное имя.
...Всё закончилось.
Ничего не болит.
Вот и кровь из носа наконец остановилась.
Можно убрать в карман платок.
И уйти.

«Катя» - хотел произнести Жданов и не мог. Не потому, что она запретила – просто «речевая амнезия». Разучился разговаривать, и непонятно, к какому врачу теперь обращаться. Готовят ли вообще таких специалистов в медицинских вузах и как данную специальность можно обозначить. Психиатрическая логопедия?..
«Кать, всё не так» - жалкая, беспомощная фраза, скончавшаяся в муках, только родившись, не получившая развития, потому что... Потому что неясно - что не так? Где не так?..
...Да всё так. И нечего возразить.
...Почему же зреет протест? Почему выплывшая наружу правда кажется чудовищной ложью? Как определить собственное состояние, этот хаос в голове, где соединились в ураганном вихре собственная беспомощность, отчаяние, странное волнение, досада, злость, танцующие снежинки, звуки музыки, боль в грудине, озорной смех, прикосновение к щеке тонких пальцев, непостижимое имя – Мирра Лохвицкая в качестве подписи под стихами на стандартном листе бумаги, обертка от шоколадки, которую слопал Малиновский, пахнущая чем-то сладким и детским...
...Почему название компании – Зималетто – вдруг превратилось в набор девяти букв, и так сложно вспомнить – что данное сочетание означает?..
...Почему так хочется потянуться всем существом к источнику грустных слов и перекрыть этот нежизнеспособный поток – неведомо чем и как, лишь бы прекратили падать к ногам фразы весом в сто пудов каждая?..
...Даже полуслова нет в свое оправдание. Ничего нет, кроме внезапно вернувшегося зрения, выхватившего из окружающего пространства единственное – разноцветные ленточки в тонких косичках, синяя и красная (дрогнуло внутри от нелепицы), а еще – вдыхание тонкого аромата (о Боже, дежа вю...) земляничного мыла.
...Ничего не соображая, Жданов потянулся к Кате, абсолютно не понимая, зачем. Повлекла некая стихия – мешанина из ощущений, не имевших названий. Только наткнулся на незримую стену, блокировавшую неосознанный порыв. Сначала не понял ее природы, но очень быстро уразумел – монета. Лежащий между ними рубль решкой вверх – поблескивающий серебристым холодом. Граница. Ров. Четкая линия, разделяющая «до» и «после». Правду и ложь. Прошлое и будущее.
...Катя улыбалась отрешенно, и ее спокойная улыбка пугала. Сквозило в ней что-то НЕВОЗВРАТНОЕ.
...А потом она вообще поступила по-деловому – встала, подошла к окну и с грохотом захлопнула фрамугу, сквозь которую рвались в номер потоки декабрьского ветра. Элементарно – замерзла, захотела согреться, побоялась сквозняка. Значит, живет. Не сломалась. Проглотила и переступила.
...Андрей вновь погрузил лицо в ладони. Хотелось выть и кричать одновременно, но не получалось ни того, ни другого. Клиника. Психиатрия и логопедия в одном флаконе.

...Закрыв фрамугу, Катя осталась стоять у окна, жмурясь на неоновые огни. Заговорила вновь – отрешенно и сухо, словно нехотя, не обнаруживая ни единой эмоции:
- Хорошо, что все вскрылось сейчас, остановилось на грани – до того, как произошло бы непоправимое, после чего уже не подняться. Жестокий урок. Мы виноваты – оба. И ты, и я – загнаны обстоятельствами. Ты – страхом за компанию, я – одиночеством. Элементарно – жертвы условий. Давай забудем этот день – не было его. Ничем не примечательная дата. Разве что я родилась, так подумаешь... Это было давно. Пустая формальность. А Коля... – Катя отвернулась от окна и улыбнулась – устало и мертвенно. – Коля никакой не жених. Просто друг. К тому же свинтус порядочный, закомлексованный обормот, сохнущий по Виктории Клочковой и обожающий строить воздушные замки. В этом мы с ним похожи – абсолютные двойняшки-очкарики, неудачники-недотепы. Я хочу, чтоб вы знали... можете не верить, конечно... но это был лучший день рождения в моей жизни. И самая лучшая ночь. Самая искренняя. Я всё поняла.  Я пойду, Андрей Палыч. Я хочу уйти первой. Можно? Доеду на такси.
...Сказала – и потрогала пальцами нос. Проверяла – действительно ли нет кровотечения. Не было. Привычная жизнь вошла в свою колею. Стрелки перевалили за полночь. Здравствуй, новый день.   

...Она спросила у него – можно ли уйти. Словно отпрашивалась с работы на полчаса раньше – по семейным обстоятельствам. Надо, наверно, ответить: «Конечно, Катенька, идите». Только невозможно пошевелиться – вообще, в принципе. Хоть что-то произнести, выдавить из себя. Хочется одного – скрутить в дугу время, вернуться на исходную точку принятия решения, переосмыслить всё, не пускать себя в ад, затормозиться у края котла с булькающим кипятком и прокричать ему решительное «не-е-ет!».
...Только поздно. Монета упала решкой вверх. Следуя выпавшему жребию и не дождавшись отклика от Жданова, Катя пошла к двери.

...Остановилась в проеме. Не пускало что-то из плена. Нечто необъяснимое. Когда закрывала фрамугу, отдернула штору, в помещение ворвался лунный свет – спутник ее последних дней, соглядатай безответной, нарисованной любви, сообщник несбыточных фантазий, едва уловимая слухом мелодия.
...Зачем она, коварная, держит ее? Для чего останавливает – как магнитом? Ей же надо уйти – уйти, чтобы выжить, сохраниться материей, функционирующей субстанцией, шагнуть за порог и проститься с иллюзией навсегда. Это ведь просто, поскольку – умерла. Мертвое не болит – отболело свое. Отдыхает.
- Катя...
...Голос Андрея. Перебивает музыку луны. Держась за дверной косяк, Катерина обернулась...

0

5

9

- Катя, подождите. Я прошу вас.
...Зачем он ее остановил? Она действительно умудрилась ВСЁ сказать за него, ни словечка, ни полсловечка ему не оставив. Нет времени, чтобы хоть как-то собраться с мыслями. Чтобы найти такие слова и фразы, которые не усугубили бы тягостную ситуацию, не доставили бы этой девочке еще больше боли. Лгать невозможно, правды Андрей не знает сам – ничегошеньки не соображает, несется по черному туннелю, и никакого просвета впереди.
...Так зачем остановил? Низачем. Просто невыносимо было созерцать уходящую Катю с пальто и длинным, волочащимся по полу шарфом в руках. Одно желание – не отпустить ее одну в стылую декабрьскую ночь, туда, где на нее с новой силой обрушатся демоны тьмы – одиночество, унижение, крах надежд. Где ей не на что и не на кого опереться.   
- Кать... – Жданов поднялся с кровати, сделал шажок к ней навстречу, обреченно ожидая, что она отпрянет – не захочет, чтобы расстояние между ними сокращалось.
Но Катерина не пошевелилась, и он понял, что ей все равно. Что бы он сейчас ни сказал и ни сделал. Что бы ни стряслось в эту минуту на белом свете – землетрясение, ураган, цунами, тайфун, торнадо, атомная бомбежка с воздуха – она не заметит, ее кокон непробиваем, неподвластен природным стихиям.
- Катя, нам надо поговорить. Я понимаю... то есть... представляю, каково вам... каков я в ваших глазах, и мне... в сущности, нечем оправдаться, кроме... Вернее, это тоже не оправдание, разумеется нет... - что же случилось с голосом – чужой совершенно, скрипит, как телега несмазанная, наверное в знак протеста, что его обладатель все-таки понес эту бессвязную чушь. –  Едва ли вы... поверите мне вот теперь, и едва ли это послужит вам утешением, но мне... очень тяжело, что так случилось, я себе ненавистен... И все гораздо сложнее, чем вы думаете... Давайте я подвезу вас, и по дороге...
«Что по дороге, кретин несчастный, олух царя небес... адского?..»
- ...и по дороге мы сможем поговорить откровенно, наконец-то... Как с самого начала должны были быть откровенны друг с другом, потому что... ближе вас... у меня никого нет. Это правда... Вы должны мне поверить...

...Слова долетали до Кати, тормозили в сантиметре, натыкаясь на кокон, и сыпались к ногам, так и не донеся до слуха и сознания хоть какое-то подобие смысла.
Она смотрела на Андрея, как смотрят на фотографию – в последний раз, перед тем как бросить ее в языки пламени. Снимок был необычным, откуда-то из фантастического фильма с ожившими полотнами в музее, - он умел двигаться, произносить какие-то звуки, но от этого не переставал быть снимком.
В последний раз...
Овал лица, щеки, приятно покалывающие ладони – если только набраться смелости и прикоснуться.
Глаза. Живой темный родник. Омут.
Пиджак, рубашка... За ними угадывается рельеф мышц, кожа, к которой столько раз хотелось прикоснуться – до головокружения, до жара в пальцах и губах.
...Ох, не в этом, не в этом дело. Если бы она пустила Андрея Жданова только в свою кровь... Нет... Она оставила для него открытым сердце, как нерадивый хозяин, совсем не пекущийся о своем жилище – заходи, бери, что хочешь, выноси мебель, вещи, топчи полы, не снимая ботинок, гаси окурки о занавески... Устрой невзначай пожар, спали все до основания, оставь черное пепелище – и не будет виноватых, кроме хозяина, всего лишь забывшего запереть замок.
...Зачем она медлит?
- Андрей Палыч, - сказала Катя, перебив его на какой-то фразе, как и остальные, не услышанной, не имеющей смыслового наполнения, поскольку цели не достигла, - выключите, пожалуйста, воду в ванной. До свидания.
...И вышла.

...Скажи она все что угодно – «Нам не о чем с вами разговаривать», «Не желаю вас ни видеть, ни слышать», «Не верю ни одному слову» и т.д. и т.п., Жданов бросился бы за ней. Не отпустил. Выдрал из рук пальто и дурацкий шарф, волочащийся  по полу, встряхнул яростно, схватив за плечи, и заставил бы себя слушать – несмотря на то, что ВООБЩЕ не знает, о чем надо говорить! Лепил бы слова наобум, громко, в ухо, у которого топорщится косичка с красной или синей ленточкой... Выдавливал, выкрикивал их в надежде, что найдется среди этого звукового хаоса одно-единственное верное слово, которое поможет... нет, не преодолеть кошмар случившегося – хотя бы стронуться с мертвой точки, начать выбираться из трясины, в которую их обоих зашвырнуло.             
...Но спокойная и деловитая просьба выключить воду в ванной Андрея доконала. Он был больше морально готов к слезам, пощечине, крику: «Я вас ненавижу», надменно-ледяному: «Не утруждайтесь, доеду на такси» или даже молчаливому уходу – но не к тому, что Катя ПОЗАБОТИТСЯ о невыключенной воде. ВСПОМНИТ о порядке в гостиничном номере люкс, где так постыдно закончилось их «свидание». Точно так же она напоминала ему, чтобы он не забыл нужный документ, когда собирался на встречу с партнером, или что ровно в пять часов вечера у него тренировка в футбольном клубе.
Выключить воду.
Выключить воду.
...Два простеньких слова, попав в абсолютно чужеродный контекст, превратили Жданова в изваяние Каменного гостя на добрую минуту – ту самую минуту, в которую уходила Катя. Слух машинально выделил из, казалось бы, полной тишины отдаленный шум – плеск воды из незакрученных кранов. Маленький водопад – искусственный собрат Ниагарского... или... как его... Рейхенбахского, что ли... Ни к селу ни к городу перед глазами – кадр из фильма о Шерлоке Холмсе, где на фоне грохочущих водных потоков летит в пропасть тело зловещего профессора Мориарти...
...Именно из-за Мориарти Андрей и сорвался с тормозов – лопнули шлюзы. Конечно, не из-за самого короля преступного мира, выдуманного Конан Дойлем, и не из-за невольной ассоциации образа с самим собой, точно так же летящим в пропасть... Из-за нелепицы, чуши, которая лезет в голову ИМЕННО ТЕПЕРЬ! Такой же чуши, как ВЫКЛЮЧИТЬ ВОДУ.
...Первой жертвой пала монетка решкой вверх. Андрей схватил ее и запустил в зеркало – получился глухой «звяк», слишком тихий, чтобы заглушить клокочущую ярость.
Затем в ход пошел пустой бокал из-под виски – об стену его. За-ме-ча-тель-но. Уже лучше. Звон осколков доставил подобие мрачного удовольствия.
Выключить воду...
...Рванул на себя атласное покрывало, обнажив «ложе любви» - идеально белоснежные простыни, скомкал, швырнул не глядя. Угодил как нельзя удачней – на столик, где стояла бутылка виски с отвинченной пробкой. Бутылка упала, покатилась, дорогущий алкогольный напиток толчками стал выплескиваться на пол – аттлична! Еще один мини-водопад, но ведь это пустяки, это мы поправим в шесть секунд, потому что девиз нашего времени, главный принцип успеха и процветания – это вовремя ВЫКЛЮЧИТЬ ВОДУ!
...Быстрым шагом приблизился к ванной, распахнул дверь – здравствуй, Ниагара! Хлещет – будь здоров, сразу из двух кранов! Какая догадливая девушка – Екатерина Пушкарева! Впрочем, он никогда в этом не сомневался! Это надо ж – водичку пустила, шумовой эффект создала, типа – душик она принимает, а сама - на цыпочках в номер, чужие разговоры подслушивать!  И подружки у нее в Зималетто все как на подбор – с идеальным слухом, писк комара сквозь стену услышат! Уволить всех к чертовой матери и набрать глухих, желательно при этом – и немых тоже, чтобы тупо работали, функционировали в нужном для производства направлении – и больше ничего!
...Полки в роскошной ванной сплошь уставлены яркими баночками – шампуни, гели, кремы, коробки с салфетками, еще что-то – целый батальон, пользуйся не хочу! «Вот чем в подобных заведениях принято заниматься, Катенька, а не в шпионов играть!» Ушла, отдав ему РАСПОРЯЖЕНИЕ выключить воду, как будто они поменялись местами, как будто теперь она – его начальник, а он – подчиненный! В сущности, так оно и есть – все его капиталы – в руках Катюшки, которая довела его до белого каления своим Зорькиным, его непонятной ролью в «Ника-моде», довела до того, что президент компании  ВЫНУЖДЕН был согласиться на идиотский план Малиновского! Ведь сама же это признала, только что, несколько минут назад говорила о своей вине! Так какого лешего уходит вот так – не дав возможности объясниться, вообще НЕ СЛЫША его!
...Одним резким движением  Жданов смахнул с полки парфюмерное изобилие и возрадовался – вот это грохот! Вот такие они затейники, господа Зимины, - любят отдохнуть, поразвлечься по-русски – с размахом, на широкую ногу, чтоб пошли клочки по закоулочкам! Ничего, не страшно, клиент, как известно, всегда прав! Эротические причуды у каждого свои, и они входят в стоимость номера! Главное – ВЫКЛЮЧИТЬ ВОДУ, не допустить потопа и не испортить приятную ночку тем, кто внизу! «Случись такое, Катерина Валерьевна, - вам и неустойку платить с барышей «Ника-моды», поскольку краники-то вы отверчивали, с чего же закрывать их должен я?!»
...Истерический выплеск иссяк столь же внезапно, сколь и появился. Абсолютно опустошенный, Андрей сел на край широченной ванны, и то, что выкрикивал он сейчас беззвучно в постыдном и малодушном стремлении свалить всё на Катерину, разбилось вдребезги вслед за склянками. Ничего не осталось, кроме ощущения краха и тягучего вопроса без ответа: «Что со мной происходит?..»
...А вода текла, извергалась монотонно и безжалостно – равнодушная ко всему на свете. Живительная, когда надо напоить уставшего путника. Бесполезная, когда просто шумит, течет фоном. И убивающая, когда ее журчание бьет кувалдой по темечку или увлекает за собой в пропасть, как жестокого и циничного профессора Мориарти.

* * *
                                   
...В Катиной комнатке горел ночник, была расстелена постель и лежали на подушке две подаренные куклы, обе – в круглых очках и с наивными распахнутыми глазами.  Катерина повалилась на тахту неслышно, как подрубленное деревце, высохшее изнутри. Сквозь неплотно задернутые шторы светила луна, ее блики раздражали, вызывали неприязнь и отчужденность, но подняться и перекрыть им доступ в комнату не было никаких сил.
Катя отвернулась к стене, жмурясь, глядела в наивные мордашки игрушек.
«Поговорите со мной, куклы».
Через секунду:
«Нет, со мной нельзя говорить, я не умею. Я умерла, а покойники не разговаривают. Лучше – друг с другом».
...В синем костюмчике – мама. В желто-коричневом – дочь.
«Ка-тя... Где ты была?»
«Мам, знаешь, мы... сидели с Андреем Палычем в ресторане до закрытия. Потом катались по ночной Москве и говорили... О Зималетто, о новой коллекции... С ним так интересно...»
...Она и не соображала, что бормочет вслух – не доходило, отключалась, уплывала куда-то в небытие, в мир спасительного сна, потому что измученное сознание, хоть и живое, требовало отдыха и забвения – измаялось в трудах. Даже не поняла, что голос, раздавшийся со стороны двери и так напоминающий мамин, - реальный, а не следствие слуховых глюков, порожденных крутыми виражами, случившимися в короткий отрезок времени.
- Когда общее дело, всегда интересно, - Елена Александровна, кутаясь в вязаный платок и улыбаясь, присела на тахту и принялась расплетать дочкины косички. – И все-таки я вся изволновалась. Смотри – ночь на дворе, а тебя нету...
- Ну, чего волноваться? Я же была не одна... – прошептала Катерина, и это было последним, на что ее хватило. Так и не научилась с легкостью врать родителям – каждый раз мучилась, переживала, но ничего не могла с собой поделать – ведь ее тайна, ее великая любовь была чем-то священным, трепетным, не выносимым за рамки, принадлежавшим только двоим на всем белом свете – ей и Андрею...
...А сейчас слетала с ее уст такая ложь – никаким прежним не чета. «Я же была не одна...»
...Да одна она была. Одна-одинешенька, наедине с призраками, в заколдованном лесу, из которого не существовало выхода.
...Мама что-то говорила, увлеченно рассказывала, гладя дочь по волосам. Про каких-то бандитов и девиц, шумевших за окном, про милицию, которая вовремя поспела. Ее родной голос отдалялся, уплывал, тонул, будто опускался в глубокий колодец.
- Мамочка... Задерни, пожалуйста, штору поплотнее, - перед самым провалом за грань бодрствования измученно прошептала Катя.
- Штору? Ветер беспокоит? – озаботилась Елена Александровна. – Может, форточку лучше прикрыть?
- Не ветер, мам. Луна...

* * *
         
...А утро началось обыденно – с сосредоточенного звонка трудяги-будильника, старичка с солидным стажем. Привычно нашарив на нем кнопку, Катя перевернулась с затекшего бока на спину. Что-то в течение длительного времени впивалось ей в плечо, и этим «чем-то» оказалась кукла в желто-коричневом костюме. Очки у недотепы съехали набок, беретка тоже, и Катерина разулыбалась, полусонная, машинально приводя бедняжку в порядок.
...А потом обрушились воспоминания.
Шаг за шагом.
Слово за словом.
Весь вчерашний длинный день с его смертельными аттракционами, с амплитудой колебаний – от максимального плюса к максимальному минусу.
...Кукла таращилась стеклянным взором на свою хозяйку, застыв в ее руках.
...Кукла  встречала новый день все с тем же безмятежным выражением, что и вчера, с задорным румянцем, украсившим резиновые щеки, - ничего не изменилось, всё на своих местах. Всё по-прежнему, апокалипсис не наступил, океаны не вышли из берегов, материки не раскололись на части. И сердце вроде бы не лежит в груди камнем – бьется, работает, перекачивает кровь и даже ноет надсадно, как будто оно живое.
...Как будто все померещилось, пригрезилось. Как будто вчера вечером на Землю явился сам Сатана, выполз из своей глухой пещеры с целью поглумиться над людьми, поверховодить черным балом и всласть повеселиться. Это было его время – короткое царствование, шабаш визгливых, хохочущих ведьм, но теперь вся нечисть исчезла. Она не может остаться – ведь так сказочно белеет снег за окном, и куклы – вот они, в потешных костюмчиках и круглых очках, такие милые. А из кухни тянет привычно ароматами сдобы – мама затеяла оладушки, и слышен голос отца – он по привычке подшучивает над женой, шумно прихлебывает чай и громко интересуется, когда его супруга перестанет вешать отглаженные брюки в шкаф – ведь заломы же остаются...
...Андрей.
...Она даже не выслушала его вчера, а ведь он хотел что-то сказать. Отползла, как раненый солдат с поля боя, где его батальон потерпел разгромное и бесславное поражение. Ни единого шанса ему не дала, а ведь видела – раздавлен поршнем. Разве легче ему было, чем ей, - одному, с химерами, в холодном и вычурном номере гостиницы, придавленному виной?..
...Пусть не любит, пусть обманул, запутался, пошел по ложному пути, ошибся – пусть! Разве можно сбросить со счетов его неровное дыхание, сжатые побелевшие пальцы, попытки найти какие-то слова, объяснить, удержать?.. Она совсем не помнит, что он говорил, – ничего не способна была воспринять, но ведь твердил что-то, пытался донести, достучаться, и его пошатывало от боли, а во взгляде сквозил страх вперемешку с чем-то очень нездоровым, отчаянным...
...Ночь минула, не поглотила все сущее в вечную тьму, позволила выплыть на поверхность, вдохнуть теплые запахи родного дома, в котором НИЧЕГО НЕ ИЗМЕНИЛОСЬ, равно как и за окном, где шалят предновогодние снежинки. Так, может быть... МОЖЕТ БЫТЬ...
...Катя собиралась на работу второпях, судорожно, вслепую – не отдавала себе отчет, во что влезает, что натягивает на себя, что сует в карманы и в сумку. Наспех собрала волосы в валик, сколола их шпильками, смотрела в зеркало и не понимала, как выглядит – ничего не видела... Да не все ли равно?.. За столом смогла проглотить две ложки йогурта и тут же бросилась к дверям обуваться под недоуменные взгляды родителей, бормоча, что опаздывает.
...Надежда ли верховодила ею? Нет, нечто иное, эфемерное, два маленьких слова: «может быть...». Но Катерина этого не осознавала. Не понимала, что находится в состоянии клинической смерти, когда шанс на реабилитацию еще есть – важно успеть откачать бездыханного.
...Выбежала на улицу, и рой холодных белых крупинок ударил в лицо. Ветер был не попутным – в лицо, на сопротивление.

* * *
     
- Идиот!!! – в десятый раз проорал Малиновский и щелчком отправил недокуренную сигарету в урну.
Совсем обнаглел – дымил в президентском кабинете, стряхивая пепел в карандашницу, а загасил окурок вообще о край новехонького дорогущего стола. Роман мысленно успокаивал себя тем, что искренне был уверен - имеет на данные безобразные действия полное право, поскольку некто по фамилии Жданов, президент, твою мать, Зималетто, накануне вечером провалил операцию с треском! И сидит теперь, схватившись руками за голову, не в силах вымолвить ни малейшего оправдания на свой счет!..
- Какого хрена ты мне звонил из номера?! – еще сильнее напряг голосовые связки Роман, наклонившись и пытаясь отодрать ладонь Андрея, прикрывающую собственное ухо (тот не поддался, резко и неприязненно отпрянул). – Инструктаж новый захотел получить, мальчик-с-пальчик?! Может, проще было виагру себе в виски подсыпать – чтоб встало у тебя даже на лошадь Пржевальского и на портрет Валерии Новодворской?! Это ж надо додуматься – лепить всё открытым текстом в трубку, не удосужившись обернуться и убедиться, что Катеньки нет за спиной! Ослиная твоя сущность!
- Заткнись! – простонал Андрей (голова разламывалась от недосыпа и тошноты). – Мало мне Киры, явившейся вчера ночью и закатившей истерику! Ты хоть не доставай! Говорю же тебе – Катя узнала всё раньше, женсовет подслушал и донес! Ты сам виноват – бубнил про свою стратегию с утра до ночи здесь, в Зималетто, - вечера не мог дождаться! Как будто не знал – тут слух у всех такой, что разведчикам и не снилось! А ты... Корчил рожи, едва Катерина отвернется, и ехидничал каждую свободную секунду! Сколько я просил тебя замолчать в тряпочку, не трепаться здесь, где у каждой стены – по восемь ушей! Ты внял хоть раз?..
- Ну, здорово! – Ромка от души пинанул носком ботинка ножку стола. – Нашел, на кого все свалить! Женсовет натрепался! Да они сочиняют больше, чем слышат, и не поверила бы им Пушкарева, будь ты сегодня ночью на высоте! Женщин не знаешь?! Первый раз замужем, остолоп?.. Названивать мне не надо было – двоечник хренов, спрашивающий подсказку у приятеля с радиоантенной! «Прием! Прием! Диктую ответ на первый вопрос!..» Действовать было надо! Тьфу на тебя!
Не выдержав, злой как пара десятков чертей Малиновский соскочил со стола и пустился в метания из угла в угол, бормоча что-то нечленораздельное и чертыхаясь вполголоса. Минуты две в кабинете царила гнетущая пауза, прерванная опять голосом Романа (Андрей сидел неподвижно и сдавливал виски ладонями, весь сдавленный, сгорбленный, не похожий на себя).
- Андрюх! Ну ты хоть отдаешь себе отчет, во что мы влипли? У Пушкаревой раскрыты глаза. Она в ярости. Над ней надругались хуже, чем если бы изнасиловали, а так – даже удовольствия не получила. Она же сейчас положит тебя на кирпичик и другим кирпичиком сверху прихлопнет – легко, у нее в руках – Зималетто!
- Ничего она не сделает, - отрывисто и глухо заявил Андрей, не отнимая рук от лица. – Утихни и перестань маячить. Я уверен – Катя не навредит делу. И не спрашивай, почему я в этом уверен, - мне не до исповедей.
- Ой-ей-ей! – Ромка театрально хлопнул себя по коленкам и захохотал. – Как мы расчувствовались! Какие мы наивные! Ну, разумеется – Катюшка у нас благородная, прощает все, чего простить нельзя, ударит по щеке – другую подставит, чтит заповеди! Не суди, да не суди будешь! Бог вам судья, Андрей Палыч! Прощевайте и идите с миром! Нате вам взад вашу компанию – нетронутую, целехонькую, подновленную – пылинки и те с нее сдуты! Черт! Андрей! Да приди ты в себя – не то ударю! Ну откуда – эта абракадабра, эта наивность! Анд-рей!!!
...Имя друга-дуралея Малиновский выкрикнул так громко, что Жданов поморщился от гулкого эха в голове. И не мог при этом не признать, что яд Рома впрыскивает в кровь профессионально. Сквозь боль и смятение, непонимание происходящего всплыло Катино невидящее, замкнутое лицо, чужие темные глаза в дверях номера люкс, и шарф, волочившийся по полу, и чудовищные в своей неуместности слова: «ВЫКЛЮЧИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, ВОДУ». И страшно хочется задавить тоску непонятной природы, окрашенную в сине-красные тона (по цвету ленточек в Катиных косичках), покончить с идиотизмом, разорвать давящий обруч, опоясавший сердце, и ВЕРНУТЬСЯ К СЕБЕ САМОМУ.
«Откуда эта абракадабра, эта наивность?» Да ниоткуда. Из вчерашней ночи, прошедшей под знаком дьявола. Из бледного света луны, по-хозяйски захватившей пространство. Которая мстила. Которой он клялся беспечно, без спроса, без раздумий – использовал вечный «бренд» всех влюбленных с неправедными целями.
- Что предлагаешь, стратег? – сухо спросил Жданов, выпив залпом полбутылки минералки. – Если, по-твоему, Катя задумала отомстить – как мы можем этому противостоять? Я выдал себя с головой – что я могу сейчас? Или у тебя есть новый план?.. Опять стишки будешь кропать за меня в открытках, подарочки-шоколадочки подсовывать? Не прокатит больше!
...Говорил – и ненавидел собственные слова. Подташнивало. И очень хотелось умереть.

* * *

«Что предлагаешь, стратег? Если, по-твоему, Катя задумала отомстить – как мы можем этому противостоять? Я выдал себя с головой – что я могу сейчас? Или у тебя есть новый план?.. Опять стишки будешь кропать за меня в открытках, подарочки-шоколадочки подсовывать? Не прокатит больше!..»
...Катерина внимала данной фразе, прижавшись спиной к захлопнутой створке двери. Она не стремилась подслушать – просто притормозила у входа в президентский кабинет, а голоса звучали так громко, так неприкрыто и панически – невозможно было не услышать и не оглохнуть от цинизма.
...Она, дурочка, мчалась сюда, вдохновленная новым днем и отсутствием очевидного апокалипсиса, без надежды – всего лишь на ее слабых, едва гнущихся крыльях, осуществлявших взмахи по инерции.
...Даже открытки, оказывается, - не от Андрея. И «подарочки-шоколадочки», которые берегла. И кукла, та, что в желто-коричневом, с распахнутыми глазами – тоже ни при чем. Пустая болванка с руками-ногами и дурацким выражением на резиновом лице. 
...Вот и все. Реанимация не состоялась. Сердцебиение неощутимо, пульс идеальный, давление сто десять на семьдесят (по ощущениям), хоть сейчас – в космос. За пределы Млечного Пути.
...Катерина поправила выбившиеся из валика волосы и шагнула в кабинет президента. Застала бледного Жданова за столом, суетливого Малиновского – у окна. Мирно проговорила:
- Доброе утро, Андрей Палыч, Роман Дмитрич. Мне надо с вами поговорить. По делу. Это важно.   
 
10

«Мне надо с вами поговорить. По делу. Это важно».
Только что яростно спорившая парочка застыла – классический стоп-кадр, словно из уст Кати прозвучал крик-приказ: «Всем лежать, руки за голову!», а не вполне будничная фраза, сказанная негромким голосом.
Взор Романа стойко сфокусировался на уровне носков Катиных сапожек, Жданов как прикрывал кончиками пальцев сомкнутые веки – в такой позиции и остался, только съежился от напряжения. Ответного приветствия, разумеется, не последовало.
Катерина его и не ждала. Она ничего больше не ждала – последний лучик погас. Он и так был нежизнеспособный, ни на чем не основанный. Умер – от легкого дуновения.
...Продолжила, поправив очочки:
- Я насчет «Ника-моды». Понимаю ваше беспокойство по поводу создавшейся двусмысленной ситуации. Все рычаги управления в моих руках, и вас это не может не нервировать. Такое положение вещей недопустимо, поскольку предстоит крайне ответственный период для Зималетто – выход из кризиса и расплата с долгами. При всем этом нам придется сохранять втайне от Павла Олеговича то, что происходит в компании, другими словами - истинное положение дел. Не мне вам объяснять, как трудно будет это сделать.  Понадобится полная концентрация и согласованность действий. Поэтому именно сейчас надо снять все неясности – чтобы ничего не отвлекало от работы и от достижения требуемой цели. Я настаиваю, чтобы прямо сегодня были расставлены все точки над «и» и сняты все вопросы. Мне понадобится некоторое количество времени, чтобы уладить кое-какие формальности, - несколько часов. Предлагаю назначить экстренное совещание на сегодня, на шестнадцать ноль-ноль. Андрей Палыч, у вас есть возражения? Я смотрела ваше расписание, у вас не назначено на это время встреч.
...Вопрос был обращен непосредственно к президенту Зималетто, и тому ничего не оставалось, как отлепить спасительные ладони-щиты от лица и поднять, наконец, свинцовые ресницы – достиг линии плеч Катерины и обреченно замер на этом, дальше никак. Выдал сдержанно, ужасаясь глухости и чужеродности тона (очень похоже на вещание машины-робота некачественной сборки):
- В четыре? Конечно. Тем более если нет встреч... Разумеется.
- Роман Дмитрич? – Катя обратила вопрошающий взор на вице-президента. – Вас устроит – в шестнадцать ноль-ноль в конференц-зале? Найдете «окно» в своем плотном графике? 
...Малиновского обуял кашель. Сквозь мучительное буханье он выдавил:
- Конечно... Екатерина Валерьевна. В шестнадцать ноль-ноль. – И, не удержавшись, добавил: - Хоть потоп – буду как штык торчать... пардон, сидеть на месте, аки истукан. И пусть весь мир подождет.
- Хорошо, - кротко кивнула, улыбнувшись, Катя и направилась к своей каморке. У самой двери замедлилась, обернулась и деловито добавила:
- Роман Дмитрич, к совещанию подготовьте последние отчеты по продажам. Я буду оперировать цифрами, и могут потребоваться некие подтверждения.
...Еще одно скупое подобие улыбки – и Катерина Пушкарева исчезла из поля обозрения.

- Плохо, Жданов, что мы с тобой не самураи, - Малиновский расхаживал их угла в угол по конференц-залу, куда приволок податливого и молчаливого, как набитое опилками чучело, друга. Пинал ногой воздух – словно отбрасывал от себя невидимые препятствия. - Сделали бы харакири сейчас – и дело с концом! Смыли б позор кровью... Черт! Ты Катюшкино выражение лица наблюдал? Ты ее тон слышал? Я почувствовал себя, как в тридцать седьмом году на ковре в НКВД! Сушите, господа, сухари – «черный воронок» у порога! Нас майор Пушкарева на допрос вызвала! Она – нас! Кнутом хлестнула: «На тумбу, животные!» Андрюх, я так Страшного суда не боюсь, как этого... прости господи совещания! Что она имела в виду? На какие «точки над «и» намекала? За каким лешим ей мои отчеты по продажам? Да она ведет себя так, что уже заранее съела нас с потрохами и с косточками! Не подавилась и не поморщилась!.. Да это кранты, Андрюх. У нее все козыри в руках – мы вообще ничего не можем, кроме как перебирать копытцами и жалобно блеять! Черт, черт! – Роман в сердцах схватил со стола бутылку минералки, от души потряс ее и крутанул крышку – вода выплеснулась с шипением. – План был  беспроигрышный! Суперплан! Если б ты сумел довести дело до конца, а не стал трусливо названивать мне из номера, как шкет сопливый, Катерина была бы у нас вот где! – сжал кулак так, что костяшки побелели. – А теперь что? Кого мы получили взамен влюбленной женщины? Лаврентия Берия, только женского пола! С такими же круглыми окулярами!  Соберет она нас в четыре часа и объявит, что взяла ситуацию в свои руки, как полноценная хозяйка «Ника-моды», соответственно – и Зималетто тоже, и вообще – повсеместно вводится военное положение! Ей-богу, придушил бы тебя, Палыч... голыми руками!
...Больше всего Малиновского бесило то, что Жданов вообще никак не реагировал на его слова. Похоже, ему было все безразлично, до фонаря. Он занимался самым дурацким в мире делом – из стандартного листа бумаги тупо сворачивал какую-то фигурку. Неясно, о чем думал, что чувствовал – механически орудовал пальцами, ни на что не реагируя и не открывая рта, будто четки перебирал и медитировал при этом.
- Андрей!!! – вконец разозлившись, проорал, потеряв терпение, Ромка другу в ухо. – Хватит глухонемым олигофреном прикидываться! Надо обсудить, чем мы можем противостоять, воспрепятствовать! В конце концов, это ты все испортил – у тебя нет права отмалчиваться! Это ты спустил такой блестящий план в унитаз! И теперь не находишь ничего лучшего, как прикинуться юродивым?! Здорово!
- Заткнись, - негромко и меланхолично произнес Андрей. Это было первое слово, которое он выдал за достаточно продолжительный отрезок времени. При этом, склонив голову на бок, президент Зималетто сосредоточенно изучал плоды своих трудов – из листа бумаги путем замысловатых манипуляций получился забавный лягушонок с треугольной мордой. Путем нажатия ему пальцем на спинку лягушонок приходил в движение – потешно и достаточно высоко подпрыгивал. Жданов наблюдал за ним очень внимательно, словно за путеводителем-проводником, призванным вывести заблудившегося путника из глухой чащи.
...Малиновский таращился на дружка с изумлением и опаской – как на потенциального пациента медицинского заведения имени Кащенко. Осторожно осведомился:
- Жданчик... У тебя крыша не поехала? Ты вообще разумеешь, о чем я говорю? Ты в ситуацию въезжаешь?.. Ты соображаешь, что нам – кранты?..
- Да, конечно, - рассеянно откликнулся Андрей, «допрыгав» бумажного лягушонка до стола, развернув его и отправив в обратный путь. – Конечно, Ром. Соображаю. Кранты. 
...Это было ложью – машинальной и неприкрытой. Ничегошеньки он  не соображал – мозг отказывался функционировать. Наверное, от пережитых потрясений в организме блокировались центры, отвечающие за правильные реакции, здоровое сопротивление опасности и выстраивание логических цепочек.
...Он думал о том, что так и не осмелился посмотреть Кате в лицо. Знал: отныне оно чужое. Никогда больше она не улыбнется ему смущенно, застенчиво, открыто, нежно и с робким призывом. Никогда не вознесет вверх сжатые кулачки, утверждая их очередную общую маленькую победу, констатацию того, что все есть и будет хорошо, со всеми бедами они справятся. Этот странный этап его жизни прошел, сожжен, погребен глубоко в земле, и началось что-то новое – неизведанное, непознанное, ледяное, как материк под названием Атлантида.
...Не рассчитал очередной прыжок бумажный лягушонок – очутившись на краю стола-пропасти, беспомощно свалился на пол и застыл лапками вверх.

- Пушкарева, я не понял... – ошалело пробормотал в трубку Зорькин. – Случилось что-то, о чем я не знаю? Обвал на валютной бирже? Когда ложился спать, вроде спокойно все было, под контролем... Что у тебя с голосом? Перебрала вчера с подружками?.. Ну, правильно – меня, значит, долой с лестницы, серенаду не оценила, пустилась во все тяжкие, а я теперь огребайся?.. Несправедливо!
- Перестань, - Катя сидела на краешке стола в своей каморке и водила пальцем по краю монитора. – Я тебе потом все объясню. Просто прошу – приезжай в Зималетто к шестнадцати ноль-ноль, захвати все документы по «Ника-моде». Сведи в отдельную таблицу цифры по биржевой игре. На какую сумму ты в последний раз был в плюсе?
- Тридцать пять тыщ, - охотно и горделиво сообщил Николай. – Долларов. За сутки! Все дело в том, что я в стратегии не ошибся – пас ситуацию и вовремя изобразил ход конем. Всего-то костюм себе позволил, хотя имел право не слишком подержанный «Мерседес» хапануть! Ты бы хоть вид сделала, что довольна мной и гордишься моим талантом и благородством! – тут же нашел он повод для шутливой обиды.
- Я горжусь, Коль, - сдержанно откликнулась Катерина. – Ты молодец. И серенада вчерашняя была просто великолепна. Жду тебя ровно в четыре на совещании.
- Буду! – клятвенно пообещал Зорькин и тут же озаботился: – А что за совещание? На высшем уровне? Мне явиться при полном параде – новый костюмчик нацепить? А то красоту эту никто, кроме обшарпанных стен твоего подъезда, так и не узрел – где справедливость... Говоришь, совещание? – Кольку осенила очередная мысль, и он мгновенно разомлел. – А Вика там будет?
- Нет, - отрезала Катя. – Не будет Вики, остынь. И парадного костюма не надо. Надень черные брюки с выпускного в универе  и серый джемпер. Тот, который тебе мама в десятом классе связала. И не спорь со мной – это приказ.
- Пушкарева... – вконец оробел Николай. – Че-то я не врубаюсь – откуда такой тон? Тебе нездоровится? Переела? Перепила? Темнишь-то с чего? Какая-то хрень приключилась? Говори!
- Потом, - сухо пообещала Катерина. – Всё потом. Сначала сделай так, как я сказала. Жду.
...Положила все еще захлебывающуюся недоуменными вопросами трубку на рычаг, медленно обвела взглядом убогое помещеньице без источника дневного света и воздуха. Выдвинула ящик, стала выгребать оттуда игрушки с открытками и складывать их в зеленый бумажный пакет. Не перечла ни одной строчки, не заглядывала в стеклянные и пластмассовые глаза зайцев, кошечек и медвежат – они тоже обманщики, хоть и поневоле. Лгали в те самые глупые и счастливые минуты, когда прижимала к лицу вот этого розового дуралея мышонка, например, и его лапами обнимала себя за шею.
Сверху ссыпала в пакет маленькие шоколадки в серебристых обертках, с помощью которых Андрей сложил  на столе сердце, пронзенное стрелой.
...Или это сделал Малиновский? Скорее всего, он, разработчик «генеральной линии партии».
...Мелькнула трезвая мысль: может, шоколадки девчонкам отдать – чай попьют в обед. А игрушки – в детский дом снести, все какая-то польза...
Катерина вяло удивилась, что подумала об этом так ЗДРАВО, с практической точки зрения. Ей что – совсем-совсем всё равно? Ни намека на боль и обиду, ни эха, ни отголоска. Тишь, пустыня, палящее солнце, белый неподвижный песок, безветрие – больше ничего.
«Даров» набралось с полпакета – негусто. Сколько бы их было, если бы план Казанов-рационализаторов не провалился? Раза в три больше, если учитывать тот факт, что держать владелицу «Ника-моды» в преданной стойке у ног пришлось бы еще приличное количество времени – до того момента, как Зималетто вернулось бы целым и невредимым к своему хозяину.
Носком сапога Катя задвинула пакет под стол. Не годится все это ни для женсовета, ни для ребятишек – в стеклянных и пластмассовых глазах ложь, в шоколаде – яд.
...Открыла дневник, пробежала глазами последнюю запись: «Как бы я хотела провести этот день с Ним. И ночь – с Ним. Только с Ним». Надо же, «с Ним» повторено трижды, словно заклинание, открытая мольба, обращенная к небесам, темным и лунным.
...Ее услышали. Ночное светило не подвело – открыло дурехе глаза. Наверное, луна не прощает тех, кто врет, прикрываясь ее именем.
Катя переместилась на стул, взяла ручку, четким почерком вывела на странице дневника сегодняшнюю дату. Ниже – подзаголовочек: «Список дел на день». Далее – по пунктам. Первое. Встреча с нотариусом. Второе. Корректировка, распечатка плана. Третье. Подготовка текущих документов. Четвертое... Пятое... Шестое...
По ходу прикидывала, сколько времени понадобится на это, на это и на это. Размышляла, рассчитывала, меняла пункты местами, подчеркивала наиболее трудные моменты, напротив спорных ставила знак вопроса.
...Если бы тетрадь в толстом переплете умела мыслить, наверное, она была бы изумлена такому резкому изменению статуса – личный дневник в одночасье превратился в рабочий органайзер.

* * *
       
- Без пяти четыре, - нервно пробурчал Малиновский, глянув на циферблат наручных часов. – Ручаюсь – наша «владычица морская» явится тютелька в тютельку, в нуль-нуль. Хошь, поспорим? И почему мне кажется, что она предстанет перед нами в длинном плаще с капюшоном и с топором в руках, как добрая фея из анекдота, у которой настроение паршивое. Жданов, ты какой вид казни предпочитаешь – веревку, пулю в висок или гильотину?.. Впрочем, кто ж нам выбор-то предоставит... Но лично я намерен потребовать священника для последней исповеди. Имею полное право – меня бабушка в детстве окрестила втайне от родителей... Жданов, ты меня слышишь? Ау!
Андрей не отозвался – он был сосредоточен на сворачивании из бумаги очередной лягушки. Перед ним на столе лежало их уже штук двадцать. За весь день он произнес не более пяти слов, обедать не поехал, виски не пил – только минералку мелкими глотками, бутылку за бутылкой. И с упорством  одержимого «размножал» дурацкие бумажные игрушки.
Сказать, что Романа дико длило такое поведение друга – это ничего не сказать. Самое поганое, что президента Зималетто ничто не прошибало – ни ругань, ни крики, ни издевки, ни ерничанье, ни элементарные просьбы открыть рот и сказать хоть что-нибудь вразумительное. Называется – ушел в себя и выбираться оттуда не собирался, словно происходящие фатальные события никоим боком его не касались.
- Андрюха-а-а! – простонал Ромка, взъерошивая двумя пятернями шевелюру. – Будь же ты человеком, не играй в молчанку – и так скверно! Ну какой хренью ты занят? Ты что – солить этих тварей бумажных собираешься? Или на продажу готовишь – после того как Катерина Валерьевна вышвырнет нас из компании, надо ж будет как-то трудоустраиваться!  Я и так себя как в болоте чувствую, а тут еще лягушки кругом! Ты хоть понимаешь, что...
Фраза осталась незавершенной – дверь в конференц-зал открылась, и появилась Катя. Не одна. За ее спиной кутелялся некто несуразный, тощий очкастый «вьюнош» в вытянутом свитере, напоминающий голодного студента-отличника провинциального института. Малиновский уставился на потешное «чудо-юдо», и в голове невольно промелькнуло: странно как-то Катюшка вооружилась – не топором, а каким-то, прости господи, обмылком. И как же этот забавный зверек-хорек сможет их покарать? Защекочет лапками до смерти?
Жданов тоже поднял глаза на вошедших – не сразу, сначала тщательно провел ногтем по сгибу лягушачьей морды. Непонятного пришельца оглядел мрачным взором быстро и цепко – как сфотографировал.
- Д-добрый день, - поздоровался смешной незнакомец, стараясь говорить уверенно и солидно, хотя это у него плохо получалось. Взялся поправить съехавшие на бок очки и выронил при этом папки, которые до этого держал под мышкой. Смутился, покраснел и суетливо принялся их подбирать. Оттого, что торопился, еще раз оконфузился – три листа выскользнули и залетели под стол. Бедолаге ничего не оставалось, как лезть туда за ними, пыхтя и сопя.
- Здрасьти, - откликнулся с кислой ухмылкой Роман, хмуро и иронично наблюдая за бесплатным цирком.
Андрей буркнул что-то невнятное, весьма отдаленно напоминающее приветствие.
- Знакомьтесь, - спокойно произнесла Катя, дождавшись, когда ее спутник выберется, весь вспотевший и смущенный, из-под стола. – Николай Антонович Зорькин, финансовый директор «Ника-моды».
- Упс... – вырвалось у ошалевшего Ромы.
- Андрей Павлович Жданов, президент Зималетто, - невозмутимо продолжила Катерина. – Роман Дмитриевич Малиновский, вице-президент. Коля, садись.
- Ага, - кивнуло смущенно в ответ недоразумение, к которому подходило определение «подмастерье на подхвате», чем «финансовый директор», и отодвинуло кресло.
...Андрей больше не фотографировал объективами зрачков – едва осознал, КТО перед ним, приклеился взором намертво.
Зорькин!
Тот самый, с которого началась вся эта грязная чехарда, весь этот кошмарный сон, обвал, закончившийся обрушением в пропасть-водопад.
Который тенью стоял за его спиной и представлялся эдаким Черным человеком  с надменным прищуром глаз и холодной циничной усмешкой.
Который в разыгравшемся до чудовищных химер воображении выстраивал свою блистательную аферу по отъему чужой собственности, заарканив при этом беззащитное сердечко Катеньки Пушкаревой своей неземной красотой, умом, силой, элегантностью, ловкостью и сообразительностью.
...И вот «зловещая тень» обрела плоть и кровь – весь как на ладони... грозный соперник Андрея Жданова.
ГРОЗНЫЙ СОПЕРНИК!
Замухрышка, моргающий за стеклами очков редкими ресничками! В видавшем виды свитерке и пузырящихся в районе колен брюках! Недотепа, едва ли когда-то бывавший в приличном обществе и пивший что-то круче пива «Жигулевское» и молочного коктейля «Буренушка»!
«С кем ты воевал, идиот безмозглый?! Даже не с ветряной мельницей – у той хоть размах! Мощь! А ЭТО... Это ж вентилятор какой-то, который только пальцем можно крутить, потому что... провод перетерся...»
...Долго находиться в состоянии шока по поводу увиденного «соперника» и «злодея» не получилось – заговорила Катя, размеренно и деловито, четко и по существу:
- Ситуация такова, что мы вчетвером оказались перед острой необходимостью уничтожить все белые пятна и неясности – ради общего дела, общей цели – вывести Зималетто из кризиса и при этом сохранить все происходящее втайне от других акционеров. Поскольку со стороны руководства компании возникло недоверие к номинальным хозяевам «Ника-моды», считаю непременным условием для успеха нашей дальнейшей работы полную открытость и прозрачность. В этом направлении мною уже предприняты кое-какие шаги. Я оформила генеральную доверенность на управление «Ника-модой» на ваше имя, Андрей Палыч. Абсолютной успокоенности это вам, конечно, не даст, все-таки официально данная компания остается в моих руках, передать ее в вашу собственность я в силу юридических причин не могу. Но вы получите полный контроль над происходящим, и с этого момента Николай Антонович обо всех финансовых операциях будет отчитываться перед вами, а не передо мной, и ни единого его шага от вас не укроется. Далее – собственно о выходе из кризиса. Я сегодня закончила подробный, детальный план, распечатала для вашего ознакомления. Там учтено все до мельчайших подробностей, обозначены сроки, подкрепленные цифрами. Долги огромные, но если мы будем следовать намеченной цели, то к мартовскому совету директоров львиная их доля будет погашена. На погашение остальных, по моим расчетам, уйдет еще месяца три. Летом Зималетто вырвется из тисков и встанет на ноги. Есть некие тревожащие моменты – например, адвокаты, требующие немедленной передачи дела в суд. Но у меня есть четкие соображения, как держать этих господ под контролем и затормозить процесс, я их изложила – тоже в письменном виде.
...Катерина говорила как по писаному – доступно и лаконично, каждый тезис подкрепляла бумагами, доставаемыми из папок.
Малиновский пребывал в состоянии «фрустрационного транса», проще говоря – в обалдении, внимал информации и не верил. Искал подвох – и не находил. Жданов вообще не способен был ни на что – ни мыслить, ни чувствовать. Только смотрел, как ложились перед ним листы с отпечатанным текстом.
- И последнее, - Катя повернула голову в сторону Зорькина. – Подробно по поводу деятельности «Ника-моды» Николай Антонович доложит позже, со дня на день, во всех подробностях и будет делать это отныне еженедельно, а если вы захотите, то чаще. Могу только сказать, что благодаря искусной игре на биржевых бумагах капитал Зималетто уже увеличен на... Коль, назови точную цифру. И расскажи вкратце  про свою деятельность в этом направлении.
- Ага, - встрепенувшись, вновь употребил детское словечко Николай и зашуршал листами. – Капитал увеличен на один миллион семьсот пятьдесят тысяч долларов. Я действовал без риска, подстраховывался, только поэтому сумма такова, а не втрое больше, как я сначала рассчитывал. Впредь намереваюсь придерживаться той же стратегии и сократить тем самым сроки окончательной расплаты с долгами на несколько месяцев. А что касается биржи...
...Зорькин старательно произносил слова, а Андрей явственно ощутил, как искривляется окружающее пространство, начинают медленно плыть, плавно переворачиваться перед глазами предметы – как в фильме «Солярис», когда станция совершала маневр и всё подчинилось невесомости,  безвременью,  остановки в пути, ПОГРУЖЕНИЮ И ОСМЫСЛЕНИЮ. Самому началу этих мучительных процессов.
...Долетали отдельные фразы Николая: загрузка графиков... Операция купли-продажи... Трейдинг... Анализ ситуации... Открытые и закрытые позиции... Валютный рынок...
За всем этим – одна-единственная истина: «недоросль» с пузырящимися в районе колен брюками, этот «ненавистный вражина», видевшийся злыднем и монстром, за короткий срок взял и увеличил капиталы «Ника-моды», а соответственно и Зималетто, почти на два миллиона долларов. Просто так. Просто потому, что его попросила посодействовать в этом нелепая девочка с черешневыми глазами, уже не раз спасавшая своего шефа от бед.
...Та, которой он лживо клялся в любви – ЛУНОЙ. 
...Которая жмурилась на зимнем ветру, ловила ртом снежинки и задиристо кричала: «Я хочу, чтобы этот вечер не заканчивался никогда-а-а!..»
...Которая уходила вчера из гостиничного номера, опустив плечи и волоча за собой по полу шарф, - уходила БЕЗВОЗВРАТНО.
...Которая никогда больше не принесет чай с лимоном на подносе в дрожащих ладонях, наивно радуясь, что напиток не успел остыть и ложек сахара в нем – столько, сколько нужно.
- ...личных расходов практически не было, - долетел до воспаленного сознания Жданова Катин голос. – Единственное приобретение – костюм, который Коля купил вчера в бутике. Чек есть – на восемьсот долларов. Эту сумму мы обязательно погасим. Вот долговая расписка.
...Еще одна бумага легла на руки Жданову – долг в восемьсот долларов с обязательством выплатить в указанные сроки.
...Восемьсот долларов – супротив прибыли в два миллиона.
- Есть вопросы? – мирно осведомилась чужая, незнакомая Катя.
- Нет... – пробормотал все еще не верящий в такой фантастически счастливый исход событий Малиновский, уже решивший вечером напиться от нежданного счастья до одури. – Нету вопросов...
...Андрей молчал. У него тоже вопросов не было. Только разрывало от удушающего, беспричинного, нелепого, раздражающего, выворачивающего наизнанку горя.
...Бумажные лягушки лежали перед ним поверженные, все как сговорились – лапками вверх.

0

6

12

Две недели спустя

- Все праздники на лыжах прокатались, - мрачно сообщила Таня Пончева, исподлобья и с плохо скрытой завистью наблюдая за тем, как подружки активно поглощают бутербродики и салатики из пластиковой посуды – остатки-отголоски праздничных новогодних дней. – Девчонки, у меня болит все, что только может болеть, я вся в синяках, а дивидендов ноль – не похудела нисколько, наоборот – прибавила полкилограмма. Ну, вот есть в жизни справедливость?..
- Неа, нету, – охотно откликнулась с набитым ртом Тропинкина. – Танюх, ты этого еще до сих пор не поняла?.. Какая справедливость, когда мне родители всучили Егорку на четырнадцать дней, а сами со спокойной душой умотали в дом отдыха? Вот и вышло – каждый божий день и ночь тоже с ребенком, двадцать четыре часа в сутки, личной жизни – ноль целых, ноль десятых! Результат – полный застой крови! Единственное утешение – научилась кататься на коньках и узнала, наконец, что зеленое чудище с рогами и блаженной улыбкой, которым бредит мой сын, носит имя Шрек, и не такой уж он плохой парень... особенно на безрыбье!
- Машка, ты неисправима, - захлебываясь хохотом, заявила Шур, обгладывая куриную косточку. – В кои-то веки каникулы с собственным ребенком провела – и сразу стенать! Мы вот с Амуркой дэушки свободные, обязательствами и детьми не обремененные, потому и оторвались по полной... Скажи, Амур!
- Ага, - важно подтвердила штатная ворожея, засунув за щеку леденец, - весело было! – и тут же не удержалась от того, чтоб съязвить: - И кавалер тебе, Шур, достался – загляденье просто, и всего-то на пять сантиметров тебя ниже... Шутка-а-а! – смеясь, она заслонилась от Александры руками, ибо та грозно-комично нахмурилась и изобразила боевую стойку.
- Хорошо вам, - завистливо вздохнула Локтева. – А я вот тоже всё с детьми, с детьми... Правда, столько нового узнала – ну прям как ты, Маш. Например, что поход в зоопарк – это отстой, а самые прикольные наклейки с татуировками – в жвачке «Хуба-буба»...
...Дамочки хихикали, расположившись на диванах в одном из зималеттовских закутков, пользуясь тем, что никто из начальства еще не нарисовался на своем рабочем месте в первое утро после долгих новогодних праздников. Единственным, кто оказался на боевом посту, был Милко – данным фактом и объяснялось отсутствие на стихийной утренней трапезе Ольги Вячеславовны, которую маэстро тут же привлек к решению какой-то срочной проблемы.
Отсутствовала и Пушкарева. Заговорила о ней Татьяна, после того как веселье слегка поутихло, - все-таки именно себя она винила в авторстве «сенсации» по поводу романа шефа со своей помощницей, на деле оказавшегося пустышкой, мыльным пузырем.
- Девчонки, может, мне еще раз перед Катькой извиниться? – подавленно спросила Пончева. – Ведь это из-за меня у нее день рождения черти как прошел...
- Перестань, – отмахнулась Тропинкина и полезла в банку с солеными огурцами. – Все мы отличились – раздули ураган на пустом месте. Если уж на то пошло, это ж я языком молола – не соображала ни фига, и ничего – живая, не померла от раскаяния... Девки, всё хорошо, что хорошо кончается. По-моему, пора просто забыть об этой дурацкой истории. Она осталась в прошлом году, который мы успешно проводили.
- Мне тоже так кажется, – поддержала Света. – На нас всех какое-то помрачение нашло. Лично я для себя поняла – не дай бог начать делать выводы на обрывках чужих фраз, непременно в луже окажешься по самую макушку и огребешься по полной программе. Катя-то на следующее утро после дня рождения пришла на работу... как ни в чем не бывало – ну, вы помните!
- Помним, - задумчиво согласилась Шурочка, освобождая при помощи ногтей мандарин от шкурки. – Спокойная как сфинкс, Ольге Вячеславовне рецепт маминых пирожков принесла, нам всем сувениров насовала... Улыбалась. Ходила деловая, с папками наперевес, потом еще это их совещание в конференц-зале со Ждановым и Малиновским...
- И с Зорькиным, - добавила, усмехнувшись, Амура. – Наконец-то мы его узрели  живьем, а не фантомом. Такой неказистенький, а Катька утверждала – красавец, силач... Ну, так и понятно, для нее – самое оно, плюс любовь глаза застит. Всё так мило, невинно...
- И дела у этого Зорькина, оказывается, какие-то совместные со Ждановым, общие интересы, - подхватила Мария, мечтательно жмуря глаза. – Может, направление в бизнесе сходное, может, Андрей Палыч Коле этому, как начинающему, помогает, вот и общалась с начальником Катюха по этому поводу в неформальной обстановке, а мы, идиотки, понапридумывали... А как Пушкарева с Зорькиным у лифта разговаривали – заметили?
- Еще бы, - оживилась Танечка, разулыбавшись, заметно было, что у толстушки отлегло от сердца, отступили тягостные воспоминания о том, как она услышала то, чего не произносилось, и вообразила то, чего не было. – Как два голубка ворковали – Катька Коле воротник свитера поправляет, а тот ей что-то шепчет, так бойко... Жданов мимо прошел – даже головы не повернул, по мобильному разговаривал... – припомнив собственный конфуз и родившуюся вокруг него истерию, Татьяна всхлипнула, огорчившись. – Девчонки, до сих пор не понимаю, что это на меня нашло, услышалось, померещилось?..
- Это на почве голодухи, Танюх, - хохотнув, сообщила с сознанием дела Тропинкина и с удовольствием отхватила зубами от румяной булочки внушительный кусик. – Говорю ж тебе – так бывает, в умной книжке читала, пси-хо-ло-гис-ский эффект на фоне стресса – «слышу звуки – а на деле глюки». Да расслабься ты – история имеет статус прошедшего времени. Кто старое помянет...
- ...тому глаз вон, - раздался голос Екатерины Пушкаревой – она возникла перед подругами абсолютно внезапно, и женсовет, встрепенувшись, по-военному слаженно оборотил взоры в ее сторону.
...Катя улыбалась и держала на вытянутых руках коробку с тортом. Но обалдели женсоветчицы не от нового лакомства и не от беспечной улыбки помощницы президента компании, а от того, как выглядела их подруга.
...Вроде ничего в ней принципиально не изменилось – те же гладко зачесанные волосы, круглые очки, бледное лицо. Может, выражение его поменялось – что-то очень строгое, взрослое и вместе с тем лукавое. Только вот вместо кургузой юбки – брюки... Те еще, конечно, в смысле качества,  явно на Черкизовском рынке купленные, да и блузка трикотажная размытого болотного цвета – отнюдь не солидного лейбла. Но дело было не в этом, данные вещи сделали одно важное дело – они обозначали фигуру Катерины, которую до сих пор никто не удостоился чести наблюдать воочию, подчеркнули то, что скрывалось за мешковатостью прежних одеяний – тонкую талию, приятные округлые формы груди и бедер.
- Кать, у тебя обновка? – осторожно поинтересовалась Амура, таращась на подругу. – А, знаешь, здорово... тебе идет...
- Ага, здорово, - поддержала не очень уверенно Кривенцова.
- На рынке распродажа была, - поделилась Катерина, усаживаясь (и почему чудилось в ее голосе нечто насмешливо-лукавое?..). – И я купила то, что никогда не покупала. Папа всегда считал, что женщина не должна носить брюки, а если он что-то втемяшит себе в голову – этого не выбить целому батальону.
- И что же, тебе удалось его убедить? – заинтересовалась Танюша. – Вечер прошел в жарких дебатах?
- Да нет, не в жарких, это был дружественный обмен мнениями, - Катя улыбнулась и открыла коробку – взорам дамочек предстали аппетитные кусочки шоколадного торта. – Я просто спросила у папы – а как же в войну, когда женщины сражались наравне с мужчинами или вытаскивали раненых с поля боя?.. Несчастным тоже полагалось мести юбками окопы?.. Ну, папа возмутился, конечно, - мол, как я могу сравнивать, война войной – она всех уравнивает в правах... На что я ему возразила, что все проще – воевать в штанах элементарно удобнее. И в мирной жизни то же самое – бывает, что в брюках просто комфортнее себя чувствуешь, и не одеждой определяется различие между мужчиной и женщиной. А что касается войны – так это понятие весьма относительное. Война – это необязательно взрывы и бомбежка, она бывает незримой – скрытой, стратегической, словесной, молчаливой, но тоже подчас – на выживание...
- Какая ж ты умная, Катька! – восхитилась Пончева. – Вот умеешь так сказать, что...
- Да при чем тут ум! – легко рассмеялась Катерина. – Я просто заморочила папе голову логическими цепочками, а мама тихонько хихикала в фартук, наблюдая, как он злится оттого, что возразить ему особо нечем... Девочки, угощайтесь.
- Торти-и-ик! – сладострастно протянула Мария и первой схватила кусок. – Девчата, жизнь прекрасна! Я уже давненько подметила – настоящее удовольствие доставляет только  самое простое, желательно неодушевленное и не связанное со взаимоотношениями с мужиками – вот где мороки не оберешься. Вкусная еда, красивая одежда, косметика... Море, солнце, пальмы, песок... Эх...
- Кстати, об одежде и косметике, - подхватила Катя, отщипнув немного шоколадного лакомства и скосив глаза в сторону Маши. – У нас тут деловой обед на днях будет с очень солидными партнерами, надо мне выглядеть поприличнее. Я решила к тому же стилисту обратиться, чтобы он мне такую же прическу сделал – помните? И накрашусь точно так же, а то бледная немочь какая-то... Беседа на высшем уровне – сами понимаете, лицом в грязь ударить нельзя.
Женсоветчицы в ужасе застыли, разом прекратив жевать. Стоило вспомнить устрашающий облик Пушкаревой после «охорашивания», как аппетит вмиг пропал у всех. А самым страшным было то, что Катя, оказывается, собирается повторить эксперимент, да еще и при солидных партнерах... Караул!
- Что молчите? – невинно поинтересовалась Катерина, невозмутимо обводя подруг взглядом. – Разве плохая идея? Вы же сами утверждали, что мне так идет, что я преобразилась, что меня не узнать... Забыла, какие еще были эпитеты и характеристики, но все – положительные. Или что-то с памятью моей стало?
- Н-ну, конечно, Кать, мы говорили, мы помним, - пробормотала Таня, переглянувшись со Светой. – К-конечно, тебе очень шло, но...
- Но обед-то, ты говоришь, деловой, - торопливо вклинилась Шурочка. – Наверное, для него уместнее... э-э-э... что-то такое...
- Нейтральное, - подхватила Амура, обрадовавшись найденному верному слову. – Строгое, понимаешь? Соответствующее мероприятию...
- Обед деловой, - подтвердила Катерина чуть насмешливо, - но проходить-то он будет в роскошном ресторане. Разве не должна я  выглядеть роскошно тоже? Надо ж показать солидным дядям с тугой мошной, что я не доярка Фекла из деревни Болотные Кочки, а помощник президента крупной компании? А?..
- Так-то оно так, - совсем стушевалась Светлана. – Разумеется, тебе надо выглядеть... э-э-э... нарядно... И макияж, конечно... Может, только не такой интенсивный... поумереннее?
- Ох, девчонки, - не выдержав, Катя засмеялась, потом вздохнула, вытерла пальцы салфеткой и добавила с мягкой укоризной: – Я понимаю – вы, наверно, тогда от моего вида в шоке были, дар речи пропал, но ведь столько времени прошло. И вы до сих пор не решаетесь мне прямо сказать, что выглядела я ужасающее?
- Да с чего ты взяла? Да мы... – задохнулась было смущенно Пончева, но продолжить врать не смогла, обжегшись о смешливый и проницательный взор Пушкаревой.
- Я выглядела как раскрашенный попугай, и вы это видели, - спокойно продолжила Катерина. – Вот только я, дурочка, ничего не понимала. Знаете, кто меня спустил с небес на землю и высказал все, что обо мне думает? Александр Юрьевич. Не такое это иногда плохое качество – привычка лепить в лицо правду-матку, не стесняясь в выражениях. Я ему где-то даже благодарна. Больно, неприятно – да, зато махом снимает все недоразумения, недомолвки. Жаль, что это сделал чужой человек, а не близкие подруги.
- Кать... – пристыжено выдавила Локтева. – Пойми, пожалуйста, мы...
- Девочки, я все понимаю, - улыбнувшись, перебила Пушкарева. – Вы боялись меня огорчить, не знали, как подступиться. Хотели как лучше – а дальше по известной цитате. Я и не обвиняю вас ни в чем. Просто из-за подобных недоговоренностей и возникает потом... всякая ерунда.
- Да, не прошли мы тест на искренность, - сокрушенно вздохнула Амура. – Ни тогда, ни сейчас. Но мы исправимся...
- Честно-честно! – пламенно подхватила, алея щеками, Шура. – Вот ни на капельку больше душой не покривим! А то какая ж это дружба?..
- Ни на капельку? Ладно, договорились, - Катерина изо всех сил прятала улыбку. – Забыла вас спросить – вы же наконец увидели Колю. Ну, как он вам? Правда, красавец?
- Он... э-э-э... – начала Татьяна, но тут Тропинкина с хохотом повалилась на диван.
- Катька, опять провоцируешь! – простонала она. – На вшивость проверяешь! Так вот, Колька твой ни капельки не похож на того, которого ты нам расписывала! Он, может, и славный парень, но никак не супергерой! Вот нас неискренностью попрекаешь, а сама зачем сказок про своего возлюбленного насочиняла, а? – и закатилась еще пуще, уверенная, что словила Пушкареву на ее же собственный силок – насчет «вранья-невранья», и та сейчас смутится и потупит глазки.
Но ничего подобного с «той» не произошло – она опять разулыбалась и взялась разворачивать конфету «Раковая шейка». Произнесла спокойно и миролюбиво, настолько обыденно, словно речь шла о рецепте пирожков, что женсовет притих в очередном обалдении:
- Девочки, и я не лучше вас. Правда – насочиняла врак про Кольку, самой противно. Я объясню – почему. На самом деле это просто озвученная мечта о любви. О том, кого представляла себе, кого сама придумала... и на какое-то время поверила, что он существует... Он есть, он ходит по этой земле, любит меня и никогда не даст в обиду, защитит и не подставит, на него можно положиться. Это не ложь ради лжи была, просто фантазия, такая яркая и очень сильная. И в какие-то моменты так хотелось верить, что всё реально, - до отчаянья хотелось, вопреки всему. И нравилось, каюсь, что вы слушаете и  принимаете блаженный бред за чистую монету. Простите меня, пожалуйста. Пора с этим покончить, раз мы все вступаем в правдивую эру – которая без лжи. Если как на духу - нет у меня возлюбленного. Коля – просто друг и деловой партнер, чьим именем я воспользовалась. Он хороший. Я вас познакомлю, он вам обязательно понравится. А с сочинительством и неискренностью предлагаю завязать раз и навсегда. Ну, как... принимаете?
...Озвучив последний вопрос, Катерина повела плечами и близоруко моргнула, подняв очки на лоб.
- Ох, Кать... – пролепетала расчувствовавшаяся Александра. – Да ни в какой мы, конечно, не в обиде! Я лично так тебя понимаю! Сама порой придумаю себе идеального кавалера под метр девяносто, сильного и смелого, и почти верю, что она на самом деле существует, и треплюсь о нем, треплюсь!.. Катюш, хорошо, что рассказала! Здоровское утро какое – утро откровений!
- Ага, - согласилась потрясенная Танюша, от наплыва эмоций забывшая, что она на диете, и подцепила ногтем кусок шоколадного торта. – С одной стороны, Кать, замечательно, что ты с нами искренняя, наконец, а с другой – жаль, что любви в реальности не было... – помолчала и нерешительно добавила: - Неужели совсем не было... никогда?..
- Пончита!.. – прошипела Маша и ткнула подружку в пухлый бок, молчаливо ругая ее за неуместность вопроса и щепетильность темы.
- Было, - спокойно ответила Катя и сделала несколько глотков из коробки с апельсиновым соком. – Была любовь, невзаимная. Ну и что. Подумаешь. С кем не случается. Не хочу вспоминать.
- Давно? – робко поинтересовалась Светлана, ежась от яростных и останавливающих взглядов женсоветчиц.
- Давно, - отрешенно ответила Катерина, рассеянно изучая рисунок на коробке – спелые оранжевые плоды. – Очень давно, в прошлой жизни. Давно и неправда.
- Ну и ладно, - торопливо заключила Амура. – Черт с ним, с прошлым. У нас всех всё еще впереди. Это я вам как экстрасенс говорю!
- Виват! – воодушевленно возвестила Кривенцова. – Эх, жаль, шампанского нету – такой тост пропадает! Ну, ничего, мы – соком!
...Дамочки оживились, загалдели, захихикали, засуетились в поисках пластмассовых стаканчиков. Катя вроде бы непосредственно участвовала в процессе, откликалась с улыбкой на шутки - и при этом наблюдала за происходящим, как с Луны – в сверхмощный телескоп. Благодаря оптике видно, как там тепло и весело – на Земле, но организм не обманешь – вокруг мертвая поверхность необитаемого спутника, стылая тишина и безвоздушное пространство.

«Очень давно, в прошлой жизни».

...Всё и в самом деле осталось в прошлом – ничего в теле и в сознании не бьется, не зашкаливает и не стенает. Провела праздники сказочно – наедине с собой. Такое оказалось увлекательное занятие! С утра уходила из дома («Мам, пап, я погулять, воздухом подышать!»), садилась с Павелецкого вокзала на электричку – и мелькал за окошком мирный зимний пейзаж, куцые деревца, припорошенные снегом. Трогали незатейливые названия станций: Привалово, Жилево, Михнево, Ожерелье, Серебряные Пруды... Не выдерживала – сходила в одном из пунктов, брела к леску - и хрустело под ногами, так славно дышалось морозцем. Понравилось вдыхать пропитанный безмолвием прозрачный воздух, слушать звенящую тишину, наблюдать за белесыми облаками, вяло плывущими по серому небу.
...Осознавать, что безумие закончилось, едва начавшись, а она взяла и назло всему выжила, а уверена в этом на сто процентов, потому что НИЧЕГО НЕ БОЛИТ.
...Потому что болеть нечему, разрушившиеся иллюзии – это не рак, не стенокардия и не пневмония, это нечто эфемерное, что проходит без последствий, улетучивается подобно эфиру.
...Мгновение, когда сознание посетила истина: «Я больше не люблю Андрея Жданова», Катя запомнила очень отчетливо. Она как раз запрыгивала на ступеньку электропоезда, который следовал обратно в Москву, и какой-то улыбчивый синеглазый человек подал ей руку. Рассмеялся и пробасил: «Везучая вы девушка, успели».
Она застенчиво улыбнулась незнакомцу и пошла по вагону, сосредоточенно грохочущему колесами по рельсам, повторяя про себя: «Везучая, везучая. Успела, успела».
...Успела впрыснуть в себя противоядие. Отрезать опухоль скальпелем. Остановиться – за шаг до смерти.
...Ходила по Черкизовскому рынку и хихикала, уткнув лицо в перчатку. В шальном настроении купила первые попавшиеся брюки и блузку – дешевые, даже ее мятых десяток и редких сотен в кармане хватило. Напялила обновки на себя дома и хохотала до упаду, чувствуя себя восхитительно – просто потому, что откровенно шалила, потешалась над собой, и на всё было наплевать с высокой колокольни.
...Говорила с отцом о военной униформе и сдерживалась, чтобы опять не расхохотаться. В дневнике писала план на предстоящую рабочую неделю – всё четко и по пунктам. Зорькин наблюдал за процессом, пожимал плечами и чесал в затылке – он был не посвящен в глубинную подоплеку событий, чувствовал это, слегка обижался, но смирялся по обыкновению – что поделать с этой Пушкаревой, будет темнить, пока не захочет расколоться... И если захочет...
...Ложилась спать и мгновенно засыпала – глубоким сном без сновидений.
...Сделала вывод - она справилась. Она молодец. Осталась самая малость, отбытие повинности – висят грузом  на плечах дела в Зималетто. Долги. Это всё разрешимо. Вопрос нескольких месяцев.

- Кать, за новую жизнь! – пластмассовый стаканчик с соком в руках Шурочки вплотную приблизился к лицу Пушкаревой. – Давай выпьем за обновление! За новое счастье!               
- За новое счастье, - подтвердила, чокаясь стаканчиком, отныне абсолютно свободная от призраков Катерина.

* * *

- Жданчик, ты выглядишь как космонавт, только что спикировавший с околоземной станции в одну из степей Казахстана! Прям зеленый от перегрузок! – заявил с хохотом Малиновский, по-хозяйски расположившись на президентском столе. – Че-то я не заметил, что отдых пошел тебе на пользу. Неужто слишком сыро было в Лондоне? Смог достал? Перепады давления? Или официальные визиты замучили?.. А может, Кира проявила чрезмерную сексуальную активность? С женщинами на отдыхе это случается! Ну, колись! Заездили племенного жеребца?.. Уж не занимались ли вы любовью на самом Биг-Бене?.. Анд-рю-ха! – потеряв терпение из-за молчания друга, Роман недовольно заерзал на месте. – Ты лом, что ли, проглотил? Сидишь как истукан! Я всего лишь спросил, как ты отдохнул! Трудно ответить?.. Че за мина – будто йогурт несвежий за завтраком попался!..
- Отлично отдохнул, - сухо сообщил Андрей, потягивая крохотными глотками виски из фляжки. – Все было на высшем уровне. Родители расстарались, наприглашали народу, развлекательная программа на высшем уровне, каждый день – праздник из праздников...
- Круто! – восхитился Ромка. – А Кира как – оттаяла? Реабилитировался перед ней? В последнее время ты прокатывал страдалицу-невесту раз за разом, так что просто обязан был компенсировать. Тем более – все страхи позади, дела в Зималетто налаживаются!..
- Да, - задумчиво согласился Жданов. – Налаживаются, Ром.
- Ну! – активно закивал Малиновский и понизил лукаво голос. – Надеюсь, после ушедших в прошлое недоразумений интимная жизнь вошла в свое русло?
- Вошла, - спокойно ответил Андрей. – Еще как вошла. На Биг-Бене совокупиться не сподобились – обошлись без экстрима. Спальня – удобней.
- И дом крепкий, - со смехом добавил Роман. – Не дрогнет от сотрясений! Значит, Кира со своими подозрениями нейтрализована? Ну, что я тебе скажу, Жданчик... Молодец! 
«Как соленый огурец», - вяло добавил про себя Жданов и попутно сделал вялый вывод: виски – та же вода, противная, дистиллированная. Разве что разрекламированная – из коммерческих соображений.
...Ощущения мучили, раздирали на части. Две недели отдыха «класса люкс». Горящие камины, хрустящие манжеты, устрицы и охлажденная на кусочках льда черная икра. Кира была неудержимой. Расслабленная, вальяжная, попивала шампанское, ворковала «по-аглицки» с гостями, жадно и с остервенением выискивала по магазинчикам обновки, обтягивала себя чем-то вызывающим и змеиным. В плане секса была ненасытной – наблюдала, похихикивая, из темного угла, выжидала, посверкивала интенсивно и хитро глазами, как кошка. Кидалась оголтело, топила в искусных ласках.
...Тело привычно откликалось на знакомую атаку. Исправно работала физиология – нарастание возбуждения, яростная работа тела, пик, разрядка... облегчение. Отупение. Горячая щека на плече. Отчаянное желание уснуть. Не сбывалось оно сразу – долго и тупо наблюдал, как плыл в окно сизый лондонский туман.
...Как глядели в окно холодные звезды и усмехался ледяной лунный лик.
...Почти не вспоминал о поганой вине своей.
...Запрещал себе помнить.
...Твердил с остервенением – с дурацким и бездарным этапом в жизни покончено навсегда.
...Получалось – внушить. Настигал сон – провал в черную пропасть с отдаленными отголосками водопадного грохота.
...В самолете по дороге из Лондона в Москву опять забылся ненадолго. Привиделось, как бьются в темное окно белые мотыльки, рвутся к электрическому свету, поскольку некуда больше им стремиться – черные тучи накрыли собой царствующее ночное светило.

- Жданов, ты слышишь меня?! – проорал, потеряв терпение Малиновский (оказывается, он уже несколько минут вещал о чем-то и страшно рассердился, не дождавшись реакции).
Ответить Андрей не успел – открылась дверь в президентский кабинет, вошла Катя Пушкарева.
- Доброе утро, Роман Дмитрич, Андрей Палыч.
...Приподнял налитые тяжестью веки – уставился на вошедшую. Дешевенькая одежда, достаточно откровенно обрисовывающая формы (господи боже, не знал...)... Прежние очки, валик на затылке, бледное лицо, вежливо-отсутствующее выражение.
Безмолвный вопрос: «Кать, это ты? Ты, которая прятала меня в шкафу от папы, спася от позора, и сжимала в ликовании кулачки, когда удалось вытянуть из ямы нечто, как повелось у нас, безнадежное? Ты, мой маленький смешной талисман, с которым все получалось, а осеннее небо было синим, когда кружил тебя после удачной сделки... помнишь?»
И безмолвный ответ: «Нет, это не я. Я ничего не помню».         

12

- Доброе... гхм... утро, Катенька, - откликнулся Малиновский достаточно бодро для того, чтобы продемонстрировать спокойствие и уверенность, и достаточно суетливо для того, чтобы выдать остатки смущения и неловкости.
На самом деле при легком характере Романа ему уже процентов на девяносто казалось, что вся эта дурацкая история с соблазнением – не более чем вымысел, изощренная фантазия режиссера – любителя экстремальных комедий с Пьером Ришаром и Жераром Депардье в главных ролях. Те тоже вечно попадали в идиотские ситуации, в которые сами же себя и загоняли, а зрители в зале дружно и с удовольствием ржали, хрустя попкорном.
В самом деле – стоит ли циклиться?.. Ну, облажались по полной программе – с кем не бывает. Почесать репу, плюнуть и растереть – только и всего. За время новогодних праздников, проведенных в вихре развлечений с хорошенькими блондинками (попадались и брюнетки – тоже ничего, и рыженькая одна – ох, огонь...), Малиновский в очередной раз пришел к позитивному выводу, сделанному кем-то из великих: хочешь быть счастливым – будь им. Удача плывет в руки к тому, кто сам идет ей навстречу. А неприятности и недоразумения – это всего лишь досадная помеха на пути. Разбежаться и перепрыгнуть.
...Самое главное везение – Катюша Пушкарева оказалась незлопамятным и благородным человеком, на совещании в присутствии заморыша Зорькина держалась уверенно, говорила сверхубедительно, а антикризисный план, который они потом тщательно изучили с Андреем, был выше всяких похвал и давал реальные шансы на радужное будущее. Это ли не щастье?
...На фоне такого мощного позитива облачко стыда и досады за свое глупое поведение рассеялось под лучами солнца, и Рома, не ограничившись одним лишь приветствием,  непринужденно добавил:
- Как, Катенька, отдохнули?
...И при этом вдруг осознал с недоумением, что при взгляде на Пушкареву что-то царапает ему взор. Некомфортно почему-то глазам – будто по соринке в каждом. Вернее... другое определение - странновато как-то. В чем именно странность, Малиновский сформулировать для себя не смог – помешала сама Катерина, которая вежливо ответила на вопрос:
- Спасибо, Роман Дмитрич, прекрасно отдохнула, - и тут же продолжила, без малейшей паузы, приблизившись к столу: - У меня хорошие новости. Я уже просмотрела отчеты – объем наших продаж вырос, все идет по плану. Есть другая проблема, она небольшая, но лучше ее разрешить поскорее. Андрей Палыч, я перечитала повнимательнее договор с Литовченко – мы кое-что упустили. Вот смотрите, - она зашуршала листами, выискивая нужный пункт. – Изначально мы оговаривали, что пятьдесят процентов предоплаты будет только на ткань, на фурнитуру – тридцать. Потом изменили – сорок процентов на весь объем продукции. Но ведь ткани мы покупаем у них мизер, всего ничего, а фурнитуры – большую партию с перспективой на несколько месяцев. В отличие от Литовченко, нам это невыгодно... понимаете?
...Нет, Жданов ничего не понимал. Ничегошеньки. Не мог осознать, кто эта чужая  девушка, сидящая перед ним, так озабоченно разговаривающая о цифрах, поправляя знакомые круглые очки на носу, явно позаимствованные у его помощницы – Екатерины Валерьевны... Что означает словосочетание «процент предоплаты», кто такой Литовченко, это вообще мужчина или женщина?.. Он, она или... оно?.. И что происходит на свете, что за окном – осень, зима, весна, лето... Ночь, утро, день?..
- Литовченко – это из фирмы «Галатея»? – дошло до более памятливого Ромки. – Кирилл Алексеевич?.. Ну, конечно! Ушлый тип, давно всем известно, вечно выискивает лазейки – как бы подешевле купить и подороже продать! Хорошо, Катюш, что вы на этом внимание заострили, пока договор в силу не вступил. Надо бы связаться с ним сегодня обязательно – да же, Андрюх?
«Андрюх» тупо молчал, и не просто тупо – совершенно по-скотски и по-кретински. Для воспитанника школы, специализирующейся на детях с отставанием в умственном развитии, - поведение  в самый раз, а вот для президента крупной компании – совершенно неподобающее, просто из ряда вон.   
...Он дико хотел разозлиться на себя за это, «вздребезднуться», как говаривала Кристина, – и не мог.
Всяческую злость затмило изумление. Открытие.
Его мир, оказывается, рухнул.
В этом мире больше не существовало Кати Пушкаревой.
Был кто-то вместо нее – и.о. Исполняющий обязанности. Искусственный заменитель. Консервант. 
...Кем была для него Катя? Гарантом успеха – да. Олицетворением наивной фразы «все будет хорошо» - да. Постоянным поводом для улыбки (ну, умела она его насмешить) – да. Трижды – да!..
Еще – не понять при чем, но все же при чем-то – синее осеннее небо, а потом черное, с круглым бледно-желтым диском луны. Странные слова – не из его, ждановского, репертуара. Не менее странные ответы на них. Морозный воздух, пар изо рта и суетливые снежинки. Игра в любовь, где он невесть почему постоянно забывал, что ИГРАЕТ.
...Нет ничего, всё в прошлом. Усилием воли вспоминается – январь за окном. Проблем в компании – выше крыши, и они сейчас как раз решают одну из них, всё во имя главной цели – сокрытия истинного положения дел в Зималетто, выкарабкивание из глубокой ямы. И давно пора сосредоточиться.
- ...Надо разрулить с этим Литовченко, пока не поздно, - уверенно заявило существо, присвоившее себе внешность и голос Кати Пушкаревой. – Я позвоню ему сегодня, прямо сейчас, Андрей Палыч, вы не возражаете?
- Нет, - услышал со стороны свой собственный голос Жданов. – Не возражаю. Делайте, как считаете нужным... Катенька.
- Ну и чудненько! – излишне оживленно подвел итог Роман. – Значит, за работу, господа и товарищи!.. Однако, пора мне... потому что до сих пор не был в своем собственном кабинете... – и повторил неуверенно, подобно попугаю: - В своем собственном кабинете не был до сих пор!.. О как...
Усиленно и не совсем естественно разулыбавшись, Малиновский бочком ретировался к дверям. Удивлялся при этом все больше и больше – соринки продолжали свербить глаза, и вдруг дошло, что, собственно, раздражает и выбивает его из колеи – дешевая, но милая кофточка Пушкаревой, обозначившая, ни дать ни взять, его любимый третий размер... Силы небесные... 
...Открытие было столь неожиданным и сокрушительным, что Рома тут же отказался приводить в порядок смутные мысли и ощущения, - предпочел отвлечься от нелепости и абсурда, найдя для себя оправдание: померещилось на нервной почве, так бывает – после стресса и последовавшего вслед за ним отходняка. 
...Когда Роман ушел, Жданов напрягся, похолодели ладони, заколотилось сердце. Вот сейчас, когда они вдвоем, наедине, и нет спасительного буфера в лице Ромки, возникнет тягостная пауза, и голоса непременно зазвучат фальшиво... И не деться никуда, между ними – всего лишь поверхность стола, черная разделительная линия...
- ...Литовченко, конечно, будет юлить, - продолжила Катерина, постукивая карандашом по папке с документами. – Он ведь уже уверовал и возрадовался, что мы потеряли бдительность. Но в конечном итоге сдастся, я уверена, поскольку контракт для него выгоден при любом раскладе.
...Ничего в ней не изменилось с уходом Малиновского – ни в тоне, ни в выражении лица, ни малейшей неестественности, ни тени, ни облачка.
- Чтобы не затянуть переговоры до бесконечности, можно применить проверенный прием, - добавила Катя и улыбнулась. – Помните, как с директором банка? «Спасибо, до свидания, мы идем в другой банк, где руководство более сговорчиво». Подействовало безотказно.
...Это было уже слишком.
Она УЛЫБАЛАСЬ! Сдержанно, без панибратства, но вполне искренне и безмятежно. Андрей шкурой ощущал – Катерина не маскировалась, не «держала лицо», не изображала безразличие – НЕ ИГРАЛА, была такой, какая есть. Абсолютно равнодушной к его персоне. Ошалевший Жданов вдруг подумал, что дорого отдал бы за ненависть или печаль в ее глазах, и тут же изумился, устыдился этого необъяснимого желания – что за чушь?
...Любила ли вообще его эта девочка – так, как утверждала в номере гостиницы под отдаленный шум воды из крана-водопада?..
...Она любила. Той ночью он поверил ей безоговорочно, раз и навсегда. Было что-то в той ночи больное и истинное – навыворот, когда сам воздух, его состав исключает малейшую фальшь. Жданов помнит всё до мелочей – холодный атлас покрывала, тени на полу вперемешку с лунным светом, тихий Катин голос: «Это я во всем виновата». Как она уходила, а он хотел нестись следом непонятно зачем – и запнулся о фразу: «Выключите, пожалуйста, воду». Слова были ледяными, металлическими, с длинными острыми зубьями, они защелкнулись на его ногах, как капкан на хищном звере, и лишили возможности двигаться.
...Она любила. Значит... Это что же получается... Любовь может закончиться вот так – стремительно, в один миг? Раз – и нету? Опустошил бутылку с каким-нибудь спрайтом или колой, пластмассовую упаковку – долой, в мусорный бак, и всё – счастлив и свободен, и жажда не мучает? Если объект любви оказался недостойным чувств, обнаружил низость и подлость – любовь к нему, какой бы пламенной ни была, исторгается мгновенно – путем рвотных позывов? Отрезается скальпелем? Вытекает вместе со слезами – единым мощным потоком, а потом – осушение и облегчение... Освобождение?..
Что он вообще знает о любви? О химии ее возникновения, агонии и смерти?..
«Выключите, пожалуйста, воду». То есть: поверните кран, перекройте ливень, остановите водопад. С последней упавшей каплей всё закончится.
...Катя спокойна.
...Спокоен Ромка.
...Всё прошло.
Что же он-то, Жданов, мается так по-идиотски?! Откуда это кощунственное желание – увидеть грусть в Катиных глазах или некий негатив, неприязнь... обиду?.. Зачем ему – чтобы эти мучительные чувства продолжали жить в Катерине? Мало ей терзаний и унижений?! Она освободилась, она выздоровела – РАДОВАТЬСЯ НАДО! А не выть беззвучно, откуда-то из глубины живота, как волку в глухом зимнем лесу, отставшему от стаи и оказавшемуся в полном одиночестве!
- Как думаете, Андрей Палыч, в ситуации с Литовченко такой прием сработает? – мирно спросила Катя.
...Черт!
Он уже упустил нить разговора и опять не помнит такой фамилии – Литовченко, кто... или, вернее, ЧТО это вообще такое – «он, она, оно!». А речь опять об этом «некто-нечто» - как завел кто-то ключиком помощницу президента, не остановится, пока завод в механизме не закончится!
...Вся муть, маета, свинцовая тяжесть, накопившаяся внутри, рванули наружу и выплеснулись в резком, почти до грубого, тоне: 
- Вы у меня спрашиваете, Катенька? Зачем? Вы же знаете обо всем лучше меня – и про приемы, и про ситуации! Вам мои советы не нужны, ведь до сих пор всё, что в этой компании происходило плохого и неверного, шло от меня, а всё, что от вас, - оборачивалось плюсами и выгодой! Одна ваша голова стоит пятнадцати моих, и толку от ваших действий в сто раз больше, чем от действий нерадивого президента! Это мне, наоборот, надо каждую минуту бегать к вам за консультацией, чтобы, не дай бог, чего-нибудь опять не напортачить!
...Выдал тираду – и ужаснулся. Стало стыдно до жара в щеках и испарины на лбу (этого еще не хватало!). Дико злясь на себя, Жданов выдавил:
- Простите.
...Осторожно поднял глаза, готовясь увидеть обиду и упрек на лице Катерины. Не было ни того, ни другого – одно лишь отстраненное сочувствие. Ну, разумеется – он жалок теперь в ее глазах, как нюня последний, тряпка половая, неспособен на элементарное – сосредоточиться на рабочих моментах, действительно важных! НЕВЫНОСИМО!
...Хоть бы ушла она поскорее в свою каморку и не показывалась оттуда!
- Так нельзя, Андрей Палыч, - спокойно и негромко произнесла Катя. – Так не годится. Давайте в последний раз подведем черту, иначе у нас не получится работать вместе, а на доведение нашего плана до конца понадобится максимум усилий и сосредоточенности. Я понимаю, что раздражаю вас своим присутствием, что вам неприятно меня видеть. Поверьте, для меня Зималетто теперь – это не то место, где мне хотелось бы находиться. Но я не могу уйти прямо сейчас, поскольку принимала непосредственное участие в известных вам событиях, а «Ника-мода», несмотря на генеральную доверенность, остается юридически в моих руках. Я не имею морального права отстраниться от работы над выходом из кризиса, я смогу это сделать только тогда, когда позитивные процессы наберут такие обороты, что Зималетто реально не будет ничего угрожать. Я думаю, такая ситуация  сложится уже к совету директоров, то есть к началу марта. Разумеется, при условии, что мы будем действовать слаженно и не отступим от намеченного курса. Если совет пройдет успешно и липовый отчет примут акционеры – это будет равнозначно победе. Расплата с оставшимися долгами станет вопросом двух-трех месяцев, и с этим вы вполне справитесь без меня. Сразу после совета я уволюсь – я вам обещаю. Я и сама стремлюсь именно к этому. Только чтобы всё получилось – надо работать. Очень напряженно, четко и понимая друг друга. СЛЫША друг друга. Давайте потерпим, Андрей Палыч. Это не так трудно и не так долго, как вам кажется.
...Катя глянула на часы и поднялась с места.
- Я пойду, надо позвонить Литовченко.

...Полчаса спустя Жданов сидел в баре перед чашкой с остывшим нетронутым кофе и пил из фляжки виски. Ему было наплевать, что делает он это в самое неподобающее время – утром, в начале рабочего дня, что на него косится бармен, а также снующие туда-сюда сотрудники компании. Тем более что голова оставалась предательски ясной.
...Он заметил еще в Лондоне, что стал пить гораздо больше, чем раньше, и в разное время суток. Отчасти того требовал предложенный Кирой напряженный график их активного отдыха – алкоголь расслаблял, развязывал язык, способствовал вхождению в нужное состояние. Правда, для этого требовалось увеличение дозы – привычное количество «горючего» уже не действовало. Спиртное хоть как-то скрашивало пейзаж за окном, расцвечивало сизый лондонский туман в некое подобие радуги. Притупляло тоску.
...После разговора с Катей, особенно от ее последнего монолога, от тоски не осталось и следа – ее сменила ярость, темное варево, неслышно булькающее в котле.
...Маялся, переживал, дурак! Места себе не находил!
А с Катериной всё в порядке!
Она живее всех живых и разумнее всех разумных! Талдычила про своего Литовченко... Фиговченко, Хреновченко... с таким самозабвением, как будто контракт с ним – вообще главная цель всей ее правильной жизни!
А до Андрея Жданова ей – как до мухи-дрозофилы – ни малейшего дела нету! Смотрела на него... снисходительно-сочувственно... чуть ли не брезгливо!.. Хотя нет, брезгливо – не то. Брезгливо – это хоть какое-то проявление эмоций. Не абсолютный ноль! Не дырка от бублика!
...А речь какую производственную загнула – хоть с трибуны ее двигай, под овации восхищенной публики!
И так легко упомянула про липовый отчет, со здоровым цинизмом и расчетом, а раньше напрягалась, мучилась, преодолевала себя, как честная пионерка, которую заставляют солгать перед родимым пионерским отрядом...
...Впрочем, о чем это он! Это другая Катя напрягалась, мучилась и преодолевала. Эта – невозмутима и собранна, тонкости и нюансы ей по фигу... Точна, как самый совершенный компьютер, и  мечтает уйти из Зималетто, потому что «это не то место, где она хотела бы находиться».
...Ну и отлично! Все правильно. Все именно так, как и должно быть. Новая Катерина Пушкарева права – надо сосредоточиться на работе, разделаться с неприятной историей, выбраться из трясины и забыть обо всем. К этому готовы все – сама Катя, Малиновский... и он, Жданов, тоже готов.
...Будет готов – с завтрашнего утра. Завтра – встанет в строй, пошлет на три веселых буквы мирюхлюндию и дурацкие мысли-атавизмы. Еще покажет, каков он в качестве президента компании, вгрызется в дела, перестанет есть или спать, если понадобится, - все сделает ради общего дела. И пить перестанет, потому что все равно без толку – не действует. Завтра...
...Сегодня – нет. Не готов. Очень хочется помедлить, побыть еще в этом состоянии гимнаста, зависшего над пропастью. Качаться на веревке над обрывом и ни о чем не думать. О том, например, что нет больше Кати, его Катеньки, и синего осеннего неба нет, под которым кружил ее после удачных известий из банка – насчет кредита... Нет ничего, погребено под землей, он всё убил. Осталась серая куцая дымка за окном, виски, превратившееся в дистиллированною воду, и холодная готовность функционировать дальше – во имя компании.

* * *

...Вечером того же дня, под самый конец рабочего времени, в Зималетто нагрянул Александр Воропаев. Редкий гость, неожиданный, учитывая то, что никаких эпохальных событий в компании не происходило и важных совещаний не было назначено. То, что Александр Юрьевич в самом распрекрасном расположении духа, понял даже Потапкин – судя по тому факту, что «пришелец» мурлыкал под нос нечто оптимистичное и бравурное, напоминающее какой-то классический марш, поинтересовался у охранника, как его самочувствие и не слишком ли давит атмосферный столб, а двум моделькам, змейками проскользнувшим мимо, отвесил щедрые комплименты, от которых пташки зарделись и смущенно захихикали.
...Далее Александр грациозной походкой льва в пустыне прошествовал по коридорам, очутился в приемной президента и, широко улыбаясь, осведомился, обращаясь к мрачной Клочковой:
- Господин Жданов у себя?
- Нет, - буркнула в ответ, шмыгнув носом, расстроенная перманентными неудачами в своей жизни Виктория, - уехал на встречу с господином Полянским по поводу... этого, как его... лизинга.
- Лизинга? – легко рассмеялся Воропаев. – Как это, право слово... эротично. Впечатляет.  Браво Жданову. А Екатерина Валерьевна на месте?
- На месте, - хмуро ответила Вика. – У себя в конуре, где ж ей быть. Она там  поселилась пожизненно и безвылазно.
- Спасибо, - осклабился, демонстрируя улыбкой венец труда лучших стоматологов Москвы, Сашка, и толкнул заветную дверь. Насмешливо оглядел президентский кабинет, выхватывая взором изъяны – то, что ему категорически не нравилось и надо было бы срочно поменять. Вот только придется подождать. Хорошо, что недолго. 
...Дверь в каморку была приоткрыта. Мягкий жест, не требующий усилий, - и взгляду Александра предстала картина маслом: в убогом помещении, тускло озаряемом скудным светом настольной лампы, - фигурка в брюках и кургузой кофточке. Вот только странно... За нелепостью и ширпотребом впервые видятся приятные глазу округлые бугорки, волнующие очертания... Что за чертовщина?.. Или день такой необычный сегодня, день открытий и удивлений?..  В последний раз это был смешной раскрашенный попугай, не способный вызвать ничего, кроме прилива остроумия и колик в животе, а теперь... что-то очень сильно изменилось. 
...Эта странная девушка давно ему небезразлична. Лирика тут ни при чем – бесит, возбуждает и интригует ее гибкий, филигранный ум. Давным-давно уверен – всеми своими успехами Андрей Жданов обязан своей помощнице. Именно она сорвала, изничтожила  все планы Воропаева по опущению Андрюши – в плане завязок с Краевичем и «Ай-Ти Колекшен», по поводу несостоявшейся взятки.
...Ну не раскусить было мисс Пушкареву – никак. Зато теперь настало его время – все козыри у Воропаева в руках. Прежде всего ему хотелось прийти именно к ней – к достойному сопернику, к существу-загадке, скрытому от него за очками-броней.
- У вас есть вопросы, Александр Юрьевич? – дипломатично осведомилась Катерина, усаживаясь на свое место и доброжелательно глядя на незваного гостя. – По поводу выплат дивидендов? Я уже говорила вам – задержки возможны, но не более, чем на несколько дней, так что...
- Нет, нет, - Воропаев поднял руку и повел ладонью в воздухе, словно стирал всё, что было когда-то сказано прежде. – Я не за меркантильным вопросом явился, Екатерина Валерьевна, и черт с ними, с выплатами. Я изначально решил было сунуться к Андрюше, у меня к нему давний счетец... Но прынца не оказалось на месте, и это, как я сейчас понимаю, даже к лучшему. Вы поймете меня гораздо быстрее и просечете ситуацию лучше, чем он. Мне вообще давным-давно хочется иметь дело с вами, а не со Ждановым. Спросите – почему? Да потому что вы умны – на беду Андрею Палычу. И преданы ему по непонятной причине – это уже на беду себе самой. Помните, я говорил вам – дни ждановского президентства сочтены и в ваших интересах играть на моей стороне. Вы тогда не прислушались, и совершенно напрасно. Но теперь это не имеет значения, потому что... Игра закончилась, Катенька, и я спешу сообщить вам это. И мне радостно – что именно с вами я делюсь свежими новостями. Как с достойным противником, которого в перспективе хотел бы иметь в качестве полноправного партнера.
...Высказавшись, Александр продолжил прожигать Катерину насмешливым взглядом, наслаждаясь произведенным эффектом и удивляясь попутно – что же такое с нелепой пигалицей случилось, отчего она преобразилась?.. Ну, не благодаря же дешевенькой обновке, хотя и обозначила она рельефы, о которых трудно было прежде догадаться... Нет-нет, тут другое что-то. Нечто исконное. Изнутри...
- Не понимаю вас, Александр Юрьевич, - мило улыбнулась Катерина. - О чем вы говорите?  О каких таких тайнах Мадридского двора? Загадки и ребусы меня не прельщают, мне просто некогда их разгадывать – слишком много работы. Если это все просто ваши домыслы, которые вам зачем-то понадобилось донести до меня, то, простите...
- Да хватит! – резко перебил ее Воропаев и бросил на стол журнал в коричнево-бежевой обложке. – Узнаете изданьице? Это «Экономический вестник», вышедший месяц назад, в который я – в силу обстоятельств - только вчера удосужился заглянуть. Там черным по белому написано, что компания Зималетто – БАНКРОТ. Заложена за долги. Будете утверждать, что вы не в курсе? Или что все это журнальная утка?.. Не тратьте время, Катенька. Я не поверю. Честно – не удивился, когда осознал истинное положение дел. Я с самого начала знал, что Андрюшино президентство обернется подобной катастрофой. Это ведь только вы верили ему – как мессии, сошедшему на Землю с целью осчастливить человечество, а потом вам пришлось суетливо прикрывать его позорные грешки. Жалкая участь. Получилось - кина не вышло, кинщик заболел. Мне стоит снять телефонную трубку, набрать номер Павла Олеговича – и Андрюше конец. Я, собственно, так и намерен сделать, просто очень хотелось видеть вашу реакцию. Я вас уважал, Катя, и звал на свою сторону. Вы отказались. Так рыдайте – ваша игра тоже окончена.
...Иронично прищурившись, Саша наблюдал за выражением лица Пушкаревой. Ему очень хотелось, как стервятнику, клевать мертвечину и танцевать на костях – дико желалось паники и ужаса от оппонента. Только не получалось торжества -  холодные и насмешливые глаза Катерины настораживали, раздражали  и сбивали с толку.
- Я поняла вашу мысль, Александр Юрьевич, - Катя широко и безмятежно улыбнулась. – Вы были очень убедительны и красноречивы – сняла бы шляпу, если б она у меня была. А теперь помолчите, пожалуйста, и послушайте – мне тоже есть что сказать.

0

7

14

...Не обнаружив ни малейшего страха и замешательства на лице помощницы президента Зималетто, Воропаев насторожился еще больше. Но это было бы еще ничего – ясное дело, стойкая девочка, по всему видать - поднаторела в умении держать марку и делать мину при плохой игре. Работая под началом Андрея Жданова, еще не тому научишься. Но вот как переварить этот новый облик – при минимуме изменений во внешности? Вообще сообразить – при накопленном опыте и знаний о женщинах – в чем, собственно, обновление? Почему то, что раньше казалось нелепым и смешным до неприличия, сейчас обрело странную гармонию и некую глубину и таинственность, диктующуюся чем-то внутренним... И все это отдает... черт его знает... Холодным отблеском стали, что ли?..
...Сашка еще не успел толком изумиться самому себе – что сознание выплескивает метафоры (именно за них ненавидел в школе литературу, предпочитая язык цифр и формул), – а Катерина уже продолжила, чуть склонив голову набок и едва уловимо улыбаясь (губы при этом не участвовали, смешливые энергетические лучи шли, кажется, из глаз, скрытых  - странное сожаление по этому поводу - за дурацкими очками):
- Совершенно верно, Александр Юрьевич, Зималетто – банкрот. Информация в «Вестнике» верна на все сто процентов, солидное издание не позволяет себе публиковать «утки», вам ли не знать. Вы сейчас уверены, что в руках у вас – бомба, способная сотрясти компанию, поставить всё с ног на голову, а самое желанное для вас – свергнуть Андрея Павловича с пьедестала, то есть, проще говоря, выдворить его из президентского кресла. А правильно читаю ход ваших мыслей?
- Правильно, - задумчиво согласился Воропаев, которому все больше и больше становилось неуютно – от отсутствия паники в облике и голосе непостижимым образом изменившегося оппонента. 
- Ну и замечательно. Меня очень радует наше взаимопонимание, - Катерина сделала что-то невероятное для человека, который просто обязан нервничать в сложившейся ситуации, - достала из ящика стола шоколадную конфетку, спокойно развернула фантик и надкусила лакомство. Деловито поискала глазами, чем бы запить, и потянулась к кружке с остывшим чаем.
...Саша понял только одно – что он вообще ничего не понимает и победного танца на костях не получается. Сплошной цирк какой-то, на арене – клоун Дурашка, над которым все издеваются – ну, амплуа у него, у бедолаги, такое.
- Не перестаю удивляться тому, какими разными бывают люди, - продолжила меж тем Катя, прихлебывая чай. – Нет, не хорошими и плохими, добрыми и злыми, а просто разными. Взять, к примеру, меня и вас. Если бы я узнала, что весь капитал моей семьи, благополучие близких людей под угрозой, я бы немедленно забила во все колокола. Бросилась бы созывать на срочное совещание акционеров. Выяснять подробности и детали. А самое главное – искать пути для спасения. Не исключено, что кричала и ругалась бы, метала гром и молнии. Но это – попутно, для активизации мыслительной деятельности. И уж точно – вид поверженного виновника сложившейся ситуации меня бы не утешил, разве это помогло бы спасти мои деньги? Вы же, Александр Юрьевич, поступили совершенно иначе. Прежде всего – пришли в распрекрасное расположение духа. Вы представили себе позорное разоблачение Андрея Жданова – и удовольствие от предвкушения затмило даже грозящее вам и вашей семье разорение.
- Вы читаете мне мораль? – холодно усмехнулся Воропаев, разозлившийся не на шутку. – Вы – принимавшая непосредственное участие в процессе развала такого мощного предприятия? Браво, Екатерина Валерьевна! Заметьте – вы рисковали не своим, а чужим капиталом! Я удивляюсь – как вам хватает смелости и... не побоюсь этого слова – наглости сидеть и спокойно смотреть мне в глаза! Вам вскружила голову высокая должность помощника президента компании? Да это только красивые слова, а на деле – вы шестая спица в колеснице! А после моего звонка Павлу Олеговичу вас не возьмет на работу даже на место гардеробщицы ни одна мало-мальски приличная фирма!
- Вы уже второй раз упоминаете о звонке Павлу Олеговичу, - Катя улыбнулась. – Вместо того чтобы снять трубку и набрать наконец лондонский номер – как сделала бы я, например, простите за эти невольные сравнения. И не только потому, что желаете растянуть удовольствие во времени – вас раздражает скудость информации, которой вы обладаете, - всего лишь о факте залога. Вам хочется знать больше. Вам хочется знать всё. Едва ли вы рассчитывали выведать детали у меня – все ваши прежние попытки закончились ничем. Думаю, вы планируете подключить компетентного человека для сбора разведывательных данных... Например, Ярослава Борисовича. Или уже подключили?
Александр ощутил, что разрастающаяся в душе злость входит в стадию самого настоящего остервенения. Буквально час назад он связался по телефону с Ветровым и велел ему расшибиться в лепешку, влезть без мыла куда возможно и куда невозможно, но выяснить, черт побери, все подробности залога и что это за компания, в кабалу к которой угодило Зималетто. А с легкостью раскусившая его планы пигалица сидит, как ни в чем не бывало, попивает чаек, грызет конфетку, глаз не прячет и дерзко говорит с ним, как... как... как С РАВНЫМ!
- Да кто вы такая? – ухмылка покинула лицо Воропаева, черты его в своей резкости стали одновременно отталкивающими и притягательными. – Кто вы такая, чтобы хамить мне, словно я – ваш нерадивый подчиненный? Андрюшино покровительство разум застило? Ну и где вы очутились вместе с его покровительством и с ним самим? По уши в дерьме, несравненная моя! Я был слишком преувеличенного мнения о ваших умственных способностях!
- Разве я хамлю? – ресницы Катерины удивленно взлетели вверх. – Я только позволила себе предположить, что вы предпринимаете какие-то шаги для прояснения ситуации, и если так – то утруждаетесь совершенно напрасно, потеряете драгоценное время. Я готова рассказать вам всё до мельчайших подробностей, это быстрее и проще. Знаете, один из любимых мною афоризмов Станислава Ежи Леца: «Давайте играть, открыв карты. То-то будет азарт!» Сыграем в открытую, Александр Юрьевич?
...Да эта девчонка просто издевается над ним, когда просто обязана при подобных обстоятельствах дрожать, бледнеть, умолять, валяться в ногах, бухнуться в обморок, в конце концов!
- Меня не интересуют игры с вами, - прошипел Воропаев, перегнувшись через стол и стараясь сжечь нахалку взглядом, - ни открытые, ни скрытые. И слушать вас я не собираюсь – вы несколько месяцев подряд лихо водили за нос акционеров, доверяющих вам, и новая порция лжи мне не нужна. Я всё выясню сам, у меня надежные источники, и это вопрос нескольких дней. Вам я могу одно посоветовать: сушите сухари в дорогу и просите политического убежища где-нибудь в Камбодже. Можете не сомневаться – я выйду на руководство той компании, в силках которой оказалось Зималетто, раньше, чем ваш самолет приземлится в пункт назначения!
- Гораздо раньше, - подхватила с энтузиазмом Катерина. – Я нисколько не сомневаюсь в ваших способностях. А можно задать нескромный вопрос – что вы собираетесь сказать этому самому руководству? Какими мерами на него воздействовать? Личным обаянием? Ведь у вас нет таких денег, чтобы вызволить Зималетто из застенков. Даже вот этот ваш восхитительный галстук баснословной цены – по существу собственность компании, которая проглотила Зималетто вместе с потрохами. Или вы будете взывать к христианскому милосердию? Едва ли вы питаетесь иллюзиями, что акулы бизнеса оперируют подобными призрачными понятиями...
- А это уж мое дело! – теперь разъяренный Александр почти рычал. – Вас оно не касается! Доберусь до этих пронырливых людишек – и сориентируюсь! Вы плохо знаете меня, Екатерина Валерьевна, если уверены, что для меня главное – насолить Андрюше, а не благополучие моей семьи. Андрюша уничтожен и так, дни его царствования сочтены, теперь дело его чести – застрелиться, а мое дело – попытаться спасти компанию отца! Вы спрашиваете, каким образом? Да я на всё готов. Обаяние, говорите? А почему бы нет? – губы Саши разъехались в сардонической усмешке, он был слишком зол и взбешен поведением Пушкаревой, поэтому практически полностью прекратил «фильтровать базар». – Заранее извиняюсь, если покороблю ваш слух, но иногда переспать с какой-нибудь мымрой, находящейся «у рычагов»,  – это верный путь к успеху. Исходя из моего опыта, зачастую если в верхах какой-то крупной фирмы активно крутится особа женского пола – это почти стопроцентный факт, что она не удовлетворена личной жизнью. Такие дамочки берутся нахрапом – на «раз, два, три», и ими потом можно манипулировать как угодно. Я вас не слишком шокировал?
...К неудовольствию и досаде Александра, Катерина не только не смутилась и не передернулась от услышанного – опять повела себя совершенно невероятно. Сняла вдруг очки, откинулась на спинку кресла и расхохоталась с таким искренним самозабвением, что воспринять это как актерскую игру было совершенно невозможно, даже если представить на секунду, что перед ним величайшая актриса всех времен и народов.
...Ошалевший Саша наблюдал за смеющейся Пушкаревой и ощущал себя в аду, в таком круге, в котором всё более жестоко и изощренно, нежели бултыхание в кипящем котле. Там, где над ним откровенно изгаляются и потешаются, а  он ничегошеньки не соображает – каким образом, почему, из-за чего вдруг превратился в посмешище? И кто хохочет над ним, КТО?!
- Извините, Александр Юрьевич, - Катя выпрямилась, вытерла платочком влажные глаза (изумленный Воропаев успел узреть, какие они большие, необыкновенные – темное золото, яхонт, яшма – странные ассоциации, ведь оттенки не совсем те -  и... глубина). – Не удержалась – очень уж повеселили вы меня. Насчет мымры, с которой стоит переспать – и проблемы снимаются так же легко, как перчатка с ладони. Знакомая история...
- Вам знакомая? – Александр усмехнулся, сделав упор на первом слове.
- Ну да. Например, по фильму «Служебный роман», - Катя спокойно кивнула. – Только там ставки были другие – всего лишь пятьдесят рублей прибавки к жалованью. Но времена меняются, вместе с ними и ставки растут... Значит, вы надеетесь применить вашу сокрушительную... харизму против кредиторов Зималетто и будете особо рады, если удастся нарваться на неудовлетворенную мымру? Спешу сообщить вам – вы очень везучий человек, родились, можно сказать в рубашке, поскольку именно от такой мымры зависит ваша судьба и деньги. Президент компании «Ника-мода», которой заложено Зималетто, - я, Екатерина Пушкарева. Начнете очаровывать меня прямо сейчас или вам понадобится какое-то время на реанимацию и реабилитацию?..
...Не припоминал Воропаев за всю свою жизнь ситуаций, когда не хватает воздуха – не то что произнести хоть слово – хотя бы выражение лица удержать в рамках. Осознал истину сразу, поверил сразу, ужаснулся – как же самое логичное и очевидное не пришло ему в голову? Жданов отдал Зималетто... ПУШКАРЕВОЙ... Ну, разумеется, как же он, остолоп, сразу недопетрил и не оценил правильно столь вопиющую, хамскую самоуверенность этой выскочки из табакерки! Ну, надо было догадаться – она, самоуверенность, стоит на прочном основании, а не на мыльных пузырях,  за всем этим одно простое и исчерпывающее слово - ВЛАСТЬ!..
...А самое поразительное – не только это тревожит и сбивает с толку. Вернее – не СТОЛЬКО это.
...Эта коварная «дама пик», которой он с первого дня не доверял, всего и сделала, что сняла с себя очки, когда хохотала... что-то бледное, прозрачное, пронзительное, тонкое, не укладывающееся ни в одну схему... Хрустальное и металлическое одновременно. Примитивное, некрасивое и... невероятное, волнующее и страшно раздражающее.
...До сих пор Воропаев стоял, опираясь ладонями о стол, а тут не выдержал, сел – как обрушился. Отрывисто произнес, не поднимая глаз:
- Значит, вы. Я мог бы догадаться. И чего вы хотите за то, чтоб вернуть Зималетто его хозяевам?.. Впрочем, глупый вопрос по отношению к вампиру-оборотню. Чего вы можете хотеть... Ясное дело. Крови. Денег. Сколько?
- Да Бог с вами, Александр Юрьевич, - Катерина отсмеялась, стала серьезной, обыкновенной, деловитой, снова хлебнула из кружки чаю и нацепила на нос очки (он поразился – причинила ему почти физическую боль этим действом, скрыв что-то непостижимое, вроде как возможность разрешить некую тайну, вписать в ребус недостающие буквы). -  Повеселились и хватит, что ж мы все о триллерах. Давайте по существу. Я действительно являюсь президентом компании «Ника-мода», поглотившей Зималетто. Если вас интересуют подробности – я расскажу, но мне кажется почему-то, что это сейчас не самое главное. Руководством был допущен ряд серьезных ошибок, плюс сыграло свою роль роковое стечение обстоятельств. Деньги свои вы сейчас вынуть не сможете – они арестованы, как и всё прочее имущество. У вас всего два пути. Первый. Поднять немедленно большой шум с публичной поркой и отсеканием голов всем виновникам. Путь эффектный и принесет вам немалое удовольствие, я бы даже интимнее выразилась – удовлетворение. Только оно будет, хоть и ярким, но  кратковременным – быстро наступит насыщение, отупение, вокруг – одни руины и спасать больше нечего. Враг повержен, карман пуст, победный туш сменился карканьем воронья.
- Давайте без аллегорий! – буркнул Воропаев, внимательно и цепко следя из-под прищуренных век за выражением лица Пушкаревой. – Переходите ко второму пункту.
- Второй, - согласилась, кивнув, Катерина. – Совсем неэффектный, будничный, даже скучный. Зато конструктивный и необременительный. Вам ничего не придется делать, задача предельно проста – просто не мешать нам работать над выходом из кризиса. Я уверена на сто процентов, что через несколько месяцев долги будут выплачены, Зималетто встанет на ноги и начнет получать прибыль. Вы не потеряете ни рубля из своих капиталов, я ручаюсь.
- Интере-е-есно... – протянул Саша холодно и насмешливо – он уже более-менее пришел в себя от потрясения и смог откинуться на спинку кресла и скрестить руки на груди. – Вы предлагаете мне участвовать в сокрытии правды от Павла Олеговича и прочих акционеров? А вам в детском саду воспитательница не объясняла, что врать нехорошо?
- А я не ходила в садик, Александр Юрьевич, - доверительно сообщила, чуть понизив голос, Катя, словно речь шла о страшной тайне. – У меня очень много пробелов в воспитании, и я далеко не идеал, свято соблюдающий десять заповедей. Ложь мне претит, но в данном конкретном случае считаю нецелесообразным посвящать в проблемы Зималетто всех членов совета директоров – хотя бы потому, что это наверняка внесет сумятицу и, не дай бог, повлечет за собой отклонение от антикризисного плана, чего ни в коем случае нельзя допустить.
- Ушам не верю, - задумчиво произнес Воропаев, продолжая усиленно сканировать собеседницу взглядом. – Выходит, вы уверены в своей правоте, и не просто уверены, а на все сто процентов. Иными словами – вы тут самая умная. Это вам кто-нибудь сказал или вы сами так решили?..
Не дождавшись ответа на издевательский вопрос, он мрачно добавил:
- Назовите хоть одну внятную причину, исходя из которой я должен поверить вам.
- Бессмысленно, - Катерина улыбнулась и легонько пожала плечами. – Зачем называть? Вы ведь УЖЕ верите мне, хотя осознание этого для вас невыносимо.
...Александру дико захотелось что-то разбить, сокрушить, взорвать, растоптать, на худой конец смять и растереть в ладонях – до того бесила его правота этой непостижимой девушки, угадывавшей в нем буквально всё. Он действительно верил ей, был уничтожен логикой ее слов, корежило изнутри, что, по сути, ему нечем, кроме ёрничанья, возразить. Как легко она завоевала свою победу – даже не напрягаясь особо, и всё с улыбочками, с острыми фразочками и невинно хлопающими ресничками!
...Всегда знал, что эта девица, как пришелец из неведомых миров, ни на кого не похожа и таит в себе нечто невероятное, неподвластное разуму. Но чтобы НАСТОЛЬКО она его потрясла, и без последствий для собственного здоровья?!
- Ваше решение, Александр Юрьевич? – миролюбиво осведомилась Катя. – Или вам нужно время на обдумывание?
...Нет, ему не нужно было времени. Хватило нескольких секунд, чтобы всё решить. Определяющими факторами оказались упрямый азарт и глубинное темное золото (яхонт, яшма?..), скрытое за круглыми старушечьими очками.

* * *

- Ты выложила Воропаеву всю правду о наших делах? Всю?! – задохнувшийся от удивления Зорькин невольно заговорил громче обычного, и Катерина поморщилась:
- Не кричи, пожалуйста, у папы обостренный слух.
...Они сидели на диванчике в комнате Пушкаревой поздним вечером тех же растянутых в вечность суток, первого рабочего дня после новогодних праздников, и в черный проем окна сквозь неплотно задернутые шторы тускло светила луна. 
- Что мне было делать? – глаза Кати закрывались от усталости, приходилось то и дело тереть их кулачками и встряхивать головой. – Он прочел тот злополучный «Вестник». Я с самого начала этого боялась, но все-таки надеялась на лучшее... Если учесть, что у Александра Юрьевича в осведомителях пронырливый Ярослав Ветров, шансов, что он не докопается до всей правды, не было никаких. Я и отправилась ва-банк. Ты не представляешь, Коль, чего мне стоило говорить нормальным голосом и даже шутить – наверное, килограмма полтора за полчаса потеряла... До сих пор голова кружится и в ушах звенит.
- Значит, он согласился не разглашать истинное положение дел? – Николай озабоченно поскреб затылок. – И ты ему доверяешь? Думаешь – не подставит в самый последний момент? Ты что, не знаешь, что этот тип из себя представляет?..
- Да знаю, - вздохнула Катерина. – Знаю, конечно. Только выбора-то нету. Воропаев сказал, что будет молчать при одном условии – если я посвящу его во все дела и буду докладывать о малейших изменениях в ситуации регулярно. Я согласилась...
- Регулярно докладывать? – Колька поежился от невесть почему охватившего его озноба. – А как это будет происходить конкретно, на практике? Вы будете по вечерам запираться у тебя в каморке или встречаться в баре за чашечкой кофе?..
- Да откуда я знаю! – вяло отмахнулась она, позволив, наконец, голове воссоединиться с призывно манящей подушкой. – Как будет, так и будет. Это уже детали. Главное – чтобы всё получилось, чтобы Зималетто выбралось из болота, чтобы всё закончилось, наконец... и я бы смогла... Я бы... смог... ла... – что именно она бы «смогла», сил озвучить уже не получалось.
- Кать, а Жданову ты про это расскажешь? – тревожно поинтересовался Зорькин, осознавая, что подруга вот-вот провалится в сон и больше ничего он у нее не выпытает. – Разве он не должен знать?
- Нет... – прошептала, не открывая глаз, Катя. – Нет, это лишнее... Андрей Палыч... он... горячий слишком, может взорваться, пойти на обострение и этим все испортить... Я уж сама, Коль, сама с Воропаевым разберусь... Ты иди, ладно? Я очень устала... Сумасшедший день... понимаешь?..
- Понимаю, - вздохнул Зорькин. – Понимаю...
...На самом деле финансовый директор «Ника-моды» мало что понимал. Наиглавнейший неразрешимый вопрос – что стряслось с Катькой Пушкаревой, верной его подругой, уже изученной, казалось бы, на сто рядов?.. Почему он в последнее время смотрит на нее, слушает – и не узнает? И случилось всё... как-то в одночасье. Одномоментно. Р-р-раз – и «здравствуйте, незнакомка». Вроде внешне всё на своих местах - ну, одежду немного сменила, ну взгляд какой-то совсем уж взрослый, отстраненный, размытый, с поволокой... Так ведь всё равно - она самая, не чужая, та же Катька. В той же комнате, в той же квартире, и пирожками пахнет так же божественно... А поди ж ты - подчас не знаешь, как и заговорить. Помалкивает, темнит чего-то. Уходит в себя, замыкается, засматривается на ночное небо, шевелит губами – вроде вся здесь и в то же время вся там... за облаками, в каких-то грезах.
...Катя спала, по-детски сунув ладонь между щекой и подушкой. Коля тихонько вздохнул и поднялся, сообразив, что пора отчаливать. Уже приоткрыл дверь, и тут спину царапал тихий шепот человека, не контролирующего себя во сне, забывшего, кто он есть и каким стал:
- Андрей...
Остолбеневший Николай замер, обернулся. Катерина дышала ровно, глубоко, окончательно отчалив за грань реальности. На ее щеке удобно расположились лунные блики.

* * *
   
...Изогнутый коридор-тоннель наводил ужас. Не потому что был мрачным и неосвещенным – страх вызывали невесть откуда рождающиеся звуки. Шел наугад, ничего не видя и не разбирая, изредка натыкаясь на ледяные, сочащиеся влагой стены. Хрустело что-то под подошвами ботинок, ноги то и дело увязали в мерзкой жиже. Просвета впереди не было.
...Краешком сознания Жданов осознавал, что спит, что всё это сон – стоит напрячься, и можно выбраться из дурацкого лабиринта. Вроде напрягался – но ничего не выходило. Тоннель не отпускал.
...Вместо вожделенного просыпания – упорное стремление понять природу мучающих звуков. Что это – хлюпанье грязи под каблуками, чье-то навязчивое бормотанье, свистящий шепот?.. Ответов не было. Одно упорное продвижение вперед – невесть куда и зачем, с какой целью. Рывок – выдернута из коварного, вязкого плена нога. Еще рывок – выдернута другая...
...Потом вдруг открылось обширное пространство, тускло освещенное непонятным источником, чем-то мертвенно-бледным, напоминающим лунный лик. Повсюду – мелкие овраги, остовы деревьев, черные ветви, лишенные листьев. На одной из них сидела огромная птица, внешне напоминающая ворону, только в несколько раз больше. На ее остром клюве расположилось пенсне.
- Кар-р-р... – вполне по-вороньи обратилось к Андрею странное существо и совсем по-человечески добавило: - Кар-р-ртина безрадостная, ат-т-томная война. Катастр-р-рофа... Р-р-разруха!..
«Какая война?!! – хотел завопить в ответ Жданов и, как это часто бывает во сне, не смог произнести ни звука, беззвучно, как рыба, открывал рот. – Нет никакой войны!!! Ни разрухи, ни катастрофы!» 
...Некто, очень похожий на ворону, откликнулся на так и не реализованный вопль отрывистым, бесперебойным, как пулеметная очередь, каркающим смехом. Пенсне свалилось с клюва и явило взору ухмыляющееся лицо Сашки Воропаева.
...И накатила паника. Дикая, непередаваемая. Андрей лихорадочно оглянулся в поисках какого-нибудь тяжелого предмета – хотя бы камня, чтобы запустить им в ненавистную тварь. Но ничего не находилось. Не дожидаясь расправы, монстр тяжело вспорхнул, оторвавшись от ветки, и, шумно хлопая крыльями, растворился в темноте, глухо похохатывая в полете.
...И вот тут стало совсем невмоготу. Жданов бросился бежать – вслепую, не разбирая дороги, уже не обращая внимания на то, что ноги вязнут в чем-то тягучем и зловонном, что практически нечем дышать, легкие скованы судорогой, а застрявший в горле крик причиняет острую боль. Ничего не было впереди – никакого просвета, ни намека на выход из дьявольского тупика.
...Но в какой-то момент внезапно будто ослабла внутри пружина. Стало толчками проникать что-то внутрь, некое подобие кислорода, что позволило ожить парализованным голосовым связкам - и наружу вырвался крик, от которого задрожали невидимые стены, стала искажаться и искривляться потревоженная беспросветная темень:
- КАТЯ-А-А-А!!!
...Вопль возымел последствия, на этот раз вполне реальные. Андрей не сразу осознал, что кто-то трясет его, колотит по плечам, и черный сон, замешанный на безумии, тает, отпускает, ускользает прочь, хихикает уже издали...

...Сел, тяжело дыша, на постели, ощущая пустынную сухость во рту и саднящую боль в висках. Продираясь сквозь нее, вспомнил: напился сегодня по-скотски, начал уже с утра, и это был первый день после новогодних каникул... И всё это произошло, потому что... потому что...
- Какую Катю ты звал? – с несдерживаемой яростью спросил кто сбоку – кто-то благоухающий изысканным ароматом, в чем-то воздушном, кружевном и розовом. – Какую Катю?!
...Его невеста, Кира. Это ее пронзительный голос – ни с чем не спутаешь.
- Пушкареву, - прохрипел Жданов в ответ, мечтая об одном – пойти на кухню и напиться сырой воды из-под крана. – Катю Пушкареву. Мне приснилось, что она... не успела подготовить к собранию отчет. Очень страшный сон. Прости, милая, я сейчас.
...Поднялся, испепеляемый взором Воропаевой, и отправился к вожделенному крану. Пил долго и жадно, не отрываясь. Мысленно собирал, склеивал себя по обломкам. Знал – подобное не повторится, завтра он будет в строю.
...Вот только кошмар не хотел отпускать. Вызывающе светила в окно луна. Пронзительной молнией доконала абсурдная мысль-вопрос: «Кать, а там, в гостинице, если б все срослось по-другому... тебе было бы со мной хорошо?.. То есть... Нет, конечно, едва ли... Ведь это наверняка случилось бы в твоей жизни впервые. Но... поверила бы ты, что дальше будет без боли... сказочно?..»
...Ужаснулся собственному бреду. Всё списал на похмелье. На остатки пережитого стресса, стыда, неловкости, оставшихся в прошлом. Стал вспоминать сон – ну и чертовщина же привиделась. Тоннель какой-то. Темень, чавканье под ногами, жутчайшие звуки...
...И уж совсем непонятно – при чем тут Сашка Воропаев?..       
       
15

Прошло две недели.

...Жданов вернулся в офис в пятницу вечером после напряженного дня, проведенного вне стен Зималетто – обед в клубе с партнерами подзатянулся, зато принес свои плоды: необходимое продление еще на полгода выгодного контракта. Во время встречи Андрей был солнечно обаятелен, красноречив как никогда, но отдавал себе отчет, что победил все же не этим, а безупречными доводами, выраженными в цифрах и процентах. Все эти четкие аргументы подготовила для него Пушкарева, Жданову оставалось только донести до вечно во всем сомневающихся и осторожничающих компаньонов безусловную взаимную выгоду от договора.
...У них вообще всё получалось теперь – мистика какая-то. Везло в большом и в малом. Работали как проклятые, с восьми утра и до бесконечности, список дел на день доходил до тридцати пунктов – и ведь успевали, словно стрелки часов тоже были на их стороне – замедляли бег секунды, растягивая сутки в вечность.
...Кира не ревновала, не подозревала его в изменах – недоумевала, изумлялась, когда он приходил каждый раз в первом часу ночи и как подкошенный валился на кровать, засыпая, кажется, еще в полете. Наверное, она чувствовала, что нет никаких посторонних женщин (у Воропаевой всегда был на них идеальный нюх), а есть остервенелая погруженность в работу, похожая на одержимость. Несколько раз Кира с тревогой спрашивала, все ли в порядке в Зималетто – что-то же заставляет жениха вогнать себя в такой нечеловечески изматывающий ритм. «В полном порядке, - неизменно отвечал ей Жданов. – Но мой жизненный девиз на сегодняшний момент, Кирочка: долой хорошее, да здравствует отличное. Скоро показ и совет директоров, и никакой другой оценки, кроме пятерки с плюсом и восклицательного знака, я не потерплю. Просто пятерка будет для меня равнозначна провалу. Ферштейн?»
...Воропаева пожимала плечами и списывала подобный бешеный энтузиазм на разыгравшееся вдруг непомерно честолюбие, коим Андрей, впрочем, и раньше отличался. Конечно, ему важно заслужить похвалу отца и доказать, что тот совершенно напрасно сомневался в сыне... Только вот их интимная жизнь после праздников совершенно сошла на «нет» - неприятная издержка гонки жениха за славой и успехом. Но ведь это временное явление. Можно и потерпеть...
...Однажды положила ему, спящему, ладонь на плечо. Андрей пробормотал что-то и щекой отодвинул ее руку. Так ведь это непроизвольно. Это во сне. Это ничего не значит...
...Расшибаясь в лепешку, Жданов не чувствовал усталости. Он вообще практически ничего НЕ ЧУВСТВОВАЛ и радовался этому. Ему нравилось это состояние – жить мыслью, напряжением мозговых извилин, точными расчетами. Своей неуемной деятельностью он заразил даже Ромку – тот поудивлялся-поудивлялся, поканючил пару раз: «Андрюх, может, расслабимся, проведем вечерок в теплом местечке – не роботы же, никто ж нас в хвост и в гриву не гонит»), но президент Зималетто зыркнул на друга таким «ласковым» взором, что Роман обреченно умолк. А потом поневоле втянулся в процесс, зараженный азартом, взял на себя всю работу с поставщиками и неплохо справлялся. Ему тоже во всем везло, и в этом также было что-то мистическое.
...Ну, а про Пушкареву нечего и говорить – она демонстрировала профессионализм высочайшего класса и организовывала рабочий процесс столь блистательно, что ни одной минутки у нее не пропадало даром. Частенько в Зималетто мелькал Зорькин – являлся с отчетами о деятельности «Ника-моды», зануда-аккуратист, в бумагах – циферка к циферке, и ни одного, даже малюсенького, прокола...

...Открывая дверь в свой кабинет, Андрей услышал голос Малиновского – он с энтузиазмом говорил в телефонную трубку:
- Отлично... Замечательно... Что, правда?.. Ну, это вообще – выше всяких похвал... Ага... Ясно... Передам, если дождусь... – обернулся на шаги и торопливо добавил: - Вот он, нарисовался как раз!.. Алло! Черт... Отсоединилась уже.
- Кто отсоединился? – поинтересовался Жданов, бросая пальто на кресло.
- Пушкарева, - деловито сообщил Роман и брякнул трубкой о рычаг. - Палыч, еще одна хорошая новость! Катерина встречалась с Филиным и Рулиным, ей удалось сдержать их неуемные порывы активизировать судебный процесс. Представляешь, она сумела им внушить, что «Ника-моде» стратегически невыгодно сваливать сейчас Зималетто, доказала – с цифрами в руках! Не устаю поражаться – где она эти цифры берет, из какого воздуха? Финансиста Ветрова заморочила, теперь вот Филле и Рулле заглотили пустой крючок и не поморщились! А-фи-геть!
- А ты чего это в моем кабинете трубку хватаешь, как у себя дома? – Жданов ощутил вдруг глухое раздражение непонятной природы. – Чем ты вообще здесь занимаешься? Своего рабочего места нету?
- Документы о поставках приволок, - Малиновский несказанно удивился. – Думал, ты здесь – обед-то у тебя черти когда был назначен... Что, неприятности? Контракт сорвался?
- Нет, не сорвался, - Андрей уже сожалел о своем резком тоне, не имеющем под собой ни малейшего основания. – Всё тип-топ, они согласились.
- Класс! – воодушевился Роман и потряс стопкой листов. – Я тоже сегодня славно потрудился – изволь взглянуть!
- Потом, - Жданов уселся на свое место и открыл бутылку с минералкой. – Слишком много информации сразу. Дай винтикам, шпунтикам и реле в башке переработать уже полученный объем сведений, а то ведь и до короткого замыкания недалеко.
- Потом так потом! – легко согласился Ромка и глянул на часы. – Опаньки, седьмой час! Андрюх, пятница, вечер, славная трудовая неделя позади, а ты минералочкой балуешься! Не вижу повода, чтоб не выпить! Я уже почти смирился с тем, что ты до выхода Зималетто из кризиса объявил сухой закон, но, может, обойдемся без фанатизма?
- Тащи, - неожиданно для самого себя кивнул Жданов.
- Йес! – Малиновский живенько спрыгнул со стола и устремился к выходу. – У меня в столе есть НЗ. Я мигом!
...Захотелось глотнуть виски вовсе не для того, чтобы опьянеть или погасить усталость (ее по-прежнему не чувствовал). Смутное желание возникло скорее по инерции – так всегда случалось, когда происходило что-то непонятное – либо в окружающем, либо в нем самом.
...Почему он так разозлился, что Малиновский говорил по телефону с Катей и пел ей в трубку дифирамбы: «Отлично... Замечательно... Выше всяких похвал...»? Что тут особенного? Катерина звонила ему, Жданову, чтобы отчитаться о встрече с адвокатами, а попала на Романа – случайно подвернулся, он и раньше позволял себе отвечать на звонки в кабинете президента, и никогда это не раздражало...   
...Катя, Катя... Недоумение по поводу собственной дурацкой реакции на «отлично» и «замечательно» из уст Ромки сейчас пройдет, должно пройти. Надо только напомнить самому себе – это не Катя Пушкарева, это и.о.
...Она перестала быть Катей сразу, едва покинула номер в гостинице под шум «мини-водопада». Уже на следующее утро она была другим человеком, и продолжает меняться – ежедневно с ней происходят какие-то метаморфозы. Никогда еще так пристально не следил за ней Жданов, невольно ожидая увидеть прежнее выражение лица, услышать уже начинающие забываться интонации, хоть на секундочку... Тщетно. Процесс шел прямо противоположный – она все больше отдалялась от самой себя. Уплывала к каким-то иным берегам.
...Андрей наблюдал за ней абсолютно непроизвольно, краем сознания, украдкой – это шло параллельно мыслительным процессам, никак не мешало, не пересекалось с работой – активной совместной деятельностью на благо компании. Катерина не была мрачной и замкнутой, ни разу не позволила себе недоброжелательный тон или какую-то резкость в разговоре. Радовалась удачам, смотрела прямо в глаза – открыто и спокойно, улыбалась... Но это была НЕ ОНА.
...Менялась новая Катерина и внешне, и делала это – совершенно очевидно – не с целью что-то в себе улучшить и уж тем более – кому-то понравиться. Просто подсознательно хотела перемен во ВСЁМ, стремилась к новому и не любила себя прежнюю – ту, которая умерла под шум «мини-водопада». Над которой смеялись, потешались, а она, дурочка, так долго не замечала, не отдавала себе отчета. Которой лживо клялись в любви – Луной, холодным и зорким, НЕ ПРОЩАЮЩИМ ночным светилом.
...Она носила теперь что-то недорогое и при этом соответствующее деловому имиджу – брюки, узкие длинные юбки, пиджаки, свитера со стоячими воротниками, скрывающими шею. Однажды пожаловалась Тропинкиной (Жданов случайно услышал – девушки говорили громко) на то, что дужка очков после починки натирает висок и надо бы поменять оправу. На другой день явилась в новых – дешевеньких, узких, на расспросы женсовета (разговаривали на ресепшене, а Андрей мимо проходил) ответила нейтрально и равнодушно, что взяла в аптеке первые попавшиеся, которые продавец посоветовал и которые по цене подходили.
...Не стремилась к красоте – интуитивно тянулась к переменам. Становилась иной поневоле - и этим убивала Жданова.
...Не потому, что ему не нравились эти непроизвольные открытия – обозначившиеся формы (кто бы мог подумать), волосы – строгим валиком на затылке (косички и прочую детскость и нелепость похоронила, внутренне повзрослев, наверное), большущие глаза за почти невидимыми очками... Всё это его трогало и изумляло, приводило в растерянность, в ступор, но... не волновало нисколько – угнетало, невесть по какой причине. Огорчала истина: КАТИ не существует.
...Был кто-то – ее напоминающий. Дразнящий этим напоминанием. Такой же умный, смышленый человечек, надежный, гарантирующий стабильность и успех. Всё было, всё сохранено. Всё есть, всё на своих местах, всё... кроме Кати.
...Это хорошо - злясь, напоминал себе Андрей. Глупая история в прошлом, и пострадавших в ней – ноль целых, ноль десятых. Слава богу, обошлось без жертв. Главное – Зималетто цело и движется семимильными шагами к вызволению из кабалы. Прочее – издержки, побочный эффект охватившей их с Малиновским паники по поводу нависшей над компанией угрозы. Ну, облажались малость... перенервничали. Счета по обидам и недоразумениям оплачены и закрыты, страница перевернута, осталась самая малость – простить самого себя. Простить и отпустить мечущуюся по клетке птицу под названием Вина.
...И вот этого не получалось. Черт его знает почему.
- А вот и я! – в дверях нарисовался развеселый Рома с бутылкой виски в руках и процитировал откуда-то из опереточной классики: - «Я снова здесь, хоть вы меня не ждали!» Палыч, сделай мину попроще, ага? Давай уже, наконец, заслуженно тяпнем, прежде чем разбрестись по домам... Бульк, бульк, - передразнил он вожделенный звук разливающегося по бокалам «живительного нектара». – Музыка души! Андрюх, за успехи Зималетто! Вперед!
«За успехи Зималетто...»
...Предательская память подсказала: «За успехи Зималетто!» - такой тост предложила Катя в том маленьком ресторанчике, где открылась на нее охота (читай: охота за контролем над «Ника-модой»). А он ей ответил: «Нет, давайте за вас. И за меня. В смысле – за нас с тобой...»
...Проглотил коричневую жидкость залпом. Даже не зашумело в голове. Ну, правильно. Не заслужил пощады. Мозг функционирует исправно, и алкоголь ему – по фигу. Отрывисто поинтересовался:
- Катя сказала что-нибудь еще, кроме того, что встреча с Филиным и Рулиным прошла успешно?
- Неа, - откликнулся Малиновский, тоже оприходовавший порцию виски и активно зажевывающий ее долькой посахаренного лимона. – Отрапортовала четко – что, как, когда, где, сколько, просила тебе передать. Ну и отсоединилась, не дождавшись отклика, – ни «пока», ни «до свиданья», ни «будьте здоровы»...  Забурела наша Катюшка, дай бог ей здоровья, якшается с нами только из-за того, что движима повышенным чувством ответственности. Все-таки везучие мы с тобой люди, Палыч, потому что в противном случае, сложись всё иначе и столкнись мы с другим складом характера, то не миновать нам...                     
- Заглохни! – выдохнул Жданов и наполнил свой бокал до краев.
...Он не устал, в смысле -  не испытывал стресса, не утомился, и не злоба на трепотню друга заставляла его срываться на грубость. Сам не знал – в чем дело. Две недели бесперебойного функционирования – не шутка все-таки. Наверное, отходняк. Впереди – выходные, передышка...
- Да! – оживился Роман, смакуя лимон и показно-страдальчески морщась. – Забыл! Вру! Пушкарева сказала, что заедет после встречи с адвокатами в Зималетто – она тут документы оставила, над которыми хотела в субботу-воскресенье посидеть... 
...Жданов воспринял информацию, отправляя в глотку вторую порцию виски, - и мгновенно ослабило пружину. Потеплела в жилах благодарная кровь, зашумела, застучала в висках. Развеселился и одновременно разозлился от подобного эффекта – с чего так заколбасило? Ну, не оттого же, что Катя приедет сюда с минуты на минуту!
...Да нет ему дела до Кати.
И не было никогда.
Тем более до той, которая чужая.       
Которую он убил.
Или которая сама себя убила.
Да без разницы.
Приедет, забыла документы – дело житейское.
Войдет, озабоченно хмуря лоб и озираясь в поисках нужных папок. Найдет, вздохнет с облегчением, подхватит под мышку – и была такова.
Всего лишь заскочит в офис.
Всего лишь заберет бумаги.
Подумаешь, невидаль.
...Пил третью порцию – разволновавшийся, как идиот, и злой по этому поводу. Потряхивало. Хотя всё объяснимо. Две недели пахоты – не шутка. Следствие напряжения – не усталости. Отходняк. 

...Малиновский в течение пятнадцати минут увлеченно трепался о футболе, смакуя излюбленные термины и понятия – «хет-трик», «пенальти», «судью на мыло», «положение вне игры», «угловой», «пас налево»... Андрей слушал и кивал, иногда мычал что-то невразумительное – вроде как в знак согласия.
- ...у Нистелроя проход был – блеск, тащусь от Руда, вообще хорошая команда у голландцев, я за них на прошлом чемпионате болел... – Рома умолк на середине фразы, наконец заметив, что разговаривает, похоже, сам с собой, а Жданов только кивает и поддакивает, и осторожно добавил: - А когда Абрамович предложил мне перейти в «Челси» в качестве вратаря, я нисколько не колебался, там мне бабок больше заплатят, чем в «Манчестер Юнайтед»... Слышь, Палыч?
- Ага, - задумчиво отозвался Андрей. – Правильно. Молодец.
Малиновский покатился со смеху:
- Жданчик, ты где витаешь? Ты ж меня не слушаешь совсем! А я тут, кретин, разоряюсь...
- Устал, - соврал Андрей. – Башка не соображает ничего.
- Точно, - согласился Роман. – Поехали к «Севе», продолжим? Или в «Аквамарин»?
- Не хочу, - Жданов отставил пустой бокал и с озабоченным видом уставился в монитор. – Ты езжай, я тут вспомнил... Мне кое-что доделать надо.
...Присутствие Ромки напрягало – хотелось тишины, пустой, слегка затуманенной алкоголем головы, неподвижного ожидания... чего? Кого?.. Да ничего и никого! Ему и впрямь надо... графики платежей посмотреть. Еще с утра собирался это сделать...
- Зануда, - подвел неутешительный итог Роман. – Палыч, я понимаю, работа прежде всего – отчет, показ и все такое. Но с тобой скоро не о чем будет разговаривать, кроме как о поставщиках тканей и банковском балансе. Ладно, чахните на здоровье над своей клавиатурой, господин профессор, а нам, молодым и рьяным, пора отчаливать в «Аквамарин».
- Счастливого плавания, - буркнул Андрей.
...Малиновский, наконец, удалился, насвистывая, и Жданов получил свою вожделенную тишину.

...Она, эта тишина, была густой и плотной, она имела горьковатый привкус виски и обладала цветом – тускло-желтым, лунным. Она не являлась абсолютным беззвучием – дышала зимним ветром, он каким-то образом тек в кабинет через плотно закрытое окно.
Как странно всё – думал Андрей, скользя невидящим взглядом по буквам на экране. И это была единственная мысль в его голове, да и та какая-то неполноценная – смутная, неопределенная, покалеченная, хромоногая... «Странно» - и ничего более.
Ни выводов, ни силлогизмов, ни умозаключений, ни ответов на вопросы.
Просто – странно.
...Прошло пять минут (а может, час?). Жданов занимался потрясающим по своей глубине и полезности делом – листал страницы вордовского файла. Доходил до конца документа и пускался в обратный путь, машинально отсчитывая: один, два, три... восемь, девять, десять... Девять, восемь, семь... пять, четыре, три... Долистывал до единицы, мысленно произносил: «Пуск. Поехали...» (Юрий Гагарин, твою мать – усмехнулся невесело сам на себя)... И всё по новой.
Примерно на  шестом заходе слух уловил приближающиеся шаги. Они очень гармонично вписались в горьковато-лунную тишину. Катя.
...Два, один, ноль, пуск. Дверь открылась.
Да, это была Катерина. На щеках – легкий румянец, подаренный морозцем. Пальто полурасстегнуто, длинный шарф, вязаная сумка на плече. Строгий валик на голове немного растрепан, отдельные волосинки парят, витают и почему-то искрятся.
- Андрей Палыч? – она ничуть не удивилась, что он здесь - в последние дни без сверхурочной работы у них обойтись не получалось.
- Я тут, Кать... клиентские списки изучаю, - сообщил бодро Жданов, забыв, что перед ним на экране – графики платежей. Голос получался – как у простуженного.
- Ага, - рассеянно кивнула она, сосредоточенная на чем-то, более далекая, чем если бы находилась сейчас в Антарктиде, и устремилась к каморке. – А мне надо папку найти одну, хотела поработать в выходные... Да, я звонила насчет встречи с адвокатами, трубку взял Роман Дмитрич, он...
- Я знаю! – торопясь, перебил Андрей, поднявшись и вытянувшись в струнку как истукан. – Знаю, Малиновский сказал, что с Филле и Рулле... то есть с Филиным и Рулиным вам удалось разрулить ситуацию, и это... здорово, Кать! Вы молодец...
...Последние слова уже были обращены к дверям «чулана» – Пушкарева скрылась там. Нейтрально откликнулась, озабоченная поисками папки и проигнорировавшая комплимент:
- Ну да, пришлось кое-какими цифрами поманипулировать, это всегда хороший вариант – запутать и сбить с толку. На две ближайшие недели они точно угомонились, а там посмотрим, что еще можно предпринять... «Борис энд Борис» держатся за это дело, оно для них крупное, нетривиальное. Их надо кормить обещаниями, периодически снабжать авансами – и буду вестись, как миленькие, на поводке... 
...Жданову захотелось сдохнуть. Не новое для него в последнее время желание, возникающее периодически, когда он видел и слышал некое существо, заменившее собой Катю Пушкареву.
...Она глядела на него как на пустое место. Она говорила о делах, а мысли и чувства ее обитали где-то за пределами Галактики. Она не отреагировала на «Филле» и «Рулле» и на каламбур «Рулле - разрулить», а ведь ее должно было развеселить потешное сравнение фамилий адвокатов с персонажами из повести про Карлсона...
...И тут же досада на себя: сам виноват... Чего он ожидал, остолоп?! А главное – зачем ему это?!
...Здоровая злость на абсурдность собственных мыслей и поведения возымела свое действие – Андрей ожесточенно вырубил компьютер нажатием на кнопку, даже не вспомнив о том, что неправильно обращается с техникой – надо было прежде закрыть файл и выйти из системы по всем правилам.
...К черту всё, к черту!
Он просто болен.
Да нет же, наоборот - здоров как бык!..
Просто переутомился.
А усталости не чувствует, потому что привык к авральному режиму, сроднился с ним.
...Чего он ждал, тупо сидя на своем рабочем месте и листая вордовские страницы туда-сюда? Что за хренотень держала его в этом кресле приклеенным фиг знает сколько времени и заставляла играть в считалочку, как на уроке арифметики в первом классе: четыре, пять, шесть... восемь, девять, десять... три, два, один, ноль, пуск?!
«Бестолочь! Какой, на хрен, «пуск» тебе, доморощенный Гагарин, самозванец несчастный? Про тебя, недоумка, красноречиво в известной песне поется: «Таких не берут в космонавты»!       
«Я домой, Екатерина Валерьевна. Всего вам хорошего. До понедельника. Желаю хорошо отдохнуть от трудов праведных!» - захотелось рявкнуть Жданову и убраться восвояси, от души пошваркав за собой дверями. Пообрубать остатки необъяснимого идиотизма сладкозвучным и счерпывающим: бумс, бумс, бумс!
Но осуществить свой порыв он не успел – из каморки раздался сокрушительный грохот, сопроводившийся тоненьким взвизгиванием.
...Шум возымел эффект разорвавшейся гранаты и вывел Жданова из вязкого оцепенения.
- Кать... что случилось? – встревожился Андрей, невольно повысив голос.
...Ответа не последовало, и он рванул к каморке.
...Катерина сидела на полу, потирая ушибленную коленку. Сразу стал ясен источник шума – один из шкафов, очевидно неловко задетый хозяйкой данного помещения, повалился, высыпав из себя все содержимое, и опирался теперь верхним правым углом о стену напротив, держась на весу на одном лишь честном слове.
- Упал... – сокрушенно пожаловалась Пушкарева, по-детски шмыгнув носом. – Я не нарочно... Я искала папку... потянулась, и... вот...
...Жданов ответил не сразу – его сотрясло пронзительное ощущение счастья, настолько сильное, что впору было испугаться, потрогать себе лоб, определяя наличие жара, а при отсутствии такового немедленно обратиться в психиатрическую лечебницу. Ибо перед ним была КАТЯ.
...Та, которая вечно что-то роняла, обрушивала, опрокидывала в силу своей неловкости, смущалась и краснела при этом, застенчиво улыбаясь и взмахивая ресницами-колосками.
...Которую он искал в последние дни с одержимостью маньяка – искал и не находил. При этом не понимал – что именно ищет и зачем, просто ощущал: не найдет – кранты ему, полные и беспросветные, отпевание, «аминь»... иже еси на небеси.
...И вот она перед ним – беспомощная, переживающая за свою неловкость, очки отлетели в сторону, явив миру огромные, близоруко моргающие глаза.
...Это так напоминало ту, другую, еще не поврежденную ржавчиной вранья и недоверия жизнь.
...Будто схлынуло всё темное и нездоровое, открылось запрятанная под тысячью замками трепещущая истина, и возник Катин голос: «Я здесь, я та же, что и прежде. Я живая, честное слово... ЧЕСТНОЕ ПИОНЕРСКОЕ... У вас сегодня встреча с поставщиками в шестнадцать ноль-ноль. Принести вам... чаю?..»
- Кать, вставайте, - Андрей протянул ей руку, на которую она доверчиво оперлась (бухало и сотрясалось у него всё внутри – землетрясение в десять баллов, и без намека хоть на какое-то понимание, что происходит). – Ну же, поднимайтесь. Подумаешь – шкаф упал, эка невидаль... В первый раз, что ли? Никакого сладу с этой мебелью,  надо было с другой мебельной фирмой договор заключать, а не гнаться за дешевизной... Не волнуйтесь, сейчас всё найдем. Где ваши очки?
- Тут, - Катерина, доверчиво вложившая пальцы в его ладонь, приподнялась, нашарила другой рукой нужный предмет и, смущенно улыбнувшись, поделилась: – Удивительно, целые, не разбились... Я вообще-то папку искала, красную такую, с надписью «Альфа-колор»... Там... документы...
...Ничего не соображал Жданов ни про какую «Альфа-колор». Нет, смутно мелькало что-то, мерцало в сознании, находило определения: «альфа» - звезда, «колор» - вроде как цвет... Что же это получается? «Цвет звезды»? Что это – фирма, компания... партнеры, поставщики?.. А кто они?.. Зачем они?.. Для чего?.. Да что ж такое происходит-то?..
...Катя, путаясь и сбиваясь в движениях, нацепила на нос очки. Не те прежние - в круглой старушечьей оправе, а новые, прямоугольной формы, почти незаметные на лице. Только ничего это для Андрея не значило, без разницы ему было, фиолетовы и серо-буро-малиновы  - очки эти и прочие атрибуты Катиного облика...
...Ему знакомы стали жесты. Он УЗНАВАЛ. И был пьяный в стельку без всякого виски – от этого узнавания.
«Улыбнитесь, Катенька, это приказ»... Давняя, всплывшая из глубокого колодца смешная фраза. И другие, посыпавшиеся следом как горох...
«Вы очень хороший человек, Екатерина Валерьевна...»   
«Вы – дорогой для меня человек, Кать...»
«Разве чувство вины больше, чем любовь?..»
«Идите ко мне...»
- Надо папки поднять, - пробормотала, стеснительно поведя плечами, Катя. – Только шкаф сначала... на место...
- Легко! Один момент! – лихорадочно откликнулся Андрей и рывком привел махину в нужное положение.
...Как близко они друг к другу. Как тяжело дышать. В это проклятущее убогое помещение совсем не проникает воздух. Бисеринки пота на Катином лбу. Лунно-горькая тишина окружила кольцом.
...Надо, наверное, что-то понять. Прямо сейчас. Сосредоточиться и осмыслить. Осознать – и прекратятся обрыднувшие, беспочвенные терзания.
...Найти определение происходящей чертовщине. Разобраться, как такое возможно – что убогую каморку без единого окна захватили в плен лучи луны и рисуют вольно на полу, стенах и потолке зигзаги, линии и геометрические фигуры. И почему по закрытому наглухо пространству свободно гуляет шальной, морозный январский ветер?..
«И зачем я ждал ее, чего добивался,  ведя обратный отсчет – как перед полетом на земную орбиту?.. Три, два, один, ноль... Пуск... Пуск – куда?..»       
...Ни черта не осознается. Мертвенная блокировка внутри. Живо только дыхание. Совсем рядом – тонкое Катино запястье, узкое в обхвате. Беззащитное.
...Она искала нужную папку, отвернув, спрятав лицо, но край щеки был виден – он алел маковым цветом.
«Катя-Катерина, маков цвет».
...Коснуться скользящим поцелуем этой алеющей щеки – ничего не надо больше. А потом – так и быть, ваш выход, маэстро Господь. Объявляйте конец света, поскольку дальше некуда ехать и незачем – конечный пункт назначения.
...Будто почувствовав неадекватное состояние Жданова, Катя обернулась, и он увидел, как расширились ее темные зрачки.
...И грянуло пронзительное пиликанье – откуда-то со стороны пола.
- Это... ваш мобильник, Кать? – догадался Андрей, выдернутый из тумана наваждения. – Вы выронили его... да?
...Она молча кивнула. Жданов резкими движениями  разметал свалившуюся груду документов в твердых разноцветных переплетах,  обнаружив под ними взывающий к адресату надрывным треньканьем телефонный аппарат. Поднял его и увидел на дисплее фамилию звонящего Катерине: «А.Воропаев».

0

8

16

- Что будет, если я тебя поцелую? – томно поинтересовался Малиновский у карамельной блондинки по имени... э-э-э... вроде как Варенька (или Валечка?), когда они медленно плыли в танце в небольшом зале клуба «Аквамарин», набитом в этот вечерний час публикой под завязку.
- Ничего не будет, - деланно конфузясь, пообещала юная начинающая модель, мечтающая получить работу в Зималетто и сделать блистательную карьеру под руководством великого Милко Вукановича.
«Хорошо быть вице-президентом модного дома», - подумал Роман и одарил губы девушки чувственным поцелуем.
Приятно забурлила кровь в венах, и следующая мысль (о том, что жизнь прекрасна) уже почти закрепилась в Ромкином сознании, но кайф был жестоко обломан – чьи-то руки безжалостно дернули его сзади за плечи и знакомый до боли голос резко произнес:
- Оторвись ненадолго, ладно?
- Б...ть! Дежа вю самое настоящее! – сердито прошипел Малиновский. – Жданов, какого черта? Тот же самый трюк в том же самом месте! Что, опять Кира за тобой гонится?
- Дело есть, - хмуро заявил Андрей.
«Ну и физиономия, - успел удивиться выражению лица друга Роман. – Пожалуй, не Кира его преследует, а кто-то клыкастый, с горящими глазами и верхом на метле».
- Пошли сядем, - безапелляционно приказал Жданов, нетерпеливо огляделся по сторонам и потянул «соратника» к дальнему столику, каким-то чудом только что освободившемуся.       
- Прости... э-э-э... лапочка, я скоро, - заверил Малиновский Валечку (Варечку?) и обреченно потащился за садистом, ворча на ходу:
- Изверг... Мучитель... Негодяй... Дело у него... Приспичило... И зачем только я тебе сообщил, куда направляюсь?.. Учти, Палыч, «дело» твое, из-за которого ты мне отдых подпортил, должно тянуть как минимум на пожар в Зималетто, в котором сгорела новая коллекция. Всё, что менее значительно, тебя оправдать не сможет!
Не обратив его бубнеж никакого внимания, Андрей уселся за столик и щелкнул пальцами, призывая официанта:
- Виски. Двойной.
- И мне, - пробурчал Малиновский. – Ну, выкладывай. Что стряслось? Ты оборотня повстречал? Так вроде нынче не полнолуние...
- Почти угадал, - дернувшись почему-то при упоминании о луне, ответил Жданов. – И фамилия этого оборотня – Воропаев.
- У-у-у... – заскучал Роман, с тоской оглядываясь, чтобы проверить, верна ли ему еще Варечка-Валечка, не нашла ли в толпе какого-нибудь другого вице-президента. – Тоже мне, новость. И в каком же виде он пред тобой появился, что так напугал? В образе Фредди Крюгера?
- В виде букв на дисплее мобильного телефона, - Андрей принял из рук официанта бокал и сделал внушительный глоток.
- Не понял, - Ромка насторожился. – В смысле – позвонил тебе? И что за гадость сказал?
- Не мне позвонил. Кате.
- Пушкаревой?!
- Разумеется! – уточняющий вопрос страшно разозлил Жданова. – Какой же еще Кате!
- Прости, я забыл, что Катенька наша эксклюзивное право на имя приобрела, - пробормотал ничего не соображающий Малиновский. – Слушай, хватит загадками говорить, объясни толком – кто звонил, кому звонил, зачем звонил и почему у тебя лицо, как будто ты кого-то зарезать собрался и осталось только кинжал наточить?
- Воропаев. Позвонил. Пушкаревой. На мобильник, - отчетливо, как глухому или тупому, проговорил Андрей, каждое слово выделяя интонацией в отдельное предложение. – Я случайно увидел. Катя уронила телефон, я поднял... В общем... Увидел Сашкину фамилию. Она взяла мобильник и вышла из каморки. Не стала при мне говорить. Мне показалось, она не заметила, что я обратил внимание на дисплей...
- Погоди, - Малиновский наморщил лоб, усиленно пытаясь активизировать мыслительную деятельность. – Может, это никакой не Сашка. Фамилия не такая уж редкая, между прочим...
- «А.Воропаев»! – еще больше рассердился Жданов. – Имя на букву А – тоже потрясающее совпадение! Ты сам-то веришь тому, что говоришь, губошлеп?!
- А ты на меня не ори! – набычился обидевшийся на «губошлепа» Рома. – Я действительно перво-наперво о совпадении подумал, потому что – ну какое отношение Сашенька имеет к Пушкаревой? Бред! Это все равно что Джордж Буш вдруг позвонил бы моей тетушке в Воронеж. Просто так – потрепаться за жисть...
- В том-то и дело, - отрывисто бросил Андрей, уставившись в бокал. – Какие у Александра с Катериной могут быть общие дела? Их ничто не связывает! Катя – экономист, Сашка в министерстве заседает! В делах Зималетто непосредственно не участвует, слава богу, - только денежки стрижет! К тому же Пушкареву всегда на дух не переносил! Недавно совсем оскорблял ее в моем кабинете!   
- Может, он... это... и звонил, чтобы извиниться за оскорбления? – выдвинул совсем уж дикое предположение Малиновский, за что чуть не схлопотал от друга по шее.
- Хватит хрень всякую нести! – прорычал Жданов. – Ты можешь серьезно ответить – что ты по этому поводу думаешь?
- Серьезно, говоришь... – Рома уже не косился в сторону карамельной блондинки, вдруг вмиг перестав заботиться о перспективе плавного перетекания вечера в не менее приятную ночь. Голова, наконец, заработала, поперли наружу неутешительные выводы из вопиющих фактов. – Блин... Ну, что я могу тебе сказать, Андрюх... Паскудное дело. Если это действительно тот самый А.Воропаев, о котором мы с тобой думаем и который засел у нас в печенках... то вывод может напрашиваться только один – Пушкарева шпионит в его пользу. После того, как разоблачила нас с тобой, - прикинулась кроткой всепрощающей овечкой, типа – ее жизненный принцип: «Ударили по правой щеке – подставь левую» и вообще – «Не суди, да не судим будешь»... Усыпила нашу бдительность, Зорькина этого блаженного подсунула, который нам мозги статистикой запудрил – птица-говорун, калькулятор ходячий, растудыть его через качели. А сама с Сашенькой спелась на предмет обеспечивания нам публичного позора на совете директоров. Весьма тонко решила отомстить – когда мы расслабимся, растечемся, как желе, и никак не будем ожидать кирпича в морду из-за угла... Да нет других объяснений, Палыч. Единственное, что могло объединить Катерину и Александра – это... ненависть к тебе.
...Малиновский умолк на пару минут, наблюдая за выражением лица президента Зималетто. Оно ничегошеньки не выражало – глухая оборона, тысяча засовов, «враг не пройдет».
- Ну а какие еще объяснения? – мрачно добавил, помолчав, Роман. – Назови хоть одно – в которое пусть отдаленно, но можно поверить.
...Жданов не отвечал. В его бокале осталась последняя коричневая капля – перекатывалась бисеринкой по дну – туда-сюда.
...Катя спелась в Воропаевым на почве оголтелого желания навредить своим обидчикам, опозорить их на совете при всем честном народе?.. Действует коварно, исподтишка, демонстрируя кипучую деятельность в рамках антикризисного плана – для отвода глаз, а сама готовит бомбу, начиненную не только гвоздями – ядовитыми испарениями, от которых заклятые ее враги задохнутся и захлебнутся в мучительных судорогах?.. Будут медленно оседать, хватая ртом воздух, корчиться и валяться у ее ног?
...Таковы Катины намерения? И она планомерно работает на этот... вожделенный для нее эффект?..
...И вот тут Андрея пробило на хохот. Не замечая ошалелого и испуганного взгляда Ромки, он смеялся все громче и громче, не осознавая, что процесс забирает над ним полную власть, что никакого отношения к веселью данная реакция организма не имеет, природа ее прямо противоположная – острый приступ горя, нацепившего на себя клоунскую маску смеха... отдающего болью в грудной клетке.
...В данном состоянии рыдание было бы облегчением. А хохот – мучителен. Острый слишком, неудобный и угловатый, болезненный, с пулей навылет.
...Ни на мгновение Жданов не поверил в сговоренность Катерины с Александром – с целью нанести ответный удар. Причина этого неверия – в слишком ярких, густых, отчетливых, ОСЯЗАЕМЫХ воспоминаниях, терзающих его из ночи в ночь.
...Слова Кати в номере-люкс гостиницы, под шум крана-водопада. Мелкие слезинки в уголках ее печальных, погасших, обреченных глаз.
«Я хочу, чтоб ты знал, - это я во всем виновата...»
...Поиск кислорода в практически безвоздушном пространстве. Откуда ж взяться кислороду – пространство захватила Луна. Значит, космос. В космосе нечем дышать – это знает даже детсадовец. 
«Я виновата, я упустила момент, когда пошел обвал доверия. Я должна была это осознать. Слишком многое стояло для тебя на кону...»
...По-прежнему нечем дышать, и скафандра нету. Бесславно и некрасиво умирай – от удушья. 
«Хорошо, что все вскрылось сейчас, остановилось на грани – до того, как произошло бы непоправимое, после чего уже не подняться. Жестокий урок. Мы виноваты – оба. И ты, и я – загнаны обстоятельствами. Ты – страхом за компанию, я – одиночеством...»
...Несколько простых фраз, произнесенных тихим голосом, от которых рухнул как карточный домик идиотский, пошлый план соблазнения, вся эта мышиная возня, именуемая «вырабатыванием стратегии». Лунный свет, сочившийся из окна. Плеск воды. Больше ничего.
...Нечто пронзительное и без прикрас обнаженное. ПРАВДИВОЕ.
...Он поверил тогда Кате – сразу. Безоговорочно. Раз и навсегда. Бывают такие минуты – когда лжи нет и быть не может, и понимаешь это не умом и даже не сердцем, а на каком-то высшем, космическом уровне. Тот редкий случай, когда луна действительно НЕ ДАСТ СОВРАТЬ. Хотя Катя, в отличие от него, Жданова, не собиралась ею клясться.
- Палыч... ау, - окликнул его озадаченный Малиновский. – Ты вообще где? Вернее – твое астральное тело? Лунатизмом случайно не страдаешь?
...Опять резко и неприятно кольнуло – что за черт. Второй раз за вечер Ромка вскользь упоминает  луну. Телепатия?.. Эпидемия?..
- Пушкарева не могла спеться с Воропаевым с целью нам навредить, - хрипло проговорил Андрей. – Это однозначно. Я уверен на сто процентов, и не спрашивай меня – почему. Просто прими как данность.
- Ни фига себе заявочки, -  Роман едва не захлебнулся глотком виски. – Ты медиум, Жданов? Ой, я тебя боюсь!
- Прими как данность, я сказал! – повысил голос Андрей. – Не шпионаж это и не выбалтывание тайн за нашими спинами! Тут совсем другое – шкурой чую!
- Интере-е-есно... – захихикал Ромка. – Все интереснее и интереснее... То есть – все чудесатее и чудесатее. Прости, пожалуйста, а твоя... сверхчувствительная шкура не будет ли так любезна четко и внятно сформулировать... Если это не предательство наших общих интересов со стороны Катерины – с какого такого перепугу Сашенька названивает ей на мобильник?  Узнать, каков нынче курс на валютной бирже?.. Поинтересоваться, как продвигаются дела с новой коллекцией?.. Милый мой, для этого существуют рабочие телефоны – никак не мобильные. И чего это Катюшка при тебе на звонок не ответила, если это какой-то нейтральный вопрос?.. Почему предпочла отдалиться на безопасное расстояние, недоступное твоему слуху?.. Ась?..
- Возможно, они просто общаются... лично.
...Ответ дался Жданову с превеликим трудом. Произнес и сам удивился, что смог. Даже вполне спокойно. Нейтрально. Как нечто само собой разумеющееся.
...Общаются. Разговаривают. Обмениваются мнениями. Подумаешь. Обычное дело... 
Зато Малиновский так не считал. Сначала вытаращил глаза, потом покатился со смеху – такой же сильный приступ, какой случился только что с Андреем, вот только без остроты и болезненности, сплошная веселуха.
- Воропаев и Катюшка... общаются лично? – прокряхтел, откинувшись на спинку кресла Роман. – Мама дорога-а-ая! Представляю себе это... общеньице! Бредет милая парочка по... э-э-э... аллейке заснеженной, и Сашенька, эдак не вынимая изо рта трубки, спрашивает: «Вы заметили, Катенька, какая сегодня прэлэстная погода?» А она ему в ответ, тоненьким-тоненьким голосочком: «Да, Александр Юрьевич, про такую погоду поэт писал: «Мороз и солнце, день чудесный...». Палыч, дай пожму руку! Вот за что я тебя ценю – так это за потрясающую способность подкидывать поводы для веселья!
...Жданов шутку не поддержал, но и не осадил Ромку – терпеливо дождался, когда у друга погаснет приступ глумливого хохота, и продолжил с отрешенным, каким-то замороженным выражением лица:
- Едва ли они говорят о погоде, а вот стихи... вполне подходящая тема. Сашка – вроде циник циником, а ты бы посмотрел, какая библиотека в его квартире. Сам книги покупает и к букинистам захаживает в поисках редких экземпляров. По любому поводу из него поэтические цитатки  лезут с оговорочками: «Как заметил Пушкин...», «Как выразился Гумилев...»...  Ну, а про Катю и говорить нечего – хоть и экономист, а подкована во всех сферах, и в литературе, конечно, тоже. Круглая отличница – по всем направлениям.
...От глубочайшего изумления все попытки Малиновского съязвить по поводу услышанного потерпели крах – просто не нашли своего развития.
- Андрюх... Ты чего... серьезно? Допускаешь, что Катерина и Александр... разговаривают о поэзии?! Воропаев – с Пушкаревой?! Ты или по фазе сдвинулся, или сознательно мне голову морочишь, намекая... едва ли не на дружбу Сашки и Катерины! Ты еще скажи, что между ними... о мама мия... ЛУБОФ! Боже! Немедленно признавайся, что ты просто прикалываешься и упражняешься в остроумии! А то  мне плохо станет!
...Жданов и тут не врезал дружку по физиономии, не обложил матом – хотя подкатила к горлу темная горячая волна, жаждущая высвобождения. Мешало ей вырваться наружу вязкое оцепенение из мыслей – тяжких, как десяток пятидесятикилограммовых гирь.
...Катя и Саша. Нереально. Нереально. Нереально...
...И все-таки она так изменилась. Не только внутренне, но и внешне. Постепенно, шаг за шагом, избавлялась от прежних, милых и смешных, таких родных черт. Не гналась за модой, не старалась нравиться, просто менялась. Прощалась с самой собой – с той, которая беззаветно и безответно любила его, Жданова.
...Казалось бы – всего лишь сменила очки. Похоронила потешные косички. Освободилась от старушечьих юбок и бесформенных кофт. Стала носить что-то нейтральное, простое и удобное. Это для Андрея – почему-то крах, необъяснимая катастрофа, а для других – бесспорные улучшения во внешности, обозначившаяся фигура, мягкие черты лица. Всё тот же гибкий ум, тонкая натура... девушка со звезды. Странная, ни на кого не похожая.
...Разве не могла ИМЕННО ТАКАЯ понравиться Воропаеву?.. Привлечь – необычностью? Притянуть к себе объевшегося глупыми фигуристыми девицами гурмана?..
...Александр всегда ее уважал. («Есть один вопрос. Где ты взял такую секретаршу?»). Смотрел заинтересованно, хищновато сощурившись. Чувствовалось – она для него загадка. Некто, вызывающий раздраженно-недоуменный интерес.  Но над Воропаевым, как и над прочими, довлели стереотипы – непрезентабельный, потешный образ этой самой «загадки». Теперь нелепый образ разрушен, нет его, – а «эксклюзивная» личность, тайна и интерес... необъяснимая тяга... остались. 
...Почему невозможно?..
- Палыч! – воскликнул ничего не понимающий и потерявший терпение Малиновский. – Ты объяснишь, наконец, что происходит? Какую хренотень ты себе надумываешь? Ты нарушил мой заслуженный отдых, ворвался сюда смерчем, заявил, что Пушкарева якшается с Воропаевым! Потом чуть не распял меня взором за мое предположение, что они оба готовят нам большую, жирную свинью на совете! Потом сразил меня наповал утверждением, что они общаются... ЛИЧНО! О поэзии! Ё-ка-лэ-мэ-нэ! А главное – даже если допустить, что наш бренный мир неожиданно перевернулся с ног на голову... и СашЕнька вдруг ударился головой о бетонный блок и возжелал  задружиться с КатЕнькой... на почве стихов-с... БЛИН... то почему тебя это, черт побери, бесит, Жданов?! Если это не касается дел в компании – за каким хреном ты примчался с этим абсурдом ко мне?!
...Андрея разозлил не вопрос, а отсутствие на него ответа. Он действительно не понимал, зачем в состоянии раздрая бросился к Роману и чего от него хотел – ну, не совета же! Ведь знал, что останется непонятым! Что все его лихорадочные домыслы абсурдны, работает только интуиция, «шкурный канал», необъяснимая маета, что сам – в полной тьме непонимания, да еще и с завязанными глазами!.. И кроме как признаться в собственном сумасшествии – ничего не остается! Взяло и понесло в «Аквамарин» – ураганом... Хоть к кому-то, с кем можно поговорить. Непонятно о чем и для чего...
...Ошибся. Зря он сюда приперся. Тут ему никто не поможет.
...Пришла спасительная мысль:
«Всё просто. Я болен. У меня высокая температура. Надо домой. Проглотить пару таблеток аспирина. Выспаться. И всё пройдет». 
...Стало стыдно, муторно, противно и жарко – прилипла к спине рубашка.
...Жданов резко поднялся, уронив при этом кресло, швырнул на столик деньги за выпивку и пошел прочь, сопровождаемый ошалелым взглядом Малиновского.

* * *

- Не понимаю, почему нельзя было поговорить в Зималетто, - сдержанно произнесла Катерина, присев за столик в ресторане «Бон аппетит» и недружелюбно оглядев чуждую ей помпезную обстановку заведения. – В прошлый раз вы вполне довольствовались моим отчетом в конференц-зале – было тихо и никто не мешал. Что-то изменилось? Мы условились, что я еженедельно буду сообщать вам обо всем, что происходит в компании. О динамике и колебаниях в цифрах. О малейших изменениях в ситуации. Пункта о том, что мы будем обсуждать это в ресторане, не было.
- Так мы с вами вообще никаких соглашений не подписывали, - развеселился Воропаев. – Какой прокол с вашей стороны! Печать отсутствует – стало быть, не существует рамок, которых я обязан придерживаться. Договоренность между нами исключительно устная, место встреч строго не оговорено, все основано только на доверии, так что я волен вносить коррективы – разве нет?.. Я просто подумал – конец рабочей недели. Впереди уик-энд. Почему не расслабиться?..
...Катерина молчала, нахмурившись и комкая в руке розовую салфетку.
- Ознакомьтесь с меню, - мирно предложил, изо всех сил сдерживая смех, Александр. – Тут просто потрясающий выбор мясных блюд, да и рыбных тоже. Если хотите – проконсультирую, расшифрую, что стоит за мудреными названиями, все-таки я тут завсегдатай. Поверьте – на деле все просто и элементарно, разве что словечки заковыристые – так это от желания выпендриться и заинтриговать клиента.. Картофельное пюре с куриным филе можно обозвать каким-нибудь «ларимаром, поджаренным, золотистым, с ароматом эхеримо ля-мануэль кво-кво». Так разве ж суть от этого меняется? Картошка с курицей – она и есть картошка с курицей!..
- Да я не хочу, - Катя невольно улыбнулась, но тут же спохватилась и сердито полыхнула в сторону собеседника  глазами. – Не надо этого ларима... эхери...  – запуталась, стушевалась, заплутав в мудреных названиях, и явственно разозлилась при этом на себя. В сердцах выпалила, алея щеками:  - В общем, ничего мне не надо. Я не голодная! Мне сок. Персиковый. И... всё. Приступим к делу. Я принесла сводки за неделю и отчет, как обещала - цифры вас  впечатлят. Взгляните...
...Александр никуда не желал глядеть, кроме розового марева Катиных щек. Когда она попыталась произнести «ларима... эхери...» и внутренне тихо разъярилась оттого, что не справилась с сей мудреной для нее «наукой», не имеющей никакого отношения к уравнениям и интегралам, Сашка почувствовал течение горячей крови по жилам – живой пульсирующий поток. Надо же... Как давно этого не было – отсутствия тошноты и скуки. Наличия жизни. Взяло и пришло – когда меньше всего этого ждал. Давно ничего не ждал... 
...Очень захотелось рассказать именно этой сердитой девушке, что достал сегодня редкий томик стихов Тагора с иллюстрациями. Такая вот нечаянная удача. Катя оценит – непременно должна оценить...
- Катенька, вы любите Рабиндраната Тагора?
...Она дернулась, повела плечами, глянула на Воропаева исподлобья, непримиримо и хмуро:
- Какое это отношение имеет к делу?
- Ну, ответьте, - попросил он, пряча улыбку. – Пожалуйста.
- Люблю, - нехотя буркнула она.
...И оба припомнили невольно и синхронно строки: «Ветер ли старое имя развеял? Нет мне дороги в мой брошенный край. Если увидеть пытаешься издали – не разглядишь меня, друг мой... Прощай...»
- Что будете на аперитив? – над ними склонился вышколенный до совершенства, будто из воздуха материализовавшийся официант.
- Мне красное вино. Вот это, - Александр ткнул в нужную строчку в меню. – А даме... персиковый сок. Она любит персиковый. 

16

Прошла еще неделя

- Так, это тебе, это мне, это Остапу Ибрагимовичу... – Зорькин с озабоченным видом раскладывал на обеденном столе документы. Собственно, получилось у него что-то типа «Эо ээ, эо мэ, эо Оапу Иаымоычу», поскольку рот его был забит свежеиспеченной булочкой.
- Прожуй сначала! – недовольно сказала Катя, допивая мелкими глотками чай. – Ну, что за дурацкая манера у тебя, Коль!
Николай послушно прожевал сдобную массу, жмурясь от удовольствия, запил соком и важно изрек:
- Прием пищи – это тот самый процесс, Пушкарева, который мне никак помешать не может, наоборот – активно стимулирует мозговую деятельность. Вот смотри – дяди Валерин баланс, вчера два раза проверяли, всё тютелька в тютельку. В двух экземплярах – для моего отчета перед Ждановым и для твоего – перед Воропаевым. О, блин, попали – начальников вокруг нас, хоть лопатой ешь... Отчитываемся, отчитываемся...
- Воропаев не начальник, - Катерина нахмурилась. – Он акционер, случайно узнавший, что его собственные, кровные деньги под арестом. Он согласился молчать при условии, что мы будем держать его в курсе дела. Это вынужденная мера, Коль.
- Да знаю я, - вздохнул Зорькин и полюбопытствовал: - У вас сегодня вечером встреча? Где – в офисе или на нейтральной территории? 
- На нейтральной, - нехотя ответила она, отщипывая от булочки крохотный кусочек. – И не вечером, а днем, во время обеденного перерыва.
- Стало быть, он тебя на обед пригласил? – хихикнул Колька. – И снова в роскошный ресторан? Ну, правильно, странно бы было, если б он позвал тебя в кафе «Ромашка» или в «Макдональдс»... Не того полета птица. Слушай, Пушкарева, а тебе крупно повезло – ты теперь на обедах можешь экономить. Глядишь – и поправишься на экзотических харчах, а то похудела в последнее время...
- Хватит чушь всякую молоть! – рассердилась Катя, сжав в руке чайную ложку так угрожающе, словно собралась двинуть ею от души друга по лбу. – Не нужны мне его харчи, ясно?! Если Александру Юрьевичу удобно изучать бумаги за столом в ресторане – это его дело, лично мне – по барабану, где! Между прочим, у деловых людей так принято – обсуждать вопросы и даже контракты подписывать в том же ресторане или в клубе, а не на лавочке в парке! Принято, понимаешь? Этикет такой!
- Понимаю, - пробормотал изумленный неожиданной агрессией на вполне невинную шутку Зорькин. – Этикет, ясное дело. Кто ж спорит. А шумишь-то чего? Настроение паршивое?..
- Извини, - сразу сбавила тон Катерина и вздохнула. – Не выспалась сегодня. Все думала... До совета директоров – месяц с небольшим. Успеем ли все сделать, как планировали...
- Успеем, - уверенно кивнул Николай и зашелестел листками. – Все тип-топ, все по плану. Еще три недели назад я пессимистически был настроен – ну, ты помнишь, не верил, что к совету ситуация хоть как-то выправится. А теперь...
...Коля увлеченно  говорил о промежуточных итогах и перспективах, попутно отстукивая «чечетку» на калькуляторе, что-то подсчитывая и учитывая, - Катя слушала вполуха, рассеянно помешивая ложкой вишневое варенье в вазочке.
...Она не солгала Зорькину, когда заявила, что проворочалась полночи без сна в раздумьях о грядущем собрании акционеров, - так оно и было. Но вывели ее из себя реплики друга по поводу Александра, потому что и о нем Катерина думала тоже.
...Думала со странным удивлением и недоумением – эти ощущения примешались к устойчивой неприязни, давно-давно сложившейся в ней по отношению к демонической личности по фамилии Воропаев.
Он был неприятен ей – всегда. От него неизменно текли холодные энергетические волны. Претила его «милая» привычка язвить по любому поводу и то, что его не волнует, уместно это или нет. Этот человек мог позволить себе оскорбить кого-то походя и легко удалиться, насвистывая веселый мотивчик. Плел вместе с Ветровым интриги, в том числе и непосредственно против нее, Кати. И люто ненавидел Андрея Жданова...
...Что же еще, кроме полного неприятия, можно было к нему испытывать?
...Необходимость идти на определенный сговор с Александром с целью сохранения тайны воспринималась как безвыходность – эту преграду не обойти, можно только преодолеть, идя на определенные уступки.
...Первую встречу – в конференц-зале Зималетто – Катя перетерпела, стиснув зубы. Правда, уже тогда была слегка удивлена – Воропаев не язвил, не усмехался, не придирался ни к цифрам, ни к выкладкам из документов. В основном молчал. Слушал. Изредка задавал вопросы – по существу. Спросил еще, не открыть ли ей бутылку с минеральной водой, а то пробка там тугая. Непослушная. А в помещении душно...

...Неделю назад в ресторане шкала удивления выросла еще, и очень значительно – можно сказать, почти добралась до критической отметки.
...Александр сходу стал шутить о мудреных названиях блюд в меню, но за шутками этими совсем не чувствовалось ни насмешек-издевок, ни попытки спровоцировать на язвительный тон в разговоре. Он будто посмеивался над всем и вся, но без зла и негатива – весело ему было почему-то или... забавно, что ли.  Вдруг спросил ни к селу ни к городу, любит ли она Рабиндраната Тагора. Катерине не понравилось, даже где-то покоробило совпадение – Тагора она действительно любила, его строчки были ей так сокровенно созвучны – трепет и грусть, что-то совсем личное... и совсем ни при чем тут, абсолютно неуместен Воропаев.
...Он словно это почувствовал, а может, заметил, как нахмурилась, – спрятал улыбку и мгновенно перевел разговор. Вернее – минуты три послушал про ожидаемые поступления средств из пражских магазинов и выдал, дождавшись крохотной паузы:
- Катя, а как вы относитесь к Альбрехту Дюреру?
...Ох и разозлилась она в тот момент. Первая волна протеста: какого черта? Это что – выпускной экзамен на кафедре искусствоведения?.. Они вообще-то встретились тут по делу, по взаимной договоренности держать друг для друга ситуацию в компании максимально прозрачной, оба – заинтересованы в сохранении тайны и в будущем успехе! Для чего этот треп – о поэтах и художниках, болтовня о блюдах в меню и странные смешливые взгляды, исходящие от чужого человека в кожаном коричневом пиджаке – мистера Подвох, которому вообще верить нельзя?..
...Александр правильно понял ее хмурый взгляд исподлобья и расхохотался. Искорки удовольствия в его темных вызвали в Катерине волну яростного протеста. Наверное, она просто не понимала – что он находит смешного и приятного в создавшейся ситуации?.. Вот так утонченно и завуалировано издевается – или что?..
- Простите, - с подчеркнутым смирением извинился Воропаев. – Честное слово – вырвалось про Дюрера не нарочно, по инерции. Мне, знаете, с какими только дамами ужинать не приходилось – и по делу, и просто так. Были и те, кто подбивал под меня клинья с целью поразить мое воображение и всерьез претендовать на должность мадам Воропаевой. Хоть это не делает мне чести – признаюсь, я так развлекался. Предлагал темы об индексе Доу-Джонса и о биржевых колебаниях. Наблюдал за растерянностью на идеально накрашенных личиках. Ну, а Альбрехт Дюрер чаще всего ввергал дамочек в полный ступор. Бледнели и  роднились цветом с салфеткой. Наверное, им казалось, что я спрашиваю о новомодном актере, недавно прославившемся в Голливуде, а они по какому-то недоразумению пропустили горячую премьеру... Смешно, да?
- Нет, нисколечко не смешно. Ваши дамы просто поскромничали, - Катя была так сердита от услышанного, от сквозившего в тоне собеседника пренебрежения и превосходства,  что вилка подрагивала в ее руке. – Постеснялись сказать вам насчет Дюрера, а может, просто разгадали издевку и ноль перспектив стать мадам Воропаевой, потому решили не связываться и не метать бисер... Извините. В общем, форма протеста такая образовалась у ваших дам – отказались отвечать на анкетные вопросы, потому что это унизительно.
- Эдакое протестантство? – Александр ничуть не обиделся на «бисер», посмеивался одними глазами, чем изрядно злил Катерину.
- Да, пожалуй, - подтвердила она с вызовом. – Кстати, Дюрер в свое время симпатизировал протестантам. Страшно переживал, когда до него дошли ложные слухи о смерти Мартина Лютера. Писал об этом в своем дневнике во время путешествия по Нидерландам, сравнивал Лютера с Иисусом Христом. Тема Христа в гравюрах Дюрера – очень сильная. Впечатляет. Особенно «На горе Елеонской»...
- Именно, - задумчиво согласился Воропаев (глаза его уже не смеялись). – «На горе Елеонской». Моя любимая гравюра.
...Катя спохватилась – о боже, она таки машинально заговорила о Дюрере и тем самым как бы невольно перешла в разряд «анкетируемых». Вот кретинство!
- Александр Юрьевич, давайте не отвлекаться от дел, - произнесла она сухо при полном раздрае в эмоциях (сначала Тагор, потом Дюрер – безумно любила и того и другого, выделяла их среди прочих, и эти совпадения  в предпочтениях почему-то ужасно раздражали). – Или я могу подумать, что вам мои отчеты неинтересны и не нужны, а тогда зачем весь этот цирк?
- Простите, Катя, - нейтрально отозвался Саша (ничего нельзя было понять ни по его голосу, ни по выражению лица). Придвинул к себе папку с документами и заговорил о цифрах.
...В суть проблем Зималетто и в антикризисный план он въезжал медленно, не без труда – видно было, что очень мало в этих вопросах подкован. Уточнял, переспрашивал по нескольку раз. Одно понял очень четко – что работы впереди вагон и маленькая тележка, и спросил, покусывая кончик авторучки и внимательно глядя собеседнице в глаза:
- Это же черт знает сколько усилий надо приложить. И вы надеетесь успеть до совета директоров?
- Нет, не надеюсь, - ответила, не задумываясь, Катерина. – Компания реально сможет расплатиться со всеми долгами ближе к лету. Но к совету ситуация значительно улучшится. Настолько значительно, что можно будет говорить о том, что кризис миновал. Как при тяжелом заболевании – когда спадает высоченная температура, проступает испарина на лбу и остаются только шаги к полному выздоровлению. Угрозы для жизни больше нет.
- Образно сказано, - задумчиво констатировал Александр. – Можно задать вам еще один вопрос?
- Только если он касается работы, - вмиг насторожившись, предупредила Катя.
-  Именно - работы. Скажите откровенно – как вы считаете, если бы я, а не Жданов, был избран президентом, Зималетто угодило бы в подобную яму? Я, конечно, понимаю, что рассуждать в сослагательном наклонении – дело неблагодарное, но вы как никто умеете мыслить аналитически.
- Думаю, что нет, не угодило бы, - подумав немного, ответила Катерина. – Хотя это, конечно, всего лишь предположение. Наверное, вы не стали бы подвергать компанию риску.  Вы бы осторожничали. Во всем полагались на Ветрова. Насколько я успела узнать стиль работы Ярослава Борисовича, его принципом всегда было «семь раз отмерь, один раз отрежь». Совсем неплохой принцип для финансиста. Но условия сейчас на рынке в смысле конкуренции слишком жесткие. Не рискуя, можно вечно плестись в середнячках и никогда не выбраться на более высокий уровень.
- Значит, вам ближе принцип «пан или пропал»? – усмехнулся Воропаев. – Это Андрюшин конек. У него это пожизненно – «или грудь в крестах, или голова в кустах». Наверное, живи он в девятнадцатом веке, его любимой игрой была бы русская рулетка. Эффектная игра со смертью. Главное – женщины в восторге... – тень нашла на его лицо, Саша будто сам это почувствовал – провел по нему ладонью, эдакий стирающий жест. – Скажу вам честно – я не столько хотел взвалить на себя бремя президентских хлопот, сколько желал Андрею проигрыша. Должен же он когда-нибудь проиграть. Хоть когда-нибудь...
- Вы так его ненавидите? – вопрос вырвался у Кати помимо воли – она слишком была изумлена подобным неожиданным откровением. – Или для вас самое главное в жизни – конкурентная борьба со Ждановым с целью выиграть? Любыми путями, но выиграть?.. Даже шагая по головам других людей?.. Простите... – опомнившись, она устыдилась. – Это абсолютно не мое дело.
- Не надо извиняться, - Александр машинально достал из нагрудного кармана пиджака свою трубку, но тут же спохватился, скользнул взглядом по Катерине и сунул ее обратно.
- Можете курить, - смутилась она. – Мне не мешает дым.
- Спасибо, - благодарно откликнулся он, вновь извлекая на свет белый трубку, а следом за ней зажигалку и коробку с табаком. По тому, как жадно Воропаев затянулся, видно было – что-то очень сильно задело его в словах собеседницы. – Я отвечу вам, Катя. Вы правы – желание Жданову проигрыша во мне столь сильно, что затмевает все прочие побудительные причины. Не очень-то это благовидно – согласен. Но у меня нет привычки доказывать, что я белый и пушистый. Я таковым, собственно, и не являюсь. Есть только один маленький нюанс – не я навязал Андрею эту конкурентную борьбу, а он мне.
- Разве так важно – кто именно навязал? – тихо спросила Катя. Разговор вдруг начал ее странно волновать, как будто каким-то боком стал касаться ее лично, хотя это совсем уж нелепость – она-то тут при чем?..  Забыв, что сама настаивала, чтобы беседа текла исключительно о делах в Зималетто, Катерина сидела и слушала, ощущая бог весть почему тревогу непонятной природы.
- Наверное, не слишком важно, - кивнул Воропаев, сосредоточенно наблюдая за вьющимся дымком. – В детстве это было чем-то вполне безобидным, в отрочестве тоже – подростки часто стараются выделиться на фоне сверстников. Но для Андрея Жданова это стало превращаться в настоящую манию. Ему не просто было важно быть первым во всем и вся – ему было необходимо  первенство именно относительно меня.
- За что же именно вам... такая честь? – пробормотала Катя.
- Видимо, именно во мне он видел наиболее достойного соперника, - Александр пожал плечами. Говорил он негромко, отрывисто, в голосе практически отсутствовали эмоции, но это действовало почему-то сильнее, чем если бы он кричал. – Андрей – горячий, бесшабашный, баловень судьбы, я – выдержанный и трезвый. Мне бы плюнуть и отойти в сторону, не связываться с норовистым щенком, но я каждый раз поднимал брошенную им перчатку. Понимаете, Катя... мне страшно хотелось стереть выражение превосходства с его лица. Сбить с него спесь. Случился один момент, один эпизод... после которого это желание растворилось у меня в крови, и теперь его оттуда не вытравить.
...Александр замолчал ненадолго. Катерину раздирали двоякие чувства – ей и хотелось, и не хотелось продолжения этого странного, совсем вроде как неуместного в данной ситуации монолога. Откровенность Воропаева настораживала, если не сказать большего, - все-таки мистер Подвох – он и есть мистер Подвох. 
- Мы в юности в парашютную секцию оба ходили, - продолжил меж тем Александр спокойным и вроде как даже безразличным тоном, но с очень высокой внутренней температурой. – Причем я записался первым, и тут же за мной – Жданов. И тут ему захотелось со мной потягаться. Хотя, казалось бы, в чем он мог меня переплюнуть? В количестве прыжков? Глупо – прыгали мы, если можно так выразиться, строго «по разнарядке». Но Андрей нашел – в чем... Как-то завел речь о затяжном прыжке – то есть о раскрытии парашюта не наверху, а ближе к земле. Вы, конечно, понимаете опасность данного мероприятия – чуть дольше протянешь, и все, кранты. Мы прыгали одновременно. Я сразу понял – Жданов попытается затянуть прыжок. Показать на моем фоне свою крутизну и умение рисковать. Так и вышло – на счет десять он не дернул за кольцо. Мне бы и тут... быть умнее. Но я тоже не дернул. Мы с огромной скоростью неслись к земле.
...Еще одна маленькая пауза – несколько коротких затяжек дымом. Катя не шевелилась, почти не дышала.
- Тут был еще момент – помимо конкуренции со мной, - заговорил вновь Воропаев. – Перед девушкой Андрюша выпендривался. Тоже из секции. За прыжком наблюдала. Соней звали. Не красавица – симпатичная. С веснушками. Волосы длинные, светлые... Запал на нее Жданов. Не то чтоб по серьезу – так...
...Заговорив о девушке Соне, Саша почти неуловимо, но изменился. Как будто черты породистого лица стали резче. Зачем-то пальцами стал разгребать табак в коробочке. Катерина смотрела на него во все глаза. Перехватив ее взгляд, Александр жестко произнес:
- Вы угадали – она и мне нравилась. Возможно, больше, чем нравилась. Возможно, я был влюблен. Было что-то в ней... какая-то струнка, жемчужина. Непохожесть... Черт... – он поморщился, явно раздосадовавшись на самого себя. - Не умею этого описывать и говорить об этом. Да и неважно. В общем, неясно, кому из нас Соня отдавала предпочтение. Мы летели к земле, приближались к критической отметке. Это была борьба нервов. Мчались секунды – нужно было дергать за кольцо. Андрей не дергал. Не дергал и я. Полное сумасшествие. Такое ощущение – словно каждый из нас мысленно поклялся скорее разбиться, чем первым обнаружить панику и раскрыть парашют.
...Воропаев сомкнул ресницы. Трудно было понять, какие чувства вызывают в нем воспоминания. Лицо – неподвижная маска, слепок. Ноль эмоций.
- Я был как в тумане, Катя. Выпадение из реальности. Странные ощущения – будто все это не со мной, я просто смотрю кинофильм. Рука лежала на кольце. Я видел Андрея и в какой-то момент осознал – он в таком же состоянии и не дернет за кольцо, пока это не сделаю я. Скажете – детский сад, идиотская упертость? Наверное. Абсолютное мальчишество – сдохнуть, но не уступить. Странно, но я поддался на это. Я был слишком зол на Жданова, да и на себя тоже – за эту навязанную мне игру.
- Что же дальше? – воскликнула Катя в ужасе, как будто опасность для жизни до сих пор угрожала обоим головорезам.
- Дальше? – Воропаев открыл глаза и холодно усмехнулся. – А дальше, представьте себе, я вспомнил о том, что у меня есть семья. Родители – на тот момент они еще были живы. Две сестры. Подумал о горе, которое их ожидает. И это оказалось выше амбиций. Именно это, а не животный страх смерти. Впрочем, вы не обязаны мне верить... Почти на пределе возможного я дернул за кольцо. Через мгновение раскрыл над собой парашют Андрей. Он опять выиграл. Приземлился под рев восторженных и шокированных зрителей. Соня целовала его.  Целовала...
Катерина перевела дыхание, потрясенная рассказом. Обнаружила, что вспотели ладони.
- Получается, я спас безбашенному Андрюше жизнь – ценой своего проигрыша и внимания интересовавшей меня девушки, - Саша рассмеялся, его  смех дробно раскатился по столу подобно сухим горошинам. - Но с тех пор я одержим желанием заставить его хоть раз почувствовать себя поверженным. Я ненавижу его, прекрасно понимая, что ненависть – это не то чувство, которое красит человека. Да мне и не надо прикрас – какой есть.
- Я понимаю... – почти неслышно прошептала Катя.

...А потом Воропаев резко перевел разговор на проблемы Зималетто. Похоже, он был раздосадован на себя за то, что так не к месту и не ко времени разоткровенничался. Вечер закончился, и Саша довез Катерину до  дома. По дороге молчал – весь ушел в себя.  Прощаясь, деловито уточнил сроки следующей встречи – ровно через неделю, во время рабочего перерыва на обед. Еще почему-то спросил, какое окно на четвертом этаже – Катино. Пригляделся, поинтересовался, что за рисунок на шторах, вроде как фигурки какие-то (она ответила, смутившись: «Да это зайцы. Бьют в барабаны»). «Типа батареек «Энерджайзер»? - хмыкнул он, отчего-то прикусив нижнюю губу (видно, запрещал себе смеяться). – В семь раз длиннее и дольше?»  И сразу же, без перерыва, холодно и отстраненно: «В следующий раз мне бы хотелось посмотреть все финансовые операции, проведенные за последний месяц через «Ллойд-Моррис». Договорились?» И, не дожидаясь ответа, уехал с непроницаемым лицом...

- Ну и как там, Пушкарева? – донесся до Катерины из глубокого колодца голос Зорькина. – Правда – камни красные, а песок черный?
- Что? – рассеянно откликнулась она. – Где?
- На Марсе, - пояснил насмешливо Коля и ухватил с блюда шестую по счету булочку. – Ты ж туда улетела, никак не ближе, судя по отрешенному выражению на челе и по тому, что ты явно ни слова не расслышала из того, что я тут тебе талдычил. Разорялся как идиот и не сразу понял, что ты, оказывается, в космонавты записалась...
«В парашютисты», - невольно подумала она. Перед глазами так и стояла картинка – двое летят к земле, держа руки на кольцах,  до гибели – несколько десятков метров, и один берет на себя бремя проигрыша в необъявленной войне... и спасает обоих. 
«С тех пор я одержим желанием заставить его хоть раз почувствовать себя поверженным. Я ненавижу его...»
- Да, совсем забыл! – спохватился Николай, активно перемолов очередную порцию сдобы челюстями. – Я отчитываюсь перед Ждановым в пять, значит, в шесть свободен как ветер. Может, смотаемся в киношку?..
- Нет настроения, Коль, - Катя поднялась и поставила кружку в раковину. – В другой раз.

...Жданов, Жданов. Слушая рассказ Александра об инциденте на поле для прыжков, она злилась на Андрея неимоверно. Как он смел – вот так, не беря в расчет родителей, свою жизнь, которая могла оборваться внезапно и бездарно, нестись к смерти очертя голову?.. Это доблесть? Это геройство?.. Нет. Глупость и эгоизм. Ну да, молодой, юный, кровь бурлит... А Воропаев что – старше был?.. Однако смог преодолеть амбиции. Просто другой человек... способный думать не только о себе. Странный... По-прежнему неприятный, настораживающий. И непонятный.
...Андрей. Он, оказывается, всегда был таким – готовым ради своих интересов и непременного желания быть ПЕРВЫМ ставить на кон не только себя, но и тех, кто вообще ни в чем не виноват. Кто просто подвернулся под руку. Как и она – Катя – подвернулась...
Использовать. Переработать. Перетереть. Проехаться танком.
... Да хватит. С иллюзиями покончено. Вот только по-прежнему почему-то вспоминается дурацкая лихорадка от крохотного эпизода, когда она своротила в каморке шкаф и ушибла при падении коленку. Жданов подал ей руку, и глаза его были абсолютно сумасшедшими. Темный огонь – с потрескиванием и искрами в черное пространство. От него занялось все вокруг. Стол, оргтехника, шкафы с бесконечными папками, даже стены, пол и потолок – полыхали незримым пожаром. Это длилось недолго – буквально несколько секунд. Дежа вю. Фантомная боль. Нечто стихийное, как кратковременная лихорадка. Затмение. Померещилось... 
...Тогда зазвонил ее мобильник – и сразу закончилось одномоментное безумие. Она выскочила из каморки, ругая себя на чем свет стоит – за то, что поддалась наваждению. Тахикардия унялась сама собой – будто ее и не было. Сначала стало смешно, потом – безразлично, очередной ступор. Темнел скучный вечер за окном, неподвижные жалюзи закрывали окно. Обыкновенный вечер. Всё как всегда.

- Мне пора на работу, Коля, - объявила сдержанно Катерина, вытерев руки о кухонное полотенце. – Дел невпроворот.

* * *

...В этот день Жданов приехал в Зималетто к часу дня – аккурат к обеду. Вся первая половина дня была занята встречами вне офисных стен. Надо заметить – продуктивными встречами. В лифте чудом оказался один – мерно гудел мотор, и подъем на родной этаж казался бесконечным.
...Безумно выматывающая выдалась неделя. С тех пор, как узрел на дисплее Катиного сотового телефона надпись «А.Воропаев», существовал как в бесперебойно действующей центрифуге для космонавтов – безостановочная болтанка с сопутствующими побочными эффектами – тошнотой, головными болями, злостью и раздражением. Почти не реагировал на Киру (засыпал мертвым сном в самом разгаре ее гневной речи на тему «А что происходит?»). После пробуждения, чтобы не увязнуть в оправданиях, подразумевавших, как само собой разумеющееся, непременный сеанс секса, сбегал из квартиры едва ли не в полвосьмого утра. На работе исправно функционировал,  практически ни на что не реагировал – только когда уж совсем откровенно трясли за плечи и резко-гневным окриком требовали обратить на что-то внимание (тот же Малиновский).
...На Пушкареву в принципе смотреть не мог – колотило (в переводе на сленговый язык – «колбасило»). Периодически ловил себя на ощущении, что ненавидит ее, мечтает, чтобы она исчезла. Спустя несколько секунд – опять ловил себя, но уже на оголтелом желании войти к ней в каморку под каким-нибудь идиотским предлогом. И хорошо бы, чтоб она снова обрушила шкаф и потирала острую коленку, и можно было подать ей руку и созерцать смущенный, ускользающий взгляд... Да что же это такое?..
...Делал сам для себя вывод – это неадекватная реакция на усталость и напряжение. Дай бог – не начало шизофрении, а просто следствие напряженного рабочего графика.
...Вспыхивали и гасли кнопки в поднимающемся лифте, отсчитывая этажи. Снова навязчивая детская считалочка: один, два, три... Восемь, девять, десять... Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать...
«Все хорошо, все замечательно, сног-сши-ба-тель-но...»
...«А.Воропаев» - на дисплее Катиного телефона.
...Да что за черт! Да наплевать!..
...Вышел на нужном этаже, сдержанно кивнул расплывшейся в улыбке Тропинкиной и устремился по направлению к своему кабинету, на ходу листая мысленно страницы органайзера.
...Пятнадцать ноль-ноль – поставщики из Екатеринбурга.
...«А.Воропаев».
...Шестнадцать ноль-ноль – встреча со Шнайдеровым.
...«А.Воропаев».
...Семнадцать ноль-ноль – придет с очередным отчетом по «Ника-моде» Зорькин.
...«А.Воропаев».
...Да черт побери! Хватит!..
Рассвирепев из-за навязчивого долбежа по темечку, Андрей резко рванул на себя дверь собственного кабинета.
...У президентского стола стояли двое – Екатерина Пушкарева и Александр Воропаев. Сашка поигрывал в руке ключами от машины и улыбался сдержанно, краешком губ. Хоть и в профиль, но было заметно – взгляд его шальной. Затуманенный...

0

9

18

...Жаркая волна ударила в лицо – девятый вал разогретого до состояния закипания вследствие какой-то температурной аномалии океана – не иначе. Тем не менее, удалось заговорить вполне спокойно:
- Добрый день, Катя. Сашка, приветствую. Ты ко мне?
...Задавал вопрос, зная прекрасно (потряхивало внутри капитально), что ответ отрицательный. Сейчас Воропаев обязательно съязвит по этому поводу. Вот уж кто за словом в карман никогда не полезет. Что-нибудь типа: «У тебя мания величия, Андрюша. Ты у нас, конечно, бог земли и неба, но все же, если хорошенько приглядеться, то можно заметить – ты в этом здании не единственный обитатель».
Но ничего подобного Александр не произнес. Повернул голову к вошедшему – от затуманенности в глазах ничего не осталось (померещилось?), но и насмешливого выражения на лице не возникло.
- К тебе, - подтвердил он обыденным тоном. – У Шнайдерова крестины внука в эту пятницу, надеюсь ты помнишь. Кира там подарок какой-то присмотрела от всех нас. Только вот на месте ее нет сейчас. Времени у меня в обрез на этой неделе, так что... ты ей передай от меня, будь любезен.
С этими словами Саша полез во внутренний карман пальто, достал портмоне, вынул оттуда две тысячные купюры и протянул Жданову.
- Моя лепта.
...Вот так, значит. У Шнайдерова крестины. «Лепту» принес. Киры не месте нет. Мило. Правдоподобно. Не подкопаешься! Черт... Куда вот только девать сгустившийся от странного напряжения воздух? Опять списать на больное воображение?..
- Извините, - произнесла Катя и пошла к себе в каморку. Излишне торопливо – отметил Жданов. В отличие от Воропаева, она смутилась – не явственно, чуть-чуть... но все же. Андрей ощутил это – хотя практически не смотрел в ее сторону. Попал в поле зрения краешек порозовевшей ее щеки.
«Ну, пошла – и пошла. Торопилась. Вспомнила о важном деле. Александр зашел – деньги отдать. Все как всегда. У меня паранойя...» - защищался разум, отринув от себя, давя, как каблуками, девять букв на дисплее мобильника Пушкаревой: «А.Воропаев».
...Взгляд Сашки ясен, как майский безоблачный день (наперекор погоде за окном – хмурому небу и порывистому, колючему ветру). Удивленно приподнялась бровь, губы тронула знакомая тонкая усмешка (садануть бы по ней со всего размаху – так повода реального, вразумительного нету, вот жалость).
- Андрей, с тобой все в порядке? Бледный такой. Нездоровится? Или весь в работе, к совету директоров готовишься? Дебет с кредитом-то сходится?..
...Полосонуло по натянутым нервам – удивительно, что не заискрился. Реакция Жданова на последнюю издевательскую фразочку, учитывая охватившее его малопонятное самому себе озверение, могла быть черт знает какой. Спасла ситуацию Катя – она вышла из каморки в пальто и с сумкой через плечо. Спросила мирно и отстраненно:
- Андрей Палыч, я пойду пообедать? Нет ничего срочного?
«Есть. Есть очень срочное дело, Катенька. Один-единственный безотлагательный вопрос. Что связывает тебя с этим человеком, по чьей ухмылке мне страшно хочется проехаться раскаленным утюгом?! Я знаю – ты не предаешь меня. Не выбалтываешь ему наши производственные тайны. Бог весть почему я так уверен в этом! На двести процентов! Тогда что?.. Зачем он звонил тебе на мобильный?.. О чем вы говорили сейчас в моем кабинете, при этом затуманенном его взгляде, который куда-то девался, развеялся как дым, едва я произнес первое слово и разрушил... ВАШУ АУРУ?.. Или я болен, Кать?.. Объясни мне, что со мной. Ты ведь такая умная и проницательная. Ты должна блистательно разбираться не только в вопросах экономики, но и в прочих науках... В частности, в медицине и в таком понятии... как ШИЗОФРЕНИЯ...»
...Разумеется, внутренний монолог не претворился в слова, и Жданов ответил более чем обыденной фразой:
- Конечно, Катя, идите обедать. Ничего срочного.
Она кивнула и отправилась к выходу. «Бух, бух» - трепыхался и бился злющий загнанный монстр в груди Андрея. Ни на секунду не выпускался из объектива зрачков Сашка. Тот вел себя сверхспокойно – листал какой-то подхваченный со стола рекламный буклет с самым что ни на есть невозмутимым видом.
...Закрылась за Катериной дверь. Полуминутная напряженная пауза. Воропаев отложил буклет и поднял глаза.
- Ну, мне пора, - сообщил он, безмятежно улыбнувшись. – Привет Кире.
...Болезнь неясного происхождения тут же возымела свои последствия: мгновенный горячий порыв – не пустить. Куда он так торопится?.. Отчего не желает задержаться – поязвить, поподкалывать, посудачить про общих знакомых, позадавать провокационные вопросы? Никогда Сашенька не отказывал себе в таком удовольствии – что вдруг случилось? Что за пожар – нестись куда-то, даже не выдав порцию привычной иронии?.. Не потому ли, что надо непременно догнать Катю, пока она не ушла... на слишком далекое расстояние?..
«Я действительно болен...»
- Да ты и впрямь приболел, - добавил (невольно или специально?) масла в огонь Воропаев, словно прочел его мысли, и подмигнул. – Весна не за горами, однако. Ослабленный иммунитет. Ты береги себя, Андрюша – силенки-то... понадобятся. Можно я пройду?.. 
...Странная фраза – если учитывать, что путь к дверям был фактически свободен – надо было всего лишь обойти Андрея, стоявшего перед ним, благо пространство позволяло. Возможно, Сашка почувствовал в напряженном Жданове безотчетное, бессознательное стремление заполнить собой весь кабинет, превратиться в бетонное заграждение – от стены до стены. Не дать уйти...
...Похоже, Александр удивился совершенно искренне – что это с ним. Спросил еще раз, но уже без издевки:
- Андрей, с тобой точно все нормально?
- Все нормально. Ты куда сейчас? Обедать? – не выдержал-таки, озвучил разрывающий нутро вопрос.
- Да, - еще больше удивился Воропаев – в жизни Андрюша не интересовался его планами, тем более - буднично-бытовыми. – А что?..
- Вот думаю... с тобой, что ли, напроситься? Киры нет на месте, Ромка куда-то запропал...
...Приковался взглядом к Сашкиному лицу, жадно ожидая реакции. Недоуменное выражение на лице Александра сменилось насмешливым весельем.
- Ты действительно нездоров, раз захотел пообедать СО МНОЙ, - констатировал он, посмеиваясь. – Или все проще – ты решил подсыпать мне яду в бокал. Прости, дружище, не смогу нынче доставить тебе такое удовольствие – у меня встреча. Увидимся.
Воропаев обошел наконец «монолитную глыбу» и покинул кабинет.
...Жданов остался стоять неподвижно. Не припоминал он, чтобы его когда-либо охватывало такое дикое состояние, как сейчас. Дикое – потому что он потерял всяческую способность мыслить конструктивно и разложить по полочкам комок противоречивых эмоций. Хаос полный, мелкие обрывки, перемешанные фрагменты затейливого паззла. Единственное, что Андрей понимал очень отчетливо – стоять вот так, пень пнем, он больше не может.
«Прости, дружище, не смогу нынче доставить тебе такое удовольствие – у меня встреча». Гулкое эхо ироничного голоса Сашки – и ступор окончательно разрушился. Жданов бросился к дверям.
...В приемной чуть не снес на своем пути Клочкову, с отрешенным выражением на челе перебиравшую на ходу какие-то документы в тонких папках. Та ойкнула, папки шлепнулись на пол – Андрей даже не оглянулся.
...В коридоре у стены шептались о чем-то Шура с Амурой. Заприметив несущегося в их сторону тараном президента компании, замолчали, заулыбались, Кривенцова бойко начала:
- Андрей Палыч, вас Роман Дмитрич...
- Катя к лифту пошла? – перебив, задал самый идиотский на свете вопрос Жданов. Идиотский – поскольку куда же еще может пойти человек, цель которого – покинуть здание?! Не из окна же сигать! 
- Катя? – Шурочка растерянно захлопала ресницами – не успев закончить мысль, она не сумела мгновенно перестроиться, чем дико разозлила Андрея.
- Пушкарева! – почти прорычал он. – К лифту? Только что! 
- Д-да, она обедать  пошла, - сообразила изумленная видом и тоном начальника Амура.
- А разве она обедает не с вами? – резко и требовательно поинтересовался он, словно сотрудницы в чем-то перед ним провинились – нарушили должностную инструкцию.
- Катя сказала, что у нее встреча... – пролепетала испуганно Шура. – Она сказала, чтобы мы сегодня без нее...
...Андрей уже не слушал – последние слова Кривенцовой остались где-то за его спиной.
...Ресепшен. Коротков что-то шепчет на ухо зардевшейся от удовольствия Тропинкиной. Отметил это, как краешек картины, часть декорации. Вокруг – суета, ходят туда-сюда какие-то люди – просто статисты, массовка в кинофильме. Прямо перед глазами – закрывающиеся двери лифта. В нем – Катя и Воропаев. Лицом друг к другу, в профиль к нему, Жданову. Разговаривают. Всё. Скрылись. Поехали вниз.
«А лифт спускался в преисподнюю».
...Откуда всплыла в сознании эта фраза? Что это – название какого-то рассказа, может краешек радиопостановки, услышанной мельком на кухне?.. Определенно – где-то слышал, где-то видел, но это неважно. Все неважно, все его существо заполнило изумление, посыпались вопросы к самому себе: «Что ты делаешь, Жданов? Остановись. Зачем ты жмешь что есть силы на кнопку соседнего лифта и скрипишь зубами от злобы, что он тащится слишком медленно и никак не доплетется до нужного этажа?.. Ты куда вообще собрался?.. Воздухом подышать?.. Поболтать с Потапкиным о вчерашнем боксерском поединке по телеку?.. Не-е-ет, ты бежишь за Катей и Сашкой. С какой целью? Что ты им скажешь?  «Можно я с вами?» Или... «Катенька, мне срочно нужен банковский баланс. Будьте любезны – вернитесь на свое рабочее место»? И-ДИ-ОТ!
- Жданов! – окликнул его кто-то из параллельного мира (того самого, где статисты и декорации). – Ты куда собрался?..
...Это Роман. Отвечать ему некогда – лифт, наконец, дотащился, дверцы разъехались, и Андрей ворвался внутрь, оттеснив какого-то бородача с черным портфелем – чересчур медлительного. Мельком увидел лицо Малиновского – встревоженное и недоуменное.
...Поехали.
«А лифт спускался в преисподнюю».
Привязалась же фраза – вылезла из какого-то темного уголка памяти и долбит теперь по темечку! Правда, в чем-то и помогает – избавляет от необходимости думать. Мыслить абсолютно не хочется. В последнее время это «мероприятие» слишком мучительное – ни к чему не приводит, только к новым тупикам.
...Чертов лифт! Ползет так медленно, как будто действительно спускается в черное царство Вельзевула! Жданов ощущал на себе удивленные взгляды сотрудников – наверное, он очень похож сейчас на помешанного или дебила. Да наплевать. Сколько же этажей в этом проклятущем здании?! 
...Наконец створки лениво разъехались – так нехотя и медленно, словно одолжение делали. Выскочил первым – и к выходу, минуя Потапкина (тот только рот успел открыть, чтобы что-то сказать, - «ураган» уже пронесся мимо).
...Завращало-закрутило в дверях (и кто придумал эту кретинскую «карусель»?!), и - колючий ветер в лицо. Мелкие снежинки кружили над стоящим неподалеку джипом Воропаева.  Мелькнул краешек рукава Катиного пальто – она захлопывала за собой дверцу. Машина, мягко фырча мотором, тронулась с места. И стала медленно отплывать. Именно ОТПЛЫВАТЬ, потому что все звуки внезапно исчезли, кроме одного – очень похожего на едва уловимый слухом шум волн. Черный корабль неспешно уплывал по белому морю, удалялся – куда-то далеко, за горизонт.
«...А лифт и впрямь спускался в преисподнюю...»
- Палыч, ну ты даешь! – рядом возник слегка запыхавшийся Ромка – он вылетел из здания без пальто, в свитере, поскользнулся на обледеневшем крыльце и, чтобы не упасть, ухватился за друга («монолит» твердо стоял на ногах – даже не покачнулся). – Я уж подумал – случилось чего, спасать кого-то надо, кинулся на подмогу! А ты стоишь тут и ворон  считаешь! Ты меня заколебал... своим неадекватом! Честно тебе признаюсь – в последнее время при взгляде на тебя у меня почти всегда такое ощущение, будто что-то стряслось. Пожар, наводнение. Взрыв на макаронной фабрике... Палыч, а ты... куда вообще смотришь? – Малиновский вдруг испугался, созерцая странное выражение лица Андрея. – Встречаешь кого?.. Или провожаешь?..
...Вспомнилось: «Как провожают пароходы? Совсем не так, как поезда. Морские медленные воды не то, что рельсы в два ряда...»
«Катя уехала обедать с Александром» - мог бы ответить Жданов другу. Мешал клокочущий горячий сгусток в груди. Да и к чему отвечать?.. Ромка опять заведет свою шарманку о том, что Пушкарева строит козни против них совместно с Воропаевым. Слушать это будет невыносимо, потому что – неправда. Неправда! Неправда!!! Он, Андрей, уверен в этом. По-прежнему – на те же двести процентов! Или на двести тысяч – без разницы. А почему уверен – этого он не знает. Да много чего не знает. Не понимает. Какого, например, черта стоит здесь и пялится в ту сторону, в которой исчез, растворился корабль-джип? Чего ждет? Что «судно» вернется, вновь причалит к берегу, Катя выскочит и побежит к крыльцу, неловко скользя на своих сапожках, и взгляд у нее будет смущенный?.. А может, озабоченный, встревоженный... чуть виноватый?.. «Андрей Палыч, я забыла спросить... Заказать вам обед в офис?..» - «Нет, Катюша, спасибо, не надо». – «Вам не стоит пить виски на голодный желудок...» - «Да не беспокойтесь вы обо мне, Кать». – «С вами точно все в порядке?». – «В полном». – «Может, сделать вам чаю?.. С ромашкой...». – «А вот это не помешало бы...».
...Нет, больше она так не говорит с ним. Все эти слова не входят в ее должностные обязанности. И раньше не входили. Но были. Звучали... Теперь не звучат. Да ничего не звучит – кроме тихого шума волн белого моря.
- Жданов, - разозлился Малиновский, которому надоело, что на него реагируют не больше, чем на пылинку под ногами. – Я не знаю, что ты за думу сейчас думаешь и что на тебя опять нашло. Если откровенно – очень хочется послать тебя на фиг и не разоряться здесь впустую, развернуться и уйти. Мне чертовски холодно, я бросился за тобой, не надев пальто – хотя вряд ли ты соизволил это заметить.  Но я все же скажу сначала кой-чего, снова рискуя быть неуслышанным или схлопотать от тебя по морде. Ты  неврастеником заделался, да еще с зомбическими припадками – периодическим превращением в столб. И меня, знаешь, перестало это забавлять. Я не такой дурак, чтобы не понять, и не слепой, чтоб не заметить – все эти метаморфозы с тобой случились после провала нашего плана. После того, как Пушкарева обо всем узнала. И вот я раздираем смутными сомнениями: твое... как бы помягче выразиться... далекое от нормального поведение – это: а) раскаяние и тяжкое самобичевание вследствие благородства Катюшиной души; б) досада на то, что ты уже не герой ее романа и она не взирает на тебя больше как на мессию; в)... А вот пункт «в» я боюсь озвучивать, Палыч. Переживаю за целость своей физиономии. Потому что пункт «в» гласит: ты ЖАЛЕЕШЬ о том, что план сорвался. И не потому, что опасаешься – Пушкарева отомстит, подставит нас на совете. А потому что ты и в самом деле... хотел затащить ее в постель. Ты – ее, а не она – тебя, как пел мне в тот вечер в телефонную трубку. Взывал ко мне, как пацанчик перепуганный: «Помоги мне от нее избавиться». Ты не по ушам ли мне ездил, Жданов?.. Может, просто стеснялся своих желаний, а?.. Которые в глазах окружающих...  явное не комильфо?.. Нонсенс?.. А?..   
...Лицо Малиновского не пострадало – Андрей просто взял его свитер на уровне груди и резко притянул к себе дружка-говоруна. Смотрел полыхающими глазами, и ярость его была звериной. «Ягуарье-тигрино-леопардовой». Не потому что хоть один пункт Романа попал в точку – да НЕ ПОПАЛ! Все у Малины упиралось либо в лишнее, на его взгляд, чувство вины, либо в самолюбие, либо в секс! ДА НЕ ТО! И бесполезно ему что-либо объяснять – про тихий Катин голос при свете луны в номере гостиницы. Про шум воды из крана-водопада, про грустную и горькую ПРАВДИВОСТЬ той ночи!
...Про то, что он потерял Катерину. Ту, про которую не так давно кричал: «Я никому не позволю  уволить Катю! Даже Кире! Никому! Катя – моя! Она принадлежит мне!»               
...Она на месте. По-прежнему выполняет свои обязанности. Но ее нет. Не принадлежит.
- Ну, что смотришь? – с угрюмым вызовом буркнул Роман. – Сварочный аппарат изображаешь? Или дрель? Забыл, как в «Аквамарин» ворвался с таким видом, будто по радио только что объявили апокалипсис? «Воропаев Пушкаревой на мобильник позвонил!» «Нет, это не предательство общих интересов – это личное!» Помереть – не встать! Сенсация года! И чем этот твой дурацкий пассаж можно еще объяснить, если не примитивной, тупой ревностью, идеально вписывающейся в пункт «в»?..
...А вот это уже под дых. Именно сейчас – когда черный корабль-джип отбыл в свое неведомое путешествие. Именно сейчас – когда непонимание происходящего достигло своего апогея. Именно сейчас – острое осознание потери Кати как человека (только как человека – в этом был убежден!) оформилось окончательно и бесповоротно и столкнулось с нелепостью озвученного Малиновским факта, выраженного в слове РЕВНОСТЬ.
...Звериная ярость отрикошетила от Ромки и обрушилась на самого Жданова.
«К дьяволу!!! – хотелось проорать небесам и белому морю, по которому уплыл черный корабль, улицам-домам-машинам, статистам и декорациям. – Хватит!!!»
...Крик получился, но  беззвучным – иначе задрожали бы наверняка стекла в здании «Зималетто». Завыли б сирены в припаркованных неподалеку автомобилях. Может, поднялся бы ураган и смел бы к чертям собачьим этот тусклый февральский город с лица Земли.
Наплевать – что там у Кати с Воропаевым!
Всё!
Нет ее – прежней!
И не будет никогда!
Какая, на хрен, ревность?!
Не смешите мои ботинки!!!
Странные выкрутасы сознания – только и всего!!!
Хватит!!!
...Последнее слово – как выстрел. Андрей представил, как нажимает курок и в упор расстреливает тоскливые полубессонные ночи последних недель, странную аллергию на лунный свет, всю эту засевшую в печенках чехарду. Пронаблюдал в воображении, как жертва приговора корчится в агонии и затихает.
...Кажется, полегчало. 
...И никто молчаливого крика-выплеска не заметил, никого он не напугал. Даже Ромку, стоящего в непосредственной близости и таращившегося на друга с плохо скрытым беспокойством. Очень хорошо.
Жданов разжал пальцы, выпустил из руки свитер Малиновского. Спросил деловито:
- Когда у Синицкого мальчишник-девишник в сауне? Он вроде как нас приглашал.
- Сегодня, - пробормотал озадаченный Роман. – В восемь. Ты ж отказался идти наотрез!
- Я передумал, - короткий утвердительный кивок. -  А кто будет? Лерка, Аня? Снежана?
- Снежана – не знаю, - невольно оживился, обрадовавшись привычной приятной теме, Ромка. – Вроде как она еще из Венеции не вернулась. Но точно будет Элеонора. Она только начала после пластики в свет выходить...
- Элеонора? Отлично, - Жданов наклонился и подобрал выпавшую из кармана перчатку. – Звякнешь мне в полвосьмого, напомнишь, ага? А то у меня еще три встречи.
- Звякну, - пообещал изумленный такими резкими переменами Малиновский. – А Кира как?
- С Кирой разрулю, - Жданов пожал плечами и направился к зималеттовской «вертушке». Добавил через плечо: - Пошли работать, поручик. Не то замерзнешь.

* * *
 
...Джип Воропаева плавно катил по асфальту, иногда тормозя в пробках московских улиц. Катя молчала, глядя прямо перед собой в лобовое стекло. Косясь на нее, долгое время безмолвствовал и Александр. При очередной вынужденной остановке все-таки спросил:
- У вас испортилось настроение? Я обидел вас чем-то?
- Нет, - кратко ответила она, явно не намереваясь распространяться на данную тему. Приглядывалась, поправив очки, к яркой щитовой рекламе на тротуаре – вроде как анонс какого-то концерта.
- Ну, я же вижу – вы расстроены, - возобновил попытку прояснить ситуацию Саша. – Я что-то сделал не так?
- Не так, – согласилась после небольшой паузы сдержанным тоном Катерина (судя по всему, имели место недолгие колебания – отвечать или нет). – Зачем вы пришли в офис? Мы собирались встретиться непосредственно в ресторане. Кажется, я просила вас сделать все, чтобы Жданов ничего не заподозрил. Это было одним из условий нашего негласного договора. Вы его нарушили. С какой целью?
- Да без всякой цели, - непринужденно рассмеялся Воропаев. – Ну, так совпало. Мне действительно нужно было увидеться с Кирой. А ее не оказалось на месте. Да что невероятного в том, что я появился в Зималетто? Я бываю там достаточно часто. И деньги на подарок шнайдеровскому внуку мне на самом деле надо было передать. Ничего криминального! Андрей, правда, показался мне нервным и напряженным – так он периодически бывает таким, и ничего в этом нет удивительного, учитывая, что судьбоносный совет директоров не за горами. О чем же вы беспокоитесь?..
...Да не беспокоилась она. Нельзя назвать это беспокойством. Что-то совсем смутное и неопределенное, ощущения, не имеющие названий, отголоски боли – все той же, уже не существующей, фантомной. Жданов был странным, когда вошел в кабинет. Каким-то... раскаленным, что ли. И ледяным одновременно – парадокс. Лицо – неподвижная маска, только глаза горели. Полыхали изнутри.
«Воображение разыгралось», - устало заключила мысленно Катя. Отвернулась от окна, откинулась на спинку сиденья. Сомкнула ресницы. Рука машинально нащупала папку с документами в сумке – для отчета перед Александром.
...Устала она. Сумятица в мыслях. Вроде бы успокоившееся сердце вновь обнаруживает некие признаки тревоги. Пульс – с перебоями. Ничего. Это рецидив. Он долго не длится. Осталось потерпеть совсем чуть-чуть. Выиграть главный «бой» - совет директоров. Лишь бы все получилось. Если получится – долгожданная свобода. Обновление крови. Новая жизнь. Может быть, она будет счастливой?.. Невероятно, конечно... А вдруг?..
...Пробка стала рассасываться, машина стронулась с места. Катерина не открывала глаз.
...Держа крепко одной рукой руль, Воропаев не сводил с нее острого взгляда. Изумлялся настойчивому желанию смотреть на нее. С любопытством и удивлением. С не сходящей с лица легкой усмешкой – каких только нелепиц не случается на белом свете. ...Ничегошеньки его не связывает с этой нетривиальной девушкой без грамма косметики на лице. Она изменилась, конечно, - в сторону стандарта, нейтральные одежда и аксессуары, уже не вызывающие гомерического хохота. Но суть все та же – инопланетянка. «Здравствуйте, меня зовут Катя. Моя родина – созвездие Лебедь. Шестая планета от звезды. Имя ее – Серебряная».
...Посмеиваясь, Сашка вел машину к недавно открывшемуся маленькому ресторанчику, в котором сам ни разу еще не бывал, - «Лунная соната». Это ж надо было – так изощриться с названием. Бедный Людвиг Ван Бетховен...
...Говорят, там отменный выбор морепродуктов.
Нравятся ли Кате дары моря?..
...Изумился вопросу, не нашедшему ответа, – почему это ему важно. Черт его знает – почему. Забавно... Продолжал тихо смеяться, свернув в нужный переулок.

* * *

...Утром следующего дня Жданов возвращался с традиционного разгула, учиненного Синицким и компанией. Рулил по заснеженному городу, вцепившись нетвердыми руками в руль, и вяло размышлял: «Синицкий и Ко» - неплохой бренд для развлекательного клуба. И для публичного дома тоже – самое оно...
...Голова разламывалась с похмелья. От катастрофической сухости во рту спасался минералкой – пара-тройка глотков помогали, но ненадолго. Язык упорно пребывал в состоянии колючего наждака. Ломило все тело – горячая Элеонора на протяжении всей ночи была в ударе. Огонь-баба. Пластика пошла ей на пользу...
...Мобильник сдох без подзарядки - и слава Богу. Объяснений с Кирой он бы сейчас не перенес. Надо хоть немного очухаться перед разборками, прийти в себя. Да элементарно – башка бы хоть не разрывалась на части. К оправданиям всегда готов – как пионер, выучивший наизусть выработанный набор отмазок. Был на переговорах, разрядился телефон, приехал домой – не пашет городская линия. Очередная поломка. Хотел спуститься к автомату, прилег на секунду и провалился в сон. Утомился...
...Железная логика. Подействует безотказно. Не в первый раз...
...Еще несколько жадных глотков из бутылки с минеральной водой. Рассеянно посмотрел сквозь стекло – что за улица, где он?..
...И увидел, как пересекает дорогу по пешеходному переходу Катя Пушкарева. Ее пальто. Ее длинный шарф. Вязаная сумка через плечо. В руке – пакет. Прозрачный. В нем что-то угловатое. Вроде как коробка кефира... Или молока?..
...Точно. Это ж ее район. Андрей бывал здесь...
...Ну и черт с ней – пусть идет, куда шла. Он похоронил эту тему со всей ее чертовщиной и недоразумениями, воздвиг сверху бетонную плиту. Повторил про себя, как молитву, волшебное слово: «Хватит!», произнесенное вчера в качестве присяги. 
...Призвал на помощь «ягуарье-тигрино-леопардовую» ярость. Замигал светофор, красный свет сменился на зеленый. В путь!
...Не послушались руки – направили автомобиль к тротуару. Абсолютно вне воли – распахнул дверцу и крикнул вслед удаляющейся фигурке:
- Катя!..   

19

...Невеселым было это утро для Катерины. Проснулась в семь – с тупой болью в висках. Стала вспоминать прошедший вечер с гремучей смесью неприязни и любопытства. В последние дни эти чувства буквально сопровождают ее чрезмерно навязчивым эскортом. И неизменно связаны с Александром Воропаевым. Правда, к неприязни и любопытству примешалось еще одно изумившее ее ощущение – этот человек... интересуется не только состоянием дел в Зималетто, но и... (или крыша совсем поехала?) – ею, Екатериной Пушкаревой.
...Для того чтобы совершить данное открытие, хватило во вчерашнем ужине в ресторане трех составляющих. Один за другим – три глубинных сигнала, последний из которых превратил смутные недоуменные мысли и чувства почти в уверенность.
...Первое – когда Катя наотрез отказалась изучать богатый выбор морепродуктов, а ограничилась, как обычно, соком и зеленым салатом. Александр не стал настаивать и пытаться переубедить – просто огорчился, несмотря на молчание, столь явственно, что она минуты две с изумлением изучала из-под полуопущенных ресниц маску разочарования на его неподвижном лице. Сам тоже ничего экзотического не стал заказывать – попросил бокал красного вина и воду с лимоном. Вино опрокинул залпом, не смакуя «букет», а воду цедил потом очень долго и с очевидным отвращением.
...Второе – в мгновение ока свернул разговор о делах, не задал ни одного вопроса, пролистал бумаги, едва коснувшись взором цифр и сводок, и отложил их на край стола. Спросил без всякого перерыва, без смены интонации, вроде как абсолютно безразлично:
- Катя, а вы с родителями живете, да? Это вас не тяготит? Предки не пытаются ограничить вашу свободу?
...Она еще приходила в себя от неожиданного вопроса (не нашлась сразу, что ответить), как Воропаев продолжил, будто и вовсе в ответе не нуждался:
- Меня в подростковом возрасте очень тяготила повышенная опека матери и отца. Я бы даже сказал – бесила до зубовного скрежета. Любой контроль воспринимал в штыки. Хуже того – действовал наперекор. Мне говорили «а», а я твердил: «б». Меня поворачивали на плюс, а я с удвоенной энергией срывался на минус. Протестовал буквально против всего – ради протеста как такового. На фоне своих послушных сестер, пай-девочек, был эдаким мальчишом-плохишом. Курил с пятнадцати лет – практически в открытую. Баловался алкоголем – и всегда эпатажно, на публику. Мне было в кайф – уловить панику в глазах родителей. Они меня раздражали – озабоченными выражениями на лицах. Тем, что смотрели на меня иногда как на тяжелобольного. Это доводило до бешенства.
...Александр произносил эти слова совершенно спокойно, а у Кати ледяные мурашки бегали по телу. Разговор странно волновал – отталкивал и притягивал одновременно. Было в нем что-то... подлинное, хоть и настораживающее, колючее.
- Комплексы детства, Катя, - криво усмехнувшись, добавил Воропаев. – Не буду о них распространяться, но в свое время они сыграли со мной в злую игру. Этот период недолго длился – довольно быстро я вошел в разум и успокоился. Одно-единственное последствие осталось – я отдалился от матери и отца. Уже не чудил, но оставался в стороне. Уже она существовала – полынья, через которую не перепрыгнуть. А потом пришел момент – обычный, будничный день. Ничего особенного в мире не произошло – просто родителей не стало.
...И эти слова Александр произнес ровным, обыкновенным тоном – словно о пятнадцатом пункте восьмого параграфа скучного финансового отчета.  Катерина ловила хоть какие-то признаки горечи в его лице или голосе – тщетно. Все так же монотонно он продолжил, поигрывая в руке салфеткой:
- Кира и Кристина бились в истерике – я молчал. Хладнокровно взял на себя хлопоты по похоронам. Наверное, меня считали бесчувственным. Много раз ловил на себе взгляды Ждановых-старших – в них был почти суеверный ужас. Они меня не понимали. Да никто не понимал. Я, собственно, и не претендовал на понимание. Предпочитал, чтобы меня считали моральным уродом, чем высказать хоть кому-то, что я чувствовал на самом деле.
- Зачем вы все это мне рассказываете? – у Кати сработала защитная реакция – инстинктивно хотелось заслониться от чужих и ненужных ей откровений. – Для чего?
- А некому больше, - просто ответил Александр. Опять это прозвучало обыденно – констатацией факта.
– Логичнее вам было бы говорить об этом с сестрами... разве нет? - Катерине стало еще более неловко – что значит, «некому»? Это Воропаеву-то?!.
- Кристина вечно в разъездах, - он пожал плечами. – Кира... Она в последнее время слишком сосредоточена на своей личной жизни. Да и не получаются у нас эти встречи. Мне хочется уйти после первых пятнадцати минут. Ностальгические воспоминания о семейных праздниках мне претят. На перечислении сестрицами взахлеб милых их сердцам мелочей и эпизодов начинает стойко сводить скулы. Я ведь внутренне всегда был далек от всего этого. Просто – присутствовал. Не потому, что был не нужен и нелюбим – наоборот, СЛИШКОМ нужен, СЛИШКОМ любим. Как я уже сказал – во мне это вызывало отторжение, как любая настойчивая опека над неполноценным... как напоминание об этой неполноценности. Не меня отвергали – я сам себя отвергал. ОтрезАл большим кухонным ножом. Жалею ли я теперь об этом?.. Нет. Это просто свойство характера такое мерзопакостное – никогда ни о чем не жалеть.
...Кате вновь захотелось остановить его. Исповедь из уст Воропаева – это нечто такое же дикое и нереальное, как слезы, текущие по щекам бронзовой статуи. Но что-то мешало оборвать монолог. Наверное, голос Александра – ровный и гладкий, как поверхность реки в безветренный день – ничто не бурлило, не клокотало, не выплескивалось наружу. Но было. Жило. Выдыхалось вместе с дымом (опять он взялся за свою трубку), висело сизым облачком, медленно расплываясь. Витало в пространстве, заполняло это пространство собой.
- Есть только два момента – моих личных момента, связанных с родителями, сестры о них не знают, - Саша говорил, не глядя на Катерину, его неизменно занимали только извивающиеся колечки дыма. – Однажды мама прожгла утюгом свою новую блузку и страшно расстроилась. Пятнышко получилось крохотным, но заметным. Высыпала из шкатулки все свои брошки и стала прикладывать к прожженному месту одну за другой – какая из них сможет скрыть изъян. Но всё было не то, и... в какое-то мгновение мама поступила, как обиженный, разозлившийся ребенок. Брошки смела на пол, а блузку... взяла двумя пальцами – брезгливо, как дохлую крысу за хвост, – и отправила в мусорное ведро. Да не молча, а со словами, обращенными к «покойнице»: «И расцветка мне твоя не нравилась, и фасон такой мне не идет, и вообще, я тебя купила, когда с дегустации вин возвращалась – пьяная была!»
...Катя невольно улыбнулась, представив воочию «смертный приговор» несчастной блузке, Александр – нет, все та же сдержанно-безразличная маска на лице. Абсолютно не соответствовала она его следующим словам:
- Я был просто свидетелем эпизода – пил на кухне кофе. Мама развеселила меня тогда. Такая была... сердитая, дурашливая, смешная. Близкая. Пустяк, конечно, но... о чем-то я тогда сожалел – буквально несколько секунд. Что все как-то не так - между нами...
...Крохотная пауза – в одну затяжку – и Воропаев продолжил (вновь что-то не позволило Кате прекратить неуместные откровения):
- Ну и второй момент – с отцом. Совсем, кажется, глупый и ничего не значащий – сам не понимаю, почему я запомнил его до мельчайших деталей. Рубашка на мне была черная, на папе – серая в мелкую клетку, пуговица у ворота – расстегнутая. Ничего особенного тогда не произошло – воскресенье, утро, июль... Я собирался поехать поиграть в теннис, отец на кухне листал газету, наткнулся на гороскоп. Говорит мне: «Сашка, тебе травмоопасная ситуация на дороге выпадает, советуют быть бдительным». Абсолютно шутя это сказал, поскольку ни в какие гороскопы не верил, посмеивался над ними, тем более – газетными, от балды выдуманными.  Я и подавно мимо ушей пропустил, отмахнулся. Только через пять минут вышел папа в прихожую и спросил, надолго ли я и когда вернусь. Это был совсем не свойственный ему вопрос – я давно приучил родителей, что распоряжаюсь своим временем единолично и ни перед кем не обязан отчитываться. Вздумал было возмутиться, но... поймал короткий виноватый  взгляд отца, и осенило – гороскоп этот дурацкий его задел, и самому теперь стыдно, что вот взял, разумный, трезвомыслящий человек, и на таком пустом месте испугался... испугался за меня.  Меня это тронуло. Не навязчивая опека – а глупый эпизодик, чепуха, нелепость... И то, что отцу стало неловко за свой ни на чем не основанный страх. Он тут же улетучился, конечно, папа заговорил о теннисе, а я... запомнил. Все – до штришков. До расстегнутой пуговицы на рубашке и мухи на стене – она сидела в пяти сантиметрах от выключателя. Именно в пяти, а не в двух и не в десяти. Такая вот... нелепица. Воистину странная штука – человеческая память.
Воропаев не торопясь выколотил из трубки остатки табака в пепельницу. Сухо и буднично заключил:
- А спустя несколько лет родители погибли в автокатастрофе. В гороскоп накануне их поездки никто не заглянул. Не поинтересовался – выпадает ли им  травмоопасная ситуация. Не  испугался за них – хоть на миг. Пусть и без всяких на то разумных оснований... Катя, я вас утомил?
...От слишком резкого перехода она не сразу нашла нужные слова. Только выдавила одно-единственное:
- Нет...
- Я понимаю, - усмехнулся Александр. - Вас коробит и напрягает моя неожиданная откровенность перед... практически едва знакомым человеком. Ради бога, не берите в голову и не ищите скрытых смыслов – их нет. Просто по-всякому бывает. Не все всегда можно объяснить, разложить по полочкам – что, почему и как. Так стоит ли пытаться?..
- Я знаю, что бывает по-всякому, - Катерина провела ладонью по лбу, словно стирала с него наваждение, и с досадой поняла, что растревожена не на шутку этим разговором (опять, как после рассказа о затяжном прыжке), снова – волей-неволей она оказалась втянутой в чужую жизнь, как в водоворот, и он ее захватил... захватил... – То, о чем вы говорите... ваши мысли вполне вписываются в идею всем известного стихотворения: «И каждый раз навек прощайтесь, когда уходите на миг». Мой папа тоже... ни в какие сны не верит, потешается над толкованиями мамы, а как ехать мне куда, как только разлука – так непременно спросит: «Лен, чего тебе снилось сегодня?» Это не разум, это боязнь...
...Произнесла фразу – и тут же пожалела о ней. Ну, зачем?.. Вроде как подхватила такую личную тему, разделила ее с... совершенно чужим человеком, с которым ее ничего не связывает, ничегошеньки, кроме делового соглашения! Это он зачем-то заводит подобные разговоры, которые ей не нужны, не нужны, не нужны!..
...Воропаев будто почувствовал ее неприятие и смятение – глянул на часы и подозвал жестом официанта с целью оплатить счет (обеденный перерыв заканчивался). Катерина быстро полезла в кошелек и достала деньги – как и в прошлый раз, она решительно намеревалась заплатить за обед сама. При этом, внутренне затаившись, почему-то ждала, что ее спутник этому воспротивится.
...Не воспротивился. Посмотрел на смятые бумажки и явственно сдержал улыбку. Присоединил к ним собственные деньги, приняв условие: каждый за себя. Был нахмурен, далек и сосредоточен.
...А когда одевались в вестибюле – возникла последняя составляющая, последний кирпичик в сложившееся ощущение – этот человек относится к ней... как-то по-особенному.
...Просто затренькал мобильник в Катиной сумочке (звонил Колька – по делу, с вопросами), и пока она торопливо давала ему наставления, Александр с веселым изумлением изучал ее старенький телефонный аппарат - «доисторическое животное», перемотанное синей изолентой. А потом, когда она с Зорькиным распрощалась, Саша проговорил  (голос изменился, ожил, потеплел, перекатывались в нем шальные, поддразнивающие нотки):
- Катя, у вас изолента на телефоне отклеилась.
- Я вижу, - злясь и краснея, пробормотала она (ерунда, ерунда, наваждение!). – Я заново перемотаю. Вообще он нормальный, работает...
...И разъярилась сама на себя: да какого черта она вообще что-то объясняет?! Работает ее мобильник – не работает, да кому какое дело, что за чушь?!. Она... не обязана, не обязана, не обязана рапортовать... ЕЙ НИЧЕГО НЕ НУЖНО!..
...Воропаев тихо смеялся, подавая ей пальто. Густел и искрился от напряжения воздух. Он был таким же в салоне машины – когда Александр вез Катю в Зималетто, и оба молчали – ни слова больше. Катерина мысленно перекрестилась, когда углядела в окно джипа знакомое высотное здание, - всё, наконец-то, очередной идиотизм закончился, осталось немного этих встреч-отчетов – по устному договору. А нежданные откровения – просто издержки выкрутасов сознания и весенней депрессии, держащей организм в нервно-издерганном, полуголодном состоянии.
...Простилась с Александром скупо и хмуро. У вращающихся дверей оглянулась – он стоял у машины, опершись на дверцу, медлил, не уезжал, и лицо его ничего не выражало – маска.
...Провожал взглядом. Непонятным. Нечитаемым. Необъяснимым.

...А вечером Катя успокоилась, улеглись непонятные, раздражающие ощущения. Долго смотрела на себя в зеркало, расчесывая волосы, изучала бледное, заострившееся лицо и посмеивалась – ну и дурочка же. Вообразила... Бог знает что. Да понятно, почему Воропаев вздумал изливать душу – сам же проговорился: больше некому. И это совсем не означает, что он одинок и ему не с кем поболтать – просто она, Пушкарева, очень удобный объект для таких излияний, она ведь никто. Не его родственница, не приятельница, не светская дама, перед которой непременно надо держать марку и ни в коем случае нельзя позволить лишней фразы без опасения, что назавтра информация станет достоянием общественности. Ноль, пустое место, торичеллева пустота – болтай что в голову взбредет... Удобно и забавно. Только и всего. Элементарно. Логично. Объяснимо. Доказуемо. Как дважды два... 
...Похихикав над собственными идиотскими ощущениями, Катерина бросила щетку на полку и отправилась спать, прошаркав по полу старыми расхлябанными тапочками.       
         
...А утром, едва проснувшись, мгновенно ощутила какую-то тревогу и не сразу поняла, в чем она заключается. Только прошлепав босыми ногами, будучи все еще в пижаме, по прихожей в сторону ванной, сообразила, что не так: из кухни не тянуло привычными запахами сдобы - только холодом и тишиной.
Оказывается, ночью у мамы подскочило давление, и теперь она лежала с мокрым полотенцем на голове, а растерянный отец сидел рядом.
Он всегда терялся, когда жена его заболевала. Куда-то девался сразу бравый вояка с громогласным голосом, шутками-прибаутками и непременным желанием всех построить – желательно в шеренгу и по росту. Испуг свой за супругу Пушкарев, конечно, старался скрыть, но это у него плохо получалось – выдавал себя напряженной позой (чуть сгорбившись) и частым сжиманием-разжиманием пальцев.
- Хотел врача вызвать – отказывается наотрез, - пробурчал Валерий Сергеевич, когда Катя вошла в комнату родителей. – Прям обижусь, говорит, и все. Как ребенок! Хоть ты объясни ей, Катерина, что с давлением шутки плохи!
- Мамочка, ну ты чего? – расстроенно спросила Катя, присаживаясь на краешек дивана. – Обязательно нужно врача.
- Да что он мне нового скажет – врач? – Елена Александровна ободряюще погладила дочь по руке, улыбка ее была смущенно-виноватой. – В первый раз, что ли? Те же самые таблетки и назначит, а их у меня и так полная тумбочка. Что вы так переполошились? Мне уже легче гораздо. Полежу еще немного – и все пройдет. Катенька, ты свари овсянку, ладно? А я потом поднимусь и в магазин пойду – для стряпни-то нету ничего, а сегодня день памяти бабушки. Надо же блинов напечь...
- Я сам схожу, нельзя тебе никуда идти, - проворчал Пушкарев, глядя на жену одновременно мрачно и ласково. – Ох, Ленка, Ленка...
В этом сдержанном «Ох, Ленка» было столько любви, смешанной с гневным неприятием болезни родного человека,  что у Катерины защемило в груди и защипало в  кончике носа – как это всегда бывает, когда слезы где-то совсем близко. Она смотрела на мать и отца и в тысячный раз понимала, до чего же они едины, неразделимы. Физически ощутила, что отцу не хочется оставлять супругу одну – ни на минуту, хочется только сидеть вот так, возле нее, приглядываясь к выражению лица, прислушиваясь к дыханию, ловя малейшее изменение в состоянии. Забирая мысленно это состояние себе, чтобы по-прежнему все было общим: радость – так радость, печать – так печаль, болезнь – так болезнь. «Тебе половина, и мне половина». Так было всегда.
...И какое счастье, что родители у нее – такие. И вообще – что они есть...
- Пап, побудь с мамой, - Катя поднялась, блаженно улыбаясь, как глупое дитя, долго блуждавшее по холодному зимнему лесу и наконец-то набредшее на родной очаг, где играл бойкий огонь в печурке, царило тепло и смотрели на нее любящие глаза. – Я сбегаю в магазин, у меня быстрее получится.
- А не опоздаешь на работу? –  озаботился отец.
- Ничего страшного. Позвоню и предупрежу. Подумаешь...

...По дороге в магазин она действительно попыталась дозвониться Жданову на мобильный, чтобы предупредить о том, что задержится, но равнодушный механический голос вещал, что «абонент недоступен или находится вне зоны действия сети». Рабочие телефоны тревожить не стала – вряд ли кто-то в такой ранний час находится на «боевом посту».  Спрятала сотовый в карман пальто и шла знакомой дорогой по привычной асфальтовой дорожке и дышала воздухом – неспешно и глубоко.
...Февраль сдавался наступающей весне. Последний зимний редут, последний заслон держал оборону перед наступающими с юным азартом теплыми атмосферными потоками мартом. Чернел снег – от печали и досады, что недолго ему осталось царствовать на московских улицах. Катя ему не сочувствовала нисколько – никогда еще она так не радовалась пока еще совсем смутному нашествию весны.
...Странные чувства нахлынули – мамино недомогание и сдержанно-горькая обеспокоенность по этому поводу отца невольно поспособствовали. Часто так случалось, что кто-то из них заболевал, и в доме неизменно поселялась тревога, оттеснялось все минутное и наносное, оставалось главное – невозможность друг без друга, отчаянная решимость – не впустить в дом беду. Она, эта решимость, – держала и спасала.
...Новые совсем чувства – горячий, трепещущий, пульсирующий сгусток внутри, захвативший в плен. Острый приступ любви – ко всему, что живет и дышит, стараясь сберечь тепло общей драгоценной ауры – чтобы не замерзнуть. Сохраниться. Существовать дальше.
...Под извергающуюся лаву эмоций попали и вчерашние откровения Воропаева – высказанные насмешливо-холодным голосом. Но ведь так это очевидно, почему – через иронию и холод. Все та же защита. Броня. Уже не было ни неприязни, ни рассудочного любопытства – только грустная жалость. Как же тяжело ему вот так – за тысячью замкАми, за сотнями чугунных засовов – одиноко перемалывать мельничными жерновами свою глухую боль – которой стыдится и от которой никак не избавится. Потому что, как это ни прискорбно ему самому, - увы и ах... живой.
...Что есть у Александра, кроме искалеченной им самим, замороженной ледяным рассудком, где-то даже ТАЙНОЙ любви к погибшим родителям?.. Вот такой – убогой и хромоногой, но тоже имеющей право на существование?.. Ничегошеньки нету, помимо жалких атрибутов, бережно и стыдливо хранимых в бронированном сердце. Всего-то... сожженная утюгом блузка. Газета с гороскопом, где предупреждали... о травмоопасности...
..И всё. Только скупые знаки. Реквизит. Необъявленное наследство. Вырванные моменты сокровенности и нежности. Ничего больше для себя не сберег. Не принял. Не уловил... 
«Кажется, я жалею этот мир, - подумала Катерина, прессуя подошвами сапожек почерневший от осознания скорой кончины, и без того утрамбованный снег. – Я люблю глупых людей – всех... Даже Воропаева... Все – несчастные... Какая-то толстовщина получается. Синдром Андрея Болконского, возлюбившего всё сущее на грани между жизнью и смертью. Удивительно. Сплошные открытия и перемены. Подумать только: Александр Юрьевич – с человеческим лицом, и это не издевка... не карикатура... Он... он...»
Поток сознания оборвался возгласом за спиной:
- Катя!     
   
* * *

- Катя!..
...Остановилась. Обернулась.
...Похмельный и невыспавшийся Жданов, бросив машину в непредназначенном для парковки месте, почти бежал к хрупкой фигурке в серо-бежевом пальто. Не понимая – с какой целью. Ничегошеньки не соображая. Фиксируя в сознании одно – Катя не убегает. Не испугалась. Ждет его приближения. Ждет, не бросается в ужасе прочь. Как хорошо. Удача. Благоволение Фортуны. Невидимые лучи солнца – сквозь тучи. Да нет же, наверно, это виноват не перебродивший в крови алкоголь. Не испарившийся...
...Настиг. Поравнялся. Дышал тяжело, с хрипом. Молчал с минуту – совершенно по-кретински (колотило и корежило, как при наркотической ломке). Потом голос прорезался:
- Катя... вы... здесь... сейчас... почему?..
«Осел! - выругался про себя, неслышно простонав. – Она же здесь...»
- Я же здесь живу, - моргнув, довершила Катерина неозвученную фразу. – Я из магазина иду. Я вам звонила, Андрей Палыч. Хотела предупредить, что задержусь, но у вас мобильный был отключен. Вы... странно, что я вас тут встретила, но... это к лучшему, потому что мне надо вам сообщить – я немного опоздаю, у меня мама заболела. У нее давление...
...Давление.
Жданов не страдает гипертонией, но давит сверху на гудящую голову так, что не пошевельнуться.
«Катя, вы вчера с Воропаевым... обедали... это правда?.. Зачем... для чего... почему?..»
...Молчит как истукан, немотствует – не озвучивает вопросы. Наверняка - давление всему виной. Взгляд приковывается к пакету в руке Пушкаревой – что-то выпирает оттуда, что-то угловатое. Тетрапак с молоком?..
«Я хочу молока, Катя. У меня в горле пересохло. Жажда. Честно-честно». И – совсем уже шизофреническое: «Перекрылся кран. Там, в номере гостиницы. То есть водопад... То есть...»
...Кранты. Маразм. Бред полнейший. Белая горячка. «Надо меньше пить» - постулат имени Евгения Лукашина.
- Андрей Палыч, - Катерина настороженная, съежившаяся. – С вами все в порядке? Вы...
- Я... – лихорадочно проговорил Андрей. – Катя, я вас...

0

10

20

...Услышав голос Жданова, выкрикнувшего ее имя, а затем обернувшись и узрев его самого, Катя не удивилась – такое уж странное выдалось утро. Оно вытекло из вчерашнего не менее странного дня – с откровениями Александра, из тихого «задумчивого» вечера (вертелись в голове сожженная утюгом блузка и газета с гороскопом – грустные атрибуты памяти). Перемешалось все это с нахлынувшей острой и горячей нежностью к родителям, и перебродила данная смесь в удивительное состояние любви и жалости к людям – без конкретики, ко всем... Невидимое биополе охватывало всех и вся – бредущих, бегущих, мчащихся куда-то по своим делам, хмурых, озабоченных, оживленных, сердитых, добрых и злых... Каких угодно. За каждым – шлейф ошибок и горестей.
...Попал в биополе и Андрей, разумеется. Очень гармонично в него вписался. Растрепанный, с темными кругами под глазами, каким-то «несобранным», небритым лицом. Пальто распахнуто, шарф отсутствует, шея голая, тонкий бежевый джемпер... Вчера в нем был на работе, значит, дома наверняка не ночевал. Хотя следов бурной ночи и так предостаточно – к запаху виски примешался аромат женских духов. По всему видать, это была одна из тех ночей, в которую никак не удавалось уснуть Кире Юрьевне.
...Сколько раз Катерина видела его таким?.. И не упомнить уже. Никогда не коробило. Никак не влияло на отношение к нему. Любила - и всё.
...Любила. Глагол в прошедшем времени. Уже привыкла так думать о несостоявшемся своем счастье. О фальшивом, придуманном. О карточном домике, который рухнул под напором насмешливой реальности, открывшей ей глаза. Уже не стыдно за свое прошлое поведение – когда от близости с НИМ срывало крышу и сыпавшиеся на голову снежинки казались подарком Божьим, а бледный лунный лик – благословением свыше, дающимся только избранным.
...Все прошло. Все закончилось.
...Сейчас просто очень жаль его, всклокоченного и похмельного. Опять – виноватого перед невестой, раздраженного, досадующего на себя, уставшего. Голова наверняка болит. Чай бы ему – с лимоном, по рецепту папы. Помогает...
Подивилась – как глубоко вошло в кровь желание облегчить его участь. Пробило на сострадание – по инерции. Все те же фантомные боли. 
- Катя... вы... здесь... сейчас... почему?..
...Внутренне грустно улыбнулась на дурацкий вопрос – да что же удивительного, когда она живет тут поблизости... Забыл, наверно. И правильно - зачем ему помнить.
Стала терпеливо объяснять - шла за продуктами, мама приболела, звонила шефу на мобильный, что вынуждена задержаться, – телефон оказался недоступен. И все такое прочее...
...На полуслове замолчала – блокировало голосовые связки. Навязчивое ощущение – со Ждановым что-то не так, и дело не в похмелье и плохом самочувствии.
...Еще вчера она заметила это – болезненный неадекват, когда вошел в свой кабинет, куда минут за пять до этого вторгся Воропаев. Уголь после только что потушенных искр – черный и холодный внешне, внутри – раскаленный.
...Почему он был таким? Извечная ненависть к Александру и неприятие его присутствия?.. Так это всегда было. Только плюс ко всему возникло что-то еще – агрессивное неприятие с примесью свинца и бряцания оружием, будто затворы щелкнули.
...Странное чувство.
...И сейчас всё очень странно. Февральское стылое утро – и невесть как оказавшийся в ее районе Жданов с обжигающими угольками глаз. И смотрит на нее так, будто только от нее одной зависит, наступит прямо сейчас конец света или нет.
«Что с вами, Андрей Палыч?..»
- Катя, я вас...
...Запнулся. И так был бледный – еще больше побелел. Настолько плохое самочувствие?.. Бурная ночка за плечами виновата?.. Наваждение?.. Не подбираются... слова?..
- ...я вас подвезу. У вас пакет, наверное, тяжелый.

«Я вас подвезу. Пакет, наверное, тяжелый». Произнес данную фразу – и не замедлил дать о себе знать болезненный эффект дежа вю.
...В этом районе, на этой остановке, в день рождения Катерины постучал в окно его машины Валерий Сергеевич. Тоже – с тяжелыми пакетами в руках.
...За несколько часов до поездки в гостиницу.
...До разоблачения нечистых помыслов.
...До шума воды из крана-водопада и окончательно умертвляющих низость задуманного плана слов: «Андрей Палыч, выключите, пожалуйста, воду».
...Точка невозврата.
...После которой уже не извинишься вежливо перед пожилым добродушным человеком, чью дочь собрался затащить в дьявольские сети, не захлопнешь дверцу машины, не дашь по газам и не умчишься спасать свою душу. И Катину – тоже...
- Ну, что вы, - она покачала головой. – Здесь же два шага. И пакет совсем не тяжелый.
- И тем не менее – почему бы не сэкономить время? – упорствовал Жданов. – К тому же до шефа вы так и не дозвонились... не предупредили, что задержитесь... Он и не в курсе – мобильник у него отключен... А дел сегодня... сами знаете...
Катерина шутку оценила – улыбнулась, и больше сопротивляться не стала:
- Хорошо. 
...От того, что она, не ломаясь и не смущаясь, пошла к машине, Андрей был глупо счастлив и одновременно глупо несчастен. То, что Катерина не напрягается в его присутствии и не выказывает явных признаков неприязни – хорошо. То, что так спокойна и равнодушна – плохо...
«Почему – плохо? Зачем тебе надо, чтобы она волновалась... робела? Ласкала и согревала, как прежде, лучиками несмелых взглядов?.. Ведь это же эгоизм и садизм, Жданов...» - в тысячный раз говорил он сам себе, взывал, вразумлял... Без толку.
В машине стало совсем скверно – едва Андрей повернул ключ зажигания, Катя заговорила о мелких проблемах с «Макротекстилем». Совершенно очевидно – не для того, чтобы как-то разбавить напряженное молчание, вопрос родился в ней очень естественно – нахмурилась, вспомнив о чем-то, и тут же озвучила мысль – так легко и непринужденно, словно они всего лишь – начальник и подчиненная... и всегда ими были.
«А разве не так? – холодно усмехнулся кто-то в сознании Жданова. – Разве когда-то вы были кем-то иным друг для друга?.. Уж не берешь ли ты в расчет грязную игру в любовь, которую ты затеял с этой девочкой?..»
«Нет, не это, - возразил он насмешливому голосу. – Она-то – любила. Она – НЕ ИГРАЛА».
«Так ты хочешь вернуть ее любовь? – голос захохотал в полную силу. – ЗАЧЕМ?! Самолюбие страдает, а? «Доктор, меня все игнорируют?».. Вернее, не все – одна, единственная... А надо – чтоб все обожали, да?»
...Он не просто хохотал, этот издевательский  голос – он УХОХАТЫВАЛСЯ, захлебывался, кашлял, стонал и икал, больно бил в барабанные перепонки. Андрей видел себя в зеркало – серое лицо с порослью, воспаленные сумрачные глаза, спутанные волосы... страх господень... Наверное, от него разит перегаром... А Катя пахнет все тем же детским земляничным мылом, ногти на тонких пальцах аккуратно и коротко подстрижены, в пакете – молоко, упаковка яиц, мука «Настюша»...
...Эх, «Настюша», нам ли быть в печали...
- ...понимаете, Андрей Палыч, лучше стабильных пять процентов экономии, чем семь, но с риском...
Жданов крутанул руль, джип свернул в переулок и встал как вкопанный в ста метрах от дома, где жили Пушкаревы.
- Вам нехорошо? – озаботилась Катерина.
- Жарко... стало... – хрипло проговорил он.
- Жар? – она растерялась. – В смысле – температура? Может, простудились?
- Не знаю, - Андрей повернул к ней лицо. – Возможно, и температура. Самому трудно определить... понимаете?..
«Что я творю? Почти открытым текстом прошу ее... потрогать мне лоб... Это что – издержки похмелья?..»
И еще: «Я хочу ощутить ее пальцы на своем лице... Снова... Еще хоть раз...»
И совсем уже из ряда вон: «Нет, не надо. Пусть она откажется. Или сделает вид, что не поняла меня. Пусть ПОБОИТСЯ прикоснуться. Это шанс, это надежда...»
...Коварный голос неведомого ехидного существа, поселившегося в нем, видимо, был настолько ошарашен выкрутасами ждановского сознания, что даже хохотать перестал, а спросил шепотом, с суеверным ужасом: «Надежда... на что?..»
«На то, что она... все еще любит... где-то в глубине, под слоем обрушившегося селя... ледника... Если смутится от перспективы потрогать лоб, обнаружит волнение, боязнь... значит, значит...»
«Ты точно сумасшедший».
«Да, наверное...»
...Несколько секунд растянулись в столетие. Голова Андрея и в самом деле горела, только непонятно, какова природа этого состояния и можно ли его измерить обычным ртутным градусником.
...А потом всё было – как в замедленных кадрах. Плавно поднялась Катина рука, очень неспешно приблизилась – будто подплыла. Прохладные пальцы легли на лоб Жданова.
...Сердце камнем ухнуло вниз.
Она сделала это.
Просто – решила определить температуру. Сиди перед ней хоть Федька, хоть Потапкин, хоть сосед дядя Вася из шестого подъезда – действовала бы точно так же.
Начальник и подчиненная.
Пациент и врач.
Сейчас она скажет с точностью математика-финансиста-экономиста: «Тридцать восемь и три. Вам надо принять аспирин, Андрей Палыч. Так вот, что касается «Макротекстиля»...»
...Отчаяние и разочарование придавили с невероятной силой, голова буквально «вскипала» изнутри. И сквозь кипение – прохлада ее пальцев, иллюзия нежности...
«Идиот...»
...И вдруг что-то изменилось. Вмиг. Катя убрала руку – слишком поспешно, и замедленное кино исчезло. Произнесла сдавленно, не поднимая глаз и копаясь зачем-то в сумочке:
- Правда, горячая. По радио говорили – грипп по Москве гуляет. Вроде как эпидемия началась. Надеюсь, у вас все-таки обычная простуда. Зря вы... без шарфа...
«Что ты ищешь в своей сумочке, Кать? Пресловутый аспирин?» - подумал сквозь волну ликования Жданов. Бездумная эта волна заглушила коварное существо с насмешливым голосом, попытавшееся брякнуть что-то язвительное.
...Нет, Катерина вытащила из сумки не таблетки, а носовой платок – вытерла проступившую на лбу испарину. В салоне на самом деле так жарко?.. Это от раскаленного «пациента», как от доменной печи,  так нагрелся воздух – до затрудненности дыханий, или... в самом деле... эпидемия?.. Вот только не гриппа...
Озвучил только последнюю часть смятенного внутреннего монолога:
- Нет, это не грипп, Кать, я уверен... И не простуда... Нашло что-то, так бывает... Уже легче...
...Настойчиво ловил ее ускользающий взгляд и на секунду поймал. Большие влажные глаза – темные океаны. Затаившиеся, неподвижные, как перед грозой...
...Или все ему только кажется, кажется... мерещится?.. Внезапная лихорадка всему виной?.. Ожили химеры и призраки – мечутся в бреду и жару, тоже, видать, подхватили эпидемию неясного происхождения... Слуховые галлюцинации: «Неужели чувство вины больше, чем любовь?.. Мы должны быть вместе...» Тактильные ощущения – поцелуй, вот здесь, в этой машине, первый «взаправдашний» - не в пьяном угаре, не в краешек губ, не демонстративный – на публику в караоке-баре... Первый поцелуй – настоящий... то есть нет, играл, конечно, но... КАК настоящий, который эта девушка приняла, затаив дыхание, как великий дар свыше, Божью милость... И целовала его руку потом, будто благодарила... Наверное, это нелепо и смешно – благодарить за поцелуй, только почему-то не смеялся... сердце билось (от страха, от неловкости, от стыда?), трепыхалось в грудной клетке... Ничего не анализировал – что, почему и отчего, ни тогда, ни потом... Гнал от себя непонятки, как чуждое и ненужное, гнал как помеху... 
А сейчас – не гонит, не желает гнать, жаждет окунуться в это непонятое, неосознанное и неопознанное – в самую гущу, в варево котла... Сгореть к черту, но обрести понимание происходящего, определить болезнь, поставить себе ДИАГНОЗ...
...Зовет, призывает Катины губы полураскрыться, ее саму – не оттолкнуть, не броситься в ужасе прочь,  когда он склонится над нею, медленно и осторожно, ладонь – на острую скулу, ближе, еще ближе... Вот так... Тот первый поцелуй... тот же самый, он навсегда останется ПЕРВЫМ,  просто вторая попытка... третья, пятая, десятая... Какая угодно – ПЕРВЫЙ, потому что сердце бьется точно так же, ничего не изменилось... И место то же самое – в ста метрах от дома, а утро за окном или вечер – это неважно, безвременье...
Прямо сейчас...
- Андрей Палыч, мне домой надо, - сглотнув, проговорила негромко Катя, отвернувшись и сконцентрировав взгляд на лобовом стекле, вернее на том, что за ним – хмурая женщина вела через дорогу карапуза в коричневом комбинезоне, а тот плакал и упирался. – У мамы... давление...
...Аура дежа вю разрушилась, разлетелись по углам, притихли химеры-призраки. Стали слышны звуки извне – шум моторов автомобилей, гудки, голоса. Как в рекламе творожка «Данон» - «весь мир подождал», растворился на краткое время в небытии, а теперь вернулся и течет, как обычно, бурливой своей рекой.
...Надо домой. У мамы давление.
...А еще эпидемия гриппа бродит по Москве.
...У всех – предвесеннее обострение.
- Конечно, Кать.
...Рука легла на ключ зажигания. Краем глаза видел – Катерина вцепилась в свой пакет, из которого наполовину выглядывал тетрапак с улыбающимся усатым дядькой – «веселым молочником».
...Как хочется молока. Только его недостает, чтобы стало совсем хорошо. От похмелья не осталось и следа – эйфория.
...Доехали молча – Катя не возобновляла разговор о «Макротекстиле». Выскочила из машины стремительно, скупо поблагодарив и попрощавшись на ходу.
...Бежала от него. Или от себя?..
...Есть надежда – ничего он в ней не убил. Только очень сильно покалечил. Ее любовь – в коме.
«Собираешься заняться реанимацией? – выполз на свет Божий голос наглого существа-садиста. – Ну-ну. Только ты на главный вопрос так и не ответил – А ЗАЧЕМ?..»
...Заглушил мерзкого «вражину» тем, что изо всех сил надавил ногой на педаль. Ну, не нечего было Андрею Жданову ответить, даже  вкрадчивым голосам. Даже себе самому.   

...По дороге домой остановил джип у магазина, купил «Веселого молочника». Взрезал тетрапак перочинным ножом, отыскавшимся в бардачке, и жадно выхлестал сразу больше половины. Не мог насытиться. Пил - как целовал...

* * *
       
Несколько дней спустя.

- Спасибо, что приехала вовремя, - процедила Кира, бегло просматривая и швыряя на стол папки с документами. Обращалась она к сестре, которая расположилась на диванчике в ее кабинете и с удовольствием любовалась своим отражением зеркальце пудреницы. – Эти закрытые показы... терпеть их не могу. Суеты много, толку – ноль. Юлиана занимается пиаром – понимаю, ей надо видеть воочию «кота в мешке». Но получается нервотрепка – Милко забывает, что это всего лишь генеральная репетиция, где все свои, начинает изводить себя и окружающих, падать в обморок, увольняться, требовать пистолет для застрела...
- Ты чего дерганая такая? – весело удивилась Кристина, пряча пудреницу в сумочку. – А я обожаю закрытые показы! Можно полюбоваться шедеврами Милко в теплой, дружественной, почти семейной обстановке, посудачить, похихикать, посплетничать! А на чудачества нашего гения вообще не стоит обращать внимания – это же часть его имиджа. Я думала – ты давно привыкла...
- Привыкла, - выдохнула Кира, отбросив от себя последнюю папку с таким отвращением, словно это была ядовитая змея, уже просунувшая меж зубов свое смертельное жало. – Привыкла. Привыкла. Привыкла!!!
Последнее слово она почти прокричала. Села на свое вертящееся кресло, как будто внезапно кончились силы. Или баллон с кислородом перекрылся.
- Что? – встрепенулась Кристина. – Кирочка, что с тобой, что случилось?
- Я привыкла, - устало повторила Кира. – Почти привыкла. Не к истерикам Милко, а к тому, что Андрей в последнее время – одержимый...
- Одержимый? – перепугалась старшая Воропаева, округлив глаза и подавшись вперед. – Что ты имеешь в виду?.. Одержимый?.. В смысле – бесноватый?.. Андрей – в сетях дьявола?! О Боже мой!.. Надо срочно его спасать... Так. У меня в Боливии есть один знакомый – отменный специалист по бесноватости. Клянусь тебе – он вытаскивал из адских сетей совершенно безнадежных!  Я завтра же заказываю билеты, летим – ты, я, Андрей...
- Кристина-а-а-а! – простонала Воропаева-младшая. – Остановись! Какая бесноватость! Он чужой! Элементарно чужой – понимаешь! Он... как гончая, взявшая след! И я не понимаю, за чем... или за кем он охотится!
- Гончая? - озадачилась  старшая сестра. – А как он это объясняет? Ты вообще говорила с ним?
- Я говорила... говорила. Он утверждает, что переживает из-за работы. Из-за показа. Из-за совета директоров...
- Ну! – с облегчением рассмеялась Кристина. – Ну, правильно! Кирочка, ненаглядная моя! Да у тебя элементарно – предсвадебная лихорадка. Мужчины – они же иначе устроены! У Андрюши период такой – карьеру делает. Самоутверждается! Ну вот такие потешные они – важно для них это... А тебе-то что за печаль? Твое время придет, когда белое платье наденешь и  билеты в свадебное путешествие будут в кармане! Ну ведь скоро уже, драгоценная моя... Скоро...
«Скоро, - измученно согласилась Кира про себя. – Очень скоро. Дни только тянутся... Резиновые как эпохи...»
...Все правильно. Все логически обосновано. Куда вот только деть изо дня в день, из ночи в ночь, из утра в утро взгляд любимого, который каждый раз словно спрашивает удивленно у своей избранницы: «А ты кто?..»

- Катя! – громко окликнул Жданов, сидя за рабочим столом и оглянувшись в сторону каморки. – Кать!
- Да, Андрей Палыч.
Она появилась спустя минуту – деловитая и собранная. Поправила чуть съехавшие с носа очки, спросила озабоченно:
- Что-то не так?
...Да все было так. Все давно готово к закрытому показу, вот-вот подъедет Юлиана, пиарщица новой коллекции. Вся документация в порядке. В последнее время только и делал, что изобретал новые предлоги – выманить свою помощницу из «застенков». Поймать тени смятения на ее лице. Собирал их, складывал в копилку, как коллекционер-фанатик.
...Зачем?
Да низачем. Главный вопрос так и остался без ответа. С упорством маньяка искал подтверждения одному-единственному постулату: Катя все еще любит его.
...При этом страшно боялся спугнуть то ощущение, которое возникло в машине, когда подвозил ее домой – с набором продуктов в пакете. Когда метались по салону демоны-призраки и от раскалившейся атмосферы развивалась асфиксия – попутно с лихорадкой.
...Искал подтверждения сохранившихся чувств – действительно с одержимостью психически неуравновешенной личности. Находил нечто будоражащее – новый облик при минимуме внешних изменений, ничего особенного – почему же сражало наповал?.. Ну, брюки, кофточка незатейливая. Ну, косичек больше нет – русые волосы забраны в валик и «стреножены» шпильками. Ну, очки другие...
...Получалась обычная скромная девушка – без былых нелепостей. Все то же милое бледное лицо и ни грамма косметики. Все та же сосредоточенность на работе, погруженность в проблемы, идеальное исполнение своих обязанностей...
...Искал в ней свидетельства любви и зависимости от него, Жданова, - очевидные, выпирающие из стандарта деловых отношений. К досаде своей не находил. Только какие-то мгновения, может – надуманные, навеянные неадекватностью, но все-таки...
...Порезала палец о край стандартного листа А4. Руку с проступившей капелькой крови спрятала за спину. На предложение Жданова помочь прилепить на царапину бактерицидный пластырь ответила пугливо и по-детски: «Нет-нет, спасибо. Я сама».
...Был счастлив и взбудоражен, когда она скрылась в своем «чуланчике» для оказания самой себе срочной медицинской помощи. Все-таки смутилась, застеснялась. Прятала глаза... Живая...
...Потом – еще и еще совсем незначащие мелочи. Пролитый на важные бумаги сок (покраснела до пунцового марева на щеках). Трубку телефонную начальнику передавала – соприкоснулись пальцами, ожог, очередное пугливое бегство в каморку. Перехватил как-то ее рассеянную улыбку, вроде как без всякого повода, - она спохватилась, отвернулась...
...Мелочи. Мизер. А поди ж ты – выслеживал их, караулил, как гончая свою добычу – в стойке, в напряжении, «прижав уши».
...Зачем?..
...Этот вопрос упорно посылал к чертям – вместе с то и дело оживавшим саркастическим внутренним голосом.

- Катя!..
- Что-то не так?..
«Все так, так... так... так...»
- Кать, где контракты с моделями?..
...Нарочно ляпнул невообразимую чушь – чтобы она поняла, что окликнул ее по совершенно очевидно надуманному поводу. Чтобы сообразила – он просто зовет, изобретая несуществующие причины.
...Ну, в самом деле – пять минут назад Пончева принесла контракты и на глазах у Пушкаревой положила их в центр президентского стола. Куда ж они могли за столь малый промежуток времени деться?.. Более того – в данную минуту непосредственно лежат перед ним, синея кругляшками печатей, - смотрите. Любуйтесь...
...Взирал из-под присомкнутых ресниц  на удивленную Катерину – и плыло все перед глазами. Глупейший, мальчишеский экстаз. «Теперь ты понимаешь, Кать, что я элементарно ищу возможность лишний раз позвать тебя?..»
«Зачем?» - в сотый раз воспротивился было ошеломленный внутренний голос и был решительно раздавлен каблуком – силой мысленных устремлений и отсутствием внятного ответа.
- Андрей Палыч, вот же договоры... перед вами, - произнесла озадаченно Катерина, хлопнув ресницами. Уголки ее губ так явственно готовы были приподняться, обозначить сдержанно-растерянную улыбку. – Вы... не видите, что ли?..
«Я ничегошеньки не вижу, Катенька. Такой вот идиотизм со мной приключился».
- Кать, я...
...Хлопнула дверь кабинета.
- Добрый день. Я не опоздал?..
...Воропаев. Блистателен как никогда. Будто только что – из салона красоты или с новомодного курорта, где над бренным телом трудились пятьдесят специалистов самого высокого класса. Черный как смоль костюм, узкий кожаный галстук. Легкая улыбка на губах. Из кармашка пиджака торчит накрахмаленный белый носовой платочек.
...Сашка.
...Андрей совсем забыл о нем в последние дни – в погоне за Катиной улыбкой и остервенелым желанием созерцать ее доверчивый влюбленный взгляд.
- Ты чего так смотришь, будто привидение увидел? – разулыбался Александр. – Не все в порядке с нервами, Андрюша? Волнуешься перед показом? Так сегодня не грандиозный сейшн, предвариловка - все свои. Милый междусобойчик в узком кругу. Я и интересуюсь – не опоздал к началу?.. Вроде как в четыре назначено, а уже две минуты пятого... Я, собственно, в баре задержался. Кстати, Андрей, не в первый раз замечаю – там в последнее время неважнецки готовят арабику. Или с барменом что-то не так, или ты закупаешь дешевые ингредиенты. А может, вкус у меня стал таким... избирательным, а?..
- Извините, - отступив на шаг, сдержанно и быстро произнесла Катерина. – Мне надо позвонить в банк. Это срочно.
...Развернулась и скрылась в каморке. Жданов это спиной ощутил, поскольку не сводил глаз с Воропаева. Неистово «фотографировал» малейшее изменение его мимики. Зафиксировал Сашкин взор, провожающий Пушкареву в ее «апартаменты», - цепкий, пристальный, с туманом (не пригрезилось в прошлый раз!), тянущийся подобно жевательной резинке.
«Ведь забыл почти о его существовании в жизни Кати, забыл, забыл...»
...Скрутила пружина внутри – не продохнуть.
- Андрей, ты неважно выглядишь, - Александр оторвался взглядом от захлопнувшейся двери «конуры» и сосредоточил свое внимание на президенте Зималетто, нащупывая в нагрудном кармане курительную трубку. – Атмосферный столб давит? Ты бы поберег себя, если что не так со здоровьем, а то ведь до свадьбы может и не зажить... А она, как-никак, не за горами...
...Терпение закончилось, тормоза - отказали. Обогнув стол, Жданов рванул к Сашке,  держа в объективах зрачков в качестве мишени безмятежно улыбающееся лицо «родственника»...   

21

«Он мучается. Его гложет вина передо мной. До сих пор. Он воспринял всю эту историю гораздо ближе к сердцу, чем я думала».
...К такому выводу пришла Катя после раздумий поздними вечерами, когда гасилось бра, сон не шел и глядел сквозь черный проем окна грустный серпик-месяц.
...Вспоминала утреннюю встречу со Ждановым, когда он подвез ее с пакетом продуктов до дома и был таким странным, таким... БОЛЬНЫМ. И болезнь эта диковинная не имела никакого отношения ни к похмелью, ни к недосыпу. Что-то эмоциональное, очень чувственное... то есть... чувствительное. Стыдное и горькое.
«Ему очень жаль меня, наверное, - думала Катерина, водя в темноте пальцем по краю атласной наволочки, и печально улыбалась – мысль о жалости к ней Андрея ничуть не унижала, даже было немного приятно, что так по-человечески ему скверно от содеянного. – Вот глупый. Зачем так долго терзаться? Ничего ведь со мной не случилось, я здорова и спокойна, поняла и простила. Не плачу, не рыдаю, не проклинаю. Живая...»
...Ведь живая же?..
Некому было ответить на безмолвный вопрос, месяц – и тот скрылся за тучами. Тяжесть наваливалась на веки, и сквозь туман дремы – картинки, голоса... Машина Жданова, внезапное его недомогание: «Жарко... стало...» Лоб горячий – буквально раскаленный. В глазах – что-то очень похожее на ночной шторм...
«Ему плохо... Он переживает, что меня обидел... Наверное, хочет, чтобы было как раньше – просто, спокойно и по-дружески, но не получается – ни у него, ни у меня... Чувствует свое бессилие, оно его угнетает...»
«А ты сама? Что чувствуешь ты?..»
Кто это спросил? Вроде как некому, даже месяц, рожок усохшей луны, поглощен чернотой затянутого тучами неба. Кто же взывает к ее сердцу, кто просит ответа, и почему этот голос (который не может существовать на самом деле) – такой жалобный и измученный?..
«Что ты чувствуешь, Кать?..»
«Ничего...» - сонно уверяла она «незримого незнакомца» и – проваливалась за грань реальности.
...А потом – новые дни. Суета сует. Жданов по-прежнему очень странный. Даже нелепый какой-то. Дергает свою помощницу каждую свободную минуту, и чаще всего по дурацким, надуманным поводам. Глядит исподлобья, будто ждет чего-то. Чего?..
«Кать, где контракты с моделями?..»
А сам... едва не держит эти контракты в руках, они – прямо перед его носом...
И это уже откуда-то из области медицины. Если точнее – психиатрии...
«Что с вами?» - едва не спросила с тревогой Катерина.
Помешало явление Воропаева.
«Добрый день. Я не опоздал?..»
И еще несколько источающих яд реплик. Мячом об стену – бац, бац, бац. Молчаливая неприязнь, мгновенно разросшаяся до размеров острой ненависти, – со стороны Андрея.
Пробормотав извинения, Катя скрылась в своем убежище. Прислонилась спиной к дверям. Перевела дыхание. Чертовщина какая-то...

...Взрыв хохота ворвался вместе с открыванием двери, а спровоцировала его, судя по всему, Кристина, только что закончившая рассказывать очередную байку из своего вояжа по заграницам. В кабинет президента вторглась целая группа – сестры Воропаевы, Юлиана, Милко и Малиновский (за их спинами маячила Виктория).
- Сашка, вот ты где! А чего ко мне не заглянул? – шутливо-обиженным тоном поинтересовалась Кира, и тут же посыпались остальные возгласы:
- Всем здрасьте! – Юлиана, холеная, улыбающаяся, в новом костюме и с новым зонтиком. – Прошу прощения – я немного опоздала, пробки!
- Однако, робята-демократы, начинать пора! – Ромка, веселый, взбудораженный перспективой скорого созерцания моделек на подиуме, уже чуток разогретый порцией виски.
- Давно пОра! – Милко, оживленный и нервный, потирающий руки. – Мои бабОчки уже полчАса томятся в ожИданье! А между прочим, у них тонкАя душевная организация!
- И не только она... тонкАя! – не удержался от комментария Малиновский.
- Шалун! – погрозила ему пальчиком Кристина.
- Я к Катюше, - добавила Юлиана и устремилась к каморке. – Документы отдать. Спускайтесь пока в демонстрационный зал. Я сейчас...
- Правда, Андрей, пора, - Кира взглянула на жениха, снова ощутив острый приступ беспокойства.
...Что опять с ним такое? А с Сашкой?.. Стоят в метре друг от друга, и будто искры между ними проскакивают. У первого – молнии из глаз, и стойка такая... как перед финальным боксерским поединком. Второй кажется удивленным – изучает Жданова с насмешливым любопытством, словно впервые видит. Снова поссорились и наговорили друг другу гадостей?.. С Александра станется – он всегда был великим провокатором, наверняка ляпнул опять что-нибудь ехидненькое. Только ведь Андрей никогда в долгу не оставался и за словом в карман не лез, а главное – всерьез Сашку не воспринимал, как говорится, «чем бы дитя ни тешилось, лишь бы Виндовс не переустанавливало». А теперь – куда здоровое чувство юмора подевалось?..
- Андрюха, лицо попроще сделай, - подлил масла в огонь Кириной тревоги Роман, тоже отметивший ждановский неадекват. – Ты чего, к смертельному аттракциону готовишься? Али в успехе показа сомневаешься?..
- Он сомнЕвается? – тут же не преминул возмутиться Милко. – СомнЕвается во мне и в мОих мОделях?.. Это после тОго, как я нОчей не спал, после тОго, как я... Да я...
- Угомонись, маэстро, - Жданов мгновенно преобразился, озарил всех одной из самых завораживающих и обаятельных своих улыбок, дичайшее напряжение (или его иллюзия?) исчезло, будто и не было его. – Если я в чем-то в этой жизни на сто процентов не сомневаюсь – так это в твоей гениальности. Прошу в зал, господа.
- Вы еще здесь? – Юлиана выпорхнула из каморки, поигрывая в руке зонтиком. – А я думала – уже центральные места занимаете!  Медом вам тут намазано, что ли?..
- Пой-дем-те... пой-дем-те... – пропела Кристина, ухватила под руки Киру и Виноградову и повлекла их выходу. – Три мушкетерши подают мужчинам пример!.. Следуйте за нами, вассалы!..
...В смешочках и восклицаниях все двинулись к дверям, вслед за дамами – Милко и Рома, Андрей чуть подзадержался – сосредоточенно рылся в бумагах, вроде как разыскивал важный документ... В ушах – надоедливый перезвон, пронзительный, без всякой музыкальной гармонии, как неразумный малыш лупит молоточком по детскому ксилофону... Краем глаза видел – Воропаев тоже медлит... Малиновский, пропустивший вперед себя дизайнера, уже в приемной, вот-вот скроется его спина, и все это секунды, которые кто-то сдержал, растянул в бесконечность...
«Медом вам тут намазано, что ли?..»
...Катя вышла из каморки со стопкой черных папок в руках, короткий взгляд в сторону Жданова:
- Я к Светлане Федоровне, Андрей Палыч.
...То ли кивнул в ответ, то ли так и остался стоять столбом – сам не понял.
Александр пошел вслед за Катериной. Нет, нет, просто пошел к выходу, направился в демонстрационный зал – не следом за Пушкаревой, нет, конечно – внушал себе Андрей, желая избавиться от трясучки.                 
«Медом вам тут намазано, что ли?..»   
Черт! Навязла на слуху брошенная вскользь фраза Юлианы!..
...Жданов шел за Воропаевым. Воропаев шел за Катей. Катя ни за кем не шла – сама по себе. К Светлане Федоровне в бухгалтерию. Не оглядывалась. А Сашка оглянулся один раз и снова как-то недоуменно усмехнулся...
Дьявол!..
«Я шизофреник... – мысль щелкала в сознании Андрея в такт шагам. – Нет, я не шизофреник. Настоящие шизофреники не осознают, что они шизофреники. Я не шизофреник, я только учусь...»
...Катя свернула вправо, в сторону бухгалтерии, тогда как Жданову с Воропаевым предстояло по-прежнему следовать прямо – к лифту (впереди, метрах в десяти, двигалась развеселая группа «мушкетерш» и «вассалов», раздавались взрывы хохота – Кристина продолжала потешать публику). Андрей видел с жестокосердной ясностью - Александр проводил Пушкареву коротким, цепким взглядом. Зафиксировал, «запротоколировал» ее дальнейший путь по коридорам Зималетто...
«МЕДОМ У ВАС ТУТ НАМАЗАНО, ЧТО ЛИ?..»
...Черная Сашкина спина – как мишень.
Обернулась Кира, помахала рукой:
- Эй, отстающие! Мы вас ждем!
Воропаев ускорил шаги. Жданов – тоже. Вошли в лифт все вместе, загрохотало, загудело... кругом оживление, ужимки Кристины, подхихикивание Романа, снисходительное выражение лица у Милко... Зрительно-шумовой эффект, в котором растворились нервозность и адское напряжение Андрея, а также удивленно-насмешливый, сквозь черноту сомкнутых ресниц, взгляд Сашки.

...Спустя четверть часа в зале для показов был приглушен свет, ярко освещался только подиум, на который из-за зеленоватых кулис выплывали одна за другой гибкие девушки в умопомрачительных нарядах – новых шедеврах Милко. Среди зрителей – сам блаженно и горделиво жмурящийся маэстро, восторженная Кристина, нервно-рассеянная, чем-то озабоченная Кира, внимательная Юлиана, оживленный и возбужденный, в самом распрекрасном расположении духа Малиновский, невесть откуда взявшийся Урядов с плотоядной улыбкой... Возникла, как черт из табакерки, и Клочкова, словно ее кто-то сюда приглашал, - присела рядом с Виноградовой с таким горделивым и лучезарным видом, будто она почетная гостья на данном празднике жизни.
...Александр остался стоять у портьер, проигнорировав сидячие места, – наблюдал за показом, по-прежнему сощурившись, лицо – как из глины вылепленное, поди угадай, что за ним скрывается. Жданов тоже не сел – остался за спинками кресел, пока шли последние приготовления. Когда зазвучала музыка, выждал минут десять и направился к Сашке. Повлекла с трудом взнузданная ярость, невероятными усилиями закрученная в тугую пружину и требовавшая раскрута в обратную сторону, ибо состояние было невыносимым.
...Приблизился к «будущему родственнику», встал за его спиной. По подиуму плыла длинноногая брюнетка в чем-то офигительно-серо-сиренево-розовом.
- Нравится? – вкрадчивым шепотом поинтересовался Андрей, склонившись к самому уху Воропаева (по которому так и тянуло заехать кулаком с размаху). – Это Виолетточка, наша новенькая, Милко где-то откопал и утверждает, что нашел бриллиант. Просто виноградная лоза, правда? Не желаешь заняться?.. Разве не прельщает?..
...Ляпнул, понимая, что городит полную ахинею. Дико хотелось поколебать, пошатнуть насмешливо-ироничное спокойствие Сашки, стереть мерзкую ухмылку с его физиономии. Цель была одна, АБСУРДНАЯ – вытрясти из негодяя, что связывает его с Катериной Пушкаревой. Зачем ему данные сведения – Андрей не понимал. Бесился и гнал от себя эти вопросы. Успокаивал себя - потом разберется...
...Воропаев неспешно обернулся (да каким же наждаком стереть хладнокровно-издевательскую усмешку с его «чела»?!). Молвил (именно «молвил» - тоном султана, отдающего распоряжение своему евнуху):
- Андрюша, ты в свахи записался? Побочный бизнес? Президентской зарплаты не хватает? Разумный вопрос – все ли ладно в Датском королевстве... а?
...Глаза Жданова налились холодной, без блеска, чернотой. И бешенством.
- Да не напрягайся, - величаво разрешил Александр. – Шучу. Разумеется, в Зималетто все в порядке, раз компанией рулит такое светило бизнеса, как ты. Ты по доброте душевной решил подсунуть мне эту модельку? Спешу огорчить – она не в моем вкусе. Это тебе и Малиновскому достаточно длинных ног и кучерявой головки с отсутствием каких бы то ни было признаков интеллекта на лице. На уровне «туда-сюда-обратно, тебе и мне приятно». Прости, но вы оба задержались в пятнадцатилетнем возрасте, когда в принципе неважно, что перед тобой шевелится - лишь бы шевелилось. А по мне, если нелады в личной жизни – то уж лучше женщина из сверхпрочного латекса. Она хотя бы не притворяется человеком. И свято придерживается волшебного правила – «молчание – золото»... Можно обойтись без вранья, его и так вокруг - навалом.
...Фиолетовый цвет, мягким мерцанием озарявший подиум, сменился на бледно-серый – подошла очередь части коллекции, условно нареченной «Прощание со снегом». Серебристые с черными вкраплениями тона – летящие, дерзкие, изящные. Только Жданов все это уже видел. Впрочем, даже если бы не видел – все равно не обратил бы внимания, не сосредоточился ни на мгновение.
...Хотелось одного – убить Воропаева.
Ничего больше не выясняя. Ни в чем не разбираясь. Очень плотный он – бархат кулис, воздух сквозь него не проходит. Идеальная ткань для удушения.
- Значит, ты пришел к выводу, что наилучший вариант подруги жизни – это резиновая женщина? – процедил Андрей, ослабив сдавивший горло узел галстука. – Философское, я бы сказал, переосмысление бытия, только уж больно удручающее. Что ж тебя в такой пессимизм-то ввергло?.. Или кто?.. Может... тесное общение с нашей ненаглядной Викторией? – он кивнул в сторону жадно наблюдающей за показом Клочковой. – Странно, а мне казалось, у вас неплохо получалось... ДРУЖИТЬ, несмотря на то, что по уровню интеллекта Викусе до латексной бабы еще расти и расти.             
Александр тихо, почти беззвучно рассмеялся, поглядывая на Жданова с веселым любопытством. Поинтересовался:
- Андрюша, что с тобой сегодня? Вдруг личной жизнью моей заинтересовался. Переживаешь за меня, что ли? Мило с твоей стороны. Уверяю тебя – все далеко не так трагично. Есть на свете женщины одновременно умные и привлекательные, их мало, но они есть, стоит только приглядеться повнимательней. Впрочем, тебе-то приглядываться нет резона, невеста у тебя – умница и красавица, преданная, обожающая, что еще нужно. Вот только никак точной даты свадьбы от тебя не дождется, так ведь терпит, почти не ропщет...
- Завидуешь, да? – усмехнулся Андрей («разбить, расколотить эту глиняную маску, заглянуть, ЧТО в этой голове, какие мысли!»).
- Конечно, завидую, - спокойно согласился Саша, пожав плечами. – Так какие мои годы, драгоценный? У меня все еще впереди.
- Неужели до сих пор не пригляделся... ПОВНИМАТЕЛЬНЕЙ? – выдохнул Жданов. – Зря так недальновидно временем разбрасываешься, несравненный, оно безжалостно. Оглянуться не успеешь, как в тираж выйдешь. Сестры твои замуж выйдут – сменят фамилию. На тебя возложена святая миссия – продление славного рода Воропаевых. По молодости это легко получается, а потом... болячки начнутся. Сил-то может и не хватить.   
...Андрей понимал, что зарывается, бесцеремонно вторгается уже в такие сферы, за которые может схлопотать по морде даже от такого непрошибаемого железобетона, как Сашка. Впрочем, возможно, подсознательно он именно этого и добивался, отчаянно желая вывести Александра из себя – любой ценой. Будто гнал его кто-то в хвост и в гриву, хлестал, как норовистого коня – вперед... вперед!
...Но «стойкий оловянный солдатик» Воропаев не поддавался натиску – удивленно и заинтересованно похихикивал, кажется откровенно забавляясь.
- Андрюша, ты меня, ей-богу,  растрогал. Оказывается, ты не только за личную жизнь – и за здоровье мое беспокоишься...  Спасибо, милый, не ожидал. Только, извини, конечно... Если желаешь - разумеется, по доброте душевной, а не по злому умыслу – поделиться со мной богатым опытом покорения женских сердец, то мне твои методы не подходят. Про длинноногих цыпочек с отсутствием серого вещества в черепной коробке ничего не скажу – я имею в виду достойных женщин. Таких, как Кира. Ты ведь их используешь. Цинично и неприкрыто.
...Как странно – в зале жарко, в горле пересохло, а ладони - ледяные. Надо бы пойти к фуршетному столику, выпить хоть минералки, но НЕВОЗМОЖНО оторваться от черной мефистофельской тени – Воропаева.
«Медом у вас здесь намазано, что ли?..»
...А Александр, похоже, чувствовал себя превосходно – не мучили его ни жажда, ни озноб, ни духота. Ронял холодные, насмешливые слова, не забывая одним глазом поглядывать на подиум. 
- Старая песня о том, что я сделал Кире предложение, чтобы получить ее голос на совете? – ярость в Жданове клокотала, рвалась наружу. – Ну, это твое убеждение хотя бы имеет под собой какую-то логическую основу. Кого и как... из ДОСТОЙНЫХ женщин я еще использовал?
- Например, свою помощницу, Екатерину Валерьевну, - ответил без пауз и раздумий Саша. – Разве нет?
...Вот так.
Прямиком – без завуалирования и иносказаний.
Не в бровь, а в глаз.
...В зале не просто жарко – зал горит огнем. Утопает в языках пламени. И, кажется, уже слышен издалека вой сирен пожарных машин. Хотя нет – это что-то со слухом. Перекрывая музыку, нарастает гудение – пронзительное,  на высокой ноте, болезненно отдающееся в барабанных перепонках.
- Я?.. Использую?.. Пушкареву?.. Что ты имеешь в виду?..
Подтекст: «ЧТО ТЫ ОБ ЭТОМ ЗНАЕШЬ?»
...А Воропаев будто и не слышал вопроса – вдруг страшно заинтересовался представляемыми на подиуме мини-платьями от Милко, просто взора не отводил. Тогда Жданов просто взял его за плечо и рывком развернул к себе лицом, уже не заботясь о том, что, даже несмотря на полумрак, может привлечь этим жестом всеобщее внимание.
- Что ты имеешь в виду?!
Александр стряхнул со своего плеча его ладонь. Брезгливо, как мокрицу. Неясно, разозлился или нет – ехидства в глазах поубавилось, а голос остался невозмутимым:
- А что непонятного? Хотя и вправду, чего это я... Запамятовал. Ты ведь не ведаешь, что творишь, - это принцип твоего существования. Пушкаревой ты прикрываешься, как щитом, когда жареным начинает пахнуть. Не было в компании денег, чтобы выплатить мне вовремя деньги по акциям, - и с кем ты меня послал разбираться? С Катериной Валерьевной. Я уже упоминал о том, как это «благородно» с твоей стороны. Ну, разумеется, она девочка умная и двужильная – со всем справится. Бизнес-план за ночь состряпать – легко. Ситуацию с невыплатами разрулить – тоже как чашку кофе выпить. Шеф в бункере отсиживается и весьма комфортно себя там чувствует, ведь помощница – вечно на передовой, держит оборону. Очень удобно. Разве это - не использование? ..
«Издевается, гад... Темнит... Знает что-то наверняка... но ЧТО?»
- Странно ты как-то напрягся, Андрюша, - добавил, хмыкнув, Сашка. – Что тебя удивило в моих словах? Отсутствие логики?
- Нет, другое, - медленно и четко выговорил Жданов. – Другое удивило, красноречивый ты наш. С каких это пор Катя в твоих глазах – ДОСТОЙНАЯ женщина?  Прежде все, что ты говорил в ее адрес, - это по меньшей мере насмешка, по большей – оскорбление. Что же произошло? Переворот в сознании? Или это глобальное потепление на тебя так действует? Смена климата – смена мышления?.. А?..
...Одна секунда... Да нет же – полмгновения каких-то царила на лице Александра тень – то ли недоумения, то ли настороженности, или же элементарно – показалось, нарисовало больное воображение. Наметилась морщинка на лбу и тут же исчезла – идеальная гладкость и белизна. Только брови чуть-чуть приподнялись – на полсантиметра.
- Ты что-то путаешь, несравненный, - проговорил Воропаев, безмятежно (вроде как) улыбаясь. – Я с самого начала признавал – госпожа Пушкарева уникальна и заслуживает уважения. Кладезь способностей и талантов. Делает всех и вся – элементарно, на «раз, два, три». Или ты не помнишь, как я любопытствовал: где ты взял такую секретаршу? Ты вякнул что-то в ответ об умении подбирать кадры, как будто появление Екатерины Валерьевны в Зималетто – исключительно твоя заслуга. Насмешил мои запонки. Голову даю на отсечение – палец о палец ты не ударил. Она сама к тебе пришла – по собственной глупости и наивности, а ты и не преминул ею воспользоваться по полной... пользователь. Что касается обид и оскорблений с моей стороны – сей факт признаю. Не помнишь, чье это: «Жизнь меняется, и как я с ней меняюсь...»? Впрочем, о чем это я. Ты у нас поэзией не интересуешься. В последний раз учил отрывок из «Онегина»: «Мой дядя самых честных правил...». Наверное, любимая твоя строчка, отпечатавшаяся в сознании: «Когда же черт возьмет тебя...». По крайней мере, именно такое желание – по отношению к себе – я читаю сейчас на твоем лице. А, собственно, за что?.. За то, что я знаком с классикой литературы лучше, чем ты?..
...С последними Сашиными словами закончился показ – Милко с грацией бабочки вспорхнул на подиум, чтобы с довольной физиономией раскланяться. Публика зааплодировала, Кристина закричала «браво» и тоже подалась на «пьедестал», дабы приобщиться к чужой славе. Музыка смолкла, все утонуло в смехе, поздравлениях и восклицаниях...
...Апофеоз показа совпал с критической точкой удержания себя в рамках приличия Жданова. Стреноживал себя изо всех сил, но аккордные фразы Александра прорвали плотину – вышла из берегов бурливая река, обрушилась на сушу неконтролируемым потоком.
...Рванул на себя Воропаева за узкий галстук. Тот не ожидал и явно в первый момент растерялся, а удавье кольцо сомкнулось на шее стремительно – ни вдохнуть, ни выдохнуть.
- Сволочь...
- Андрей! – испуганно воскликнула Кира. Очевидно, за время показа она не выпускала из поля зрения брата и жениха, поэтому первой среагировала на тихую стычку-поединок. – Саша!..
...Ее возглас остудил взбешенного донельзя Жданова – ослабил невольно хватку, и кожаный галстук выскользнул из ладони.
- Ну, что опять между вами, что? – зашипела, подбежав и нервно оглядываясь на зрителей, Кира. – Что за детский сад... господи... Нашли время... Позорище!..
- Все в порядке, сестричка, - непоколебимый как сфинкс, холодно осклабившийся Александр наклонился и чмокнул ее в щеку. – Мы шутили. Как в детстве – помнишь, кто кого переборет... Это же понарошку. Разыгрались. Дико извиняемся.
- Подходящий момент для игр – ничего не скажешь! – Воропаева стремительно повернулась к жениху. – Что за идиотизм, Андрей?.. Что за мальчишество – можешь внятно объяснить?!
- Прости... – прохрипел он. – Игра и вправду не к месту. Ничего – показ закрытый, все свои. Поймут – мы же... шутили.
- Ага, - смеясь, подтвердил Саша и снова поцеловал сестру – на этот раз в лоб. – Всё тип-топ. Не хмурься, красавица, тебе не идет. Извини дуралеев, ладно?
- Ну, что там у вас? – тревожно окликнула с подиума Кристина. – Кир, все в порядке?
- В полном! – заверил, опередив Киру с ответом, Воропаев и устремился туда, где яркая, разноцветная иллюминация и эпицентр событий. – Коллекция бесподобная – браво, Милко. Спешу пожать твою мужественную руку!
...Разулыбался польщенный дизайнер – и потянулись к нему все вслед за Александром с поздравлениями и славословиями.
- Андрей... – в волнении позвала растерянная Кира. – Ну, куда ты... Андрей?..
...Он уходил, бросив что-то скупое и невразумительное на ходу, типа: «Прости, вспомнил - срочный звонок...» Удалялся, чтобы не сотворить ничего публичного. По дороге прихватил с фуршетного стола какую-то бутылку, даже не разглядел – что это. Только выйдя из демонстрационного зала, осознал, взирая на этикетку – боржоми... Гадость несусветная. Не то!
...Резко повернул и направился к бару. В паре метров от стойки прорычал оробевшему юноше-бармену:
- Виски! Двойной!
Тот наполнил бокал подрагивающей рукой.
- Пожалуйста...
...Выглотал – не заметил как. Ярость превратилась в одержимость.
...О – жизнь у тебя меняется, Сашка?.. О – ты вместе с ней меняешься?.. Ты, твою мать... поэт - зовешься Цветик, от тебя нам всем приветик?!.
...Брякнул пустой бокал о стойку и устремился к лифту. Собственному сумасшествию уже не искал внятных причин – не до того. Не это сейчас главное.
...Поднимался в гудящей, скрежещущей кабине на нужный этаж. Ехал к Кате.
...Довольно церемоний. Надо постараться не сойти окончательно с ума. А для этого требуется прямо спросить у нее про Воропаева – что их связывает. Вытрясти! Вытребовать! Выколотить! Почему это важнее целого мира за окном и как ему объяснить свой болезненный интерес – разберется потом... позже!!!
...Как медленно ползет адская коробка! Тащится – как обреченный и приговоренный на казнь, желающий оттянуть... неизбежное!
...Наконец – «причал», разъехались дверцы. Жданов вылетел из лифта пулей и бросился к своему кабинету. Кто-то пытался затормозить его на ресепшене – кажется, Тропинкина со списком номеров телефонов звонивших... Даже головы не повернул – «отдыхай, у меня неприемный день!»
...Останавливали в коридоре – с какими-то бумагами для подписания. Отмахнулся – как кнутом отхлестнул от себя – НЕ СЕЙЧАС!
...В приемной отсутствовала Клочкова – ну, правильно, пребывала на показе, и слава богу – одной жертвой меньше.
...Мощным толчком распахнул двери в собственный кабинет. Чудом каким-то не проревел: «Катя!!!»
...Сдержался. Усмирил дыхание и голосовые связки. Сейчас он все выяснит – окончательно и бесповоротно. Хватит уже существовать в качестве... ПАРАНОИКА-ИДИОТА!

...И услышал спустя мгновение – нежное, ласково-сердитое, переливчатое:
- Ну, иди сюда, глупышка... Чего ты боишься, дурачок? Я тебя не обижу... честное слово!
...Что за черт?.. Голос... Пушкаревой...
...Откуда доносится? Вроде как... из-под стола?..
...Белая горячка. А выпил-то – всего ничего.
- ...Иди ко мне, дурашечка. Чего прячешься?.. Ах ты глупыш. Ну, смотри, что у меня есть... Взгляни. Ням-ням – вкусно... Иди, иди сюда. Несмышленыш ты глупый...
...Больше нет сомнений – переливчатый голос действительно доносится из-под стола. Злющий и готовый к смертельным разборкам Жданов настолько ошеломлен, что с губ срывается осторожное и растерянное:
- Катя... Вы там... с кем?..

0

11

22

- Катя... Вы там... с кем?..
...Тишина, молчание. И шороха не слышно. Мол, померещилось вам, Андрей Палыч, на нервной почве. Сходите проконсультируйтесь со специалистом. Все психиатры мира плачут по вам горючими слезами.
- Катя! – повысил голос Жданов, по-прежнему отказываясь признавать себя шизофреником (несмотря на то, что в первое мгновение мелькнуло в голове совсем уж идиотское предположение – это Воропаев, гад, проник в президентский кабинет, пока он виски пил в баре, это с ним ТАМ Катерина...). – Что происходит?!
- Ничего, - раздался наконец приглушенный голос.
...Просто восхитительный ответ. Как будто это абсолютно нормальное явление – помощник президента компании сидит под столом и мирно беседует с каким-то «дурашечкой». Такое же обычное дело, как документ на принтере отпечатать или копию с него снять!
- Вылезайте, - хмуро потребовал Андрей, снова начиная сердиться (что за день сегодня?! Сплошные прыжки на батуте! Сплошное сумасшествие!).
...Под столом что-то стукнуло, брякнуло, зашебуршало, и показалась Катя. Встревоженная, бледная, очки набекрень (последний факт – дежа вю, мгновенная тахикардия в грудной клетке Жданова). Смущенно выпрямилась, пряча за спиной руки.
- А... показ уже закончился, Андрей Палыч?.. – невинно поинтересовалась она, заметно нервничая. – Так рано?..
- Закончился, - подтвердил он, приклеившись к ней взглядом крепко – не отодрать. Все держал «в объективе», всё вбирал в себя – вплоть до вставших дыбом волосков, вырвавшихся из строгого валика. – Почему же рано? Строго по расписанию, как и планировалось. Может, объясните, что вы делали под моим столом?..
«ЧТО СВЯЗЫВАЕТ ВАС С АЛЕКСАНДРОМ ВОРОПАЕВЫМ?..»
- Я... обронила кое-что, - сообщила голосом честной пионерки Катя, бочком продвигаясь в сторону каморки.
- Карандаш, наверно? – ласково предположил Андрей.
- Ага, - поспешно согласилась она и оптимистично улыбнулась. При этом косилась на ручку двери в свой «чуланчик», до которого оставались спасительные полшага.
- Значит, это карандашик вы пытались прикормить? – осклабился Жданов. – И называли его дурашкой?.. Вы не переработали, Катенька?
- Я... нет... я... Это просто так, - заверила Катерина, уже нажав на дверь в каморку спиной и готовясь скрыться в «блиндаже». – Просто, считалочка одна, для себя... Извините... Вам тут звонили, я сейчас список принесу, одну минуточку, ладно?.. Я...
- Стоять!!! – закричал рассвирепевший и совсем переставший ориентироваться в происходящем Андрей.
...Катя замерла, захлопала ресницами. Похоже – действительно испугалась. Как давно она не выглядела такой растерянной и виноватой. Чуть ли не... напроказившей по-детсадовски... Не смотрела так несмело, робко, с опасением... Как давно, давно, давно, ДАВНО...
Целый миллениум... С тех пор как закрылись за ней двери гостиничного номера люкс и исчез в проеме волочащийся по полу шарф, с тех пор как явилась миру новая Катерина Пушкарева – с перешедшим в тусклую бронзу лучистым золотом глаз, с механикой... Олицетворение сухого разума, счетно-вычислительной машины... И вдруг вот такая – узнанная, полуребенок, которая радовалась снежинкам и молила вечер о том, чтобы он не заканчивался никогда... Еще один вклад в сердечную копилку осколочков прежней Катерины, которые копил с одержимостью коллекционера-фанатика... все это долгое, резиновое, мертвое время.
- Простите... – ну вот, еще не легче - к тахикардии примешались перебои с дыханием. – Извините за тон, я не должен был... Перенервничал, знаете ли... на показе. Что вы прячете за спиной, Кать? Почему бы вам просто – не показать? Надеюсь, это не связано с нарушением Уголовного кодекса?
- Нет, - сникнув, обреченно ответила она, наконец-то явив на обозрение узкие ладони, сложенные домиком.
В них уютно угнездилась крыса – не домашняя, а дикая, «вульгарис», темно-серого цвета, «вольно-пролетарского» происхождения. Впрочем, какая там крыса – судя по размерам, крысенок-подросток с черными глазами-бисеринками. 
...И шарахнуло Андрея так, словно на бреющем полете наткнулся на линию электропередачи – прошило разрядом с головы до пят. Конвульсии исключительно скрытые – внешне не видны, разве что когда снимал очки – ходили ходуном пальцы. Даже смех не вырывался наружу, хотя просился, но вот застрял – булькал где-то в районе гланд.
- Я его в туалете нашла, - торопливо и смущенно объясняла меж тем Катя, не поднимая ресниц. – Вчера крыс травили на производственном этаже – ну, вы знаете... Всех потравили, а этот... просто непонятно как выжил. Да еще и к нам на этаж пробрался, сидел под скамеечкой. Я его только покормить хотела, у меня бутерброд был с сыром... и выпустить потом  куда-нибудь, ну, хоть в подвал... или даже на улицу, если тут, в здании, нельзя... Ну, не виноват же он, что живой...
«Не виноват, Кать. Живой – за это можно только похвалить. Только порадоваться. Не может жизнь быть виной. Жизнь – не может быть виноватой!»
«И я не виноват, что живой, Катя».
«...Я ЖИВОЙ, ЧЕРТ МЕНЯ ПОБЕРИ!..»
- Он удрал от меня, пока я бутерброд доставала, - сокрушенно добавила Катерина (теперь крысенок полностью умещался на ее левой ладони, а правой она его прикрывала, заслоняла, словно на редкость живучему грызуну грозила какая-то опасность – хотя бы от этого непонятного грозного мужчины, судя по всему - не совсем адекватного). – Простите. Я сейчас унесу его, честное слово...
...Она все пятилась, отступала, норовя исчезнуть в каморке, а этого почему-то никак нельзя было допустить, ну НИКАК, и Андрей торопливо заговорил, разулыбавшись как ненормальный (так трансформировался булькающий в горле смех):
- Катя, да за что вы извиняетесь?.. Подумаешь, крыса... Крыс... А это вообще мальчик или девочка?
- Мальчик, - Катерина порозовела лицом, словно вопрос был из разряда чересчур интимных, и Жданов опять испытал просто-таки кретинский восторг.
- Хорошенький, - заметил он. – Интересная расцветка – весь серый, а на лапке белое пятнышко – отметина. Вот хитрюга. От бабушки ушел, от дедушки ушел и от жестоких отравителей – тоже... Прямо герой. Только вот что он будет делать один в подвале?.. Там ведь есть нечего. А на улице... холодно еще... выживет ли?.. Может, его... отдать кому-нибудь, кто крысами увлекается?.. Какому-нибудь ребенку, например – сыну Тропинкиной... а?
Говоря все это, Андрей приближался к Катерине – медленно-медленно. И глядел при этом только на крысенка, и вообще – шел вроде как именно к нему, будто бы желал получше рассмотреть.
- Ну что вы, - улыбнулась Катя. – Он же не домашний – дикий, он не сможет жить в неволе. Его придется выпустить... Не пропадет...
- Думаете? – еще шажок... еще... – Такой-то... я бы сказал – юный, неопытный... неискушенный?.. Один, в холодном и жестоком мире?.. Там же кошки, собаки бродячие... будут за ним охотиться, опасность за каждым поворотом...
Катерина взглянула на шефа, «подплывшего» к ней почти вплотную, с недоверчивым удивлением и опаской, как на бредящего от высокой температуры тяжелобольного.
«Кажется, у меня опять жар, Кать... Руки у вас заняты этим симпатичным грызуном, так что вам придется коснуться моего лба... губами...»
...Похоже, даже крысик ошалел от происходящего – замер в ладонях, тревожно принюхиваясь: «А что происходит?..»
А ЧТО ВООБЩЕ ПРОИСХОДИТ?..
«Твои волоски, выбившиеся из валика, золотятся, Кать... Они нестатичны, неспокойны – это мое дыхание виновато...»
- Смотрите – он... не боится совсем...
«Не бойтесь меня, Кать...»
Она молчит, взгляд мечется по сторонам, бледна... Вроде бы стремится уйти, исчезнуть, но... не хочет? Или не может?..
...Медом у вас тут намазано, что ли?..
- А мордочка у него умная... Смотрит так, словно все понимает...
«Ты понимаешь меня, Кать?.. Ты понимаешь то, чего я сам понять не в состоянии?..»
...Трезвонит мобильник в кармане пиджака – Жданов резко выдирает его оттуда и отрубает ко всем чертям, даже не посмотрев, кто звонил. Кидает телефон на стол. Катерина почти панически следит за «полетом» и глухим шмяканьем аппарата на твердую поверхность.
- По-моему, ему очень уютно в ваших ладонях, - Андрей продолжает говорить исключительно о крысенке, ну вот так случилось, такое наваждение нашло на президента Зималетто – весь мир сузился до вот этого хвостатого серого комочка, нежданно-негаданно нашедшего приют и защиту меж этих тонких пальцев.
...Ему – негодяю, проныре, шельмецу пучеглазому – Жданов завидует так, как никогда никому не завидовал в жизни - ни чужому успеху, ни славе, ни удачливости, ни богатству несметному, ничему...
...Наверное, Катины пальцы пахнут сыром и хлебом, которыми потчевали маленького пройдоху, и он это чует, вбирая носиком запах и пошевеливая усами... и чувствует тепло, исходящее от кожи, заботу, жалость, нежность, умиление... НЕГОДЯЙ... Везунчик... Баловень судьбы...
«А я... одинокий, жалкий преступник, затворник в темнице, среди ледяных, со сползающими каплями, стен...»
- Кать... – совсем сел голос, как при разгулявшемся фарингите. – Глядите – он похож на вашего друга, Николая Зорькина... Нет, не в обиду ему – похож в том плане, что такой же маленький, да удаленький... В смысле – умненький... Мини-профессор, только пенсне не хватает... Может, так и назовем его – Николя?.. Хотя нет, француз из него аховый... Лучше Николаша...
...Господи, бред полнейший, ахинея... Но хочется, чтобы она опять улыбнулась. Чтобы заалели опять щеки...
...Нет, не улыбается больше, смотрит испуганно, как на помешанного... вот-вот сбежит... «НЕ ПУЩУ...»
- Мы никак не назовем его, Андрей Палыч, - пробормотала, нервно облизнув губы, Катерина. – Что за ерунда. Мы его просто выпустим – и все... То есть не «мы» - я...
...Поздно – слово «мы» уже произнесено ею, и новая волна ликования обрушилась на Жданова.
«МЫ выпустим его, Кать, конечно же... МЫ сейчас оденемся, выйдем из этого здания и будем брести по Москве – долго-долго, до позднего вечера, до ночи... МЫ будем искать подходящее место, где выпустить крысика, это какие-нибудь старые московские дворы, куда почти не проник двадцать первый век... Где те же дома и магазинчики, что и в детстве, и пахнет так, как будто пекарня неподалеку, а старушки кормят крошками птиц... МЫ найдем этот островок прошлого, Кать, и выпустим крысенка, и будем смотреть – куда он пошел, как осваивается на новой территории и не грозит ли ему опасность в виде кого-то большого, злобного и клыкастого... МЫ будем усталыми и довольными, как будто сделали большое дело – неизмеримо большее, чем тот же липовый отчет к совету директоров... Наверное, потому, что в этом маленьком дворе, освещаемом луной и светом из окон, не будет ничего ЛИПОВОГО, никакой лжи...»
«Эй, эй... – забеспокоился грызун. – Че-то жарковато становится... куда это я попал?.. Щас сварюсь... НИКОЛАША?! Это вы мне, господин хороший, от которого даже меня током бьет, хотя я вообще... ни при чем?! Выпустите меня отсюда-а-а-а!..»
...Жданов смотрит на Катю, уже не таясь, не прикрываясь дикой заинтересованностью крысенком, - на ее пухлые влажные губы, которые она только что облизнула, на острые скулки, бледные щеки, и, наконец, – в эпицентр, в темное марево глаз – удержать нить, не выпустить...
...С треском распахнулась дверь, и пространство пронзил резкий, возмущенный голос Клочковой:
- Андрей! Почему у тебя сотовый выключен?.. Тебя Юлиана ждет в демонстрационном зале, чтобы детали показа обсудить! Кира меня за тобой послала, как будто я – курьер Федька, а не секретарь президента, лицо компании!
Жданов медленно обернулся, вперив в «лицо компании» тяжелый, свинцовый взор. Никогда еще ему так не хотелось взять это самое «лицо» и впечатать в стену – чтобы один трафарет остался.
- Я же не девочка на побегушках, - продолжила обиженно бухтеть Виктория, даже не подозревая, что прямо сейчас над ней  нависла реальная «приятная» перспектива увековечиться в президентском кабинете в качестве настенной «гравюры». – Там все тебя потеряли, Милко, между прочим, разобиделся, что ты ни слова про коллекцию не сказал. Ты ведь знаешь, какой он мнительный – так переживает за показ, что... МАМА!!!
...Довольно-таки плавная речь Клочковой внезапно сменилась паническим воплем. Что вызвало такую бурную реакцию, Андрей сначала не понял, да и Катя тоже. Только вздрогнула от слишком пронзительного крика и невольно разжала ладони. Хвостатый найденыш шлепнулся на пол и деловито засеменил, часто перебирая лапками, в сторону Вики.
- Мама-а-а!!! Крыса!!!!!! – еще пуще завопила Клочкова, вызвав в ушах у Жданова и Катерины нечто вроде обморока, и взлетела прямо в туфлях на красное кресло. Стало ясно, кто виновник истерики «лица компании».
Несчастный крысик, очевидно, тоже обалдел от «шумовой атаки» и рванул в уже знакомое укрытие – под стол. Там его уже поджидал Жданов, вознамерившийся во что бы то ни стало перехватить беглеца. Присев на корточки, он расставил перед «спринтером» ладони для захвата. Но крысенок оказался проворней – ловко метнулся в сторону, и через секунду его длинный хвост мелькнул в узком пространстве между полом и тумбочкой, где президент хранил запасы спиртного.
- Уберите крысу!!! – орала меж тем Виктория, нисколько не снизив децибелы. – Уберите ее!!!
- Заткнись! – прошипел Андрей. – Ребенка насмерть перепугала! У него инфаркт будет по твоей милости! Я на тебя жалобу подам в общество защиты животных!
- Ка-во я перепугала? – от изумления Клочкова и впрямь перестала вопить, глаза ее округлились. – Ка-во?.. Ре... бенка – это в смысле... крысу?!.
- Ну, разумеется! – буркнул Жданов, стоя на коленях и стараясь заглянуть в щель, где укрылся крысик. – И не она это, а он, мальчик, Николаша. Ему месяц от силы – по-твоему, взрослый, что ли?.. Прекрати верещать, лучше слезь с кресла и принеси мне швабру.  - Я?.. – задохнулась Клочкова. - ...Швабру?.. Я?..
- Ты! – разозлился Андрей. – Швабру! Не желаешь швабру – метлу неси, ту, на которой ты обычно на работу летаешь! Живее, а то уволю!         
- Андрей Палыч, не надо швабру, - произнесла до сих пор молчавшая Катя, правильно угадавшая его намерения. – Вы его так еще больше напугаете.
Жданов обернулся к ней и увидел, что Катерина с трудом сдерживает смех – до того забавна ей ситуация: президент компании на полу на коленях, не заботясь о парадном костюме, всерьез раздумывает о том, как ему выудить из-под тумбочки непослушного крысенка. 
...И снова волна счастья, и теплые лучи обняли его с ног до головы. Как хорошо, что она смеется, что ей весело, как хорошо, хорошо, ХОРОШО...
- Лучше, наверное, кусочек сыра положить и не шуметь, - добавила Катя. - Деваться крысику некуда – рано или поздно выберется.
- Предлагаете караулить его тут? – Андрей, пряча улыбку, энергично кивнул. – Замечательная идея. Несите сыр! У вас еще осталось что-то от бутерброда?
- Осталось, - Катя хихикала уже в голос над нелепостью происходящего. – Вы что, собираетесь лично сидеть... в засаде?
- Вы можете присоединиться, - он широко и ободряюще улыбнулся. – Так меньше шансов опять проворонить этого увертливого зверя.
- Андрей... какая засада? – подала голос обескураженная Виктория, все еще не решающаяся покинуть «зону безопасности» - кожаное кресло. – Тебя там Юлиана ждет... Кира, Милко... Меня за тобой послали...
...Катя будто очнулась от этих слов – смутилась, поскучнела, посерьезнела, поправила очки:
- Идите, Андрей Палыч, я тут... сама разберусь. Не беспокойтесь.
...И вот тут Клочкова наконец поняла, ощутила благодаря невесть откуда проклюнувшейся интуиции – явно что-то угрожает ей именно в данный момент. Если не жизни, то здоровью уж точно. Уж больно нехорошо посмотрел на нее президент компании. Хоть и неизмеримо ниже ее находился в пространстве: он - на полу сидючи, она – стоя на кресле, на шпильках... А такое ощущение – что это он нависает над ней, а не она над ним.
- Викочка, драгоценная моя, - нежно произнес Андрей, неспешно поднимаясь. – Я тебя обожаю – ты в курсе? Мне все в тебе нравится, особенно экспрессия в проявлении эмоций и умение возникнуть на горизонте... именно тогда, когда ты просто НЕОБХОДИМА КАК ВОЗДУХ! Ценю... ценю, моя ненаглядная...
- Правда? – польщенно потупилась Клочкова, наблюдая, однако, за приближением к ней начальника с некоторым беспокойством (куда же девать нехорошие предчувствия?).
- Правда, - подтвердил медоточивым тоном Жданов, подойдя к своей секретарше вплотную (все бы ничего, но вот брызги ледяных искр из его глаз уже реально пугали). – Такую ценную сотрудницу, как ты, просто необходимо холить и лелеять. Вот только одно-единственное меня удивляет – твоя слабая ориентация в должностных иерархиях. Ты уже черт знает сколько времени талдычишь о том, что тебя за мной ПОСЛАЛИ – Юлиана, Кира, Милко, Папа Римский, черт лысый, Усама Бен Ладен, дядя Вова из Тамбова... Хотя в инструкции, которую ты подписывала при приеме на работу, ты поставила свой очаровательный вензель под тем, что... – Андрей сделал коротенькую паузу и (ох, не подвела интуиция) закричал так, что удивительно - почему не задрожали и не обрушились стены:
- ...ЧТО ИМЕННО Я ЯВЛЯЮСЬ НЕПОСРЕДСТВЕННЫМ ТВОИМ НАЧАЛЬНИКОМ, черт тебя побери!!! Которому ты обязана подчиняться!!! Тебе может раздавать приказы кто угодно – Иосиф Кобзон, Юрий Лужков, Джордж Буш, уборщица Фекла Степановна – твое личное решение, исполнять их или нет по доброте душевной или из патриотических побуждений! В твои обязанности это не входит, не эти люди платят тебе зарплату!!! Я ее тебе плачу!!! Кира может отправить тебя хоть голой в Африку пешком – твой собственный выбор, идти туда или не идти, это – ХОББИ, ты не находишься у нее в подчинении!!! А вот если я тебя... ПОШЛЮ, причем неважно куда, то выбора у тебя точно нет, если ты хочешь все еще созерцать свою фамилию в штатном расписании, - помчишься как миленькая!!! Уяснила?!!
- Да... – прошептала белая как снег, полуоглохшая Виктория, едва держащаяся на своих шпильках на неустойчивой поверхности кресла.
- Так вот, - поутихший Андрей иезуитски улыбнулся, выговаривая слова абсолютно спокойно, негромко и почти нежно, словно за мгновение до этого не грохотал так, что едва не вызвал цунами на всех морских побережьях мира. - Пользуясь своим служебным положением, я тебя посылаю. Не с каким-то конкретным заданием, просто – ПОСЫЛАЮ! Отсюда! В пространство! В космос! К неведомым мирам! Хоть в соседнюю галактику! Чтоб через минуту глаза мои тебя не видели! Приказ ясен?..
- Да... – сумела озвучить положительный ответ Клочкова.
- Помочь спуститься с пьедестала? – галантно предложил Жданов. – Направление подсказать?
- Нет... спасибо... я поняла... - пробормотала Вика и неуклюже слезла с кресла, каким-то чудом удержавшись на ногах. – Я... пошла... пожалуй...
- Всего хорошего, - сердечно напутствовал ее президент компании. Проследил за тем, как секретарша пошатывающейся походкой покинула кабинет и как закрылась за ней дверь. Оглянулся на Катерину, застывшую возле президентского стола.
- Простите, Кать... Я слишком разбушевался, да?.. Но наша несравненная Виктория в очередной раз вывела меня из себя. Не смог сдержаться...
- Ничего, - она скупо улыбнулась, пряча глаза. Сжавшаяся, настороженная, нахохленная, как воробей. – Но вам и вправду надо идти, Андрей Палыч... Вас ждут.
- А как же Николаша? – мягко осведомился он, жадно пытаясь схватить, уловить, постичь ее состояние и настроение. – Оставить бедолагу на произвол судьбы?
- Я... займусь им, он выйдет сейчас, - заверила озабоченно, поведя знакомым, забытым и узнанным движением плечами, Катерина. – Деваться-то ему некуда. Я его вынесу куда-нибудь... Вы... идите...
...Непростительная ошибка, Катенька, просчет, брешь в обороне. И не подозревала эта девочка с парящими и золотящимися волосинками вокруг головы, настороженная и постоянно стремящаяся запрятаться в кокон, что, не ведая того, прорвала плотину - и теперь ее не сдержать. 
...Тем, что не возражала больше против клички для зверька – Николаша, молчаливо признала ее. Тем, что смирилась – с ОБЩНОСТЬЮ их маленькой и смешной, теплой и драгоценной, а главное – живой и правдивой  проблемы. С утвердившимся на текущий момент (пусть и не на перспективу) местоимением «МЫ».
- Долго, наверное, придется его выманивать, - поделилась со вздохом и легкой укоризной в голосе Катя. – Вы, Андрей Палыч, кричали еще громче Виктории. И что на вас нашло? Совсем запугали крысенка. Забился он там, наверное, в угол...
...Произносила слова, а Жданов уже шел к ней – ничего не отвечая, ни на что не оборачиваясь, все оставив за спиной. Просто – шел.
...Спохватилась, да поздно. Качнулась в сторону, инстинктивно и пугливо  устремилась куда-то – он не пустил, подхватил сильными руками, левую ладонь – под тонкую ткань блузки... Сразу, неожиданно для самого себя – шелковистость ее кожи... Так и не узнанная, не обретенная близость до которой не дошел... НЕСОСТОЯВШАЯСЯ, бездарно оборванная краном-водопадом и ускользающим змеей в двери шарфом...  Вот она. О господи...
...Найти ее губы – столько раз доверчиво тянувшиеся к нему, искавшие поцелуя, а он всё  уворачивался, трус, недоумок, недомерок чертов... Теперь все наоборот -  вырывается она,  остервенело, неистово... Испуганная и ошеломленная, разозлившаяся, давно, разумеется, остывшая... Черт побери... Острый кулачок возмущенно колотит по спине... Катя пытается что-то выговорить, шумно запротестовать – не получается... слаба, физически и морально, оглушена – неожиданностью...
...Тихо, тихо, вот так – железные крючочки на лифчике, раз, два три... «Да не трону, не трону пока, хотя так легко расстегнуть... Но понимаю остатками сознания – не сейчас...»
...Нашел-таки губы – сладкие, упорно сопротивляющиеся, не желающие размыкаться... ...Сдаются. Приоткрываются. Нежная кожа горит под ладонью. Язык касается языка, начинает свою яростную игру-атаку, остро, одержимо ласкает... И все затихает вокруг. Процесс мини-погружения, поступательные движения, скрытая подготовка... к полному соединению...
...Пылающая под намертво приклеившимися пальцами кожа. Крючочки эти все так же чутко воспринимаются, осязаются - раз-два-три... Один-второй-третий... Смешная конструкция. Разделаться с ней – сию же секунду...
...Нет... Помедлить немного, побалансировать в этой восхитительной невесомости...
«Ты что-нибудь понимаешь, Кать?.. Я, остолоп – все еще... нет. Или...»
...Последний ее рывок – и сдалась. Глубоко вбирает в себя его язык и губы. Обессилил кулачок, обмяк, распрямился. Покорно легла на спину полыхающая огнем вспотевшая ладонь...

- Театр абсурда, билетная касса! – выплюнула в трубку униженная до уровня плинтуса Клочкова на очередной звонок в приемную, и тут же, спохватившись, исправилась: - Простите. Компания Зималетто, приемная президента... Андрей Палыч?.. Он... гхм... занят, да. Закрытый показ. Беседует с... директором пиар-агентства... Совершенно верно. Что передать?.. Да, поняла. Он с вами свяжется. Непременно. Как только освободится... Ага. Всего хорошего...
- Вика, что за ерунда? – в приемную вошла расстроенная, хмурая, взвинченная Кира. – Где Андрей?.. Ты передала ему, что Юлиана ждет? Мне прямо неудобно уже перед ней!
- Передала, - безразличным тоном откликнулась очумевшая от переизбытка эмоций Виктория, устало опустившись в кресло. – Только он занят пока. Так и сказал. Я ни при чем. Я не виновата.
- Занят? – недоуменно переспросила Воропаева. – Чем занят?.. Он у себя?..
- У себя, - тускло подтвердила Клочкова. – Чем занят?.. Так, это... Делом...  Николашу ловит...
- Что?.. – растерялась Кира. – Кого ловит?..
Ответить Вика не успела – в приемной нарисовался Воропаев. Игнорируя правило не курить в общественных местах, он дымил своей излюбленной трубкой и насмешливо поинтересовался:
- Ну и где наш обожаемый президент? Почему мы ожидаем его для беседы так же бесконечно и безнадежно, как персонажа известной абсурдистской пьесы про Годо?..
- Да я не знаю. Вроде он здесь, - расстроено отозвалась Воропаева и взялась за ручку двери кабинета...

22

- Айн момент, - Александр перехватил руку сестры. – Позволь мне побыть джентльменом, соблюсти аглицкие правила приличия и самолично впустить принцессу в чертоги ее жениха-принца. Разрешишь сопровождать тебя в качестве раболепного пажа? Обожаю наблюдать за тем, как ты костеришь Андрюшу на чем свет стоит. Не лишишь меня такого удовольствия?..
- Хватит паясничать, - досадливо отмахнулась Кира. – Детский сад устроили какой-то в демонстрационном зале – что ты, что он... Нашли время и место за грудки друг друга хватать... дураки!
Усмехнувшись, Воропаев открыл перед ней дверь кабинета. Кира вошла, Сашка – вслед за ней. 
...Жданов в полном одиночестве стоял столбом у стола и вертел в руках оранжевый резиновый мячик. Вид у него был какой-то взъерошенный и потусторонний. Словно вся его внутренняя сущность улетела на Марс, а на бренной Земле осталась только оболочка.
- Андрей, можешь объяснить, что происходит? – Кира сдерживалась из последних сил. – Почему Юлиана должна ждать тебя, чтобы обсудить подготовку к открытому показу, который состоится – спешу напомнить! – уже через неделю? Это ЕЙ надо или все-таки ТЕБЕ, президенту компании? Какие такие срочные дела заставили тебя... по-свински взять и уйти, как только музыка в зале смолкла, да еще и мобильник потом отключить? Пока я наблюдаю, что ты пальцы разминаешь при помощи дурацкой игрушки!
- По-моему, ты несправедлива, Кирочка, - тут же встрял Александр, выпустив изо рта очередную изящную струйку дыма. – Для руководителя такого крупного предприятия, как наше, очень полезно иметь натренированные, разработанные пальцы. Тому руку пожать, этому, пятому, десятому – эдак же до кровавых мозолей стереть можно, без подготовки-то.
- Сашка, прекрати! Ты невыносим! – вспыхнула Воропаева. – Андрей! Почему ты молчишь? Ты вообще здоров?     
- Мне кажется, у него что-то желудочно-кишечное, судя по серому цвету лица, - не внял просьбе сестры угомониться Александр. – Старый добрый совет Остапа Бендера – «не ешьте на ночь сырых помидоров» – очевидно, не был услышан Андрюшей. А зря... У меня, кстати, сосед – знаменитый гастроэнтеролог. Дать телефончик?..
Кира уже не отвлекалась на реплики брата – смотрела во все глаза на своего жениха. Не знала, что ее пугает больше – то, что он не отвечает на вопросы, будто в упор никого не видит и не слышит, или то, что не реагирует ответными насмешками на Сашкины подковырки (просто фантастика!).
...Однако через секунду Жданов вдруг очнулся. Похоже, вывело его из сомнамбулического состояния замечание Александра о гастроэнтерологе, поскольку взгляд президент Зималетто сфокусировал не на невесте, а на «будущем родственнике». И взгляд этот был не просто тяжелым, а каким-то... умертвляющим. И заговорил Андрей не в язвительной манере – в тон Воропаеву, а вроде как спокойно и очень серьезно:
- В МОЕМ кабинете не принято курить.
Если Саша и удивился на эту убийственно-ледяную фразу, то вида не подал.
- Правда? – улыбнулся он, еще раз выразительно и с удовольствием затянувшись дымом. – С каких это пор? Я тут несколько раз заставал Ромочку сидящим на президентском столе, словно это его домашнее кресло, и преспокойно смолящим сигареткой. За что же ему такая честь?  Он такой же акционер, как и я.
- Нет, не такой же, - произнес Жданов чуть тише, но с большим напряжением и вызовом в голосе. – Он мой друг. А ты – нет.   
- Андрей... – прошептала Кира, побледнев.
- Конечно, не друг, - легко и холодно рассмеялся Александр (глаза у обоих разгорались синхронно глубинным пламенем). – Я больше, чем друг. Я тебе, милый, скоро буду шурин. Шурин по имени Шурик – а что, неплохо звучит. А шуринов, драгоценный, надо уважать. Русская пословица гласит: «тесть любит честь, зять любит взять, а шурин глаза щурит». Тестя опускаем – так вышло, что на сироте женишься. Зять любит взять – ну, это точно про тебя, ты у нас любишь ВЗЯТЬ – всего и помногу. Шурин глаза щурит – тоже очень верно подмечено. Глаза щурит – это означает: пристально следит за зятем... как бы тот не ВЗЯЛ больше, чем ему положено. И не сунулся туда, куда ему не следует соваться. И не зарывался бы слишком. Не мнил себя единственным и неповторимым – на все времена. Таких жизнь часто обламывает. Чаще, чем ты думаешь. Ферштейн?..
...Наверное, в любой другой момент, при иных обстоятельствах Жданов нашел бы, что ответить на этот издевательский мини-монолог – ответить в том же ключе и не менее язвительно и спокойно. Но не теперь. Он был слишком уязвим сейчас. Без брони, без забрала – как заживо освежеванный. Поэтому просто закричал что есть силы в красивое и ненавистное лицо Воропаева:
- Пошел вон отсюда, скотина!!!
- Господи... Андрей! – Кира прижала ладони к лицу, из глаз ее брызнули слезы.
А Сашке реакция президента понравилась – он разулыбался еще шире и констатировал с удовлетворением в голосе:
- Ну, так я и думал – желудочно-кишечное расстройство. Все дело в сырых помидорах. Сестренка, ты бы последила за рационом своего возлюбленного – гляди, как его пучит не по-детски.
- Напрашиваешься на то, чтоб я тебя ПРОВОДИЛ?! – Жданов рванул к нему с явным намерением толчком указать Александру правильное направление, но тот резко отшатнулся, дабы избежать соприкосновения. Выставил вперед ладонь, как бы утверждая границу, непробиваемую стену.
- Не при Кире, ладно? – произнес он тихо и жестко. Выпустил еще одно сизое колечко дыма изо рта и неспешно покинул кабинет.
И вот тут прорвало Воропаеву – она зарыдала в голос, размазывая слезы по щекам:
- Идиоты!.. Какие же вы оба идиоты!.. Как вы достали меня – стычками своими!.. Всю жизнь мечусь между вами, как между двух огней, и ни один из вас не удосужился задуматься – каково мне-то!.. Но сегодня!.. В такой день!.. И так – чтобы почти до драки!.. Прилюдно!.. Как стыдно – перед Юлианой, перед Милко... перед всеми, кто ни в чем не виноват!.. Как стыдно, стыдно, стыдно!!! И больно!
- Прости... – глухо пробормотал Андрей. – Пожалуйста. Прости.
Она слабо покачнулась и прижалась к нему. Жданов погладил ее по волосам, по мокрым щекам с черными подтеками от туши.
- Кир, прости...
- Я не понимаю, что происходит, не понимаю, - всхлипывая, продолжала Воропаева выдавливать из себя слова. – Ты... стал чужим, а Сашку просто неприкрыто уже ненавидишь... Я знаю, знаю, что он сам нарывается, но чтобы так... Ты же знаешь – я всегда на твоей стороне, несмотря на то, что он мой брат... Если встанет выбор – ты или он, если вы совсем не сможете общаться – я... я... буду с тобой, я...
- Ну, хватит! – Андрей чуть отстранил ее от себя, взяв за плечи. – Успокойся. Я еще раз прошу прощения. Не надо никакого выбора. Хватит слез. Иди умойся. А я пойду к Юлиане. Извинюсь перед ней тоже. И перед Милко. И перед всеми – кто ни в чем не виноват. Обсудим показ...
- И завтрашнюю командировку еще надо обсудить, - шмыгнув носом, добавила Кира. – Все ли у нас готово. Вообще, этим Роман занимался...
- Командировку?.. – переспросил Жданов таким тоном, словно ему неизвестно значение этого слова.
Кира посмотрела на него почти с мистическим ужасом:
- Андрей... Мы завтра в Прагу летим – ты, я и Малиновский... Мы еще утром об этом с тобой говорили, и вчера, и позавчера... Ты меня пугаешь... Ты меня уже РЕАЛЬНО пугаешь!
...Дверь распахнулась, и нарисовалась Виноградова. Остановилась в проеме, картинно уперев левую руку в бок, а в правой держа зонтик так, словно это шпага – острие целилось в грудь Жданова. Кира поспешно отошла к столу и склонилась над какими-то папками, чтобы скрыть свое заплаканное лицо.
- Если Магомет не идет к горе, значит, гора идет к Магомету. Андрей, я вызываю тебя на дуэль, - заявила решительно и властно Юлиана (только смешливые лучики в глазах выдавали ее игривое настроение, чему поспособствовала и пара бокалов шампанского). - И спасти тебя от неминуемой расправы может только то, что в душе у меня цветут розы и поют соловьи. Коллекция Милко – просто блеск! Но это лирика. Спешу тебе напомнить – времени у меня в обрез, открытый показ – через неделю, с завтрашнего дня, я слышала, у вас командировка. И когда, скажи на милость, мы будем решать важные вопросы, которых – заметь – уйма?
- Юлианочка, солнце... прости! Каюсь! Я весь твой. В полном твоем распоряжении! – идеальная рахат-лукумная улыбка на лице Жданова, зовущий бархатный взгляд профессионального Казановы. – Не будешь ли ты так любезна пройти со мной в конференц-зал – там нам будет удобней?
- Так и быть – прощаю, - величаво, хотя и посмеиваясь при этом, кивнула Виноградова. – Идем. Кира, ты с нами?
- Я чуть позже подойду, - не совсем внятно ответила, не оборачиваясь, Воропаева. – Мне тут надо... кое-что... Я скоро.

...Всего несколько шагов – из президентского кабинета в конференц-зал. Несколько мгновений – из одного помещения в другое, вслед за двигающейся уверенной походкой, помахивающей зонтиком-шпагой Юлианой. Несколько вдохов и выдохов – на то, чтобы гигантским усилием воли, сжатием челюстей до нытья в деснах настроить себя на предстоящий разговор о делах. Он сможет. У него нет выбора. Несмотря на то, что больше всего сейчас хотелось просто шагать и колотить все подряд – все, что попадается по пути под руку. А лучше – бежать, нестись сломя голову, сметая по дороге растения в тяжелых кадках, пиная ножки кресел и диванов, смахивая со столов бумаги, папки и канцелярские принадлежности – прямиком до лифта, и прочь из здания, по тротуарам, по рыхлой черно серой кашице снега – куда-нибудь...
...Жжет... Как же жжет все внутри, а больше всего – в губах и ладонях.
...Торопятся, роятся обрывки мыслей, их бы надо гнать, они мешают сосредоточиться, а шагов – всего несколько, и секунд – тоже несколько. Гнать, как зудящих растревоженных мух – свернутой газетой по комнате. Они мечутся в панике, натыкаются на стены и потолок, и гудение только усиливается.
...Поцелуй, шелковая кожа спины, крючочки, которые обжигают пальцы... или пальцы – расплавляющие их... За тридцать лет уже перевалило, а не знал, что целоваться вот так – это не просто распалять в крови вожделение, это сливаться воедино, как два потока одного водоема, искусственно разгороженные каким-то огромным бетонным монстром, который наконец-то рухнул. Не знал, что это – как пить, захлебываясь, когда хлещет через край, не вмещается, переполняет, льется по щекам, по шее, по плечам, захлестывает напрочь. Насыщается влагой сухая, потрескавшаяся серая почва, разбухает, темнеет - будто кровь ее наполняет... Дышит, живет. Не знал, что это может быть сильнее оргазма – яркой вспышки, что это может сотрясать все существо целиком, и блаженство – не в коротких сконцентрированных толчках, оно просто ВЕЗДЕ, повсюду, как море, когда со всех сторон не видно берегов.
...Катя сопротивлялась яростно и испуганно, а потом сдалась – на несколько мгновений, и наступил рай. Просто рай – оторванность от мира.
...Был ли какой-то шум, какие-то голоса из приемной?.. Андрей ничего не слышал, кроме свиста ошалелого ветра – мини-урагана в каждой клетке тела. Когда Катя вдруг напряглась до состояния камня, уперлась ладонями ему в грудь и оттолкнула с невиданной силой, он совсем ничего не соображал, но все же мелькнуло смутно в сознании: что-то ее встревожило, спугнуло, наверное, кто-то вошел в приемную и идет сюда...
...Но она посмотрела на него так, что на голову Жданова обрушился ледяной душ, сменив собой теплые волны моря-наслаждения. Да нет же, не душ – ВОДОПАД...
...Что было в ее взгляде?.. Отнюдь не страх, что кто-то войдет сейчас в кабинет. Что-то куда более сильное, и вообще – из другой оперы... Ненависть?.. Негодование?.. Презрение?.. Смертельная обида?.. Очень трудно было определить – ведь длилось это всего лишь секунду-другую, тут же Катерина, ни слова не произнеся, бросилась в свою каморку и прикрыла за собой плотно дверь.
Абсолютно вышибленный из колеи Андрей машинально взял в руки мячик – действовали только руки, все остальное словно омертвело, впало в ступор – так бывает всегда при резкой смене температур, шок и обездвиженность.
...И только потом – голоса из приемной. Негромкий и недовольный – Кирин. Что-то бубнила в ответ Клочкова. Густой баритон Сашки... Воропаевы нарисовались в кабинете, посыпались настойчивые расспросы – женским голосом, язвительные реплики – мужским... Смысл фраз не доходил, но фиксация внимания была только на Александре. Не на словах его – на НЕМ САМОМ, большом и... черном. Черный ворон, пенсне не хватает... Откуда это?.. Какой-то давний тяжелый сон... И еще ассоциации – туннель, склизкие стены, нет просвета впереди... Сюда же - Катино бегство в каморку, ненависть в глазах... или не ненависть, а просто – элементарное НЕПРИЯТИЕ его, Жданова?.. Может, это только его, дуралея помешанного, разыгравшееся воображение – что они в едином море, волна к волне, что слияние состоялось... А на самом деле – он барахтается один, берегов не видно, и неизбежно надо уходить на дно.
...А этот... ЧЕРНЫЙ... стоит и глумится, и выпускает свой ядовитый дым изо рта, и потешается, и глядит так, словно все понимает, вернее ЗНАЕТ - про ждановское сумасшествие относительно Катерины... И эти слова, которые, наконец, доходят до сознания – про шурина-Шурика...  «Глаза щурит – это означает: пристально следит за зятем... как бы тот не ВЗЯЛ больше, чем ему положено. И не сунулся туда, куда ему не следует соваться».
...Не следует соваться... куда?.. К кому?.. К КАТЕ?..
«Это потому что ты уже к ней... успешно сунулся?..»
...Когда орал хрипло и истошно: «Пошел вон отсюда, скотина!!!» - понимал, что мерзок, отвратителен в этой бабской истерике, обижает Киру, а Сашке только дает повод для удовлетворения и осознания моральной победы. Но иначе было – никак. Орал, чтобы не убить. Прямо сейчас, на месте. Хоть так выпустить пар. Или – или, третьего не дано.

- Ну-с, приступим? – Юлиана бросила на стол зонтик и отодвинула кресло, чтобы поудобнее расположиться. – Ты готов?
...Вот и позади несколько жалких шагов-секунд. Успел ли хоть как-то себя собрать? Вроде успел. Затаились яростно разогнанные демоны. Даже последнего, самого омерзительного, усмехающегося: «Кать, ты оттолкнула меня с ненавистью или с НЕПРИЯТИЕМ?» - скрутила так за горло, что тот, полузадохся, утих. До поры до времени...
- Я готов.

...Оставшись одна в кабинете, Кира снова заплакала. Вся боль, все сомнения последних дней, сегодняшняя нервотрепка давали о себе знать – комок в груди разросся до невероятных размеров и по-прежнему требовал выхода.
...Андрей чужой. Чужой.
...Устал? Переживает из-за показа и совета директоров? Сашка его так разозлил?..
Не то. Не злой он, не раздраженный и не уставший. Вернее – это не главное. Он... раненый какой-то. Вот верное слово. Он весь – кровоточит. И при этом – нет в его жизни другой женщины. Никем он не увлечен. Не изменяет он ей!..
...Она всегда чувствовала соперниц за версту. Умела угадывать в женихе – по особенному блеску глаз, по суетливости и оживлению, по усиленным знакам внимания к невесте, да просто интуитивно – что на горизонте появилась очередная нимфа с длинными ногами. Как волчица, Воропаева всегда принюхивалась и неизменно улавливала ведьминский аромат наличия новой хищницы, мечтающей прибрать ее красавца-жениха к рукам, обладать им – хоть ненадолго. Вцепиться в него своими длинными наманикюренными ноготками-коготками.
...Сейчас – не то. Совсем не то. Нету никого у Андрея, не спит он ни с кем – уверена на сто процентов. Но почему-то ей теперь гораздо страшнее, чем при очевидности измены любимого. Так страшно, что эти проклятые слезы все льются и льются, а комок в груди не расходится. Потому что происходит что-то совсем непонятное. Непостижимое.
...Плакала, всхлипывала, сморкалась в платок – не получалось остановиться.
- Кир... – в кабинет заглянула встревоженная и перепуганная Виктория. – Ну, что случилось-то?.. Чего Андрей так кричал?.. Почему ты плачешь?! А крыса... где?..
- Господи... какая крыса! – простонала Воропаева. – Какая, к лешему, крыса! Нет тут никого, кроме меня... а у меня... жизнь рушится, и я не понимаю, что мне делать!
...Сказано это было так отчаянно и горько, что Клочкова, на всякий случай боязливо оглядевшись по сторонам, процокала по полу каблучками и, приблизившись к подруге, обняла ее:
- Кирочка, ну ты что? Ну, что стряслось?
- Я не знаю, не знаю... Я теряю его! – Кира разрыдалась в голос, обмякла и растеклась оттого, что к ней кто-то проявил внимание – пусть хоть Вика. – Он совсем посторонний, понимаешь! Весь – с Антарктиды! Ледяной!
...Воропаева плакала, Клочкова ее утешала, лепя что-то несуразное типа «все мужики козлы» и дурацкой зарифмованной присказки «никуда не денется, погуляет – женится». Наконец, Воропаева затихла. Последние всхлипы. Промокнула влажным платком еще раз лицо и невесело констатировала:
- Ну вот, распустилась в самый неподходящий момент. Морда, наверно, черт знает на что похожа. Надо идти штукатуриться. Еще с Юлианой поговорить и в командировку собраться...
- Ой! – Виктория хлопнула себя по лбу. – Завтра же вы летите, а я запамятовала совсем!
- Не ты одна запамятовала, - устало проговорила Кира. – Андрей, представь себе, тоже забыл. Ничегошеньки не помнит. Летим на неделю, вернемся перед самым показом. У меня большие надежды на эту поездку. Прага – романтичный город. Или я влюблю его в себя, или...
...Произнесла фразу и ужаснулась – боже ты мой, до чего дошло. Несколько недель до свадьбы – а она осознает, что перед этим ей надо успеть ВЛЮБИТЬ в себя жениха... Стыдобище и унижение. Но куда деваться, если без НЕГО – никак...
...А белое платье – уже у Милко в мастерской, почти готовое...
- Вик, ну почему все так?! – громко простонала она. – За что мне все это?!
- Кир... – Клочкова поежилась и оглянулась на закрытую дверь каморки. Зашептала: - Ты бы потише, Пушкарева-то здесь. Зачем сор из избы выносить?..
...Пушкарева?..
Даже не вспомнила о ней Кира. Вернее – подсознательно была уверена, что помощница президента отсутствует – уж больно мертвая в каморке царит тишина, как на поле боя после сражения, когда все умерли или отступили за кордон.
- Она что... действительно тут? – Воропаева понизила голос почти до шепота.
- Да тут, - с готовностью зашептала в ответ Вика. – Видела собственными глазами. И никуда она не выходила – я ж не отлучалась из приемной...
Кира еще раз посмотрела на закрытую в «чулан» дверь – передернуло почему-то от острой неприязни.
...Да перманентно у нее такая реакция на Пушкареву – корежит  до судорог. Только в причинах данного явления никак не хватает ни сил, ни времени разобраться.
- Пошли отсюда, - тихо и твердо велела она Виктории и, вытерев лицо насухо, устремилась к выходу.
Клочкова с готовностью засеменила за ней, опасливо озираясь – боялась появления маленького хвостатого чудовища.

...Катя сидела в своей каморке в углу, на полу, зажатая между стеной и шкафом. Сидела целое тысячелетие – по ощущениям.
...Как ворвалась сюда, как сползла спиной по стене – в такой позе и осталась.
...Поцелуй горел на губах, и еще – кожа на спине полыхала, словно утюгом по ней прошлись.
...Безумие!
«Он сумасшедший... – бормотала она, уткнувшись лицом в горячие потные ладони. – Сумасшедший, сумасшедший!.. Напомнил о том, чего я лишена – на веки вечные!.. Зачем?.. Это же... безбожно...»
...Дурацкая высокопарная, «литературная» фраза – откуда возникла? Из книг, наверно, из классики – слишком много читала... упивалась чужими страстями... Очкарица-неудачница...»
...«Почему он со мной... так?.. Его будто бесит что-то, покоя не дает... Что?..»
...Головокружительное наслаждение – от его поцелуя, от рук – господи, на голой спине... полуобморок... Забыла все, дурочка, повелась, как глупый покорный телок, а ведь похоронила, умертвила все в себе, выжила – ЗАЧЕМ ОПЯТЬ?..
«Я не люблю его больше, не люблю, не люблю... Я ВЫЖИЛА!»
...Давилась слезами, тряслась как осиновый лист. А из-за дверей меж тем – голоса и звуки... Кира, Александр, разговор какой-то... Быр-быр. Разные интонации, тембры, децибелы. Не уловить – о чем говорят, что у них там за проблемы...
И вдруг крик Андрея – просто звериный: «Пошел вон отсюда, скотина!!!»
...Содрогнулась, услышав. Это он - Воропаеву. За что – так остервенело, дико и чудовищно?.. Откуда – такая ненависть?..
...Еще сколько-то времени прошло. Опять голоса. Вроде как плачет Кира, а Жданов ее утешает – терпеливо и виновато...
...У Кати глаза болят – разъели высохшие в соль слезы.
«Зачем он меня поцеловал?..»   
...ЗАВИСИМОСТЬ.
...Слово выплывает из тайников памяти. А она-то думала – навсегда его растоптала, похоронила и скорбный памятник воздвигла сверху!..
...Ан нет. И кровь не остыла, и сердце трепыхается зажатым в руке воробьем, и былые призраки-иллюзии тут как тут, с лунным отсветом на прозрачных крыльях...
ЧЕРТ!
...Катя ревет беззвучно – в сжатые кулаки.
Зависимость!..
...Не прошел еще совет директоров. Не состоялся еще Великий Обман Павла Олеговича и остальных акционеров. Жданов не уверен в ней до конца, в ее молчании, в ее участии в сокрытии тайны. Держит возле себя – интуитивно... Поцелуй его – с налетом бешенства. Но какой же сладкий и головокружительный... Как теплое море, в которое погружаешься с восторгом и упоением, и ничего не существует, даже... берегов на горизонте... Всю - завлекает в поток, и только волны, потоки... невесомость. Экстаз...
«Дура я... Какая же дура... Я НЕ ЛЮБЛЮ ЕГО БОЛЬШЕ, все прошло... Я с этим покончила! Я сейчас... совсем успокоюсь... ПРАВДА!..»
...А за стеной – продолжается кипение каких-то событий. Голос Юлианы. Вроде как... шутки... Уходят Жданов и Виноградова.
И – плачет Кира. Сморкаясь и захлебываясь, некрасиво – совсем не как светская леди. Как любящая женщина.
...Катя тоже беззвучно рыдает – Кире в унисон, но еще более обреченно. Понимает ее – как никто и никогда, остро сочувствует, и попутно себе - тоже. Потом слышит голос Клочковой и слова Воропаевой о командировке в Прагу и о том, что она постарается влюбить в себя Андрея.
...И настигает отупение. Всё. Ни слов больше, ни мыслей, ни эмоций. Хватит. Неделя осталась – пребывания ее в Зималетто. Показ, совет директоров – и всё. И всё это время Андрея не будет в Москве. Слава богу.
...Когда совсем смолкли звуки, Катерина нашла в себе силы подняться. Пошатываясь, дошла до вешалки и напялила на себя пальто, с третьего раза попав в рукава. Осторожно приоткрыла дверь в кабинет президента. Никого. Пустота и тишина.
...Проходя мимо тумбочки с запасами спиртного, невольно затормозила. Опустилась на колени, заглянула в щель, позвала дрожащим полушепотом:
- Николаша, ты здесь?..
...Безмолвие в ответ. Ни малейшего шевеления. Убежал, видать, крысенок, и никто этого не заметил. Испугался громких голосов и криков – и дал деру. Исчез – незамеченный. Потерялся. Горемыка...
Перекинув через плечо шарф, Катя устремилась к выходу. Из кабинета. Из здания. Прочь...

* * *
       
...Следующее утро – хмурое, серое и ветреное. Аэропорт Шереметьево. Полчаса до вылета самолета в Прагу. Малиновский цедит с удовольствием пиво (неплохо погулял вчера с Виалетточкой) и кадрит незнакомую надменную блондинку в кожаном сиреневом плаще. Бледная, невыспавшаяся, издерганная Кира рассеянно листает журнал, присев на чемодан, в котором – наряды для выходов в свет, ожидающих ее в столице Чехии.
...Жданов сказал невесте, что пойдет купить выпить чего-нибудь – пересохло в глотке. Сам завернул за киоск со свежей прессой и быстро набрал в мобильнике нужный номер. Гудок, второй, третий.
- Компания Зималетто, приемная президента.
Выдохнул:
- Катя...

0

12

24

- Катя...
А времени – всего ничего. Исчисляется какими-то жалкими минутами. Или даже секундами.
- Да, Андрей Палыч.
Жадно вслушивался в интонацию... болван. Что хотел уловить?.. Нежность?.. Или хоть... волнение?.. Нет, голос Катерины абсолютно нейтральный – так и должно быть. ЭТА Катя только так и разговаривает. И сейчас была ЭТА Катя – достаточно трех ее слов, чтобы понять.
...Сжал трубку, и без того раскаленную, в ладони.
«Кать, что это было между нами... вчера?»
- Катя, кажется, я забыл сдать в бухгалтерию последнюю ведомость. Она у меня на столе где-то. Посмотрите?
- Конечно, посмотрю.
«Ты оттолкнула меня с ненавистью или с НЕПРИЯТИЕМ?»
- Я прилечу накануне показа, по всем вопросам Юлиана будет связываться непосредственно с вами. Предстоит тяжелая неделя... последняя неделя. Показ и совет директоров.
- Тяжелая, да, - согласилась на том конце провода Катерина. – Но ведь мы успели сделать все намеченное, а антикризисный план даже перевыполнили – по цифрам. Не беспокойтесь, Андрей Палыч, отчет я закончу.
«Я хочу тебя поцеловать... Опять... Хочу в тот рай, в те несколько мгновений, когда ты не отталкивала меня».
- Не сомневаюсь в вас, Катя.
- Удачно вам долететь.
- Спасибо.
«Сейчас ты попрощаешься, Кать. Положишь трубку. Нет...»
- Катя, еще одно... Чуть не забыл... – («Болван и врун! Забыл! Да только об этом и думал!»). – Там у меня в столе в верхнем ящике – прямо сверху – еще кое-что... Вам... следует взглянуть.
- Еще документы для бухгалтерии? – терпеливо уточнила она. – Они в папке или просто скрепленные листы?..
- Нет, не для бухгалтерии – вы увидите и поймете... наверное...
«Там... для тебя, Кать, там кое-что, свидетельствующее о моей невменяемости».
- Хорошо, посмотрю, Андрей Палыч. До свидания.
«Прощаешься. Первая. Я так и знал. Я не хочу. Я уже скучаю. Еще секундочку...»
- Катя, если что – звоните. Я всегда на связи.
- Да, конечно.
«Ты не позвонишь, я знаю. Ни разу. Разве что в Зималетто действительно случится нечто неординарное, на уровне техногенной катастрофы».
...Перед смертью, говорят, не надышишься. А он умирал почему-то. Как ни тянул, цепляясь за ее голос, но все-таки выстрелил в себя вот этим:
- До свиданья, Кать.
«Ну, скажи еще хоть что-нибудь. Еще раз пожелай удачи. Есть же всякие присказки – типа «семь футов под килем...», «мягкой посадки»... или какая другая глупость... Самолеты... Они ведь иногда бьются, Кать... Тебе совсем не страшно... за меня?.. Да хотя бы попрощайся еще раз – любые слова, любые звуки, ВСЕ ЧТО УГОДНО...»
...Пип, пип, пип – ударили в ухо гудки отбоя. Небо над головой было хмурым. Свинцовым.
Голос Киры:
- Андрей! Самолет ждать не будет!..
...Разумеется. Самолет ждать не будет. И Катя – не будет...

* * *

...Катерина отвела трубку от уха и только тут поняла, как она раскалилась. Разве умеет пластмасса разогреваться до такой температуры, не расплавляясь при этом? Полное нарушение законов термодинамики.
Или это ладонь такая горячая?.. Катастрофа с теплообменом?..
А говорили-то – о делах. Она старалась подражать механическим, компьютерным звукам – вроде смогла.
С чего – температурная аномалия приключилась?..
...Вчерашний поцелуй-нонсенс-парадокс-нелепость-атавизм-идиотизм. Для Кати – бессонная ночь и обжигающая подушка, тоже не подчиняющаяся незыблемым физическим законам.
...А Андрей... Палыч? Что с ним – ну что?!.
...Документы для бухгалтерии – на столе. С этим ясно. Еще в верхнем ящике что-то – о чем она «поймет, наверное».
Катя брякнула трубку на рычаг и с опаской уставилась на рабочий стол президента компании. Выдвигать ящик почему-то было страшно, и губы горели. Со вчерашнего дня горят, студила ледяной водой из-под крана, бесконечно пила ее – не помогало...
Все-таки решилась – дернула за черную ручку.
Сверху бумаг и папок – квадратная прозрачная коробочка. Внутри нее - существо какое-то, мохнатая игрушка, маленькая. Серая. Перво-наперво в глаза бросается длинный лысый хвост, потом – черные бусинки глаз. Крысенок.
- Смешной... - прошептала Катя, освобождая искусственного крысика из плена упаковки. И расплакалась безмолвно, ощутив подушечками пальцев мягкую шерстку зверька.
...Такие игрушки, кажется, покупают для кошек. Те принимают их за настоящих и охотятся на них, гоняют по полу лапами. А может, не крыска это, а мышь, трудно сказать, но уж больно похожа на сгинувшего Николашу.
«Ну, что же я, дура, плачу, как истеричная барышня, и нервы как лохмотья – который день?.. Потому что я не понимаю, что творится на белом свете. Он, этот свет, просто сошел с ума. И я – сошла с ума».
...Ее умершая любовь, самая бестолковая в мире, возвращается к ней. Раз умершая, погребенная под двухметровым слоем земли, - значит, это призрак. Зомби. Как в фильме «Кладбище домашних животных». Именно поэтому – страх. Суеверный и дикий. И события изо дня в день – ненормальные, зашкаливающие, выходящие за рамки, болтанка, ад для скверного вестибулярного аппарата.
...Чем ближе рубеж – показ и следом совет директоров, тем жестче ее закручивает в воронку стихия непонятной природы.     
Надо выдержать. Осталась одна неделя. Кошмары закончатся, призраки убредут в свой черный лес – где им и положено находиться.
Катя вытерла слезы, ушла в свою каморку, посадила крысенка на монитор. Не впервой ей получать от Андрея в подарок игрушки. Их Малиновский покупал. И тексты сочинял к открыткам. Слава Богу, нынче обошлось без открытки.
...И вообще, глупое сердце упрямо кричит о том, что этого крысика не мог купить Роман Дмитрич. Никакого отношения к этому маленькому хвостатому недоразумению он просто НЕ МОЖЕТ ИМЕТЬ. Николаша – это ее и Жданова единственное ОБЩЕЕ.
...Как же жестоко призрак похож на реальность.
..Андрей уже в воздухе, наверное. Страшно за него – до помутнения в глазах.

* * *
 
...К концу дня Катерине позвонил Воропаев – не на мобильник, а на рабочий телефон. То, что это именно он, стало понятно только после того, как звонящий представился – уж больно искаженным оказался голос.
- Не пугайтесь, Катя, у меня банальная ангина, - с легким смешком сообщил Александр. – А может, ларингит, черт его разберет. Температура – за тридцать восемь. Наверное, вчера на показе я выпил слишком много холодного шампанского. Или вообще в последнее время на меня так Зималетто действует – нехороший какой-то накал в атмосфере... предгрозовой.
«Да уж», - мысленно согласилась Катерина, а вслух скупо произнесла:
- Жаль, что вы заболели. Поправляйтесь.
- Вы мне сочувствуете? – весело удивился он. – Да что вы, Катенька! Я просто счастлив, что имею полное моральное право растянуться в любимом кресле в халате и тапочках. Настроение мне не портит даже тот факт, что позаботиться обо мне особо и некому, кроме секретарши Марины, так и она, представьте себе, на больничном. Кира в Праге, Кристина утром тоже села на самолет – приспичило ей на несколько дней в Катманду. Меня другое огорчает – на сегодня у нас с вами встреча была запланирована. Последняя – перед советом. Помните – в прошлый раз меня насторожило несоответствие в цифрах в биржевом отчете господина Зорькина?..
- Да, помню, - Катя поправила очки – машинальный жест, когда речь заходила о делах. – Я все перепроверила, нет никакого несоответствия, это банальная опечатка. Я бы вам все показала с калькулятором в руках, вы бы лично убедились, что...
- Почему же «бы», Катенька? – мягко перебил ее Александр. – Мне бы не хотелось менять планы на вечер.
- Но ведь вы больны. У вас температура. Вам нельзя выходить из дома, - она все еще искренне не понимала, к чему он клонит. – Отложим встречу на неделю – что в этом страшного?
- Так через неделю уже совет, - спокойно напомнил Воропаев. – Нет смысла ничего откладывать. Я бы хотел перед собранием владеть ситуацией досконально, от и до. Мы так, собственно, и договаривались с вами. Это было условием сохранения тайны перед прочими акционерами.
- Я помню – про условие, - она нахмурилась. – Предлагаете мне приехать к вам домой?
...Пауза в пару секунд была нарушена тихим, хриплым (вследствие ангины, конечно...) смехом Александра. А потом он абсолютно серьезно сказал:
- Спасибо, что поняли меня правильно. Приезжайте, пожалуйста. Я пришлю за вами своего шофера.
И добавил – спустя еще несколько мгновений:
- Катя, это не условие. Я вас не шантажирую. Если вы откажетесь – я уговора не нарушу. Просто прошу вас приехать. Скверно пить кофе с ликером в компании с телевизором.
...Наверное, вот это и называется модненьким словом «упс». Или, если более развернуто: фантасмагория в переплетении с чертовщиной продолжается, пощады для скверного вестибулярного аппарата не предвидится.
...Последние слова Воропаева так же мало имели общего с его стремлением ознакомиться с исправленными цифрами, как фильмы Феллини - с мультсериалом про Тома и Джерри. За насмешливыми нотками в тоне – какое-то... смущение, что ли. (Слово «волнение» сознание в себя не впустило.) На самом деле – просьба приехать. ПРОСТО ТАК.
Тут же Александр раскашлялся, чем-то запил приступ и вздохнул:
- Чертово горло. Ну что, Катя, вы приедете?.. Калькулятор брать с собой ненужно – он у меня есть. 
- Хорошо. Присылайте машину, - сдержанно ответила она и положила трубку, не дожидаясь больше никаких реплик.
...Разозлилась она. Не на Воропаева, не на себя, вообще не на кого-то – на не оставляющий ее почти каждодневный дурдом. А еще – устала очень. Буквально вымоталась. Надоело – не понимать. Существовать в чащобе вопросов без ответов и абракадабры. Она уже пережила свой апокалипсис, умерла и воскресла, и теперь просто отдает последние долги, перед тем как перевернуть бездарную страницу жизни навсегда.
...И уворачиваться, и прятать голову в песок – надоело. Пора – расставлять все точки над «и», в том числе и в отношении Александра Воропаева. Этот человек будоражит ее и напрягает – своими откровениями, о которых его никто не просил, устойчивым, пристальным интересом к ее персоне, который он неизменно пытается прикрыть издевками и цинизмом.  А еще – мнимой заинтересованностью положением дел в Зималетто, хотя давно уже понял, не мог не понять - с компанией все в порядке.
«Зовете в гости? Извольте. Буду. Иду на грозу. Сыграем, открыв карты, - то-то будет азарт. Прямо объясните – ЧТО ВАМ ОТ МЕНЯ НАДО».
...И тут же, практически без паузы, очередная яростная мысль: «И к вам это относится, Андрей Палыч. Еще один такой выверт, как вчера, без всяческих объяснений... и я стану драться и царапаться. Оставьте меня в покое. Дайте мне вернуть долги – и уйти! У меня будет другая жизнь... ясно?!»
...Резко и нервно собирала вещи – будто боеприпасы кидала на дно сумки.
...А последнее, смутное, отмахнула от себя ожесточенно: «Он благополучно долетел. Малиновский звонил Шурочке из Праги. Все в порядке...»

* * *

- У вас красивая квартира.
Катя произнесла данную фразу вежливо и отстраненно, стоя изучая редкие картины, книги на полках и прочие экзотические штучки, такие как маска индейца на стене и узкая напольная ваза в форме цапли. В ее руках была чашка с кофе (от ликера отказалась), которую следовало допить и уйти.
...На изучение цифр у Воропаева ушло ровно пять минут, о калькуляторе он даже не вспомнил, чем еще раз укрепил Катерину в мнении, что дела Зималетто – это только повод для того, чтобы встретиться – уже не в ресторане, а непосредственно в «логове». Не было ей ни страшно, ни неловко – злилась только с каждой секундой все больше и больше, откровенный цирк осточертел.
- Красивая, вы находите? – откликнулся Александр, находившийся за ее спиной в паре шагов, одетый в роскошный темно-коричневый махровый халат.
- Необычная, - сухо уточнила она. – Только...
- Неуютная? – понимающе подхватил он.
- Да. Холодная, - не стала Катя смягчать формулировку. – Не в смысле температуры. Извините, конечно.
- Да что вы, - даже удивился Воропаев ее предположению, что он способен на эти слова обидеться. – Я прекрасно понимаю, что так оно и есть. Иначе и быть не может, когда хозяин – волк-одиночка, ночующий здесь через раз. Я и сам мерзну – верите или нет, и цифры на термометре, как вы правильно заметили, тут совершенно ни при чем. Согревает разве что музыка, - он коснулся пальцем кнопки на музыкальном центре, и комната наполнилась роскошными переливами скрипок. – Вивальди, например. Вы любите Вивальди?..
- Люблю, - мрачно ответила Катерина (действительно, любила. Особенно цикл «Времена года», и больше всего – «Зиму»).
- Я обожаю «Времена года», - спокойно продолжил Александр. – «Зима» - это потрясающе. Такая мощь...
...Это было уже слишком. Катя обернулась и прямо взглянула в темные глаза хозяина квартиры.
- Александр Юрьевич, давайте начистоту, - произнесла она решительно. – Мне, конечно, проще просто уйти сейчас, поскольку встречи наши ДЕЛОВЫЕ исчерпаны, черта подведена, условия неофициального договора я выполнила. Но я, особенно с некоторых пор... не терплю никаких игр, подводных течений и недомолвок.  На всем протяжении нашего... ВЫНУЖДЕННОГО сотрудничества вы старались втянуть меня в разговоры о вашем детстве, отрочестве, юности, о поэзии и живописи... теперь вот – о музыке. Мой сегодняшний приезд сюда по вашей настойчивой просьбе – согласитесь – и вовсе был необязателен, документы я могла отправить по электронной почте, а не демонстрировать перед вами умение пользоваться калькулятором. О котором вы, кстати, и вовсе забыли. Скажите, что вам от меня нужно? Скажите правду.
Воропаев не выглядел ни удивленным, ни обескураженным – кажется, он был страшно доволен вопросом. Позволил себе паузу всего лишь из пары секунд, за время которых легкая улыбка тронула его губы.
- Конечно, скажу, - он с готовностью кивнул. – Я был уверен, что вы догадываетесь. Собственно, я и сейчас уверен в этом, поскольку все слишком очевидно. Вы мне нравитесь. Очень нравитесь.
- В каком смысле?
- Во всех.
...Катя рассмеялась – совершенно искренне и легко, без всякой натуги.
- Простите, - она поставила чашку с недопитым кофе на столик. – В самом деле – такая мысль приходила мне в голову, и реакция была всегда одинаковой – смех. Просто я сразу невольно вспоминала эпизодик, как вы отчитывали меня за мой «попугаистый» вид и внушали, что я работаю помощником президента солидной компании, а не являюсь обитателем птицефабрики. Я и сейчас об этом вспомнила, и, как видите, не удержалась... Как же я могу вам нравиться, если всегда вызывала у вас стойкое неприятие, если не сказать больше? Маски попугая на мне нет, но разве я так уж принципиально изменилась?.. 
- Я вас обидел тогда? - Александр не обнаружил никаких признаков неловкости или сожаления, и уж подавно – раскаяния.
- Мне было неприятно. Но вообще-то я была вам даже благодарна. Вы оказались единственным, кто прямо и откровенно, и ОЧЕНЬ ДОХОДЧИВО объяснил мне, что я выгляжу смешно. Мне вообще импонирует ваша прямота.
- Полагаю, это одно из немногих качеств, которые вам во мне импонируют. Если не единственное, - Воропаев больше не улыбался, а взгляд, обращенный на Катерину, превращался в тонкий острый прут – стремился вонзиться как можно глубже... Продвинуться – как можно дальше... – Я всего лишь правдив – стоит ли записывать это себе в заслугу?.. В остальном я весьма неприятный тип – брюзга, пересмешник, сноб, неделикатен, неромантичен, прагматик и не прощаю тех, кто меня по-настоящему задел. Способен на месть, причем всегда – на холодную. Тихий омут с чертями – что ж хорошего?.. Но вот так случилось, что вы мне нравитесь. Мне никто и никогда так не нравился. Чтобы – во всех смыслах.
...И вот тут Кате стало не по себе. Не то что бы она испугалась, что этот человек сейчас позволит себе в словах или действиях выйти за рамки. Внутренний шок (несмотря на первую нервически-смешливую реакцию) вдруг вылился в простое, без тени сомнения, осознание: да, он правдив, этого не отнять. Он всегда говорит правду. И сейчас – тоже. Она ему нравится.
От нахлынувшей растерянности с признаками паники Катерина задала совсем уж наивный до детскости вопрос:
- А... чего вы хотите?
И получила исчерпывающий ответ (и здесь Александр себе не изменил):
- Всего. 
...И тут поверила сразу – нанизанная на его взгляд, как бабочка на иголку. Сдержанность и внутреннее пламя – то, что воплощал собой Воропаев. Его хриплый «ангинно-ларингитный» голос действовал одновременно волнительно и угнетающе. Загорелись щеки – наверняка покраснела...
...О господи, вот влипла так влипла.
Сумасшедший дом продолжался – теперь уже «на выезде». 
«Да что же такое крутит вокруг меня жизнь, выкручивает?.. Что она со мной делает?..»
...Катя отвела взгляд, уставилась вроде как на гравюру на стене, но ничего не видела - дико колотилось сердце.
- Я понимаю, вам трудно это принять, - заговорил после минутной паузы Александр. – Отвечаю на ваш вопрос – нет, вы мало изменились, это... я изменился, наверное. Прозрел. Дурацкое слово, и звучит банально, но какое-то иное... не подбирается. Вы – великий мистификатор, Катюша. Вы умело прятались за множеством масок, не только «попугаистой», как вы сами выразились. Наверное, у вас были на то причины или это происходило непроизвольно... Не суть важно. Главное – я попал в тот момент, когда вы открылись, пусть и не сознательно, и допустили брешь в обороне. И я... можно сказать, познакомился с вами. Впервые. В тот день, когда явился в Зималетто с целью разоблачить махинации Жданова. Вы меня тогда знатно приложили... Полный нокаут. 
Воропаев снова замолчал. Набивал табаком трубку. Молчала и  Катя, приклеившись глазами к гравюре и по-прежнему не понимая, что на ней изображено.
- За наши деловые встречи я ухватился не только потому, что меня действительно волновала судьба моих капиталов, - заговорил опять, щелкая зажигалкой, Саша. – Меня потрясло соприкосновение с некой... субстанцией, прежде мне неведомой и непостижимой. Простите за избитые метафоры – не умею совсем об этом. В моей жизни давно нет ничего настоящего. Может, и не было никогда. Вы – настоящая. И я открывал вас. Раз за разом. Тянуло на откровения – не потому, что стремился произвести впечатление, а просто – потребность. Она превратилась в маниакальную. Вы слушали, напрягались, но... понимали, чувствовали, улавливали. Я это шкурой ощущал. И плавился. И хотелось еще. Утрами тех дней, в которые намечена была наша встреча, я просыпался счастливым и глупо улыбался, как имбецил. Брился – улыбался, чистил зубы – улыбался. Внутренне хохотал над собой, ерничал, издевался, пытался урезонить, называл кретином, помешанным, впавшим в маразм... ничего не менялось.
...Опять пауза. Александр затянулся дымом. Кате хотелось бежать без оглядки, но не могла почему-то. Увязла – на этот раз не в тумане лжи, а как раз в ясности, в понимании – с ней говорят впервые искренне, за долгое время. Нету вранья, игры, использования. Странная, неуютная, чужая – но... правда.
- Вы мне нравитесь, Катя, - повторил, вдохнув дым и сразу закашлявшись, Воропаев. – Вы невероятно привлекательная женщина, вы уникальны и ни на кого не похожи. Узревший и уразумевший это – обречен пропАсть. Я – пропал. Я бы сказал и большее – то, что волнует и будоражит до кипения крови... про ваши глаза, про гамму эмоций на вашем лице. Про пальцы с аккуратно остриженными ногтями - что-то ребячливое и истинное. Но не буду - боюсь напугать и слов подбирать не умею. Не хороший я человек – вы это знаете. Не герой вашего романа – наверняка. Но я и не стремлюсь им быть. Просто говорю – как есть. И рад, что решился сказать. Только вот донести полноценно не могу – то, что чувствую. Просто собираю, как в копилку. Ресторанчик «Лунная соната». Бетховенский си-бемоль. То, как вы отказывались полноценно поесть и пили только сок, и я чувствовал себя почему-то – вот дурость – несчастным. То, как вы слушали, как откликались на имена талантливых людей, которые я называл... и впитывали все, что я говорю, и правильно понимали, хотя, может, вам этого совсем не хотелось. Я даже помню, какие там были салфетки – синие в желтый горошек, как маленькие луны на небосводе. А на занавесках в вашей квартире, я видел из окна машины – зайцы с барабанами... смешные. Я путано говорю, да... Простите еще раз. Готов дать вам еще один повод для хохота. Кажется, я влюбился в вас. Вот докурю – и сам расхохочусь над этим, Катя. Трудно смеяться – без подготовки.   
«О Боже мой. Бежать... Бежать... Что за сумасшедшая весна, что за дни, что за околесица?!.»
- Александр Юрьевич, - не глядя на хозяина квартиры, Катерина приблизилась к круглому столику и суетливо стала собирать в папку листы с документами, с трудом управляя собственными руками, - у меня нет оснований не верить вам, но, простите... это просто морок. Затмение. Весеннее обострение и взрывы на солнце – так бывает. Какая Лунная соната?.. Какое си-бемоль?.. Нет между нами ничего общего и быть не может. Это же очевидно. Тагор, Дюрер, Вивальди – просто совпадение вкусов... и всё. Ничего это не значит – совсем. Вы...
...Запуталась в аргументах и умолкла. Воропаев снова закашлялся. Сникнув, Катя переключилась совсем не на ту мысль, с которой начинала:
- Вы... В смысле... Не надо вам курить – при ангине. И при ларингите – тоже. Горло и так страдает – а еще и с табаком...
...Воропаев плеснул себе в рюмку ликер и выпил залпом. Выбил табак в пепельницу.  Красивое лицо его исказила гримаса – на мгновение, была и сплыла, снова идеальная разглаженность и невозмутимость. Только глаза горели черными пожарами - стихией, которую и эскадрильей вертолетов не осушить.
- Спасибо, - сипло выговорил он, кажется окончательно лишившись голоса, - что вас это заботит. Что вам не все равно. Я понимаю, что шокировал вас и что безразличен вам... надеюсь – пока, временно... Поверьте, я тоже выбит из колеи и с трудом принимаю то, что происходит. Хуже того -  у меня нет аргументов в свою пользу, кроме одного. Я говорю вам правду. Может, неуклюже, но так, как есть. Как чувствую. Я вас...
...Закончить предложение помешал новый приступ кашля. «И слава Богу», - в страхе подумала Катя, прижимая к себе папку с документами.
«Я вас...»
«Прочь отсюда!..»
...Но что-то останавливало. Приковывало. Может быть, слова о правде и об отсутствии ИГРЫ, убившей ее ветреным декабрьским вечером  ее дня рождения, закончившегося крушением, смертью и реанимацией... не всего существа целиком - одного лишь механического разума. Он – выжил. А остальные вспышки эмоций, включая вчерашний поцелуй... - просто рецидив... Атавизм... Обрыднувшие фантомы.   
...Нету игры. Этот человек с трубкой и насмешливым прищуром – НЕ ИГРАЕТ. 
Справившись с надсадным кашлем, Воропаев не стал завершать оборванную фразу, а буднично, со смешком пожаловался, потирая ладонью шею:
- Послал шофера за ингалятором – купил самый дорогой. И толку – ничуть. Облегчение – максимум на полчаса. Дурят нашего брата...
- Так вы бы ромашку заварили, - машинально откликнулась Катерина. – Или шалфей. Лучше всяких ингаляторов, и дешевле на порядок. А еще можно гремучей смесью полоскать – на стакан кипятка ложка соли, ложка соды и несколько капель йода. Снимет отек – в момент...
- Как вы сказали? – весело удивился Александр (тревожно и лихорадочно поблескивали почерневшие до уровня полярной ночи глаза). – Ложка ромашки... ложка соды... зеленка?..
- Да не так! – невольно улыбнулась Катя и вновь терпеливо принялась объяснять: – Разные варианты. Можно дышать через трубочку ромашкой заваренной или только что снятой с плиты картошкой. Или полоскание – горячая вода, ложка соды, ложка соли и еще...
- Слишком сложная для меня наука, Катя! – взмолился, смеясь, Воропаев. – Не осилю и обязательно что-то перепутаю.
...Разгорались зрачки его – ох, разгорались. Только вот Катерина этого не заметила – рассердилась на «непонятливость» хозяина и полезла в папку, вытащила чистый лист и ручку. Положила бумагу на каминную полку и быстро-быстро стала писать, проговаривая вполголоса вслух:
- Ингаляция... Заваренная ромашка, шалфей... Картофель... Ложка соды, ложка соли, несколько капель йода...
- Катя, да я понял, не надо утруждаться. Я запомнил – честно...
...Все та же хрипотца в голосе Воропаева. Только напряжение стократ возросло, и стало неимоверно жарко. Жесткая мужская рука накрыла Катину тонкую ладонь. Шариковая ручка выпала из тонких пальцев...         
                             
24

...Катерина резко дернулась. Александр убрал ладонь, нагнулся, поднял ручку и вместе с трубкой положил ее на каминную полку.
- Катя, я остановить вас хотел, - мягко произнес он, - чтобы вы не тратили своего драгоценного времени и чернил в стержне на облегчение участи болезного. Я действительно запомнил – ложка соли, ложка соды, несколько капель йода. Проще простого. По крайней мере, эти ингредиенты у меня точно имеются в наличии и мне не придется снова гонять водителя в аптеку. Благодарю вас за ликбез.
Слова его пришлись на завершающие аккорды «Зимы» Вивальди – взорвавшись финальным апогеем, смолкли обессиленные собственной страстью звуки скрипок. Воропаев подошел к музыкальному центру и выключил его. Поискал что-то глазами – как выяснилось, сотовый телефон. Обнаружил его на столе, потыкал в кнопки:
- Игорь, ты где сейчас?.. Ага. Ну, подъезжай, - короткая скупая фраза. И следующая, обращенная уже к гостье: - Шофер сейчас будет, минут через десять. Он отвезет вас, куда вы скажете.   
...Повисшая вместо дивной музыки тишина оказалось мучительной для Кати. И сердилась, и стыдно было, и сковало всю – ни вдохнуть толком, ни выдохнуть. И впрямь – дернулась, как от прокаженного, а он всего лишь остановить хотел, чтоб не строчила на листочке про соль и соду с рвением энтузиастки-комсомолки... Если не врал, конечно.
И опять невесть откуда стойкое убеждение – нет, не врал. Порыв его был – с целью прервать процесс записывания рецепта. А то, что от руки его будто током ударило, так это на уровне энергетики. Искры из глаз обычно тоже непроизвольно сыплются – неконтролируемые разумом...
- Простите, - хмуро и нервно проговорила, наконец, Катерина, не оборачиваясь. - Я... не...
- Непроизвольно, - закончил за нее фразу Александр. – Да я понимаю, Катя, не болван. Хотя, с другой стороны – абсолютный болван. Вот так забавно случилось – после того как девушка Соня кинулась на шею затянувшему прыжок с парашютом Андрюше Жданову, я никому никогда ни в каких чувствах не признавался. Не потому что обиделся скопом на всех женщин мира, а просто чувств этих самых – не возникало. И не нужны были – абсолютно. Меня все устраивало. Собственно, и сейчас устраивает. То, что происходит, изумляет меня – поверьте – гораздо сильнее, чем вас.  Я и больше скажу – мне мое нынешнее состояние активно не нравится, вернее – дискомфортно... наверное – защитная реакция. Я помню приблизительно те свои ощущения, юношеские, - и... нет, не хочу повторения ничего подобного. Не хотел... только поделать с собой ничего не мог. Я бы не заговорил о том, что творится со мной, если бы вы прямо не задали вопрос – что мне от вас надо. Просто хотелось вас увидеть, и это никак не контролировалось. Но вы спросили – и я ответил. Вот не смог лукавить – и все.  Сознайтесь, Катя... спрашивая меня об этом в лоб – вы ведь интуитивно понимали, ЧТО именно я вам скажу?..
...Вот теперь и ей солгать невозможно.
«Красней, Екатерина Валерьевна, не красней - крыть тебе в любом случае нечем. Знала. Чувствовала. Еще когда согласилась приехать на «деловую встречу» в квартиру Воропаева. И вопрос – что ему от тебя надо – таки при этом задала».
...Какой странный день сегодня. День без вранья.
- Простите, Катя, что поставил вас в неловкое положение, - снова заговорил Александр. – Искренность – палка о двух концах. Подобные признания не делаются впопыхах, вперемешку с кашлем и табачным дымом. Что ж поделать – никогда я не вписывался ни в какие стандарты. Вот и получилось – и смех и грех. Один Вивальди был на высоте, так это заслуга его гениальности. Я вас об одном прошу – не напрягайтесь. Отнеситесь с юмором. Как ни крути – ситуация получилась забавная, и вы будете вспоминать о ней с улыбкой. А обо мне и вовсе переживать не стоит – я в этом плане забронированный, и с чувством юмора у меня тоже все в порядке. Я умею принимать то, что мне, видимо, не дано. Еще раз – простите за эти неприятные минуты.
...Катерина, наконец, обернулась. Александр смотрел на нее прямо и спокойно, на лице – тень улыбки.
...Какой странный он все же человек. Чуть приоткрылся – и задвинул опять чугунные засовы. Наверное, он ненавидит, когда его жалеют. А ей и не жаль...
- Александр Юрьевич, - проговорила она, с удивлением убедившись, что голос ее звучит вполне нормально, да и неловкость вроде как куда-то подевалась, - мне не было неприятно. Едва ли вообще подобные слова могут быть неприятными. Вы, наверное, догадываетесь – я ими не избалована. Всё, что мне говорили, впоследствии оказалось ложью. Надо мной либо потешались, либо использовали. У меня уже иммунитет выработался, наверное. Но вам я верю почему-то. Может, как раз из-за нестандартности ситуации, о которой вы сказали. И трубка, дым, и кашель, и полное отсутствие цветочков-открыточек-игрушечек – это все для меня и есть... правдивость. Спасибо. Вот только ответить мне – нечем.
- Я знаю, - он кивнул, не выдав ни огорчения, ни разочарования – потемнел только лицом, и взгляд оставался пристальным. – Можно один вопрос?
- Да, конечно.
- Насколько я понял из ваших отчетов, если бы не вы и не господин Зорькин, Жданову никогда бы не выбраться из той ямы, в которую он сам себя вогнал. Расплата с долгами – всего лишь вопрос времени. Вы спасли Андрюшину шкуру, и он обязан вам теперь по гроб жизни. Вас наверняка ожидал бы блестящий карьерный рост в Зималетто. Так почему же вы хотите уволиться? Появились более заманчивые перспективы или это... что-то личное?
Катя сразу напряглась и взяла в руки папку с документами. Первый порыв – уйти от ответа или вовсе сослаться на «заманчивые перспективы». Но что-то помешало. Наверное, атмосфера «дня без вранья».
- Личное, - кратко ответила она (вот только взгляда-зонда Воропаева не выдержала – опустила ресницы). – Пожалуй, это все, что я могу вам сказать.
- Я понял, - помедлив, отозвался он неопределенным тоном (почему-то кольнула ее при этом тревога). – Катя, вы не сердитесь на меня?
- Нет, - она слабо улыбнулась. – Вы... горло пополощите все-таки. И курить вам не следует сейчас.
- Несмотря на то, что трубка и дым в ваших глазах – это «правдивые атрибуты», - смеясь, уточнил Александр. – Уразумел. Сода, соль, несколько капель йода – отныне мой девиз на все времена и рецепт на все случаи жизни... Спасибо... за сотрудничество. И за секреты народной медицины. И за то, что слушали мои обременительные откровения.
- Совсем не за что благодарить, - пробормотала Катерина.
Понимала – он прощался с ней. Вернее, с какими-то надеждами – ее «мне нечем вам ответить» прозвучало слишком исчерпывающе, и его «безразличен вам, надеюсь – ВРЕМЕННО» теперь просто лишено всякого смыла. Так обыденно звучали его слова, как после рабочей планерки. Словно не говорил только что о том, что хотел бы «всего».
...Она сама не так давно прощалась с иллюзиями, и помнит то состояние, и холодный лунный свет, разбавивший горячую кровь, остудивший ее. Она тоже была спокойной («как пульс покойника»), даже вспомнила, что в ванной номера люкс льется вода и ее надобно выключить перед уходом. Она – про воду, Александр – про «секреты народной медицины»...
...Пропасть - между нею и этим человеком в темно-коричневом махровом халате. Одно только маленькое объединяющее общее – крушение иллюзий и отсутствие вранья. Настолько маленькое, что наверняка не жизнеспособно. Но вот тронуло – до глубины души.
Воропаев стоял у окна и смотрел в него, отодвинув край шторы.
- Мой шофер подъехал, - глухо произнес он. – Спускайтесь, Катя, вас отвезут. До встречи на совете директоров.
- До встречи, - будучи под впечатлением от «маленького и нежизнеспособного», она протянула ему ладошку. Сама.
...Не хотелось, чтобы он помнил одно – как она шарахнулась от его прикосновения, словно от чего-то скользкого и противного.
Помедлив, Александр осторожно пожал ее руку. Ладонь его была жесткой и горячей. Ну, ясное дело. Температура. Ею, наверно, и можно объяснить тот факт, что в следующую секунду он наклонился и поцеловал ее тонкие пальцы – коротко, скупо и обжигающе. И сразу выпустил руку – пошел к дверям, чтобы отпереть замок и отпустить «пленницу» на волю.
...Катя ехала в лифте – будто густым туманом окутанная. Пальцы все еще горели. Какое странное вышло у них ПРОЩАНИЕ. Так не похожее – на прощание...   

* * *     
                     
Несколько дней спустя

...Красивый город – Прага. Уникальный, неповторимый, изысканный. Из окна бара роскошного отеля открывался восхитительный вид – старинные крыши и башенки. Кира пила вермут со льдом в полном одиночестве – третий бокал. Когда попросила четвертый, аккуратный, вежливый юноша-бармен взглянул с осторожным сочувствием и вновь достал пинцетиком кусочек льда из маленького серебряного ведерка, чтобы погрузить его в божественный напиток.
Неудивительно, что молодой человек молчаливо сочувствовал элегантной красивой женщине с утонченным бледным лицом – с ресниц ее то и дело скатывались бусинки слез, которые она вяло смахивала со щек, да и то через раз – как будто периодически переставала их ощущать.
...Красивые леди не должны плакать – недоумевал про себя наивный юноша. Ведь в них все вокруг должны влюбляться и боготворить...
...В Киру Воропаеву влюблялись – на самом деле. Еще в детском саду мальчишки оспаривали друг перед другом право пригласить ее на какую-нибудь польку или летку-енку и подкладывали в кабинку для верхней одежды конфетки и мандарины. И всю жизнь так – в центре внимания.
«Дорогая моя, вокруг тебя валяется столько разбитых сердец – тебе остается только сметать их веником в совок и выбрасывать в мусорное ведро», - сказала ей однажды полушутя-полусерьезно Кристина.
...Но Кира Воропаева любила Андрея Жданова. Вернее так – он влюбил ее в себя, и, кажется, в процессе этом даже перестарался, поскольку приклеил намертво. Не отодрать.
...А два часа назад он сказал, что между ними все кончено.
...То есть нет, опять же – не совсем так... Не сказал... Путаются мысли, не те находятся определения, и ощущения смешались. И не алкоголь тому виной, а острая, изматывающая боль, словно ей провели операцию по ампутации, а анестезию сделать забыли.
...Неделя, на которую она так рассчитывала, превратилась в ад, в мучение для обоих – жениха и невесты, чья дата бракосочетания давным-давно была определена, и даже белое платье висело почти готовым в мастерской у Милко.
Счастлив был только Малиновский – он завел шашни с соседкой по отелю, вечно где-то с ней пропадал, а по утрам имел довольный, потрепанный, распрекрасный вид.
...И Прага была прекрасна. Манила, звала дивными улочками – хотелось пуститься по их лабиринтам, держа любимого за руку, - в омут, в сказку, в прошлое, в любовь, в музыку, в оторванность ото всего и вся...
По вечерам она звала его в эти путешествия в пространстве и во времени. Андрей шел, и рука его действительно покоилась в ладони Киры. Тоже плыл, как и она, по сказочному городу. Вот только невидимая байдарка у него при этом была своя, отдельная, их разделяли борта лодок, и не деревянные даже, теоретически способные заняться огнем, а – каменные.
...Она терпела. Говорила об архитектуре, восхищалась ею – Жданов рассеянно соглашался. В многочисленных магазинчиках, которые попадались на пути, Кира изучала эксклюзивные украшения, а Андрей почему-то торчал у прилавков с сувенирами. Залюбовавшись как-то бусами из кораллов, она обернулась, желая призвать благоверного к оценке данного изделия, и обнаружила, что он держит в руках какую-то нелепую, прямо сказать – дурацкую композицию из цветного стекла: небольшого размера крыса (даже, скорее, крысенок), стоя на задних лапах, передними обнимала кусок сыра с дырками, в два раза превосходящий ее по размерам, и вид у грызуна был такой блаженный, словно конопли перед этим накурился, а усы потешно топорщились вверх.
...Потом она обнаружила это уродство среди вещей жениха – приобрел-таки. Причем тайно – не в тот день, когда они были в магазинчике вместе, а позже. Специально за этим страшилищем туда вернулся – уже один...
...Смолчала. Вообще старалась – не напрягать, не упрекать ни в чем, не расспрашивать. Твердо решила – из-за постоянного надзора и бесконечных допросов Андрей  выходил всегда из себя, значит больше этого не будет. Только не раздражать. Не давить. Быть послушной и мягкой. Податливой, как растопленный воск.
И веселой. Беззаботной даже. Шутила, напевала. Одевалась красиво, тщательно следила за лицом, за кожей. На нее обращали внимание. Везде, где бы они ни появились. Один самодовольный лощеный чех в ресторане прямо при Жданове, не слишком таясь, положил перед ней на скатерть свою визитку с золотым теснением. Деловые партнеры слали в номер букеты цветов. Андрей улыбался на это с отрешенным видом, и у нее обрывалось сердце.
...Так хотелось ревности с его стороны. Любой – пусть самой дикой и безобразной. Пусть опозорил бы ее в общественном месте, залепил пощечину, в конце концов, пусть летели бы во все стороны пух и перья!..
Но – ничего. Каменные борта двух байдарок, плывущих в одном направлении, которым невозможно воспламениться.
...А самое унизительное – это ночи. Роскошные пражские ночи в не менее роскошном номере с видом на царственный город средневековых рыцарей, звона щитов и шпаг, звуков мандолин и мерцающих огней.
...Она и здесь не пошла по проторенному пути внешних эффектов – свечей, прозрачных пеньюаров, масел и ароматизаторов, восточной музыки, насквозь пропитанной чувственностью. Андрей и раньше частенько все это высмеивал – значит, не надо этого. Выходила к нему почти обыденная, такая, какая есть – в длинном халатике, приняв душ с капелькой геля. Садилась на край кровати – и... говорила. Вспоминала прошлое – смешные, такие родные моменты. «Чижика-пыжика» и поливальную машину, смывшую любовное признание. Десятки забавных мелочей, эпизодов. Он слушал, отвечал что-то, лежа на спине и наблюдая за играми бликов на потолке. И засыпал – на полуфразе. На полуслове.
...И тут сдерживалась. Ни слова упрека - наутро. Опять напевала и выглядела бодрой. Выходила из номера со счастливой улыбкой на лице. Ей опять оборачивались вслед.
...Но копился дрожащий горячий сгусток в сердце. Разрастался до неимоверных размеров. И вот сегодня, в последний день перед отъездом – не выдержала.
...Дела они закончили рано – еще до обеда, планы на командировку выполнили на сто процентов. Роман после переговоров сразу куда-то слинял. А Андрей... Такой вдруг стал оживленный, веселый, узнаваемый... вроде как прежний. Чему радовался?.. Окончанию командировки, скорому возвращению домой?.. Или просто – вдруг сошла с него непонятная порча?.. Последняя версия приятно будоражила кровь...
...А узнанный Жданов, поблескивая глазами, острил по поводу их чешского партнера, директора магазина – постоянно потеющего толстячка, пытающегося овладеть манерами английского лорда. Кира вторила любимому – почти счастливая...
...С удовольствием перекусили в ресторанчике (Андрей обнаружил отменный аппетит), выпили терпкого вина. Отправились в отель (по-прежнему – ладонь в ладони, женщина держала, мужчина не сопротивлялся, в какой-то момент даже пальцы переплелись...). Жданов пошел в душ первым (невеста великодушно уступила первенство, более того - настояла на нем). Спустя несколько минут вышел свежий, бодрый, с каплями воды в волосах и на голом восхитительном торсе (полотенце небрежно обмотано вокруг бедер).
...Сердце зашлось и в горле пересохло (господи, до чего прекрасен... до чего родной...). Стояла под душем – и потряхивало. В конце концов, она элементарно – живая. Элементарно – соскучилась. Истосковалась по нему...
...Не стала завязывать пояс халата, так и пошла – распахнутая. Полыхающая. Влажная.
Жданов стоял у окна и смотрел на город. Кира подошла сзади и прижалась, ни о чем уже не думая, ничего не соображая. Содрала с него «набедренную повязку» - полотенце. Грудь с набухшими сосками упиралась в мускулистую спину, тонкие ухоженные пальцы скользнули в единственно правильном – ну как иначе? – направлении...
...Самое страшное – он не дал ей даже шанса. ИМ ОБОИМ не дал шанса. Мгновенно перехватил ее ладони и крепко сжал, не пустил, красный свет светофора. Отверг. Причинил дикую боль – отнюдь не физическую.
...И вот тут прорвалась плотина. Несколько дней взнузданного нетерпения, ожидания, стреноженности дали о себе знать – Кира разрыдалась. Отшатнулась от Андрея, покачнулась, взмахом руки снесла с прикроватного столика светильник. Грохот несчастного прибора об пол понравился – следом полетели настольные часы с пухлыми ангелочками, сотовый телефон и груда папок. Закричала на одной ноте – страшно и отчаянно, с хрипом, ужасом и безнадегой, как пассажир в самолете, который вошел в штопор и стремительно несется к земле:
- Я не могу так больше! Я!!! Не могу!!! Так!!! Больше!!! Объясни наконец, что происходит, Андрей!!! Ты разлюбил меня?!!
Жданов поднял полотенце, туго затянул его на поясе. Обернулся. В глазах – страдание и сочувствие.
- Прости.
...Произнесенное слово означало «да». А самолет все никак не достигал в своем падении земли. Все еще оставлял какие-то силы, какую-то жалкую надежду, и она опять кричала, что именно – помнит уже смутно, только в общих чертах... Остервенелые вопросы, когда это началось, с чего началось, в чем она виновата, что делала не так... И только потом, с чувством запустив подушку в стеллаж (опять посыпались вниз какие-то безделушки – ничего уже не замечала), она выкрикнула:
- Андрей, у тебя другая женщина?!! Ты с ней спишь?!! Ты... влюбился в нее?!!
- Я ни с кем не сплю, Кира. Пожалуйста, успокойся. Пожалуйста, прости. Я виноват...
...Он говорил очень много слов – все тем же теплым, сочувствующим тоном (мелькнула мысль: сочувствие – синоним нелюбви), но она уже ничего не слышала, яростно отталкивала его руки, пытавшиеся урезонить ее буйство. Выла и выдиралась. Захлебывалась слезами. Кажется, сыпала какими-то оскорблениями, они доставляли смутное подобие удовольствия. Потом бросилась в ванную и заперлась. Заливала опухшее лицо холодной водой из-под крана. Вытиралась. Яростно пудрилась. Натягивала платье (новое, оливкового цвета, купленное здесь, в Праге)...
...Когда вышла из туалетной комнаты и резко направилась к выходу из номера, Жданов пытался ее остановить, сказать еще что-то. Отмахнулась остервенело – как от назойливой мухи, и прочь - к лифту. На первый этаж. Бездумно, по наитию и порыву – в бар. К вермуту и кусочкам льда. К оцепенению. К обрывкам эмоций. К непониманию – как жить дальше...
...На четвертом бокале, сквозь немоту, глухоту и бессильные слезы, вдруг обозначилось нечто более-менее внятное и напоминающее логический вывод.
...Он ответил на ее отчаянный поток вопросов: «Андрей, у тебя другая женщина?!! Ты с ней спишь?!! Ты... влюбился в нее?!!» - кратким: «Я ни с кем не сплю». Об отрицании влюбленности в другую женщину – ни слова...
...Влюблен... без взаимности? Андрей Жданов?!.
...Воропаева ожесточенно стерла влагу со щек и потребовала у бармена пятую порцию вермута.
...Он – любит, а его – НЕТ?..
...Несколько быстрых глотков прохладного напитка. Раскусила зубами кусочек льда. Наконец, поплыла головой. Иллюзия обезболивания. Пусть ненадолго. Пусть хоть на несколько жалких часов...
...А дальше – опьянение подкралось внезапно и сокрушило напрочь. Шла к лифту, пошатываясь и не обращая внимания на любопытные взгляды.
...В номере Андрея не оказалось – ушел куда-то. Кира упала на постель и, перед тем как отключиться, мелькнуло в сознании: «Кто бы ты ни была, сучка... убью... Завлекаешь... мнимой холодностью?.. Распаляешь?.. Тварь хитрая и дальновидная... Не выйдет у тебя ничего...»
...Это, конечно, верховодили издержки алкоголя в крови, выпускающие наружу все глубоко спрятанное, постыдное и нелицеприятное. 
...Отчаяние, бессилие. Или... зарождающаяся месть, взращенная на НЕСПРАВЕДЛИВОСТИ ПРОИСХОДЯЩЕГО?..

...День отлета выдался серым и ветреным. Киру знобило (похмелье?), раскалывалась и горела голова, с Андреем не перемолвились и словом (не ответила даже на «доброе утро»). Как-то спасало присутствие лучащегося оптимизмом Малиновского – в самолете он трещал без умолку, травил байки и разряжал обстановку.
...Завтра большой показ. Потом – совет директоров. Момент истины для компании Зималетто. Критическая отметка. Быть или не быть.
...По прилете в Москву Воропаева быстрым шагом направилась к такси – не оборачиваясь. Жданов не пытался ее догнать, остановить – пошел к другой машине с шашечками. Обескураженный, ничего не понимающий Малиновский поскреб в затылке, пожал плечами и поплелся к третьему автомобилю.
 
* * *

...День показа. Андрей, переночевав в собственной квартире (Кира не позвонила ни разу), вошел в здание Зималетто в одиннадцатом часу (застрял в проклятущей пробке) собранный, упругий, стянутый в пружину. Долго не освобождался лифт, вскипало нетерпение. Наконец, вошел внутрь кабины, нажал кнопку. Улыбался сомкнутым дверцам – как идиот. На плечах впервые за долгое время не лежало многотонной тяжести.
...Благословенная будь прошедшая неделя.
...Благословенны – разлука и расстояние.
...И истерики, и слезы, и апокалипсис.
...И пресловутая птица Феникс, правдивый символ, созданный народной мудростью.
...Он едет к Кате.
...Он знает – что ей сказать.

0

13

26

...Открыв по звонку неумолимого монстра будильника глаза ровно в семь часов утра, Катя сразу вспомнила – какой сегодня день. Открытый показ новой коллекции. В давно превращенном в органайзер дневнике – список срочнейший дел из пятнадцати пунктов. Самое главное – липовый (до сих пор сжимается сердце от этого слова) отчет, он не закончен, помешала сумасшедшая рабочая нагрузка. В эту неделю она пребывала в компании за главного, плюс – общие дела с Юлианой, которые тоже были оставлены на помощницу президента. Конечно, неразумно вот так, перед показом и советом, выбывать из строя стразу трем начальникам – Жданову, Малиновскому и Кире, - но, с другой стороны, с чешскими партнерами – основными покупателями продукции Зималетто - вышла целая проблема, несогласованность в контрактах. Важные договоры были под угрозой, требовалось в кратчайшие сроки разрулить все недоразумения, так что... Все правильно – нужен был именно такой «массированный налет» на Прагу.
...Ничего. В целом она справилась, только устала смертельно. А отчет – закончит непременно, осталось всего ничего.
...Из кухни тянет родными сдобными запахами – слава Богу, мама здорова и в строю. Жизнь продолжается. Надо встать, привести себя в порядок, перекусить и бежать – предстоит невообразимо сложный день.
...Вот только не вставалось совершенно. Катерина позволила себе немыслимое – глянув на циферблат грозного будильника, решила: была не была. Полежит она еще минут десять-пятнадцать в этой уютной детской постели, обнимая руками подушку. Надо осмыслить кое-что...
...Это «кое-что» не имело никакого отношения к работе. Катя вспоминала события минувшего вечера. Фантастически-космические – в своей неожиданности и новизне. Из ряда вон...

...Вчерашний день уже подходил к концу, она собирала сумку, чтобы отправиться домой, когда в каморку заглянула Тропинкина. Вид у королевы всея ресепшена был самый что ни на есть несчастный. И черные подтеки от туши под глазами говорили о том, что в жизни упорно ищущей свою вторую половинку дивы случился очередной катаклизм.
- Ка-а-а-ать... – шмыгнув носом, протянула Маша тоном пятилетнего ребенка, выклянчивающего у мамы конфетку. – Ты мне друг или поросячий хвост?
- Что-то случилось? – правильно прочитала смысл вопроса Катерина.
- Федька, гад... – Мария присела на край стола, всхлипнула и сердито утерла слезы тыльной стороной ладони. – С Буренкой сегодня «бла-бла» устроил у лифта и домой ее повез... мне назло! А за что? Я невинна как младенец! Мне всего лишь один мой знакомый при нем позвонил, и я поговорила с ним... чисто по-дружески, спросила, там... как дела... Ну и все такое прочее... Ну что – это повод злиться и мстить?!
- О господи, Машка... – Катя невольно рассмеялась, но тут же сдержала себя, увидев скорбное выражение лица подруги. – Ну ведь ерунда на постном масле. Неужели сама не понимаешь?
- Ерунда не ерунда, а хреново мне по полной программе! – резко ожесточилась Тропинкина. – В общем, если ты мне друг, то не бросишь. Я предложила закатиться сегодня куда-нибудь нашим дружным женским коллективом. Ольга Вячеславовна плохо себя чувствует, Пончиту муж не отпустил, а у Светы с детьми какие-то проблемы. Только Шурка с Амуркой меня поддержали. Я надеюсь, ты станешь четвертым мушкетером... то есть мушкетершей. Пожа-а-а-луйста, Кать!
Катерина попыталась внушить Марии незыблемую истину – завтра показ, безумный день с офигительным количеством дел, надо выспаться – ну какое «закатиться»?.. Но вдруг на середине разумнейших доводов, созерцая зареванную Машкину физиономию, замолчала – не смогла продолжить, и собственные убедительные фразы показались до ужаса скучными и неуместными.
...Ну правда – чего она как нудная настоятельница монастыря, которой сто двадцать лет в обед?.. В конце концов, осталось всего два дня, два очень важных дня в компании Зималетто, а потом она уйдет, она дала себе зарок и не отступит. Страница перевернется, начнется что-то новое и неизведанное, с пережитой болью и непонятками будет покончено навсегда.
...И вместе с тяжестью, отчаянием, крушением надежд на счастье придется проститься и с хорошим – с подругами, например... подчас злившими ее и раздражавшими своей простотой, которая «хуже воровства», но все же – настоящими. Пожалуй, это и есть самое настоящее и искреннее, что случилось с неудачницей Пушкаревой за недолгое время работы в модном доме, в мире изящества и красоты... Под знаменитым брендом, под разноцветьем и помпезностью огней, переплетенных с жестокой игрой с ее сердцем... ради денег.
...Хорошо, что в эти последние дни ее пребывания в компании нет рядом Андрея Жданова с его безумными и необъяснимыми выходками. Так проще и легче – выстоять. Разогнать вокруг себя призраков умерщвленных надежд, которые, ломая законы природы, все еще витали над бедовой ее головой и не желали окончательно упокоиться в мире ином.   
- Маш, я пойду с вами, - решилась Катя. – Только папе позвоню.
- А-а-а-а-ай... Ес! – возликовала Тропинкина и повисла у помощницы президента на шее. – Катюха! Настоящий друг! Обожаю твое: «Позвоню папе!» Проверено – как только ты это произносишь, упоминаешь своего папу - вечер удается на славу!.. – и тут же, потирая лоб, добавила: - Только мы вот никак не можем решить, куда стопы направить. Прямо все в раздрае! Шурка тянет в клуб «Лэндс Айс», Амурка – в «Ришелье», а я вот за «Лунную сонату». Новый ресторан, романтично там, струнный оркестр, антураж приятный... Вот как ты скажешь – так и будет!
- «Лунная соната», - тихо ответила Катя, ни на секунду не задумавшись.
...Она была там – с Александром, когда он рассказывал ей о газете с гороскопом и прожженной утюгом блузке. Правда, днем, во время обеда, когда еще не звучал струнный оркестр, но было странно и... интересно.
...Любопытно, как там – вечером...

...А вечером «Лунная соната» сияла тремя десятками маленьких искусственных лун под темно-синим звездным небом-потолком, как будто все посетители оказались на другой планете, не с одним неизменным спутником – желтым диском, а со многими. Удивительно и волшебно. Четыре «мушкетерши» пили шампанское, если устриц и диковинные салаты, болтали и смеялись.
- Катька... Ты такая хорошенькая, оказывается... – выдала вдруг Тропинкина, подперев рукой подбородок. – И откуда что взялось... Вроде как... и ниоткуда... от верблюда...
- Ну да, кто-то от Версаче хорошеет, кто-то от верблюда, - развеселилась Катерина, на сто процентов уверенная, что Машины комплименты продиктованы шампанским, удачно легшим на две рюмки текилы, которые та оприходовала в баре.
- Между прочим,  Машка права! – подхватила Шурочка, тоже не слишком хорошо владея языком. – Ты, Кать, как заново родилась... собралась... честное слово! Все вроде то и при этом – не то...
- Собралась? – Катя смеялась, уже не сдерживаясь. – Тогда я не от верблюда, я – от кубика Рубика. Девчонки, ну что вы несете?
- Что мы тебя любим и а-ба-жа-ем, - подвела итог Амура. – И счастья желаем. Я бы погадала тебе сейчас...
- Ни в коем случае! – решительно воспротивилась Катерина.
- Да ты дослушай! – захихикала ворожея. – Я ж не закончила! Говорю – погадала бы тебе сейчас, но не стану, потому что ты сейчас на перепутье судьбы, я это и без карт вижу. А когда человек на перепутье судьбы, ему лучше не гадать, чтобы эту самую судьбу не отпугнуть ненароком... каким-нибудь неверным толкованием – о как... Магия, девочки, - это ж не просто так, это целая наука.
- А как это – на перепутье судьбы? – заинтересовалась Тропинкина. – Как ты это понимаешь? А я – на перепутье?
- Да прям – на перепутье! – отмахнулась с хохотом Амура. – Твоя судьба сейчас на мотоцикле по Москве гоняет, ломая голову, куда его зазноба подевалась, - четырнадцать пропущенных звонков на мобиле... А ты тут глазками стреляешь направо и налево. Вот Катька – точно на перепутье. А как я это понимаю – я вам не скажу. Секрет фирмы!
- Ага. Фирма веников не вяжет, фирма вам судьбу предскажет, - удачно срифмовала Кривенцова и в три глотка уговорила почти полный бокал шампанского.
...Катя смеялась, глядя на подруг и слушая их милую болтовню. Ей хотелось им сказать, что она тоже их любит и ей так жаль расставаться, но... что-то мешало скатиться на высокопарность и испортить вечер признанием в своем скором увольнении из Зималетто. Три десятка маленьких лун, пусть и искусственных, зорко следили за ней, их свет оберегал и обволакивал, призывая ослабить натянутые сердечные струны. И они послушно ослаблялись.
...И время летело незаметно вскачь, и даже папа не обрывал телефон с требованием вернуться немедленно домой, что само по себе было поразительным и только утверждало в мысли: все правильно. Все идет так, как должно идти.
- Хоть бы потанцевать кто пригласил, - раздухарившаяся Мария снова завертела головой по сторонам. – Только тут, похоже, каждой твари по паре, все кавалеры с дамами...
- Неправда ваша! – Амура сфокусировала взгляд на танцполе. – Все одиночки там отжигают, а мы свои «тохосы» от кресел оторвать не можем. Сейчас... ик... энергичная музыка, а как медляк начнется, мужики схватят тех девиц, что под рукой, зачем им к столикам переться. Элементарно, Ватсон! Если ты все же твердо решила наставить Федору рога – иди и покажи суперкласс!
- Правильно, нельзя ждать милости от природы – суровый закон жизни! – подхватила Шурочка. – Девчонки, хватит сидеть – пора размяться и навести шороху!
- Вперед! – Мария вскочила первой. – Катюха! Не вздумай отлынивать! Сегодня мы этого тебе не позволим!
- Я сейчас... – пробормотала Катя. – Сейчас, девочки. Идите, я... через минуту...
...Она сказала это, лишь бы что-то произнести в ответ и лишь бы подруги не тянули ее никуда немедленно, сию секунду, поскольку пребывала в оцепенении.
Она увидела Александра Воропаева.
...Он сидел за столиком в дальнем углу – совершенно один, и смотрел в ее сторону. Красивый и строгий, сдержанный, без очевидной улыбки – она, грустная и ироничная одновременно, - таилась в темных глазах. Очень выгодно освещали Сашу искусственные луны – всполохи искр на кончиках каштановых волос.
...Один – за тем же столиком, за которым они сидели в их «производственную» обеденную встречу, когда зашел разговор о сожженной утюгом блузке и о гороскопе, напугавшем не верившего в предсказания Воропаева-старшего.
...Один – перед почти нетронутым бокалом с коричневой жидкостью (виски?.. коньяк?..) и блюдцем с кружочками лимона.
Вернулся.
Или – регулярно возвращается.
Зачем?..
У Кати такие странные ощущения – словно искусственные луны превратились в настоящие, и синее небо со звездами над головой – подлинное. И откровения Александра были – пусть скупыми и сдержанными, НЕСТАНДАРТНЫМИ, но – без вранья.
...Глядит на нее, не отрываясь. Как в омут затягивает. Рад неожиданной встрече?.. Похоже, взволнован и крепко взнуздывает в себе это волнение. Указательным пальцем правой руки медленно скользит по краю бокала.
«Я ничего к нему не чувствую» - первая смятенная реакция сердца. «Он – чужой».
И тут же потерявшееся во времени и пространстве душа противоречит самой себе: «А вдруг я просто ничего не понимаю – парализованная былыми неудачами?.. А вдруг это – начало чего-то нового, настоящего... Как был настоящим табачный дым, кашель, коричневый махровый халат и «Зима» Вивальди... и Тагор, и Дюрер?.. И надо просто – не побояться и шагнуть навстречу?.. Терять – нечего. Страшнее и мучительней – уже не будет... А ВДРУГ?..»
...И в следующий момент – исчерпывает себя «энергичная музыка», сменяется на медленную и томную, невероятно волшебную, струнную, созвучную творениям великого бога – Синьора Антонио.
...Вихрь беспорядочных, неоформленных мыслей. Тахикардия. Ох и прихватила.
«Если он сейчас подойдет ко мне...»
...Выводов из предположения нету (вернее, не допускаются – не надо, ни к чему, ни в коем случае...). Катерина пьет мелкими глотками минералку, оборачивается в сторону танцпола – кажется, все три «мушкетерши» одномоментно обрели кавалеров... Молодцы...
«ОН НЕ ПОДОЙДЕТ, КОНЕЧНО...»
...Но уже видит – Воропаев встал и направился к ней. Трепыхавшаяся пичуга в грудной клетке замерла на миг и ухнула куда-то вниз, к судорожно сжавшимся мышцам живота. Бархатный голос:
- Здравствуйте, Катя.
- Здравствуйте...
...Александр прямо перед ней, НАД НЕЙ – большой и шикарный. Непостижимый. Вернее... Так случилось – постижимый, она знает о нем уже очень много, то, что приоткрылось, вышло наружу – совершенно случайно, и ценность тому – отсутствие стремления этого человека казаться лучше, чем он есть. Нелицеприятная, нездоровая, даже местами стыдная... но – правда. 
- Не ожидал вас здесь встретить, - продолжил меж тем Воропаев (темное, вскипающее варево его глаз жгло ее щеки). – Отдыхаете с подругами?
- Да... – почти шепотом ответила Катерина. – Решили... поужинать.
- А я почти каждый день тут ужинаю, - откликнулся Саша. – Мне здесь хорошо.
«Сейчас скажет что-то вежливое – и отойдет, ну не станет же он...»
- Можно вас пригласить на танец? – разбил он жалкие аргументы цепляющегося за реальность разума. – По-моему, музыка неплохая.
...Неплохая – не то слово. Великолепная.
...Что происходит – не постичь.
...Только Катя вкладывает руку в широкую ладонь Александра и идет с ним, как во сне, к танцполу. Полумрак окружает их, единственный источник света – три десятка искусственных лун, удивительно похожих на настоящие.
...Осторожные, сильные руки. Терпкий запах великолепного парфюма. Волнение, неровное дыхание, невысказанные слова, эмоции, стянутые невидимыми смирительными рубашками. Как хорошо он ведет в танце. Умело и бережно. Как это не похоже на пошатывания вусмерть пьяного Жданова в том ресторанчике, где он начал на нее свою поганую, проклятую охоту.
...А она не понимала тогда – одуревшая от любви дурочка.
...Как непонятно все сейчас. Как волнительно и истинно.
- Я люблю вас... – шепчет, склонившись к ее уху, Воропаев. – Безумие, но это так... Вы – просто чудо, неповторимое и немыслимое. Смейтесь, Катя... Если хотите... И простите меня за эти слова...
...Ей не смешно – совсем. Очень трудно дышится. Все же находит в себе силы ответить – таким же полушепотом – Боже, до чего жалкие и беспомощные слова:
- Вы же понимаете... Я вам говорила... Невозможно. Ничего быть не может – никогда... Мы...
...Он тихо смеется, чутко вбирая в себя ее бессвязный лепет.
- Катя, я все понимаю. Мы разные. Сплошные минусы, ни одного плюса. Но и у минусов есть шанс изменить свой статус... Вы пережили... что-то очень тяжелое и болезненное – я это чувствую. Я ведь тоже нечто подобное пережил. Вам кажется, что мир рухнул. Мне так казалось миллион раз. А теперь я уверен, что ошибался... А вы?..
...Она молчит, не в силах перевести в речь нахлынувшую сумятицу ощущений.
- Александр Юрьевич...
...Его опаляющее дыхание – у самых ее губ. Мысль потерялась, заблудилась в непроходимом лабиринте и сгинула бесследно.
- Я бы не заговорил с вами, не подошел бы к вам, если бы не чувствовал в вас отклик... смутный... хоть вы и отчаянно ему сопротивляетесь, - головокружение от его тихих слов... – Надо только поверить, что все возможно. Я и сам не мог... А сейчас – могу. Все перевернулось, все – заново, с чистого листа. Ничего общего между нами – хотите вы мне сказать, и я, самое забавное, согласен... так и есть... Только вот парадокс – при отсутствии общего... общее - ВСЁ... И это неспроста. Давайте встретимся – завтра, после показа. Просто так, я... не знаю сам, зачем. Мне кажется... мы недоговорили. Толком и не начали – говорить. Будем разбираться – в том, чего не можем осмыслить. Я позвоню вам... можно?.. А послать меня к черту вы всегда успеете. Заранее – принимаю...
...Как он близко. Соприкосновение губ кажется неизбежным, но тут смолкла чарующая струнная музыка. Катя, ничего не ответив, выскользнула из объятий Александра и стремительно направилась к «месту дислокации» - к столу с остатками шампанского и устриц. Полутьма прикрыла их танец с Воропаевым, и разгоряченные вниманием новоприобретенных кавалеров женсоветчицы ничего не заметили. Вернулись на свои места – хохочущие, оживленные и щебечущие. Вскоре Катерина потянула их прочь, призвав разойтись по домам и ссылаясь на позднее время...
...Сашу она больше не видела. Одинокий столик его - опустел.

...«Вставай! – приказывала самой себе Катерина, обнимая руками подушку и стараясь прогнать наваждение, так властно захватившее ее вчерашним странным вечером, инопланетным, неземным (какая ж Земля – когда сразу три десятка маленьких лун...). – Вставай, вставай, вставай... Все это чушь. Тебе померещилось, ПРИВИДЕЛОСЬ... Насочинилось... Глупая...»
...Подействовало. Энергично сбросила с себя одеяло и всунула босые ноги в тапочки.
...Утреннее  предвесеннее небо было темным и хмурым – сплошь в тучах.             
             
* * *
   
...Чертовщина началась с запертой двери в Катину каморку. Чтобы в день показа ее не было вовремя на рабочем месте? Да не случилось ли чего?
Жданов выглянул в приемную:
- Вика, Катя не появлялась?
- Нет, - откликнулась, обиженно поджав губы, Клочкова. – Ты же ее начальницей за себя оставил на целую неделю, вот и... обнаглела совсем! Являлась когда вздумается, уходила – тоже! Про бабсовет я вообще молчу – эти хамки под покровительством Пушкаревой с утра до вечера из курилки не вылезали. Вот вчера, например...
- Ты бы хоть бумаги на столе в сторону сдвинула, - резко перебив ее, посоветовал Андрей. – А то ядом закапаешь.
Вернулся к себе, позвонил на ресепшен:
- Маша, Катя приходила сегодня?
- Приходила - и сразу куда-то уехала, - сообщила Тропинкина. – Вроде как на какую-то встречу, а с кем – не сказала...
- Ясно, - сухо проговорил Жданов и бросил трубку.
«Встреча – в такой важный день?.. Что за черт!»
И тут же попытался угомонить самого себя, закипающего: раз Катя сочла необходимым встретиться с кем-то именно сегодня, сейчас, значит, это действительно важно. Она знает что делает – как обычно.
...Просто расстроился, обескуражен, сбит с толку – как конь в стремительном галопе, которого резко остановили, дернув за узду. Слишком рьяно он мчался к Кате, слишком нетерпеливо - распахнутый настежь. Клявший себя за позднее зажигание и одновременно благодаривший эту неделю – вдали от этих стен, где в маленьком закуточке – Катиной каморке – оказывается, давным-давно живет его сердце.
...Совсем не знал, что скажет ей, фраз не репетировал – интуитивно понимал, что слова польются сами, неловкие и неуклюжие, но раскаленные, как головешки из печи, и от этого огня займется все вокруг...
...Но дверь – та, где сердце, - заперта, и пламени вырваться некуда, не перенаправить его ни на что другое... Остается или как-то остужать, переключиться на дела (показ!), или... полыхать одному, уставившись невидящими глазами в монитор.

...Через час Катя не появилась. И через два. И через три. Мобильник ее был недоступен. Андрей извелся вконец, хотя честно пытался решать рабочие вопросы – бесконечно звонил и сам отвечал на звонки, периодически Олега Львовича именуя Львом Олеговичем, а Дарью Иннокентьевну – Дарьей Ивановной.
В полдень в кабинет президента заглянул озабоченно-нахмуренный Малиновский:
- Андрюх, ты едешь в отель?
- Позже, - кратко ответил Жданов.
- Ты ж, наоборот, пораньше хотел, - удивился Роман. – Они там намонтируют освещение, как в прошлый раз, черти как, опять в последнюю минуту придется все переделывать...
- Дуй туда, я потом подъеду, - Андрей встал и пошел к выходу из кабинета, оттеснив друга в сторону. – У меня еще здесь дела.
- Ты куда? - опешил Ромка, невольно устремляясь за ним. – Какие дела-то?..
...Не «дела» у него, не «дела» - дело. Одно-единственное дело – дождаться Катю. Из кабинета поспешил прочь – чтобы избавиться от бубнежа Малиновского, от его идиотских «что?», «как?» и «почему?». Но тот не догадывался об истинных причинах – не отставал, более того – выдвинул еще более «уместную» идею:
- Слушай, так, может, пообедаем перед отелем, а то потом ни до чего будет, и вместе туда двинем? Я бы не отказался от седла барашка в «Базилике».
...Взвинченный донельзя Жданов круто затормозил, собираясь доходчиво объяснить дружку, что пора тому отвалить подобру-поздорову, а еще – все, что он думает про совместный обед, «Базилик», седло барашка, а заодно про его рога, хвост и копыта. Но именно в эту секунду Андрей увидел Катю.
...Она шла от лифта, бледненькая, сосредоточенная, в пальто нараспашку и с папками в руках. Болталась на плече знакомая, смешная вязаная сумка. Помощница президента была не одна – рядом вышагивала, что-то спешно выговаривая и жестикулируя, холеная Юлиана с неизменным зонтиком. Виноградова по случаю показа была облачена в восхитительный кожаный плащ-макси сиреневого цвета, кажется и прическу сменила, но Жданов ее не видел почти... никого и ничего не видел, кроме Катерины.
...Господи, она с Юлианой была... А он, остолоп, даже не подумал об этом... Ведь свалил на нее все дела – и руководство фирмой, и отчет, и показ – на целую неделю... Того требовали обстоятельства, конечно, но... каково ей было – выдерживать этот темп, эти нагрузки?.. Вон бледная какая, устала, конечно, а день только начался... НО КРАСИВАЯ, самая красивая на свете... Переворот в его представлении о красоте, да и вообще – ПЕРЕВОРОТ... Земля и небо меняются местами... Рой вопросов... Почему же был отключен сотовый, почему была недоступна?.. Надо это узнать – срочно, немедленно, а еще – как она себя чувствует... А еще – не слышно ли чего о Николаше, не попал ли он на приманку злых отравителей, не объявлялся ли в надежде разжиться сыром...  «А у меня в портфеле – стеклянный крысенок, пражский, очень забавный, похож... на того... Может, понравится?..» Хотя... Не то, не то... Самое главное: «Катя, ты... еще любишь меня?..» Это важно, это важнее всего в мире, в Галактике, во Вселенной и за ее пределами, потому что...
«ПОТОМУ ЧТО Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!»
...Пьянящий восторг осознания, облаченный в слова. Их необходимо высказать. Прокричать. Проорать! Они тыщу веков – преступно долго! – мариновались в собственном соку. Вот только исчезли бы все посторонние. Как по мановению волшебной палочки – опустело бы гигантское здание, ни души... Только он, Жданов, и эта девушка с бледным уставшим лицом и смешной вязаной сумкой.
...Долгожданное: «Здравствуй».
...Вымученное: «Я слепой и глухой идиот, я преступник... прости».
...Решительное: «Я все исправлю – дай только шанс!»
...Яростное: «Да посмотри же на меня, в конце-то концов!»
...Не смотрит. Внимательно слушает Юлиану, машинально перебирая листы в папках. И никто не исчезает из здания Зималетто по велению старика Хоттабыча, выдравшего клок из бороды, - вокруг кишмя кишит, суетится народ, хохочет, переговаривается, переругивается, жует что-то на ходу. И Малиновский тут как тут, как дребезжащая заезженная пластинка:
- Палыч, ну так что, едем в «Базилик?»...
...Черт бы его побрал!
- Андрей! – президента компании заметила Виноградова, тоже никуда, вот несчастье, не девшаяся: - Рома! С приездом! Слышала, вы удачно поработали в Праге, но и мы тут не лыком шиты. Кстати, почему вы оба все еще не в отеле? Не понимаю! Там куча проблем! Милко рвет и мечет! Его не устраивает ковровое покрытие – темно-зеленое! Оно не в тон его коллекции! Он предупреждал заранее – необходимо покрытие цвета электрик! Я у тебя спрашиваю – кто за эту несостыковку отвечает? Кто этим занимался?!. 
... До Жданова доходит только одно слово – «несостыковка». Несостыковка полная – Катя на него не смотрит. Совсем. Что-то ищет озабоченно в бумагах. Хрупкая и стальная – в одном флаконе. Родная. Единственная. Русые волосы, стянутые заколкой, выбившаяся прядка у виска. Дотронуться – прямо сейчас... А прежде - убить всех прочих. Немедленно. Газовой атакой. Сберечь только Катю. Остаться с ней наедине...
- Андре-е-ей! – повысила голос Юлиана. – Ты слышишь меня? Я к тебе обращаюсь. Я не могу все на себя взять, и цвет покрытия в мои обязанности не входил!
«О дьявол... Дьявол!..»                   
- Покрытие – это моя вина, - разулыбавшись с идиотским оптимизмом во взоре, залопотал Роман. – Не было тогда на складе – цвета электрик, я заказал какое есть. Что мне было делать? Надо ж подстраховаться. Я разберусь – может, поступило нужное, и еще не поздно перестелить! Я...
- Катя... – тихо выдохнул, наконец, Андрей. Тихо – и вместе с тем с таким внутренним напором, что все разом невольно притихли.
Катерина медленно подняла ресницы.
- Катя, мне надо с вами поговорить. ЭТО СРОЧНО.           

26

- Катя, мне надо с вами поговорить. Это срочно. Пойдемте в кабинет.
...Кажется, тон у него получился – красноречивей некуда. Просто немедленно – по разумению Жданова – все вокруг должны осознать, что они тут лишние, и дематериализоваться... как в известном фильме  - «транклютироваться на хрен». А Катя должна пойти с ним. С ее обычным: «Да, Андрей Палыч». Никогда ему еще не было так сладко осознание, что он – ее начальник. Какие восхитительные полномочия. «Табель о рангах».
...«Моя – помощница. Моя – девушка. Мои – пальцы с коротко подстриженными ногтями. Мои – золотистые лучики из глаз. Всё, всё мое... Данное – кем-то милосердным, всепрощающим. Я это знаю – и она знает. Только не верит пока. Сумрак – во всем ее облике, настороженность, замкнутость...».
Ничего. Он все ей объяснит. Прямо сейчас – только избавиться от тех, кто просто обязан исчезнуть, удалиться.
...Вот только госпожа Виноградова, оказывается, абсолютно не считала, что она обязана исчезнуть, удалиться и уж тем более – «транклютироваться». Напротив – с оружием наперевес (то бишь вскинув зонтик и прицелившись его острием в грудь Жданова), сердито проговорила, не дав Катерине даже рта открыть:       
- Нет, мне это нравится! Господин президент! Спешу вам напомнить – в какое угодно другое время ты – хозяин положения во всем, что касается Зималетто, но только не в день показа коллекции, пиаром которой занимаюсь Я! – личное местоимение она выделила металлически-повышенной интонацией. – Ты на часы глядел? Ты осознал – сколько еще нерешенных проблем? Видишь эти папочки в Катиных руках? Это счета, Андрей, счета и платежки по презентации, которые мы еще не довели до ума! Не мне тебе говорить – что будет, если мы не успеем оплатить выступление тех же артистов, например! Так что Катя пойдет, разумеется, в кабинет, но не с тобой, а со мной, и немедленно, а ты сам, и Роман тоже, немедленно отправитесь в отель! НЕМЕДЛЕННО! Разбираться с впавшим в истерику Милко и с ковровым покрытием, из-за которого он в эту истерику впал! И с другими – не менее срочными проблемами! Давайте-ка оба – ноги в руки, шагом марш! Лифт – вон там, если позабыли!
Юлиана победно улыбнулась, уцепилась за рукав пальто Катерины и добавила еще более убийственную фразу:
- И на будущее, Андрюша, учти: я буду заниматься вашей с Кирой свадьбой только с тем условием, если вы заранее примете за аксиому: командовать парадом буду я. Увидимся на показе. Надеюсь, вопросов нет?
...Еще и подмигнула, зараза такая. Нет, не было у Жданова к ней вопросов – было желание вцепиться в вороник новомодного сиреневого плаща и хорошенько встряхнуть, чтоб не зарывалась дамочка. Но все же хватало осознания понять – слишком много сегодня от нее зависит. Вот только упоминание о свадьбе... при Кате... проклятье! И как по-хозяйски госпожа Виноградова ухватилась за рукав пальто его помощницы!..
...Эмоции вступили в смертельную схватку с разумом: «Пять минут на разговор с Катей, только пять минут, объяснить упрямице Юлиане...» - «Остолоп, что ты можешь – за пять минут, за десять, за пятнадцать, за полчаса?.. Такой разговор, где и слов-то заранее не подберешь, не терпит спешки и, тем более, публичности. Да ты и говорить-то толком не знаешь – что...» - «Господи, Катя не смотрит на меня, только на эти проклятущие бумажки в папках, я должен хоть что-то ей сказать – сейчас, сию секунду...» - «Болван, нет у тебя времени – день такой, суета сует, нельзя, не выйдет ничего, отложи, угомони собственных прытких чертят... собственную ярость и страсть... Потом, после... Дождись окончания показа...» - «ДА НЕ МОГУ Я ЖДАТЬ!»
...Невозможно ждать – ополоумевшему. Осознавшему – что именно творилось с ним в последние недели, окрашенные маетой, хаосом и лунным светом, черными тоннелями во снах.
...Просвет. Прорыв.
«Хочу прикоснуться».
...Жижа под ногами сменяется твердой почвой.
«Хочу обнять».
...Слепит глаза – от нахлынувших потоков лучей, смрадный, спертый воздух вытесняется озерной свежестью.
«Я вообще – БЕЗУМНО ХОЧУ ЕЕ...»
... А Виноградова неумолимо уводит Катю, далекую и сосредоточенную, – в сторону президентского кабинета.
- Андрюха! – прошипел откуда-то сбоку Малиновский, вцепившись другу в плечо. – Охренел совсем? Ты Юлиану чуть взглядом не уничтожил! Ты что, не понимаешь – на ней все сейчас завязано! Она права – надо нестись в отель и разбираться там со всем на месте. Схватим по дороге по гамбургеру – и хорош...
...Проклятая Ромкина правота. Проклятая правота безжалостной госпожи Виноградовой. Невыносимая Катина правота – она смотрела сквозь него, Жданова, как сквозь стеклянную витрину, за которой – чуждый товар, ничего для нее интересного, привлекающего внимание не существует...
...Она уходит, и ситуацию не изменить – об этом говорит чертов разум, и при этом отсрочка кажется катастрофой для трепыхающегося, стенающего в грудной клетке сердца – от смутного ощущения краха... невозвратности.
А безжалостный лифт уже сомкнул дверцы – в узком проеме мелькнули и исчезли из виду спины Юлианы и Кати – экстравагантный сиреневый плащ и скромное, родное темно-бежевое пальто.
- Палыч, ты чего?.. – с тревогой поинтересовался Малиновский и умолк, наткнувшись на тяжелый, раскаленный, «вулканный» взгляд друга.
«Не к добру...» - подумал, нервно передернув плечами, вице-президент компании.               

* * *

...И не было этому сумасшедшему дню конца. Издевательски, изощренно проблемы валились одна за другой – только успевай выдыхать от одной и переключаться на другую. Как будто все черти поголовно вылезли из преисподней и поджидали Жданова за каждым углом, подсовывая то одну, то другую заморочку, мерзко при этом ухмыляясь.
...Когда первый этаж отеля, оборудованный под показ, стал заполняться нарядной публикой, Андрей ужаснулся: вечер подкрался незаметно, шоу вот-вот начнется... Юлиана, сияя идеальной улыбкой, впорхнула в зал, за ней – стайка журналистов, следом родители... Мама идет прямо к нему, и лицо у нее расстроенное и рассерженное, значит, готовит какой-то неприятный разговор... Одно к одному сегодня, обвал за обвалом. И Кати нет, ее нет – а он летел к ней, несся, идиот, со своим стеклянным мышом в портфеле...
- Андрюша, что с Кирочкой? – сходу спросила Маргарита, забыв поздороваться, и только машинально подставила щеку для поцелуя. – Я ей звонила, и она сказала, что не придет на показ. У нее был очень странный голос, но объяснять ничего не стала. Она нездорова?
- Я не знаю, - ответил Жданов чистую правду. – Я с ней не разговаривал.
- Что значит – ты с ней не разговаривал?! Вы что, опять поссорились?..
...До чего же не ко времени эта тема, слава Богу – Виноградова машет ему издали и показывает на журналистов, собирающихся взять интервью у президента компании.
- Прости, мам, давай потом все обсудим – меня, кажется, призывают под объективы телекамер, - Андрей бегло улыбнулся и хотел было поспешно удалиться, но его остановил знакомый баритон – не насмешливый, как обычно, а почти нейтральный, хотя и со льдинками:
- Я вам отвечу насчет Киры, Маргарита Рудольфовна, раз Андрюша не в курсе. Она действительно больна и пропустит, скорее всего, не только показ, но и завтрашний совет.
...Сашка. Красив, как английский лорд, покусывает кончик незажженной трубки. Похож на предводителя армии тех самых чертей, которые подсовывают сегодня Жданову мелкие неурядицы с завидным упорством и постоянством. 
...Вылез из тьмы, демон, только трезубца не хватает. Все эти дни Андрей одержимо думал только о Кате, отвергая защитной реакцией Воропаева, выдавливая его мрачную тень из поля притяжения Катерины – нет ничего между ними и быть не может...
...Но вот он, здесь, никуда не делся. «Азм есть...». Спокойный. Порождающий этим многозначительным спокойствием холодную, липкую тревогу.   
- Кирочка простудилась? – ахнула Марго. – Или грипп, не дай Бог?
- Ни то ни другое, - сообщил, не спуская глаз со Жданова, Александр. – У нее глубочайшая депрессия и изорванные в лохмотья нервы. Причин она мне не назвала – совершенно замкнулась в себе. Но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы о причинах этих догадаться, - достаточно обладать маломальским логическим мышлением. Кира в последнее время только по одному поводу способна впасть в столь угнетенное состояние, и повод этот спешит сейчас поразить слух представителей прессы медоточивыми речами по случаю новой коллекции. Иди, иди, милый, мы тебя не держим. Не стоит отвлекаться на такую мелочь, как скверное самочувствие собственной невесты, которое ты сам же ей и организовал.
- Все сказал? – резко осведомился Андрей, не позаботившись о том, что не следует в толпе гостей так повышать голос. - Или еще парочка реплик – домашних заготовок – осталась, которую ты ночью под одеялом репетировал? Сашенька, а ты зеркало с собой в кармане носишь – чтобы периодически любоваться своей самодовольной физиономией? Хлопотно, наверное, всякий раз в гардероб за этим бегать! Ты нарываешься, драгоценный! Очень долгое время уже – ходишь и выпрашиваешь! А я не люблю, когда меня долго просят!
- Я у тебя выпрашиваю? – саркастически улыбнулся Воропаев. – А по-моему, ты все путаешь. Это ты вяжешься ко мне с дурацкими разговорами и намеками и все норовишь галстуком удушить, да никак не получается – из руки выскальзывает. Смотри, какой я сегодня надел – новенький, от Версаче, есть за что ухватиться. Годится?
- Вполне! – ответил запальчиво Андрей. 
- Мальчики! – простонала Маргарита. – С ума сошли – оба! На вас уже оборачиваются... Нашли место... А Саша, между прочим, прав – не по форме высказываний, конечно, а по сути. Андрей, то, как ты поступаешь, с Кирочкой... это...
- Не-до-пус-ти-мо! – перебив, отчеканил разъяренный Жданов. – Я знаю, мама. Поговорим об этом завтра, после совета. Мне пора.
Не взглянув больше на Александра, Андрей отправился к Юлиане и журналистам, на лице – само радушие, внутри – клекот, чернота, гейзер: «Сволочь... Прибью-таки... ПРИБЬЮ КОГДА-НИБУДЬ!»

...А потом – знакомый бурлящий океан. Лица, гул голосов, вспышки фотокамер, музыка, ярко освещенный подиум, приветственное слово от президента, начало показа... Жданов был на высоте, и наверняка никто не догадывался, что он действует и произносит слова на автопилоте. Говорил, улыбался, пожимал мужские руки, прикладывался губами к дамским, мельком ответил довольное лицо отца... Всё – фоном. К чему был прикован – так это к Александру. Вроде и не искал его специально глазами – тот сам попадал в «объектив», как будто случайно. Видел непрерывно - то одинокого, самодостаточного, попивающего мелкими глотками шампанское, то оживленно беседующего с кем-то из светской публики.
...Держал негодяя на невидимом прицеле, жадно следил за ним, будто ждал чего-то...
И дождался.
Распрощавшись с очередной дамочкой, с которой вел пустяковую, судя по лицам обоих, беседу, Воропаев достал из внутреннего кармана пиджака мобильник и отошел в сторону, поднеся аппарат к уху. Андрей к этому моменту как раз отделался от очередного налета журналистов и наблюдал за обладателем галстука от Версаче – удобной во всех отношениях потенциальной удавки – из-за спин гостей.
Фиксировал: морда размягченная, как раскисшее, поплывшее сливочное  масло... Совсем не Сашкина...
«Кому ж ты звонишь с таким блаженным выражением лица, мерзавец?!.»

* * *

...Катя заканчивала липовый отчет в своей каморке, борясь с усталостью и со слезящимися от экрана монитора глазами. Выдохлась по полной. Полдня – беготня с Юлианой, потом еще возня со счетами и платежками, и наконец – последнее вбивание цифр в таблицу завтрашнего доклада на совете.
...Вот и готова «липа». Финальное ее высококлассное, мастерское вранье – она пошла на это только потому, что знала – цель того стоит, как бы  цинично это ни звучало. Узнай завтра акционеры правду о залоге Зималетто – блестящий план от внесенной в него сумятицы и паники мог бы просто не сработать до конца.
Конечно, от этого ложь не перестает быть ложью. Тем не менее есть надежда – со временем Андрей все объяснит своему отцу, раскроет карты, сумеет донести – почему они вынуждены были так поступить. Когда всяческая опасность реально перестанет угрожать компании.
...Ну вот, последние цифры. Два, три, шесть, девять. Точка. Клик в окошечко «Сохранить». Отчет готов. Катя отправила файл на распечатку и откинулась на спинку кресла.
...Всё. Ее долг перед Зималетто практически выполнен. Один день осталось пережить. Один...
...И можно будет взять неделю отдыха и отрешенности – от всего. А потом – новая работа. Вернее – «новая старая». Она уже созвонилась со Шнайдеровым – ее с радостью берут в банк, и не на прежнее место, а рангом повыше и с очень хорошей зарплатой.
...И сгинет безумие, охватившее ее в последние недели – с периодическим нырянием в чан с кипятком. Привыкла списывать все на отголоски, на фантомные боли, но срок для них вышел – финал обозначен завтрашней датой.
...В это смутное, лихорадочное время царствовало сплошное сумасшествие, словно миром правила темная сторона луны.
Вчерашний танец в «Лунной сонате», признание Александра только усугубили ощущение мистики всего происходящего.
...Какая космическая тишина вокруг. Ни души.
...Катя встала, подошла к окну – небо было черным, затянутым тучами, никакой луны. Прячется ночное светило, затаилось. А огни домов напоминают десятки маленьких искусственных лун. И смутно отражаются в стекле контуры фигуры Екатерины Пушкаревой.
...Она и вчера, перед сном, сняв очки, убрав шпильки из волос и тщательно вымыв земляничным мылом лицо и руки, долго смотрела на себя в зеркало. Строгий и бледный облик ей нравился. Нравился впервые в жизни.
...Привет, Пушкарева.
...Оказывается, тебя можно просто полюбить, а не строить планы, как при помощи твоего бедного сердца реализовать свои корыстные замыслы.
...Оказывается, ты такая же, как миллионы других женщин, которым искренне признавались в любви и смотрели с восхищением и волнением, когда тепло перетекало от рук к рукам... и возникала горячая благодарность.
«Спасибо» - хотелось ей ответить вчера Воропаеву на его тихое «Я вас люблю», но, наверное, это прозвучало бы глупо.
...Ничегошеньки ему от нее не надо. Ни липовых отчетов, ни власти, ни попыток держать ее чувства под контролем. Бесполезная она личность для Саши. Как это приятно, странно и ново – быть БЕСПОЛЕЗНОЙ. И любимой.
Катя прижала горячие ладони к холодному стеклу. 
...Сегодня приехал Андрей. Хотел поговорить с ней. Выглядел при этом мрачным и лихорадочным, будто пораженный неведомой душевной болезнью. Его взгляд – испугал. Сплошное напряжение. Морской узел.
...Конечно, это можно объяснить. Для него наступает ключевой момент в карьере, время Ч. Завтрашний совет директоров. То, ради чего он сделал Катино сердце разменной монетой в своей жестокой игре. Подбросил вверх – и оно упало к его ногам. Решкой вверх...
«Я закончила отчет, Андрей Палыч... - устало произнесла Катя, не замечая, что шевелит губами и почти шепчет вслух. – Всё так, как вы хотели...»
...За спиной зазвонил рабочий телефон. Катерина оторвалась от стекла, вернулась к столу и взяла трубку.
- Компания Зималетто, приемная президента.
- Добрый вечер, Катя, - услышала она сквозь помехи в виде музыки и оживленного людского гомона баритон Воропаева.
...Екнуло-таки сердечко.
- Здравствуйте... Александр Юрьевич.
...И голос подводит – осип слегка.
- У вас почему-то мобильник недоступен, - мягко проговорил Саша. – На всякий случай позвонил в офис и, вот чудо, застал вас. Что же вы делаете на работе так поздно?
- Заканчивала дела, - ее тронули сочувственные нотки в его голосе. – А мобильник... Боюсь, он умер, а купить новый просто не было времени.
- Умер? – переспросил, чуть усмехнувшись, Воропаев. – И реанимации не подлежит? Неужели все так безнадежно? Можно ведь отдать его в починку.
- Не примут, - Катерина улыбнулась в трубку. – Аппарат древний очень... из каменного века. Изолентой перемотанный. Он умер от старости, естественным путем.
- Ясно, - рассмеялся Александр. – Значит, и искусственное дыхание не помогло?
- И прямой массаж сердца... то есть батареи – тоже, - поддержала она шутку. – А вы... с показа звоните?
- Да. Всем тут весело, а мне скучно, - доверительно поделился он. – В том, что Милко по-прежнему гениален, я убедился в первые пять минут дефиле, а чем еще себя занять – не представляю. Может, поужинаем где-нибудь?
...Она ждала этого вопроса. Уже знала, как на него ответит, но почему-то ожгло сейчас короткой волной сожаления.
- Александр Юрьевич, простите, но я не могу. Я ужасно вымоталась, еда в горло не полезет, и собеседник из меня аховый. Мне бы только до дома добраться и провалиться в сон. Завтра... сами знаете, какой день.
Катя нисколько не кривила душой – сил общаться с кем бы то ни было у нее не было абсолютно. Подумала с тревогой, что он будет настаивать – хоть на часе, хоть на получасе, под тихую музыку, под легкий коктейль... Но ничего подобного.
- Это вы меня простите, - серьезно сказал Воропаев. – Конечно, вам надо отдохнуть после трудов праведных и перед завтрашним. Я как-то не подумал об этом. А можно мне подвезти вас до дома? С показа я ухожу, мне тут нечего больше делать, а ехать мне все равно мимо Зималетто, и никаких сложностей не составит...
Он замолчал на полуфразе. Молчала и Катерина, пребывая в мучительном затруднении и раздрае.
...Не потому, что ей хотелось избежать встречи. Вчерашние откровения во время танца влили в ее кровь волнение, и оно отнюдь не было неприятным и ненастоящим. Тормозило только желание уже потерпевшего, и не раз, сокрушительное поражение сердца не отпускать ситуацию столь стремительно. Боязнь перед бурным течением. Прививка действует. Хоть и поверила она вчера, что возможен в ее жизни новый этап, но все же срабатывала самозащита: не так скоро. Не сразу. Постепенно...
...Но в конце концов, Александр ни на чем не настаивает, ничего не требует, всего лишь вызвался подвезти ее до дома. На каком основании отвергнуть его предложение? Заявить, что она предпочитает такси – это более... безопасно? Ведь обидит этим человека, ничего плохого ей лично не сделавшего...
- Вы не доверяете мне? – попал Воропаев в унисон ее мыслям. Он был сдержан и спокоен, но совершенно явственно огорчен. – Вы опасаетесь чего-то, Катя? Честное слово...
- Нет, - решительно ответила она. – Ничего я не опасаюсь. Я буду готова минут через пятнадцать.
- Я как раз успею подъехать, - с облегчением откликнулся он.

* * *

...Жданов взял с подноса официанта бокал с виски и понял, что не в состоянии сделать ни глотка – воротило. Он видел, как Сашка закончил разговор по мобильнику, как рассеянно огляделся по сторонам и устремился в сторону гардероба, явно намереваясь покинуть грандиозное мероприятие.
«КОМУ ТЫ ЗВОНИЛ, СВОЛОЧЬ?!»
...Брякнул нетронутый бокал обратно на поднос и устремился вслед за Воропаевым, оттесняя со своего пути воркующих друг с другом гостей и цедя мимоходом сквозь зубы извинения.
...Ничего не соображал – зачем и для чего, одно оголтелое стремление – схватить Александра за плечи, за лацканы, за шею, за что угодно – и не выпустить его из зала. Никуда этот негодяй отсюда не вырвется, даже если понадобится помощь «союзника» - чертового галстука от Версаче, для сдавливания горла!
...Опоясывали раскаленным жгутом дикие, просто смертельные предчувствия.
И – как назло...
- Андрюша!..
...Мама. Пробилась к сыну откуда-то сквозь толпу, глаза испуганные.
- Андрей, куда ты? Показ еще идет, это неприлично! Ты с отцом даже не поздоровался! И потом, нам надо серьезно поговорить!
- Потом, ма, - прорычал он, не оборачиваясь и продолжая прокладывать себе дорогу между разгоряченных тел.
- Андрюх! – как черт из табакерки материализовался Малиновский, уже пьяненький, веселый и удивленный. – Ты за кем гонишься? За Кентервильским привидением?.. Я тут с девочками сговорился, они будут ждать нас ровно в...
...Этому олуху даже договорить не дал – просто отодвинул в сторону, как манекен в мастерской у Милко, продолжая не выпускать из поля зрения воропаевскую спину, уже – вот досада – удалившуюся на приличное расстояние.
...Но звезды на небе нынешним вечером – явно не на стороне Жданова. Навстречу двигалась тяжелая артиллерия – сама Виноградова, и выражение лица ее было отнюдь не дружелюбным. Как-то умудрилась эта хрупкая женщина заполнить собой все пространство.
- Господин Жданов! – произнесла она свирепым голосом. – Могу я узнать, куда ты направляешь свои стопы? Мне этот детский сад и наплевательское отношение к делу осточертели! Одно интервью ты мне уже чуть не сорвал своими проволочками, на очереди еще два – для солиднейших столичных изданий! Я не буду тебе рассказывать, чего мне стоило убедить данных мэтров посетить показ коллекции Зималетто, но если ты меня подведешь – запомни сегодняшнюю дату и пометь ее в своем календаре черной меткой, она останется в истории как последний день нашего сотрудничества!
- Я никуда не ухожу! – выпалил разъяренный Андрей. – Я остаюсь, ешьте меня с потрохами! Я отлучусь НА ОДНУ МИНУТУ! В туалет мне хотя бы выйти можно?!
- Можно, - согласилась Юлиана, сбавив тон и встревоженно к нему приглядываясь. – Несмотря на то, что данное заведение находится в противоположной стороне от той, к которой ты стремишься... Что с тобой происходит?.. Что стряслось?..
...Отвечать не стал, отмахнулся и рванул дальше – по направлению к вестибюлю.
...Вот только сыграло свою зловещую роль темпераментное выступление все затмившей собой госпожи Виноградовой – Александр исчез из обозримого пространства. Успел улетучиться в считанные секунды, растаял – издевающийся призрак-пересмешник... будто не было его.
...Жданов остервенело нащупал в нагрудном кармане мобильный телефон, но «атака» продолжилась, еще более тяжеловесная – отец. Он-то откуда здесь, у гардероба, ведь только что был в эпицентре, возле подиума?! Сговорились они все, что ли?!. 
- Андрей, коллекция великолепная, - голос Павла, как всегда, неспешен и размерен. – Выше всяких похвал. Но вот поведение твое меня настораживает. И что стряслось с Кирой?..
«О БОЖЕ МОЙ!..»
...Кратко, скороговоркой, общими фразами ответил на расспросы отца – а у того поток не иссякал, и стремительные секунды превращались в не менее шустрые минуты, да что там минуты – томительные века!.. Но не деться никуда – подтянулись партнеры и друзья Павла, восхищались показом, благодарили, снова и снова – бесконечные любопытные расспросы...
Наконец, Андрей вырвался из «круговой поруки», сославшись на срочное интервью. Вышел из отеля на улицу – хоть здесь никого! Нашел в телефоне список адресатов, принялся листать и тут же с досадой вспомнил, что Сашкин номер у него не забит – всегда был без надобности. Да и черт с ним!
...Нашел цифры Катиного мобильного. Все то же, терзавшее его весь этот долгий и томительный день: «Данный абонент временно недоступен».
Чертыхнулся и набрал номер приемной президента Зималетто. Длинные гудки. Никто не отвечает...
...В пору не чертыхаться – в пору разнести к чертям все вокруг. Вместе с отелем, с городом-героем Москвой и с третьей от Солнца планетой, на которой ухмыляющийся Сатана правит свой гнусный бал.
...Жданов наконец дозвонился – до охранника. Дежурил в эту ночь молодой и прыткий юноша по имени Гена.
- Катерина Валерьевна? – бойко откликнулся парень на яростный вопрос шефа о своей помощнице. – Ну, как же, была, ушла только что! Буквально минуту назад!.. Нет, такси не вызывала!.. За ней заехал кто-то... на черном джипе...                 
                 
* * *

...Машина Воропаева остановилась у подъезда дома Пушкаревых. Александр заглушил мотор.
...Всю дорогу они молчали, не заводили разговора на отвлеченные светские темы, требующие концентрации и напряжения фантазии, нужного тона... и Катерина опять была благодарна – не вынесла бы она сейчас пустой, вымученной беседы.
Хорошее было молчание – правдивое. Она так истосковалась – по правдивости. По отсутствию вранья.
- Спасибо вам... что подвезли, - Катя улыбнулась и мысленно добавила: «И за молчание».
Александр не стал отвечать на эту реплику – повернулся к ней всем корпусом. В черных глазах его таилась смешинка, разбавленная грустью.
- Катя, вы понимаете, что я за вами ухаживаю? – спросил он так обыденно и просто, словно интересовался ее мнением на предстоящий товарищеский футбольный матч между Россией и какой-нибудь Андоррой. – Или вам просто хочется хохотать над этим – как над величайшим казусом в истории человечества?
...И опять ей понравилось. По-доброму насмешило.
- Понимаю, - она кивнула с самым серьезным видом, покусывая губу, чтобы не расхохотаться. – Только вот я не знаю, как реагировать. У меня опыт... дурацкий. Даже плачевный. Так вышло.
- Я догадался, - отозвался Воропаев, приглядываясь к ней сквозь полусомкнутые ресницы. – Поделюсь – у меня вообще практически нет опыта ухаживаний. Всё как-то обходилось... без этого. И как подступиться – я и понятия не имею. Но подозреваю, что цветы, подарки и открытки не прокатят – вы их ненавидите лютой ненавистью.
- Точно, - Катерина утвердительно и исчерпывающе кивнула. – Только не это. Кажется, стойкая идиосинкразия – на всю жизнь. Ассоциация одна – ложь.
- Не надо лжи, - тихо произнес Александр. – Вы совершенно правы... Ты - права. И сама не знаешь о своей уникальности. Которую трудно, почти невозможно разглядеть. А я смог. И на что-то надеюсь еще при этом. Дурак.
...Потянулся к ней медленно – без порыва и напора, чутко улавливая реакцию. Она не отстранилась. Боковым зрением видела только безлунное ночное небо – больше ничего. Эмоции не поддавались идентификации.   
...Сначала дыхание – прохладное, на этот раз без всяческого привкуса табака, что-то ненавязчивое, с тонким ароматом мяты. Потом – прикосновение незнакомых губ к ее губам. Не требующих раскрыться и впустить в сокровенную глубину. Ласкающих поверхностно и осторожно, почти смиренно, воспринимая тактильный контакт как дар, неведомо за что данный.
...Может, это и подкупило Катю. Разомкнулись, преодолев собственное сопротивление, розовые лепестки, наполненные изнутри горячей кровью и желанием жить.

0

14

28

- Катя... Катенька... Катюша...
...М-м-м-м-м... Это мамин, конечно же, тихий родной голос, ни с каким другим его не спутаешь, значит... Значит, утро, и она не услышала монстра-будильника – так сильно вымоталась...
- Катя... Доченька, просыпайся... Половина восьмого...
Забавно – мама так смущенно слова произносит, будто извиняется за то, что вынуждена вытягивать дочь из сладких объятий сна.
С трудом разлепились ресницы, склеенные за ночь, и зрение вроде как проясняется – фиксирует край шторы и непроглядную темень за окном. И даже уже способна ответить слабым шепотом:
- Спасибо, мамочка, я сейчас...
- Я оладушек напекла, - старается выманить ее из плена забытья Елена Александровна и тут же горестно вздыхает: - Умаялась ты совсем. Что ж это за работа такая? Извела тебя вконец.
...Извела. Извела. Скоро будет другая. Только родителям она скажет об этом позже, вечером, когда все останется позади.
Последний день. Надо как-то его пережить.
- Ты не заболела? – теплая, мозолистая мамина ладонь легла на Катин лоб.
- Нет, нет, - Катерина сгребла руками подушку, подмяла ее под себя. – Все в порядке. Еще минуточку, и я встану, правда.
- Ну, ладно, - мягко согласилась Пушкарева-старшая и вышла из комнаты.
...Хорошо, что она не заметила – наволочка на подушке ее дочки мокрая от слез со всех сторон. Не успела высохнуть.
Такая тяжкая и мучительная выдалась ночь. Катя плакала, заглушая рыдания, чтобы не услышали родители, и периодически проваливалась в забытье. Выныривала из него – и новые потоки слез, целый соленый океан. Не соленый даже – горький... и безрадостный.  Потом – новое погружение в туман и новое короткое его рассеивание. Виражи, вверх – вниз, без страховки. Вертела-вертела подушку, выискивая хоть какой-то сухой кусочек, но его уже не было.
...Вспоминала, как Александр довез ее до подъезда после долгого скольжения по вечерней Москве, когда мягко-мягко, почти неслышно шуршали шины.
Все было так правдиво и замечательно. Спокойно, мирно и немножко забавно. Приятно будоражило легкое волнение в крови, ощущение новизны и искренности. И когда он потянулся к ней с явным намерением поцеловать, это совсем не вызвало отторжения. Понравилась его осторожность, чуткое прислушивание к ее реакции. Готовность в любую секунду отступить, не напирать, не демонстрировать умение и лихость... Не испугать. Очень тронуло. Подалась навстречу, зажмурившись. И пульс участился. Все как надо. Все именно так и должно быть – когда самый старт перед прыжком и никто не знает, каким этот самый прыжок получится.
...Не открыла глаз, когда поцелуй прервался, – слушала свое сердце. Оно в смятении?.. Его удары ощущаются даже в подушечках пальцев... И в барабанные перепонки стучится?.. Да... Да... Так и есть... Значит... Значит...
- Катя, - тихо окликнул ее Воропаев.
Она подняла ресницы – все тот же салон внушительных размеров машины, маленький клоун с раскрашенным лицом подвешен справа от руля, лицо Александра... Во внимательных глазах – сдержанная улыбка.
- Катя, такое ощущение, что вы исследуете сейчас  собственную душу с фонариком.
- Почти так и есть, - с облегчением рассмеялась она. – И как же вы все угадываете?
- Далеко не все, - возразил он, шутливо вздохнув. – Есть вещи, касаемые вас, насчет которых я могу только строить предположения. То, что вы сейчас... не оттолкнули меня, не дает мне права начать задавать прямые вопросы и вызывать на тягостную для вас откровенность.
- Какие вещи... касаемые меня? – пробормотала Катерина. – Что за предположения? Насчет... чего?
- Не сейчас, - мягко, но решительно отклонил дальнейшее развитие темы Воропаев и коснулся ладонью ее руки – легкое пожатие, секундное переплетение пальцев – и отрыв, не стал держать тонкую ладошку в плену. – Завтра у вас очень трудный день, вам надо отдохнуть.
- Да. Последний день Помпеи, - опустив голову, невесело пошутила она.
- Вы не передумали увольняться? – поинтересовался Александр. Кажется, напрягся при этом, голос изменился, стал глуше. 
...Катя помедлила с ответом ровно то время, которого хватило на пару вдохов-выдохов.
- Нет, не передумала.
- Я рад, - кратко и даже сухо отозвался на это Воропаев. Не стал объяснять этой своей реплики - мгновенно сменил тему, плюс переключил на минус, север – на юг: - Я вас люблю... Я неуклюж в этом гораздо больше, чем слон, забредший в посудную лавку. Не беспокойтесь ни о чем, ради бога. Во мне достаточно и чувства юмора, и иммунитета против иллюзий. Говорю это, зная, что вы крайне чуткий и... ответственный за все происходящее человек. Не надо, ни о чем не переживайте. Время все расставит по своим местам.
- Спасибо, - шепнула она, пребывая в полном эмоциональном «цунами», и взялась за ручку дверцы. – Мне на самом деле пора.
- Спокойной ночи, - Александр кивнул.
- Спокойной ночи.
...Она медлила опять, пребывая в необъяснимом оцепенении.
Наконец, стряхнула его с себя, приоткрыла дверцу. Уже почти выбралась из джипа и тут услышала:
- Мне понравилось целовать тебя.
...Как обыденно и просто он умеет говорить такие вещи... Присутствует только внутреннее, глубоко спрятанное волнение, и это сшибает с ног похлеще любого пафоса и высокопарности, стишат в открытках, изобилующих рифмами типа «любовь - кровь», «страстно – напрасно», зайцами-мышатами-медвежатами с блаженно-глупейшими физиономиями, предательскими, лживыми и хитрыми. 
Уже в следующее мгновение Воропаев сухо и деловито уточнил, кажется разозлившись на себя:
- Завтра совет в девять или в десять? Я запамятовал.
- В десять...
- Спасибо, - быстрый взгляд в ее сторону, горячий, полыхающий. И беглая холодная улыбка – будто для остужения этого своего взгляда.
...Машина, взревев мотором, резко и красиво развернулась на рыхлом, подернутом черной ржавчиной подобии снега и исчезла.
...Катя побрела к подъезду все той же тропой, которой возвращалась после свиданий со Ждановым... Тогда ошалелая была, ноги заплетались, как у алкаша, таранила на своем пути деревья... Сейчас шла ровной походкой, несмотря на сумятицу в мыслях и чувствах, обходила наледи – чтобы не поскользнуться. И код на двери набрала правильный с первого раза, не то что в далеком и шальном декабре... когда никак не могла вспомнить порядок цифр... то ли три, пять, ноль... то ли ноль, пять, три... то ли пять, три, ноль...
...Вяло поклевала на кухне жареную картошку, глаза слипались. На расспросы родителей отвечать сил не хватало, только «да», «нет» и «не знаю», и те скоро отступились от дочери. Ушла к себе в комнату, вяло переоделась в пижамку, сунула нос за штору – сумрачно, безлунно... И упала на постель как подкошенная. Вроде как уснула сразу мертвецким сном. Только вот проснулась через совсем небольшое количество времени и обнаружила себя лежащей на спине и захлебывающейся от слез... Захлебывающейся - в прямом смысле этого слова. Как утопленник, погружающийся из-за неумения плавать в безжалостную морскую пучину.
Быстро перевернулась на бок в инстинктивном стремлении выжить, ибо соленая влага затопила дыхательные пути. Глухо кашляла в подушку, пытаясь отдышаться, и наволочка стремительно намокала. А слезы, из-за которых едва не потеряла способность дышать, продолжали литься – как прорвало.
...Устала, наверное. Просто смертельно устала за последние дни, ищут выхода и раскрута взвинченные нервы. Отдохнуть бы ей... Ну, ведь немного осталось – один-единственный день...
А за окном, кажется, ветер поднялся и гудит в водосточных трубах. А днем все было так спокойно в природе.
...Чтобы успокоить себя и как-то настроить на позитивный лад, сонно хлопая влажными ресницами, стала вспоминать слова Александра про то, что ему нравится целовать ее. Странно и ново... приятно. Сказал – и рассердился. Недовольный собой, живой... во многом ставший понятным. С кучей комплексов и всего наносного, щитов всяких защитных... но не фальшивый. Интересно будет... открывать его дальше как личность. Если будет, конечно, какое-то... продолжение. Если он сам захочет.
И что-то твердо подсказывает – непременно захочет.
...Утихомирилось дыхание, и сон сморил по новой – улыбалась, когда засыпала. Полчаса прошло или от силы сорок минут – опять очнулась в безмолвных рыданиях, хлюпающая носом, сопливая и жалкая. Опять унимала себя мыслями о неизвестном и оттого еще более притягательном будущем, о вопросах без ответов, о белых страницах жизни, которым только предстоит быть заполненными звуками и красками...
...Действовало. Ныряла, успокоенная, в объятия Морфея. Но жестокие пробуждения с горячим и мокрым лицом в не менее горячей и мокрой подушке продолжились до пяти утра.
...Наконец, Катя рассвирепела на саму себя. Села на постели, ожесточенно утерлась краем пододеяльника. Да что же это такое?!  Помимо непрекращающегося солено-горького дождя – тупая боль в области сердца и колючая, космическая тоска. ДА ХВАТИТ!
...Уставилась воспаленными от слез глазами во все тот же черный проем между шторой и стеной, в котором еще не начал заявлять свои права рассвет. В приказном порядке призвала себя к прекращению сумасшествия. Досчитала до двадцати - и тихо обвалилась в бессчетный раз на истерзанную подушку – домучивать эту такую непонятную и трудную, неизмеримо долгую ночь.

* * *
       
...Услышав от охранника Гены, что за Катей заехал НЕКТО на черном джипе и умчал ее в «безоблачную даль» (определение направления подсказала больная фантазия), Жданов вдавил кнопку отбоя на мобильнике с такой силой, что просто странно – как она не выскочила с противоположной стороны корпуса аппарата. Вернулся в отель забрать в гардеробе пальто, успел нарваться на счастливо улыбающегося хмельного Малиновского, тем не менее не совсем потерявшегося в пространстве и во времени и способного более-менее оценивать происходящее, поскольку озабоченно поинтересовался:
- Андрюха... Ты откуда такой распетрушенный?.. То есть... куда?..  Че происходит-то?
Вместо ответа Жданов посмотрел на него так, что Роман Дмитрич протрезвел на определенное количество промилле и, философски пожав плечами, устремился в зал для показа, где светло, тепло, празднично и никто не напрягает.
...А Андрей, едва попав в рукава пальто, - прочь из отеля, в сырой и промозглый, неласковый март с мрачным небом, в котором этим дьявольским вечером перегорели разом все «светильники» - и большой, и малые.
Сел в машину – тоже черный джип, похожий на тот, который увез Катю. Только, в отличие от ТОГО, осиянного ее улыбкой и теплом, - пустой и холодный, мертвый. Когда-то она сидела здесь, на переднем сиденье, и целовала его руку, и молила неведомо кого, чтобы «вечер не заканчивался никогда». И жар разливался по салону, запотевали от захлебывающихся эмоций стекла, и сам он, Жданов, велся на бездумное ликование, на младенческую какую-то радость, когда – глупый экстаз от того, что просто приник к источнику с теплым молоком, и мир перестал казаться чужим и враждебным.
...Все прошло, все выветрилось, безжалостно исторгнуто, насмешливый колючий вихрь царапает щеки, лоб, ладони... и нутро.
...Она с Сашкой сейчас. И лепетать свое жалкое «не может быть», равно как и кричать об этом на всю ивановскую, так же глупо и бесполезно, как пытаться достучаться до небес с яростным требованием повернуть время вспять, в ту точку отсчета, когда еще не существовало НЕВОЗВРАТА.
Понятен теперь насмешливый прищур Воропаева, сквозь полусомкнутые ресницы – взгляд победителя. Наконец-то он выиграл. Первый – в их извечном соперничестве. Насытившийся вдвойне алой от растворенной в ней ревности кровью вампир.
...И если бы только соперничество! НЕТ! Он увлечен Катей на самом деле – ВОТ ЧТО СТРАШНО. Пики – извечная Сашкина масть – вышли в козыри в данном раскладе. Сверху колоды – черный король с посохом... с трезубцем...
...Катя!..
...Андрей жал и жал на педаль, заносило на скользких поворотах, но не замечал ничего. Опущено окно, и влажный поток бьет тугой струей, почти оглушил и заморозил ухо («здравствуй, менингит!»).
...Катя, Катя, Катя, Катя... КАТЯ!
...Понятен теперь ее отключенный весь день мобильник. Даже после того, как он ЯСНЕЕ ЯСНОГО сказал, что ему необходимо с ней поговорить – срочно! Но нет – она пожелала остаться недоступной... И этот взгляд ее невидящий – сквозной, и папки с важными бумажками в руках, и прямая спина, не оглянулась, когда дверцы лифта смыкались...
...Кретин!
Идиот со стеклянным мышом в портфеле! Прямо сейчас – достань и разбей! Чтоб зазвенело и посыпалось! И захрустело потом – под шинами!..
...Еще один резкий поворот – занесло, но удержал ревущую махину. Куда едет?.. Что за район?.. А черт его знает! Хотя... 
...Господи, это ж ТА САМАЯ остановка. Катина. Где ждал ее, перед тем как повезти в преисподнюю. В смысле – в отель. Где чаши весов были еще равны, жизнь и смерть колебались, периодически перевешивая друг друга и словно бы умоляя тысячу раз подумать перед тем, как сделать следующий шаг.
...Ударил по тормозам, машина ткнулась в бордюр и остановилась как вкопанная.
И - тишина. Но только снаружи – не внутри. Внутри – испытания на ядерном полигоне. Вернее, на полигонах – во множественном числе. Ибо полигоном служит каждая клетка организма.
...Ну вот ты и приехал, Жданов. И ярость свою тебе выплеснуть некуда. Было бы, наверное, подарком судьбы, если бы в стекло постучалась сейчас развеселая компашка – те самые недоумки, оскорблявшие Катю. С каким наслаждением полез бы ты в драку, и на этот раз вообще было бы неважно, пять это человек или двадцать пять. Пусть бы отметелили – душу бы отвести... по полной...
...Только пуст тротуар, редкие тени прохожих да вялое подгавкивание собак.
...Где же вы, Валерий Сергеич, с вашими тяжелыми пакетами? Почему не идете мимо, почему не выхватите острым взором в бледном свете фонарей мою «карету» с одиноким кучером – стеклянной крысой?.. Не уговорите немедленно отправиться к вам домой – туда, где Катя?.. Я бы до утра под сомнительное зелье слушал ваши истории о том, как вы с товарищем по лесу мотались и аукали друг друга. Только бы знать при этом, что Катя там, неподалеку, всего лишь за тонкой стенкой...
...Хотя... Там ли она?.. Кто знает, куда повез ее извозчик-победитель на своем «черном воронке»?..
...Проклятье. Да нет, всего лишь – получай то, что заслужил.
...Не идет мимо Валерий Сергеевич – тоже не щадит. Никто не щадит.
Андрей вышел из машины, шваркнул дверцей и пошел по направлению к Катиному дому. Низачем. Просто шел на огни – один под черным небом, по нежилой Земле. Шел стремительно, и не в обход по тротуарам, а по прямой, по чавкающей грязи с комьями снега, через преграждающие дорогу цепкие кусты.
...Остановился у подъезда под окнами. Какое из этих, на четвертом этаже, Катино?.. Вон то – светящееся или вон то - темное?.. Трудно определить. Еще труднее – дышать этим влажным мартовским воздухом, какие-то хрипы в легких, как у заядлого курильщика, а он ведь совсем не курит...
...Откуда ни возьмись, среди полного штиля – вдруг резкие порывы ветра. Они заставляют взглянуть в небеса – все та же беспросветность.
...Смейтесь, тучи, над Андреем Ждановым – он любит девушку, которую потерял. Вот он, под ее окнами – вам хорошо видать сверху? Жаль, что сейчас не месяц май, вы бы, тучи, хохотали не безмолвно, а раскатным громом, и кривые ухмылки-молнии разрезали бы небо вдоль и поперек. Смейтесь все – люди, звери, деревья, цветы! Хохочите! Надрывайтесь! Смейся, друг Малиновский, накачиваясь виски под щебет девочек! За тобой не заржавеет – будешь кататься по полу! Ржач же - Жданов под балконом у дамы сердца, прямо испанский дон, вот только опять забыл – ГДЕ У НЕГО МАНДОЛИНА!
...Смейся и ты, Сашка, черный ворон. Слышу твое «кар-р», «кар-р» откуда-то совсем неподалеку – кажется с ветки ближайшего тополя. Давай, не стесняйся, глумись. И ты, Катенька... смейся тоже... веселись... В последний раз я видел тебя по-настоящему веселой и счастливой  сто лет назад, когда ты мечтала, чтобы вечер не заканчивался никогда. Но он закончился. Всё закончилось... 
...А ветер бушевал, рвал полы пальто и гнал по асфальту с грохотом кем-то брошенную банку из-под пива. Она, банка, тоже хохотала.
...А сам – не расхохотался над собой. Впрочем, и не разрыдался. Достал из кармана мобильник, набрал городской номер Пушкаревых.
- Добрый вечер, Елена Александровна. Простите за поздний звонок. Можно Катю?.. Уснула?.. Нет, нет. Не надо будить. Ничего срочного. Простите еще раз. Всего доброго.
...У себя. Спит. Значит – вон то окно ее. Которое темное. Счастье...
...А ветер тасует ночные облака, разгоняет их по углам. И как по заказу – проявляется на хмуром небе огромный, величественный лунный диск. Всего на мгновение – перед тем как скрыться под очередными наплывающими тучами. Видны темные пятна кратеров. Где-то там, далеко – море Кризисов. Океан Бурь. Всполохи неведомых науке огней. Жизнь...   
...Андрей брел обратно к машине с бездумной и сумасшедшей улыбкой на лице. Уверовав в невозможное.
«Кать... не отдам. Никому».

* * *

- Совсем забыла – Жданов ночью звонил, - сообщила Елена Александровна, ставя перед дочерью тарелку с пышными оладьями.
- Жданов?.. Ночью?.. – изумилась Катерина (короткий озноб по телу).
- А чего ты удивляешься-то? – хмыкнул Пушкарев, с удовольствием швыркая чаем. – Будто он раньше тебя по ночам не вызванивал... наглец!
- Ну, не совсем ночью – поздним вечером, - уточнила мама, - ты ведь рано вчера уснула. Я спросила, очень ли срочно, надо ли тебя будить. Ответил, что нет...
- Сообразил, слава богу, эксплуататор, - снова ворчливо встрял отец. – А вообще – ну никак до твоего начальника, Катюха, не доходит, что дела днем делаются, а не ночами! Вот по всем статьям хороший мужик – герой, вояка, собеседник отличный! – но как командир батальона...
- Ты хотел сказать – как президент компании, - вздохнув, перебила его Катерина. – Не надо, пап. Сегодня ведь совет директоров, а я Андрею Палычу даже отчет не успела вчера показать. Конечно, он переживает. Наверное, звонил мне на мобильный, не зная, что он из строя вышел.
- А вот тут ТЫ неправа! – грозно нахмурился Валерий Сергеевич. – Командир... то есть президент... тьфу!.. Неважно!.. Имеет полное право получить отчет о проделанной работе в обозначенные сроки! Надо было тебе самой ему позвонить и доложить, как обстоят дела!
- Конечно, я не права, - кротко согласилась Катя, дожевывая оладушку. – Исправлюсь, честное слово. Мам, пап... Я вам кое-что расскажу, когда с работы вернусь. О... Ну, в общем, о некоторых переменах в моей жизни.
- Переменах? – испугалась Елена Александровна и осела на стул, машинально придерживая на плече кухонное полотенце. – Случилось что-то?
- Проблемы? – растерялся, сразу забыв о начальническом тоне, Пушкарев.
- Нет, нет! – Катерина от души улыбнулась им обоим, таким трогательным в этом своем извечном страхе за дочь. – Ничего фатального! Просто поделюсь некоторыми планами. Мамочка, спасибо за такую вкуснотищу, мне пора бежать.
...Быстренько скрылась в своей комнате, одевалась по-солдатски, почти за сорок пять секунд («гордись, папа»), дабы избегнуть дальнейших вопросов – пусть родители привыкнут к мысли о неких переменах. В дверях квартиры столкнулась с Зорькиным (как раз собирался надавить на звонок), сонным и всклокоченным, явившимся на традиционный утренний «прокорм».
- Ты куда несешься, Пушкарева? – Колька вытаращил глаза. – Где пожар?
- Не пожар, Коль, совет директоров, - сообщила, приглаживая на ходу волосы, Катя. - Мой последний день в Зималетто. Родителям ничего не говори – я сама, потом. Пропусти, я опаздываю. Оладушки – там, - указала рукой в сторону кухни.   
- Черт... совет! Я и забыл! – хлопнул себя по лбу Николай. – Слушай, ты мне все расскажешь в подробностях, как прошло, а?.. Слушай, а с отчетом-то все тип-топ?.. Слушай...
Последнее «слушай» уже было обращено к Катиной спине – она бежала вниз по ступенькам, не оглядываясь. Зорькин почесал в затылке и побрел, как собачонок, - на дивный запах сдобы.

...Жданов сумел забыться рваным сном только под утро (снились тополя и вороны, вороны и тополя... А еще - как в глубоких лунных кратерах из сухой земли вырастают диковинные желтые цветы, напоминающие земные розы, и капли на них – как роса... Это на Луне-то?..). Разумеется, подскочил на постели слишком поздно – за час до совета. Кляня себя последними словами, в ванной брился и чистил зубы одновременно. В голове – колокольный перезвон, и отнюдь не Благовест, а что-то поминальное. Отчаянно хотелось кофе, но не было ни минуты свободной. Уж как есть...
...Садистски медленно тащился вниз лифт.
«Катька... Только бы успеть повидать тебя до начала совета... Хоть несколько минут... КТО-НИБУДЬ, сделай, пожалуйста, чтоб было так!»   
...Мольба осталась безответной. Андрей попал на одной из дорог в жесточайшую пробку и в итоге ворвался в конференц-зал две минуты одиннадцатого – когда все были уже на местах (кроме Киры). И родители. И похмельный Ромка. И Кристина в новой несусветной шляпке. И хитренько осклабившийся Урядов. И расслабленный, вальяжный Воропаев в вопиюще красном галстуке (души – не хочу). И... Катя. В милом сером костюмчике, собранная, серьезная, бледная. Изумительная. Родная. Единственная. Неповторимая. 

* * *

...Спустя два часа все было закончено. Катин блестящий доклад прошел на «ура». Всегда сдержанный на проявления эмоций Павел улыбался, вертя в руках карандаш (делал в блокноте кое-какие заметки, задавая Катерине по ходу ее речи вопросы по существу). Скупо поблагодарил:
- Хочу выразить признательность за работу нынешней команды. Очень доволен и очень горжусь.
- А не надо было сомневаться в собственном сыне, - шутливо попеняла ему счастливая Маргарита.
- Ошеломиссимо, - твердил время от времени цветущий Георгий Юрьевич, косясь на коленку хихикающей Кристины.
- Мы старались, Пал Олегыч, - поспешил напомнить о себе, любимом, Роман.   
- Браво, - вымолвил одно-единственное слово обыденным тоном Александр, с самым что ни на есть потусторонним видом попивая кофеек.
...А Катя просто присела на свое место и вытерла ладонью лоб – заметно, как нелегко далась ей сегодняшняя речь.
...Андрей молчал. Просто – смотрел на нее, не отрываясь. Просто – пропадал. Он даже не понял толком, не уразумел, что их блестящий план сработал, что залог Зималетто «Ника-моде» так и остался тайной, что теперь каких-то несколько недель окончательной расплаты с долгами – и с провальным этапом в истории компании будет покончено навсегда.
...Катя, Катенька...
...И – как ушат воды на голову... Голос отца:
- Екатерина Валерьевна, что это значит?..
В руках у Жданова-старшего – лист бумаги, вынутый из папки с отчетом.
- Это... мое заявление об увольнении, - объяснила, поправив очки, Катя. – Я сочла необходимым уведомить о своем уходе акционеров.
- Но почему? – Павел смотрел на нее пристально удивленно и с огорчением. – После такого блестящего результата?.. Не понимаю. Вас не устраивают условия работы? Заработная плата? Имели место какие-то конфликты с руководством?
- Нет, - решительно отмела предположения Катерина. – У меня нет никаких претензий к руководству, меня все устраивало. Просто так сложились обстоятельства. Таковы мои личные планы.
- Жаль, - вякнул Урядов, чьего мнения вообще никто не спрашивал.
- Жаль, - желая соответствовать мужу, явно огорченному уходом Пушкаревой, повторила Маргарита.
...Воропаев хранил молчание, чуть склонив голову набок и опустив ресницы – не расшифровать, что таил его взор.
...Листающая журнал мод Кристина как раз наткнулась на платьице своей мечты, поэтому вообще все пропустила мимо ушей.
...Малиновский косился на Андрея, пытаясь словить его взгляд, но тщетно.
- Ну, что ж, - проговорил, наконец, Павел. – Держать вас, Екатерина Валерьевна, мы не имеем права, можем только сожалеть. Большое вам спасибо за проделанную работу. Ваш вклад в развитие Зималетто трудно переоценить. Удачи вам.
- Спасибо, - Катя поднялась, суетливо подхватив собственную папочку с бумагами, и тут же спохватилась: – В смысле... я могу идти? Я так поняла... основной вопрос... закончен? Исчерпан?..
- Да, - подтвердил Павел.
- Да, - тут же оживленно подхватила Маргарита. – У нас на повестке еще один наиприятнейший вопрос – свадьба Андрея и Кирочки! Несмотря на то, что она сейчас нездорова, мы не можем не воспользоваться случаем, чтобы обсудить кое-какие детали!
- И это будет ошеломиссимо! – живо откликнулся, вновь возжелав напомнить о себе, Георгий Юрьевич.
- До свидания, - Катя бегло улыбнулась и направилась к выходу из конференц-зала.
...Открылась-закрылась дверь. Всё.

...Всё. Звуки, слова, оживленный бубнеж – пронзительные и болезненные - скальпелем терзали барабанные перепонки, царапали сердце, сверху вниз.
...Ушла. Ушла – как обещала, выполнив свою неподъемную миссию. А он и забыл совсем  об этом ее обещании - уйти сразу после совета... ДУРАК!
Андрей вскочил и ринулся прочь, выдрав себя из плена оживленного бубнежа про свадебные церемонии.

...Катерина прятала в сумочку рамку с фотографией мамы и папы, когда Жданов ворвался смерчем в каморку. Неловкое движение – и полетела сумка на пол, посыпалось из нее всяческое барахло.
- Катя...
...Не дал опомниться ей – ни полсекундочки. В два шага преодолел расстояние. Схватил, сграбастал, сжал так, что даже охнуть у нее недостало ни времени, ни сил. Бормотала только интуитивно:
- Ну, не надо... не надо...
- Люблю тебя...
...Хриплый шепот, поцелуи – куда придется... В щечки, в краешек губ, в макушку, в шею, в воротник...
- Андрей, не надо... – перепуганная, обездвиженная, парализованная, изумленная...
...В воротник, в шею, в макушку, в краешек губ, в щечки...
- Я люблю тебя, слышишь?!
- Господи...
Она бормочет опять что-то и теряет очки – валятся куда-то на пол, кажется – хрустят уже под ногами, под чьими именно – непонятно...
- КАТЬКА!
...Жадные, дерзкие руки – прямо под кофточку, к голой, беззащитной спине, к так и не свершившемуся до сих пор... к вожделенному, по чему истосковался и столько навоображал...
- Никуда ты не уйдешь – слышишь?! Я объясню тебе... сейчас... всё...
- Отпусти... – Катин голос крепнет, кажется – возвращается разум, и сопротивление становится яростней. – Да отпусти же!.. – она заколотила его по плечам. – Отпусти!..
- Отпусти ее.  Кажется, тебя попросили об этом достаточно отчетливо.
...Последняя фраза – ледяная в своем спокойствии - принадлежала Воропаеву. Это он открыл дверь в каморку.
   
28

...Именно в тот момент, когда Катя покинула конференц-зал, а Маргарита с Кристиной оживленно защебетали о предстоящей свадьбе, последний паззл в затейливой головоломке лег в сознании Александра Воропаева на свое законное место. Сошлись «дебет» с «кредитом», решилось уравнение с тремя неизвестными, белых пятен не осталось.
...Все время, пока длилось совещание, он просидел полуопущенными ресницами – для окружающих создавалось впечатление, что Сашка смотрит в стол и совершенно погружен в себя. Но это было не так. Смотрел он на Андрея Жданова. Не отрываясь. Следил за малейшим изменением в мимике его лица. Явно не догадывающийся, что находится под пристальным «видеонаблюдением», Жданов-младший, в свою очередь, не спускал глаз с Катерины, и взгляд его был не менее рентгеновским. Облучающим.
Когда Павел заговорил о Катином увольнении, Андрей явственно оцепенел. Напрягся. Рука, машинально постукивавшая шариковой ручкой по папке с отчетом, застыла.
«Был я светел, будто день, стал я черен, будто ночь...»
...Нет, не совсем тут годится розенбаумовская строка. Не черен стал – цвет лица не изменился, только черты его заострились, будто обвел кто контуры карандашом – с нажимом. И в глазах... Ярость?.. Полубезумие?..
...Ушла Катя, зачирикали дамы – Андрей сидел, как сидел, не шелохнувшись. Потом вскочил и бросился прочь, никому ничего не сказав.
...Александр глядел на закрывшуюся дверь. Давил ее взором, как поршнем.
- Куда это он? – первым среагировал, нахмурившись, Павел, обращаясь почему-то к Малиновскому.
- Не знаю, - пробормотал, сам обескураженный донельзя, Роман. – Может, чего вспомнил... Срочный звонок, там... этим... пос...
- Поставщикам, - кивнул  с непроницаемым лицом Жданов-старший. – Разумная версия. Только она все равно не объясняет, почему надо убегать молча, не говоря ни слова, с совета директоров, словно господин президент компании тут один, а все остальные – только призраки, которые ему привиделись.
- Ну, Паш... – Маргарита, тоже, судя по всему, обеспокоенная странным поведением сына, тронула мужа за рукав. – Ну, мало ли... Он объяснит потом... Раз побежал – значит, это важно для него... Ой... – она нервно провела ладонью по лбу и, противореча сама себе, с тревогой добавила: - Да не случилось ли, правда, чего?..
- Я выясню, в чем дело, - Воропаев поднялся с места, достав из кармана трубку. – Мне все равно надо покурить, а Кристиночка и вы, Маргарита Рудольфовна, не выносите запах табака.
...За дверями конференц-зала Саша тут же сунул трубку обратно в карман. Курить он не собирался. Шел, ведомый сложенными в сознании фрагментами паззла, - шел увидеть мозаику целиком.
...И увидел. Вернее, сначала услышал, едва оказался в президентском кабинете.
«Отпусти! Да отпусти же!.. Отпусти!..»
...Отчаянные Катины возгласы из каморки. Александр рывком распахнул дверь в маленькую душную «обитель» без окон. Будто черной раскаленной лавой залило – с ног до головы.

- Отпусти ее.  Кажется, тебя попросили об этом достаточно отчетливо.
...От Сашкиного голоса, наждачно-колючего, тихого, отчетливого, весом в тонну, Катя вздрогнула, напряглась, а Андрей стремительно обернулся. Катерину при этом не отпускал – крепко держал за запястье. Бросил прямо в неподвижное, скрыто-яростное лицо Воропаева:
- Пошел вон.
- Отпусти ее, - хладнокровно повторил Саша. – Не утомился еще - перемалывать своих жертв челюстями?
...То еще было «хладнокровие». Тихий и незримый, но ощущающийся на температурном уровне вселенский взрыв. Вдребезги разбились, разорвались в клочья, разлетелись галактики.
- Убирайся, - тоже не повышая голоса, проговорил Жданов (еще пара галактик беззвучно воспламенилась и осыпалась искрами). – Никто тебя сюда не звал.
- Тебя тоже, - не замедлил с ответом Александр. – Там свадьбу твою обсуждают, волнуются – куда это жених испарился, никак не выбрать без него размер и цвет бабочки, а также колер жениховских ботинок. Ты зарвался, дорогой мой. Больше того – ты оборзел. Ты чем-то так довел свою невесту, что она сутками из дома не выходит и на звонки через раз отвечает. Ты хоть раз поинтересовался, как она и что с ней? Или был слишком занят – морочил голову следующей по списку безвинной душе?..
- Ты специально говоришь о том, о чем и понятия не имеешь? – выдохнул, полыхая почерневшими глазами, Андрей. – Ты... в последнее время нарочно лезешь, куда тебя не просят... с грацией бронтозавра?.. Суешься в чужие жизни, чужие судьбы... печальный, благородный герой, непонятая личность, заманчивый мистер Икс... Хорош – по всем статьям, но вот беда – только на фоне меня, подлеца. По-хорошему прошу – УЙДИ!
Жданов при этих словах непроизвольно с силой сжал Катино запястье, и она, растерянная, растрепанная, ничего не понимающая, взмолилась:
- Пусти... Больно!
- Отпусти ее! – Александр не повысил голос – только напор усилил, закрутил намертво пружину. – Ты из нее выкачал, что мог, напился крови... хватит. Убери свою поганую руку.
...Жданов убрал «поганую руку», выпустил ладонь Катерины – только для того, чтобы ухватиться за красный «тореадорский» галстук Сашки и одним резким движением придать бывшему будущему родственнику направление – в распахнутую дверь, прочь из каморки. Сила толчка была такова, что Воропаев не избегнул бы падения навзничь, если бы не удержался чудом на ногах, успев ухватиться за край президентского стола. Андрей вышел вслед за ним – Александр успел выпрямиться. И снова – лицом к лицу. Глаза в глаза.
- Я тебя предупреждал, - Жданов говорил коротко, отрывисто, сдавленно, с мини-паузами – подводило прерывистое дыхание. - Я просил тебя – избавь меня от своего пристального внимания к моей персоне, от бесконечных комментариев, которыми ты просто болен в последнее время!.. Увлекись хотя бы рыбалкой – это успокаивает... даже тех, кто заколебался в идиотской своей и навязчивой затее – перестать быть вторым, стать, наконец, первым!.. Победить!.. Катю выбрал орудием? Выбор – самый неудачный из всех возможных... Катя – моя... Во всем остальном первенство уступаю – забери и подавись... Жри... На каждом столбе готов написать – «Александр Четвертый Великолепный, а Андрей Жданов – мразь подзаборная!..» Только - не лезь больше!.. И с Кирой я разберусь – без тебя, повинюсь в том, в чем виноват, – тысячу раз!.. И это наше с ней дело. Уймись. И УБИРАЙСЯ!
- Это я хотел быть первым? – лицо Воропаева изменилось в секунду, тоже заострилось «по контуру», проявилась сила в руках – легко отбросил от себя Жданова. Тот не ожидал столь мощного напора и агрессии, потому и отшвырнуло его с такой легкостью, без сопротивления, на стену. Оказалась задетой какая-то дурацкая репродукция под стеклом, обрушилась на пол - и брызнули осколки... Яростью пропитан воздух. – Это я хотел быть первым?! Ты... смеешь произносить такое, словно забыл... как чуть не угробил себя и меня... ЗАТЯНУВ ПРЫЖОК! Как готов был сдохнуть, сука, только не уступить... И ты выиграл – нервы сдали У МЕНЯ... Я испугался – не за себя, за родных людей... А ты – нет, тебе было наплевать, на все наплевать, кроме как на звание победителя!.. Чтобы Соня целовала – ТЕБЯ... Сволочь!.. По людям – каблуками, как по паркету... всю жизнь... тварь... Скольких уже сломал – не сосчитать!.. Хватит... Эту девушку... Катю... я тебе дальше калечить не дам... Ее – нет... Нетрудно сложить дважды два – ты влюбил ее в себя, чтобы она пахала за тебя на износ и прикрывала твои грешки... и Зималетто вытаскивала из ямы, куда ты самолично спихнул компанию наших родителей... Писала тебе сладкие сказочки на ночь – вроде той, что мы сейчас слышали на совете!.. Отчет... Припудренная сахаром липа!  Не от Кати я узнал об обмане – не таращи глаза... в «Вестнике» прочитал. А молчал – не ради тебя. Ради нее. Потому что... – Сашка наклонился над Ждановым, который то ли от неожиданности, то ли от изумления, то ли еще по какой причине остался прикованным спиной к стене, обездвиженным и даже не пытался привести себя в полноценно вертикальное, устойчивое положение. - ...потому что она стоит целого мира. Ста таких миров. И ты не прикоснешься к ней больше... Слышишь меня?.. Ну, чего онемел? Перетрухал? Опасаешься - к Пал Олегычу сейчас побегу, глаза ему раскрою на твои махинации и на залог семейного бизнеса?.. Не бойся. Не побегу. Повторяю – не ради тебя!
...Но Андрей, казалось, и внимания не обратил на слова Воропаева о заложенной компании. Был явно вышиблен из колеи, в лице - потрясение, едва смог оторваться от стены, выпрямиться, но заговорил не о Зималетто – нет...
- Затянул прыжок... – повторил Жданов, словно под гипнозом. – Затянул прыжок... Я ЗАТЯНУЛ ПРЫЖОК?! 
- Нет – Папа Римский Бенедикт! – Александр держал его на привязи, прикованным к взгляду-гарпуну. – Дурачка решил состроить? В склероз сыграть? Или и впрямь забыл о таком пустяковом эпизоде в своей бурной молодецкой жизни?.. Не удивлюсь! Подумаешь – чуть не угробил себя, не оставил родителей безутешными – зато выиграл! Зато – ПЕРВЫЙ!.. Ненавижу...
- Значит, ты... – Андрей сделал по направлению к нему крохотный шажок. Опять на равных, глаза – на одной горизонтали, от перекрещивающихся молний вот-вот сработает электрическая реакция, замкнет полюса. – Ты затягивал прыжок, думая... что тяну его я?!.
- Хватит! – разозлившись еще больше (слова-льдинки разве что не сыпались на пол с глухим стуком), рубанул Сашка. – Идиота не изображай! Я, конечно, знал, что ты на многое способен ради удовлетворения собственных амбиций, но... все-таки не ожидал, что, хвастаясь перед парнями, что попробуешь затянуть прыжок,  ты пойдешь до конца... и не дернешь за кольцо, пока этого не сделаю я!.. Так и не спросил тебя... свершив это безумство и победив, ты ПОЧУВСТВОВАЛ СЕБЯ БОГОМ?.. Думаю, да. Думаю, это и подвигло тебя дальше – топтать всех подряд ради достижения своих целей. Потому что твой жизненный девиз укрепился окончательно: что позволено Юпитеру, не позволено быку... И раз ты ЮПИТЕР, можно давить – любую мелкую помеху, вставшую на пути. Ты...
Договорить Воропаев не успел. Собственные слова, бросаемые в лицо Жданова, казались ему такими тяжелыми и убойными в своей убедительности, что выбраться из-под них, да и просто пошевелиться по определению противнику было невозможно. Поэтому он никак не ожидал какого-то ответного выпада со стороны этого самого противника. И даже не понял, как в мгновение ока оказался у противоположной стены, у входа в кабинет со стороны приемной, прижатым за плечо жесткой, цепкой рукой Андрея. И – поток слов... горячих и тихих, сдавленным голосом (совсем не ждановским извечным «на разрыв»), и - страшных:
- Сашка, Сашка... Я понял твою проблему... Ты никогда не даешь в морду обидчику – ты устраняешься, уходишь в себя, забираешься в берлогу и там копишь свой яд... И тогда – ушел с аэродрома, не оглянувшись, самоустранился, никогда там больше не появлялся, а вскоре улетел в Лондон, и всё, история быльем поросла... Возвращаться к ней не было никакого резона... И ты жил с этим, носил в себе это и вырастил свою ненависть до размеров опухоли... неоперабельной... НЕ СОБИРАЛСЯ я затягивать прыжок дольше позволительных нескольких секунд!.. Ловил адреналин – не отрицаю... Есть во мне такой... изъян – не изъян, понимай как хочешь... Я видел тебя в прыжке, мы были недалеко друг от друга... Ты попал в поток, тебя развернуло ко мне спиной, потом лицом... Я был чуть выше... Я держал контроль над высотой, четко держал, но не мог понять, как у тебя... Тот самый поток крутанул тебя в тот момент, когда должно было пойти раскрытие... Я не видел, предпринимал ли ты попытку дернуть за кольцо... Что-то неестественное было в твоей позе, что-то не так, и я подумал... подумал, что что-то не сработало. Черт его знает... Оторвалась втулка вытяжного парашюта, и он остался в кармане ранца... или еще какая-то ерунда... Ведь это была новая для нас парашютная система, как сейчас помню - «Талка-М»... Да мало ли что могло стрястись! Я не понимал, почему ты не приводишь в действие запасной... что вообще с тобой происходит, в сознании ли ты!..  Да что я там мог разглядеть и уразуметь – в потоках! И всё это – секунды, надо было срочно и мне дергать за кольцо, а я всё медлил... Я ничего не мог – в воздухе, ничем тебе помочь во внештатной ситуации, более того – не мог даже приблизиться, столкновение бы только навредило... Но я ФИЗИЧЕСКИ не был способен – раскрыть парашют, зависнуть и понимать, что теряю тебя из вида и что ты падаешь... ПАДАЕШЬ! Это никакое не геройство с моей стороны – это даже дурость, поскольку РЕАЛЬНО я ничего не мог сделать, только держаться на одном уровне с тобой... СКОЛЬКО СМОГУ!.. Это сейчас я так долго говорю, а там... какие-то жалкие мгновения, пока я медлил... Увидел, наконец, твой раскрывающийся купол. И сразу раскрыл свой – как только увидел... Через секунду... После приземления ты исчез сразу с поля... А я потом писал объяснительную инструктору – по поводу произошедшего. Он тогда решил, что ты впал в некий ступор, оцепенение, так бывает – выкрутасы сознания... потому и не дергал так долго за кольцо... А я получил от инструктора жесткую выволочку. Я обязан был действовать штатно – вне зависимости от того, что приключилось с тобой.
- Врешь... – с болезненным напором вытолкнул из себя звуки побледневший Воропаев. – Врешь! Всё врешь...
Жданов отпустил его плечо.
- Не вру, - сухо и с сожалением ответил он. – У меня не настолько буйная фантазия, какой она оказалась у тебя. Дал бы ты мне сразу в рожу, еще и парашюта не отцепив, - все бы тут же и выяснилось. Но ты удалился по-английски. Мы оба чуть не расшиблись... потому что это ТЫ затянул прыжок. Ты, а не я. И гонка за непременное первенство началась С ТЕБЯ.                   
- Ты врешь... - снова еле слышно и обессиленно повторил Александр. В черных глазах – что-то похожее на панику. На осознание конца света. Слишком красноречив и правдив был взгляд Андрея. А его следующие слова довершили обвал, обрушение таких, казалось бы, прочных конструкций в сознании:
- Ты Тоню какую-то упомянул. Не помню... Там их много было... всяких. Что за Тоня – не знаю. И знать не хочу.
«Соня» - хотел поправить Сашка, но не стал.
Это было уже неважно.
Все было неважно.
- Уходи, - отчетливо и внушительно добавил Жданов. Развернулся и направился в каморку. К Кате.
- Андрей! – укоризненно-встревоженный голос Маргариты, распахнувшей двери со стороны конференц-зала. – Саша... Ну, что это такое? Куда вы запропастились?.. Андрюша! Ну в конце концов, это неприлично! Мы обсуждаем ТВОЮ свадьбу, а тебя это словно и не касается, а мы, между прочим...
- Хватит! – закричал ее непокорный сын, «мальчиш-плохиш», не позаботившись о том, что его крик очень хорошо слышен в конференц-зале, о чем свидетельствовала и внезапно наступившая там тишина – вместо оживленного жужжания разговора. – Не будет свадьбы! Я не женюсь на Кире! Я сволочь и негодяй! Четвертуйте меня – нынче же вечером! Сам приду – сдамся! Только сейчас – оставьте в покое! Ненадолго! Все! Негодяю нужно всего лишь немного времени – ЕГО ЛИЧНОГО ВРЕМЕНИ! Можно?! В этом даже смертникам не отказывают! Разрешают – помолиться!
- Андрей... – Маргарита привалилась к косяку двери, глаза ее наполнились слезами. – Что случилось?.. Ну, что стряслось?.. Почему... Из-за чего... В такой день... Такой удачный день...
- Мама... Мамочка... – Жданов быстро подошел к ней, обнял, поцеловал в щеку, подышал покаянно в волосы – весь натянутый как струна («тонкий-звонкий» - пришло ей, изумленной, на ум несуразное определение). – Прости... Потом, прошу... Все объясню! Потом... Мне надо с Катей поговорить... Срочно!
- С Катей? – расстроенная и растерянная, ничего не понимающая Марго нервно рылась в сумочке в поисках платка. – Пушкаревой? Так она ушла. Только что.
- Ушла?.. – Андрей отшатнулся от нее, глядя недоверчиво, и метнулся к каморке. Рванул на себя дверь. Пусто...
Как?.. Каким образом?.. Когда успела проскользнуть?.. В какой момент?..
- Прошла через конференц-зал, - пробормотала совсем уже выбитая из колеи Маргарита. – Кристиночка как раз платье из журнала демонстрировала – для подружки невесты... И у Кати спросила – как ей такой фасон...
...И тут засмеялся Александр. Дробно, обрывисто, резко, сразу сорвался на кашель (удел курильщика).  Жданов обернулся и глянул на него с ненавистью.
«Сволочь... Радуешься... СВОЛОЧЬ!»
...Крикнуть бы об этом – на все Зималетто, так, чтобы эхо гуляло по окраинам Москвы, но мешает что-то...
- Андрей, - ну вот и отец нарисовался, взгляд пристальный, внимательный, суровый. – Что происходит?
И Малиновский тут как тут – стоит, моргает, не врубается, на физиономии запечатлен вопрос: «А чего приключилось-то?.. Наши опять отборочный матч продули?..». И Кристина из-за спины Павла выглядывает, с удивленно-вытянутым, как у овцы, обиженным лицом и с журналом под мышкой, в котором – платьице подружки невесты, КАТЕ продемонстрированное...
- Дядька, у тебя кукусики с бабасиками в голове перемешались?..
...И любопытный нос Урядова, который, хоть и не Варвара, но рискует всякий раз данной ценной частью лица.
...И еще кто-то.
...Обложили. Только красных флажков не хватает.
- Давай-ка мы с тобой обсудим кое-что, сын, - вынес вердикт отнюдь не приказным, а негромким и безапелляционным тоном Павел.
- Не сейчас, папа.
Андрей отступил на шаг и, чтобы не проходить «сквозь строй», пошел к двери, ведущей в приемную. Там у стены все еще стоял Воропаев – будто приклеили его к этому месту. Уже не смеялся – маска на лице.
- Андрей! – голос отца, превратившийся в стальной, ударил Жданову в спину. – Всего лишь закончилось совещание, а не рабочий день. Ты ведешь себя безобразно и наплевательски – по отношению к акционерам, сотрудникам... к собственной матери, наконец. Немедленно остановись, возьми себя в руки, и поговорим с глазу на глаз. Хотя бы вот здесь – в бывшем закутке Екатерины Валерьевны, раз он опустел. Какой ты президент компании, если для тебя понятия «дисциплина», «выдержанность» и «необходимость»  возникают только время от времени, по настроению?.. У меня даже сомнение возникло... а все ли так чисто и гладко с радужным докладом на совете директоров?..
- Паша... – потерянно и негодующе всхлипнула Маргарита.
...Трудно сказать, что доконало Андрея больше: «БЫВШИЙ закуток Екатерины Валерьевны», недоверие по поводу «гладкости и радужности» доклада или риторический вопрос: «Какой ты президент компании?». Он круто развернулся, уже держась за ручку двери, и парировал – без вызова, жестко и с болью:
- Если, по твоему мнению,  президент я НИКАКОЙ, папа, я готов это признать и уступить свое место кому-то более достойному. Вот ему, например, - кивок в сторону Сашки. – Отличная кандидатура – ВСЕГДА дисциплинирован и ВСЕГДА выдержан. Я очень извиняюсь перед всеми и готов все объяснить – но не сейчас. А по поводу доклада... – снова резко мотнул головой в направлении Александра. – Опять же – спроси у него. Он все знает. И расскажет – с величайшим наслаждением. А я не могу сейчас остаться – физически не могу. Прости. Все – простите меня.
...Говоря это, Жданов одновременно тыкал в кнопки мобильника. Отыскивая нужный номер, торопился и несколько раз проскочил мимо нужного имени в списке. Важно, чтобы Катя не успела далеко уйти.
...Два шага в приемную – ни реплики вслед. Сотовый телефон судорожно прижат к уху. «Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети».
...Да что за черт?!. До сих пор не включила телефон?.. Или выключила по новой, бежав отсюда прочь?!
- Андрей, подожди, - Воропаев вышел из кабинета за ним следом, попытался задержать его за рукав, но тот остервенело отмахнулся:
- Иди к черту!
«Да что же с твоим телефоном, Катя?!»
- Не работает у нее телефон, - глухо произнес Александр, когда Жданов уже почти пересек приемную. – Сломался аппарат. Слишком старый. А новый она не успела купить.
...Андрей остановился как вкопанный. Только теперь понял крылатое выражение – про слова, которые умеют убивать. Раньше считал их напыщенной литературщиной, «красивостью» радетелей пера.
...Не осознал – как опять обернулся. Как снова ожила перекрестная линия взглядов и бледный овал – красивое, неподвижное Сашкино лицо.
- И это знаешь... – откуда-то взялись у Жданова слова - из живота, из поджелудочной железы, из солнечного сплетения. – Я смотрю, ты все о ней знаешь. Что-то есть между вами?..
...Прямой вопрос. Прямее некуда. Если бы Александр поглядел на него сейчас с насмешливым превосходством, иронично приподняв бровь, это резануло бы не так смертельно. Это попахивало бы извечной их игрой в «ПЕРВЫЙ-ВТОРОЙ». Но Воропаев был серьезен и прост. В черных глазах плескалась затаенная, тщательно - и тем не менее недостаточно скрытая боль, без всякой примеси позерства и лжи.
...Молчал он. Не юродствовал. Не наслаждался превосходством.
...И это сразило наповал.   
Андрей сунул в карман мобильник и быстро вышел из приемной – в никуда. В неизвестность.
- Саша, - окликнул Воропаева Павел от дверей кабинета – сухой, сосредоточенный, нахмуренный. – Ты можешь мне объяснить, что, черт побери, творится? Что с Андреем? Что означают его слова – о том, что ты в курсе положения дел в компании?.. Каких дел? Я чего-то не знаю?.. С отчетом... что-то не так?
- Все так, - твердо ответил, помедлив, Александр. – Все в порядке с компанией. Не сомневайтесь. Мне... надо идти, до свидания.
...И двинулся размеренным шагом. Тоже – неизвестно куда. Тоже – в некую область непознанного. 

* * *         

...Беда никогда не нагрянет одна – пришел к мрачному выводу Николай Зорькин, забыв, что данную истину вывел не он, а мудрость народная - несколько столетий назад. Минувшую ночь он провел в модном клубе, где играл уже ставшую привычной роль нового русского, которая неплохо удавалась благодаря свежим выученным анекдотам и костюму, приобретенному в бутике за восемьсот долларов - с доходов от «Ника-моды».
...Вот только башка трещала просто зверским образом, даже бряцанье чайной ложки о кружку вызывало в черепной коробке звон, очень похожий на поминальный. Спал бы с удовольствием до вечера – так нет, резкие звонки в дверь – и незапланированное явление драгоценной подруги детства – Катьки Пушкаревой. Не самое лучшее средство от похмелья. Тем более пришла она... инопланетная, не похожая на себя, с заострившимся лицом и расширенными зрачками. Сняла пальто, хотела повесить в прихожей, попала петлей мимо вешалки - и не заметила этого.
«Плохой признак», - обреченно подумал Коля, суетливо подбирая пальто с пола. В подтверждение этим мыслям Катерина оглянулась через плечо и спросила почти шепотом (хриплым):
- Ты один? Мама дома?
- Один. Мама в поликлинике, - ответил оробевший Николай. – Случилось что-то?
Катя не ответила – прошла на кухню. Настороженный Зорькин устремился за ней. Обнаружил подругу сидящей за столом и созерцающей свои неподвижно лежащие на столе руки, тонкие бледные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями.
- Кать... Ты чего?.. Ты с работы... или как?.. Был какой-то облом на совете?.. Нас разоблачили? Как вообще... все прошло? – Колька растерянно топтался в дверях, не зная, как ему держаться в присутствии этого иноземного существа, отдаленно напоминающего Пушкареву.
- Нормально прошло, - ответила она одними губами (пальцы при этом вздрагивали, будто кто-то периодически касался их оголенным электрическим проводом).
- Может... чаю хочешь? – окончательно перепугался Николай.
- Нет... – странная гостья вздохнула и устало моргнула влажными ресницами, вмиг превратившись из гуманоида в знакомую и родную Катьку. – Коль, сядь. Послушай меня. Просто послушай.
Обрадованный позитивными метаморфозами Зорькин опустился на табуретку, все же включив украдкой чайник и нашарив глазами на шкафчике баночку с вожделенной «упсой».
...А через минуту забыл о том и о другом. И вообще – обо всем на свете.
...Катя заговорила. Скупо и почти безэмоционально, поглаживая пальцем рисунок на полустершейся клеенке – лимоны и апельсины, спелые персики, гроздья винограда... праздник залежавшихся фруктов...
...Всё – от начала и до конца.
...Про свою отчаянную и молчаливую, «безвредную» любовь к Андрею Жданову.
...Про то, как он начал проявлять к ней... мужской интерес, и лунный свет, которым он клялся, казался божественным огнем с Фавора, а снежинки падали и мерцали – как маленькие неограненные алмазы.
...Про слово «ЗАВИСИМОСТЬ», донесенное вездесущим и пронырливым женсоветом, от которого ее тошнило и рвало.
...Про незакрытый кран в номере люкс и про монету – решкой вверх.
...Про дальнейшую мясорубку и безумие.
...Про маленького серого крысенка.
...Про ждановское сумасшествие и поцелуй, про холодный пол, сидя на котором она рыдала и слышала, как рыдает через стенку Кира Юрьевна.
...Про ее брата Александра Воропаева – ВСЁ, без утайки.
...Про сегодняшний совет и окончательную расплату с моральными долгами.
...Про то, как ворвался в каморку Андрей, и мягкий, ровный московский климат сменился на тропический ураган.
...А потом явился Саша – и... 
И...
Она замолчала.
- Что – и? – пролепетал ошеломленный Николай. Вскипевший чайник к тому времени давным-давно остыл.
- Колька... -  как же тяжело подниматься длинным мокрым ресницам. – Коль... Я решение приняла...

0

15

30

- Фу-у-у-х! – шумно выдохнул Николай, после того как Катерина озвучила свое «решение». – Напугала, Пушкарева! У тебя такой вид был, будто ты в монастырь собралась или добровольцем – в израильскую армию! Оказывается, всего лишь двухнедельная работа за границей. А в какой стране-то?..
- Да я и не спросила... – Катя устало потерла ладонью лоб. – То есть Юлиана вроде как говорила, а я прослушала... Она сказала, что ей нужна толковая помощница и что я ей подойду.
- А какого плана работа? – осторожно поинтересовался Коля.
- Да я толком еще и не знаю.
- Во, блин... – Зорькин поскреб затылок. – Что за страна – не знаешь, что за работа – не представляешь... А если выяснится, что Юлиана профиль поменяла, на Северный полюс едет, к пингвинам, научный фильм про них снимать... а ты ей нужна, чтобы рассчитывать среднее количество этих самых пингвинов на один квадратный километр?
- Значит, буду считать пингвинов, - Катя кивнула без улыбки. – Калькулятором пользоваться пока не разучилась.
- Ну ясно, - хмуро пробурчал Николай. – Все равно куда, все равно с кем, все равно зачем... Знаешь, как это называется?
- Знаю, Коль, - еще один кивок в ответ. - Бегство, трусость, голова в песке, как у страуса, и еще масса эпитетов. Налей мне немного воды, пожалуйста.
- Может, все же лучше чаю?
- Нет, просто воды.
...Катя пила бесцветную жидкость мелкими и частыми глотками. В Колиной кружке шипела-таки «упса», а сам Зорькин взирал на свою подругу с возрастающей тревогой.
...И было от чего тревожиться. По-прежнему пугала Катькина «инопланетность». Ну, чего вот она сидит такая – бледная, настороженная, вздрагивающая... красивая (и природа этой красоты неясна – ничего ведь принципиально не изменилось)? Какую такую думу думает? Куда собралась – на какие полюса, к каким пингвинам?..
- Понимаешь, Колька, - измученно произнесла вдруг Катерина, отставив кружку. – Не прими за сумасшедшую, но... У меня стойкое чувство, что надо мной кто-то издевается – кто-то свыше. Или... снизу. Эксперименты ставит. С тех пор как я узнала про план Жданова и Малиновского и расставила все точки над «и»... началась такая чертовщина, что Хичкок и рядом не валялся. Андрей стал вести себя как ненормальный – от просто болезненного интереса до любовных клятв и... в общем, неважно. Александр, который мимо не мог пройти, чтобы не отпустить пару обидных замечаний... теперь говорит такое и смотрит так, что... – она нервно сглотнула, - ...что я ему верю, понимаешь... Верю безоговорочно – и это я-то... После предательства Дениса, после предательства Жданова... ВЕРЮ. Это логике никакой не поддается... У меня все спуталось в голове, я так устала, что хочется просто передышки. Просто – подальше отсюда, на время... Я всю прошедшую ночь плакала – непроизвольно, во сне. Просыпалась в соленой луже с периодичностью в полчаса... Хватит. Сколько можно?..
- Да понятно, что ты в раздрае, - нехотя признал Николай, - что передышка нужна. С пингвинами, канеш, поспокойней...
- Да не пингвины, Коль, - слабо улыбнулась Катерина, опустив свинцовые от усталости и влаги ресницы. – Скорее, акулы или, там... медузы. Юлиана, кажется, говорила про теплое синее море.
- И белый пароход, - мрачно добавил Колька и в несколько глотков осушил кружку с растворившейся в воде «упсой». – В общих чертах я ситуацию просек. Можно мне, как независимому эксперту, свое мнение высказать?
- Можно... – обреченно согласилась Катя, упершись локтями в стол и пристроив подбородок на руки. Создавалось ощущение, что голова ее настолько тяжелая от неразрешимых дум, что ладоням не под силу ее держать. Дрожали и прогибались.
- Ну, так, - прокашлявшись, сурово и торжественно изрек Зорькин окрепшим голосом («упса» начала действовать). – Я по-простому, чтоб доходчивей было и в словесах чтоб не запутаться... Если б ты столько времени не темнила, я бы и раньше это сказал. В общем... Андрей Жданов – козел и сволочь. Облажались они с Малиновским – вездесущих подружек твоих не учли. После разоблачения страшно перетрусили, что ты их сдашь с потрохами на мясокомбинат, и пойдут они на студень и на котлеты по-киевски. Ты явила собой аристократическое благородство и заверила подленьких и трусоватых мерзавцев, что не выдашь их явок и паролей суровым акционерам, не пустишь их бренные тела в расход, более того – состряпаешь липовый отчет, чтоб Пал Олегыч, аки тот комар, носа не подточил. И с энтузиазмом, которому позавидовал бы незабвенный Стаханов, принялась за дела по спасению тонущей компании Зималетто. Поверили ли в чистоту твоих помыслов и в отсутствие желания отомстить великие комбинаторы?.. И да и нет. С одной стороны – ты прихлопнула их доверенностью на «Ника-моду» на имя Жданова, цифрами по биржевой игре и всякими убойными моментиками типа расписки на восемьсот долларов за костюм. С другой – они, птицы пуганые-стреляные, привыкшие ждать кирпича в морду из-за угла, оставались настороже и следили за тобой в четыре вострых глаза. И тут у тебя завязалось с Воропаевым... Судя по тому, как Жданов с сознанием дела и с выстоянной яростью наехал сегодня на Александра, ваше общение с мистером Икс не укрылось от твоего начальничка, это ты, наивная, считала, что все шито-крыто. А значит – все это время он тихо сходил с ума, что ты вступила с Воропаевым в сговор, что он прибрал тебя к рукам, напев тебе на ухо заманчивые песни красивым, бархатным баритоном... Так и не покинуло Жданова это остервенелое желание – контролировать ситуацию, держать тебя у ног, как собачонку. И шел он все тем же проторенным путем, только антураж и атрибуты поменял – вместо открыточек-игрушечек физический контакт... типа – реакция на его феромоны... Еще и самолюбие мужское – да как же ты, Катерин Валерьевна, смеешь не мечтать о нем, драгоценном и единственном... о том, что так и не случилось между вами... Тьфу, одним словом. Мерзость.
- Все очень логично, Коль, - Катя смотрела остановившимся взглядом на спелый персик, изображенный на клеенке. – Разумные выводы. Андрей, конечно, боялся до последнего, что я подведу его и испорчу игру. Но сегодня все закончилось. Я его не подвела. Все получилось. Зачем же он вот так... вихрем, стихией, с напором... и про любовь?..
- Хорошо, - торжественно-серьезный Николай поправил очки и голосом персонажа Георгия Буркова из «Иронии судьбы» продолжил: - Я тебе отвечу. А сегодня, когда все получилось и срослось, Жданов просто сглузданулся на фиг.
- Коль, нормальными словами изъясняйся! – рассердилась она.
- Нормальными – крышей поехал! – повысил голос Колька. – От осознания факта – ты уходишь из компании! Руки умываешь! Всё – нет тебя! Да не может он – без тебя! Боится – без тебя, после таких-то стрессов! Ты – как талисман, с которым всё получается и срастается! Ты – ГАРАНТ КАЧЕСТВА! Долги до конца не выплачены. Банки доверяют – ТЕБЕ! Катька Пушкарева – синоним успеха и надежности! И вдруг здрасьте, пожалуйста, - заявленьице на стол, прощевайте – не поминайте лихом, я больше не ваша Маша! Да элементарно нужна ты ему – до полного «выздоровления» фирмы! И ради этого он готов петь тебе все что угодно! Да хоть стриптиз станцевать, хоть «Калинку-малинку» проорать – споет и спляшет, не заржавеет! Кать, ну чего ты наивная-то такая?!..
- Наивная... – потерянно повторила Катерина, вытирая подушечками пальцев глаза (и зачем вытирала – слез не было совсем, вытекли все до капельки ночью, вот только сердце продолжало тупо болеть). – Знаю, наивная в чем-то... до сих пор. Хотя вроде как поумнела.
- Именно! – продолжил гневно-безжалостное, но, по его мнению, целительное наступление Зорькин. – О чем разговор пошел на совете, когда ты доклад свой закончила?! О чем потом – в каморке – вещал Александр?! О свадьбе Андрея и Киры – не так ли?.. Жданов хоть раз сказал, что свадьбы не будет?!
- Нет... – нечем Кате было обороняться, саднило виски. – Не сказал. Только Саше ответил, что сам разберется и повинится перед Кирой...
- Ну, что тебе еще надо понять?! – выдохнул злющий  (за злостью – дикое переживание за подругу) Николай. – Что еще – непонятно?! Разумеется – повинится, и ей наплетет с три короба, и она всему поверит и поведется - такая же дурочка, как ты!.. Да он по головам – как по паркету... Всё – ради собственных амбиций... Одна история с парашютом чего стоит!
- Парашют, - вспомнила вдруг Катерина. – Нет, нет... Андрей не затягивал прыжок, ему показалось, что у Александра какие-то проблемы с раскрытием... Они сегодня говорили об этом – в кабинете... Так увлеклись, что не заметили, как я ушла...
Зорькин уставился на нее с изумлением, прервав на середине процесс разворачивания мятной конфеты.
- И ты чего... опять поверила ему? Кать, да он врет – как дышит. А вот Воропаев...
- Что – Воропаев? – она взглянула на Колю очень внимательно.
- Честно говоря... – Николай «раздел», наконец, конфету и сунул ее за щеку. – Не ожидал. Всегда считал его снобом. Сухарем. Кем-то роботоподобным. А поди ж ты – человек со слабостями... Но и сильный – тоже. Одинокий – внутренне. Между прочим, вы с ним в этом похожи. Как ни парадоксально.
- Похожи, - согласилась Катя. – Много совпадений. Это, знаешь... как радиочастоты... Люди все разные, на разных диапазонах существуют. Крутишь, крутишь колесико у радиоприемника, сплошное шипенье и хрипенье – не улавливается ничего. И вдруг голос проявляется. Или музыка. Поймалась волна... Господи... – она зажмурилась. – Что я несу...
- Да все правильно, - энергично кивнул Зорькин, хрустя карамелькой. – Физика – наука точная, с ней не поспоришь. Супротив законов Ньютона и Ома еще никто ничего не посмел вякнуть. Так что езжай, Пушкарева, к своим пингвинам или к медузам – безразлично, отдыхай там побольше, отсыпайся и возвращайся обновленной. Вырвалась из своей темницы... тьфу, из каморки на свет белый – и слава Богу. Уж не знаю, будешь ты дальше с Виноградовой работать, в банке корпеть над бумагами или станешь советником президента страны – знаю одно: кабинет у тебя будет светлый, с окнами, с кондиционером, и ноги об себя вытирать ты больше не позволишь. Не сможешь. Этап пройден – покрутила колесико и ушла с чужой волны. А Воропаев хорош уже тем, что не врал тебе ни разу. Как уж сложится – время покажет. Это как в песне: «Все, что тебя касается, все, что меня касается...»
- «Все только начинается», - машинально продолжила Катя. – Ох, и философ ты, Колька...
- А то, - важно подтвердил он. – Я не только философ, но и дальновидный к тому же. Так и вижу тебя с Александром под ручку на каком-нибудь светском рауте, ты – в длинном черном платье, в руке - белая роза, он – в черном костюме, в кармашке пиджака – белый платок, оба красивые – умереть не встать – и умные-е-е... Щебечете о святом искусстве, о новой выставке в Третьяковке, о Веласкесе...
- О Дюрере, - задумчиво поправила она.
- Ну, пусть о Дюрере, - легко согласился Коля. – И все вами восхищаются, и все это под дивную музыку Шопена...
- Вивальди, - снова уточнила Катерина, глядя в окно, где царил зыбкий, серенький мартовский день.
- Да хоть Иоганна Себастьяна Баха! – рассердился Зорькин, которого опять сбили с торжественного тона. – Детали неважны – важна суть! Не будет больше воробья подзастрешного – Катьки Пушкаревой, чахнущей в своем чуланчике и строчащей липовые отчеты под фальшиво-слащавый бубнеж Жданова о его бессмертной к тебе любви! Да даже хорошо, что ты через все это прошла, что закалилась и на мякине тебя больше не проведешь! Никому больше не удастся водить тебя за нос и пустышку подсовывать. Удивляешься, что веришь Воропаеву? А веришь по одной простой причине – потому что он правду говорит. Ты элементарно – чуешь теперь ложь за версту, как волчица – человека с ружьем... прости за сравнение. И впредь ты никогда больше...
- Спасибо, Коль, - она поднялась. – Я пойду.
- Куда это... так стремительно? – ошалел Николай, слегка обиженный, что его вдохновенная речь оборвана на полуфразе, на взлете. – Я ж недоговорил!
- Потом, - Катя отвечала уже из прихожей, где спешно натягивала на себя пальто.
- Да куда тебя понесло-то? – Зорькин высунулся из кухни, недоуменно взирая на то, как подруга приглаживает волосы, пристально изучая себя в зеркале. – В магазин, что ль? Хлеба к обеду забыла купить?
- В магазин, да, - рассеянно откликнулась она, берясь за дверную ручку. – Только не за хлебом – за новым мобильником. Старый приказал долго жить. Спасибо, что выслушал и... столько важного для меня сказал. Ты, Колька, самый лучший. Вот уж кто всегда со мной на одной волне – так это ты.
...Бегло улыбнулась и исчезла в проеме двери.
- А симка-то у тебя прежняя останется? – растерянно окликнул ее так толком и не понявший причин столь поспешного бегства Зорькин.
- Да... – донеслось до него уже, кажется, издалёка-далека.
- А дома-то ты... когда будешь?!
И – почти неслышным эхом в ответ:
- Не знаю-у-у-у...

...Вниз – по ступенькам, стук каблучков, как градины по крыше во время грозы. Мелькают лестничные пролеты, теснятся обрывочные мысли, обрывочные слова.
...Колька, Колька, лучший друг Колька, всё ты правильно говоришь.
...И про законы Ньютона, и про законы Ома, которые никто не отменял.
...И про рухнувшие стены темницы, про свет и воздух, про черное платье и белую розу.
...Про музыку, про скрипичное пиршество духа – конечно же, Вивальди, «Зима», господство гармонии и страсти, обитель вдохновения.
...И тут же – никуда не делись волшебные гравюры Альбрехта Дюрера, а особенно – «На горе Елеонской». Ангел. Ангел светлый, ангел осиянный...
...Раз, два, три... Раз, два, три – каблучки считают ступеньки, рука едва касается перил. Хлопает подъездная дверь.
...Здравствуй, черный снег, выбрасывающий перед наступающей весной белый флаг, признающий поражение. Уходит твое время, братец, - финита.
...Почти бегом – по почти безлюдной аллее, сумка на плече, ветер в волосах.
...Добрый мой друг Колька, до чего же ты ПРАВ.
...В пустой, холодной, роскошной квартире звучит бессмертный Вивальди и ждет тепла одинокий, грустный человек-загадка, на чью «радиочастоту» она случайно наткнулась, вертя колесико приемника. И тонким рукам ее под силу стереть мягкой губкой пыль с поверхности камина и с корешков книг, где потускнело на одном из томиков золотое тиснение: «Рабиндранат Тагор». И улыбнуться от души тому, кто не решается улыбнуться в ответ – просто потому, что страшно поверить, что призрак не исчезнет. Что он более реален, чем это хмурое мартовское небо и редкие прохожие, и подтявкивание собак...
...До чего же ты ПРАВ, Колька. Спасибо, что ты есть.
...Куда я бегу?.. Ну да, в магазин. За новым мобильным телефоном. Мне нужно сделать один звонок. Срочно позвонить одному человеку...

- Добрый... – господи, что сейчас – утро, день вечер? Вроде как еще не темнеет... – Добрый день, Валерий Сергеевич, это Жданов. Катя дома?
- Здрасьте, Андрей Палыч, - голос Пушкарева в трубке настороженный, сдержанный. – Нет, Катерины нету. Она так рано не возвращается – вам ли не знать. Рабочий день еще не закончен. А что случилось? – тут же встревожился грозный вояка, всякий раз теряющий всю свою командирскую агрессию, едва возникало беспокойство за единственное и обожаемое дитя. – Ее что, нет в офисе?..
- Нет... – Андрей перевел дыхание, глядя, сдвинув брови, через стекло машины на окна квартиры Пушкаревых, под которыми и остановил свой джип. – Она ушла... куда-то по делам... а сотовый у нее недоступен, понимаете? А мне немедленно надо с ней поговорить!
- Так сломался у нее аппарат, - сокрушенно подтвердил Валерий Сергеевич и тут же озаботился, посуровел: - Что значит ушла «куда-то»? И не доложила об этом начальству? Моя дочь?!
...Жданов едва не застонал в голос. Нет ни сил, ни терпения держать ответ перед грозным папой девушки, в которую он безумно влюблен. Нет – любит. Нет – дышит ею. Нет – ТЕРЯЕТ!
...Каждую секунду теряет, каждый миг! Пока торчит здесь, под ее окнами, как идиот, пока трясет каждую клетку от воспоминаний о напряженном взгляде Воропаева и его выразительном и исчерпывающем молчании на вопрос: «Что-то есть между вами?»
- Катерина не могла так поступить! – разорялся меж тем Пушкарев. – Она не так воспитана! Она очень ответственный человек. Если она ушла куда-то, не предупредив, то это просто какое-то недоразумение и недопонимание! Андрей Палыч, я этого так не оставлю. Как только Катя появится – я заставлю ее объясниться и немедленно доложить вам, своему непосредственному начальнику, почему она позволяет себе самоуправство! Этого еще только не хватало! Командир имеет право знать, где в рабочее время находятся его подчиненные!  Порядок есть порядок! Вот, помню, был у меня случай...
...О Боже, дай мне это вынести. Дай не сойти с ума. Дай не заорать в голос, что я больше не Катин начальник и никаких прав на ее время не имею. Ничего не имею. Я просто очень хочу увидеть ее. Поговорить с ней. Вот только злой рок постоянно меня преследует, гонятся по пятам безжалостные, насмешливые, зубастые химеры – и не пускают к ней. Издеваются. Мстят. Есть за что, есть...
...Виноват. По всем статьям - виноват. Негодяй и мерзавец. За компанию испугался. Продал душу дьяволу. И сколько ни пытается выкупить ее обратно – бесполезно. Товар возврату не подлежит. Тучи сгущаются, и вечер наплывает на город неподъемный, свинцовый. И то, что преступник полюбил впервые в жизни так страстно и глубоко – не оправдание. Не аргумент. Не является смягчающим обстоятельством. Не котируется в суде. Даже в высшем, наверное.
- ...и когда встал вопрос, признаваться ли в содеянном перед командующим и кому именно из нас это делать, - увлеченно вещал в трубку пенсионер при погонах, - я своему приятелю так и сказал: «Ты как знаешь, а я поперек своей совести не пойду». Ну, и я...
- Валерий Сергеевич, - перебил Жданов (плохо удерживали мобильник пляшущие, не подчиняющиеся пальцы), - а вы не могли бы мне дать телефон Николая Зорькина?
- Кольки? – изумился Пушкарев, чей словесный поток резко прервали и вызвали на несколько секунд заминку с реакцией. – Колюни нашего, что ли?.. Сотового не знаю, без надобности он мне.... Домашний сгодится? А... собственно говоря, зачем?
- По делу, Валерий Сергеевич. По документам «Ника-моды»... несколько вопросов.
- Может, я чем помочь могу? Как-никак бухгалтер...
- Нет-нет. Мне нужен лично Николай.
- А, ну... пожалуйста...
...Неказистый заморыш в очках, «вьюнош»-стебелек, финансовый гений, блистательный биржевой игрок, единственная ниточка-зацепка... 
...Гудок, второй, третий... пятый, десятый. Не спешит Коленька брать трубку, отсутствует, значит, в родных пенатах...
- Господин Жданов?
...Голос Зорькина. В первое мгновение пришло дурацкое недоумение: как это Коля определил, что звонит ему именно президент Зималетто, когда он и слова еще в трубку не успел произнести? И только потом дошло – гудки-то продолжаются, а голос прозвучал откуда-то сбоку – в полуоткрытое окно машины.
...Собственной персоной, птенец встрепанный, тонкая шея при отсутствии шарфа потешно торчит из ворота куртки. Явно направляется к Пушкаревым трапезничать. Глаза под стеклами очков колючие, взгляд угрюмый, но и вызывающий тоже. А еще недавно, докладывая о делах «Ника-моды», глядел приветливо и с почтением... Значит – узнал обо всем. Всю нелицеприятную правду – до конца. Видно, Катя до поры до времени берегла от нее лучшего друга, а может, опасалась, что паренек взбунтуется и не пожелает следовать намеченному плану. А теперь что же – скрывать больше нет резона. Точки над «и» расставлены, мосты сожжены.       
...Фонтан искр-мыслей-ощущений осыпал, вызвав ожог ста процентов поверхности тела: Катя виделась с Николаем сегодня, сейчас, совсем недавно. Убеждение настолько стойкое, словно открылся третий глаз... словно от «вьюноши» веет чем-то Катиным, тоненькие лучики, эхо голоса и дыхания... Освежеванность чувств и эмоций, обнаженность, вырвавшаяся из глухой спячки интуиция – да черт его знает, в чем дело. Только, не колеблясь ни секунды, Андрей выскочил из машины и заговорил – быстро, негромко и хрипло (Зорькину оставалось только ресницами хлопать в такт жгучим, несущимся в галопе словам – потоку сознания, вернее – бессознательного):
- Она была у тебя. Недавно. Не возражай. Где она? Куда пошла? Что говорила перед уходом? Мне надо увидеть ее. Услышать. Немедленно. Знаю – у меня нет шансов. Ни одного разумного. Знаю – но не принимаю. Не могу принять. Пусть скажет в лицо – что не любит больше. Не простила. Забыла. Затоптала. Похоронила. Памятник сверху воздвигла. Любит другого. Собирается за него замуж. Фату уже купила. Пусть говорит в лицо. Буду стоять и слушать. Больше ничего. Мне это надо. Физически необходимо. Кругом неправ. Положено отползти и сдохнуть, а я, гад последний, жить хочу. Я все равно отсюда никуда не двинусь. Я ее дождусь, но прошу – помоги сейчас, не дли пытку. Не заслужил я, да. Презираешь – правильно. Все равно - помоги. Через презрение. Через абсурд. Я прошу тебя. Думать потом будешь. Анализировать – потом. Ничего не получится – если не суждено. Просто скажи мне, где она.
...Жданов замолчал – черный весь, словно обугленный, искрение – по контуру лица и спутанных ветром темных волос.
...Выражение Колькиной простецкой физиономии напоминало впечатления человека, уснувшего на Земле в собственной квартире, а проснувшегося на Луне, на дне кратера, увязнувшего, по горло в лунной пыли. Он таращился на по всем признакам невменяемого Жданова и ничегошеньки не понимал.
...Сакраментальный вопрос: «А что происходит?» - тревожил душу неопытного и неискушенного в любовных делах великовозрастного «мальчугана».
...А еще – подрастерялась куда-то, подразмылась  красивая картина Катькиного радужного будущего, так ловко смоделированная в воображении. Черное платье, белая роза...
...А еще – прекратилось интенсивное слюноотделение при мысли о тети Лениных щах на кислой капусте, с жирком и со свининкой, томящихся сейчас в большой кастрюле на уютной кухне.
...Хуже того - вожделенный процесс поглощения этих самых щей с блаженным швырканьем, приникнув губами к ложке, показался вдруг до ужаса пошлым и примитивным, ПЕЧАЛЬНЫМ – насыщение утробы при отсутствии сердечных сотрясений. Зачем питать организм, не способный вот так высекать огонь, как это происходит с непостижим человеком по имени Андрей Жданов?.. Вот с этим – во всем неправым, неистовым, с судорожно расширенными зрачками?..
...И уж совсем не скумекать – откуда взялся собственный голос, отвечающий этому «странному» и «неправому» с воспламеняющим взором. Вроде как из пустого, без щей, живота:
- Андрей Палыч, Катя сотовый телефон пошла покупать. У нее старый сломался, ну и...
- Куда? В какой магазин? Как давно? – новая дробь вопросов, не менее лихорадочная.
- Да я не знаю! – почти вскричал Николай. – Знаю только, что сим-карта у нее прежняя будет... Купит, вставит... И сможете позвонить ей... А магазин... Да скорее всего в ближайший, Катька же не разбирается, ей лишь бы аппарат, который функционирует... Есть один... Через два квартала – по прямой и направо. Угловое здание... 
...И идиотская мысль-вопрос, неразрешимая для Коли Зорькина: «А вот интересно – предатель я сейчас – или где?.. С ума я сошел – или как?..»
- Спасибо, - Жданов посветлел так явственно, зримо и откровенно, что Николаю снова пришлось заморгать – от сияния прямо в глаза. Неразгаданного. Непроверенного алгеброй. Да вроде как и права на существование не имеющего.
...Андрей сел за руль и повернул ключ зажигания. Взревел в джипе упрямый мотор. Брызги грязного, умирающего снега – залпом из-под колес.
...Зорькин смотрел вслед стремительно удаляющемуся гигантскому черному быстроходному «жуку».
...Остолоп абсолютный – единственное понял про себя. Полный профан в жизни – жалкий и смешной, со своей «дальновидной» теорией, алгеброй и кислыми щами.

...Катя купила мобильник в ближайшем магазине – самый простой, без наворотов, продавцу объяснила свое требование предельно просто: «чтобы звонил». Тот понимающе улыбнулся и принес аппаратик – очень милый на вид, черный незатейливый  корпус, не слишком мелкие кнопочки с буквами, удобно набирать цифры или буквы для СМС. Взяла не раздумывая. Вышла на улицу, присела на лавочку, стала рыться в сумке с целью извлечь из старого мобильника симку и вставить ее в новый.
...И вот тут пришлось посетовать, позлиться и невесело посмеяться над собственной безголовостью.
...Не было в сумке сломанного аппарата. Отсутствовал начисто.
...Вспомнила – вчера перед уходом с работы сунула «покойника» в верхний ящик рабочего стола и забыла о несчастном напрочь.
...Он там – в опустевшем ее «чулане», с сим-картой «во чреве», забытый и заброшенный.
...Можно, конечно, купить новую симку. Какая, собственно, разница. Но, во-первых, очень хочется позвонить ОДНОМУ ЧЕЛОВЕКУ так, чтобы он сразу понял – кто ему звонит. Увидел ее имя на дисплее. Вот такая глупая причуда. А во-вторых – самое смешное - и не получилось бы звонить с новой карты, телефон-то записан на старой, а наизусть она не помнит комбинации цифр.
...Невезучая ты, Пушкарева. И счастливая – безо всяких очевидных на то оснований. Поднимайся с лавочки, чего уж теперь. Отправляйся в Зималетто – к верхнему ящику на бывшем рабочем столе.
...Как быстро и стремительно навел на Землю сумрак этот тревожный мартовский вечер.

...Как быстро стемнело – подумал Андрей Жданов, остановив джип в переулке, названия которого не углядел на табличке.
...Вспоминал, как выглядел идиотом в добром десятке магазинов, торгующих мобильными телефонами, - расположенных недалеко от дома Пушкаревых. Как жадно расспрашивал о недавних покупательницах в бежевом пальто и в очках, и как хихикали и пожимали плечами ему в ответ, сообщали, что не та у них работа – чтоб всех упомнить... А он совсем не обижался – некогда было. Садился за руль и гнал дальше. Как заведенный, как на скачках, как на арене. По кругу...
...Хохотал над ним жестокий вечер и наступающие сумерки.
...Передышка. Пять минут – не гнобит, не бьет по барабанным перепонкам ревущий мотор автомобиля.
...Катя, где ты?.. К кому или чему рвешься сейчас?.. Да пусть, пусть... Дай мне ТОЛЬКО ПЯТЬ МИНУТ...
...Пронзительно и противно заверещал мобильник, лежащий на бардачке. Номер на дисплее – зималеттовской вахты.
- А-а-андрей Палыч! – бодрый и не совсем трезвый глас Потапкина. – Я дакладываю-у-у-у... В здании все спокойно, сотрудники разошлись... Совсем недавно ушел Георгий Юрьевич – в расстро... растрепанных чувствах... Просил вам передать... Вы весь день на его звонки не отвечали, а ему Пал Олегыч посоветовал бывший... КАБИНЕТ Екатерины Валерьевны разобрать, раз уж пустовать будет – устроить его для архива документов. А там вещи кое-какие остались в ящиках – помимо бумаг вроде как игрушка, мышь мягкая... или крыса... И мобильник старый, изолентой перемотанный... Так Урядов спрашивал – все это в ящик убрать, выкинуть или как?.. От вас-то непосредственно никаких распоряжений не поступало... Потому что... вы исчезли, а...
- Я понял, - перебил Жданов, едва дыша от глупого ликования. – Я еду в Зималетто. Я разберусь – и с ящиками, и с архивами, и с телефонами, и с мышами. Обязательно.
...ДУРАК!
...Что заставляет тебя жать на педаль и под шум и визг измученного двигателя вылетать из узкого переулка на широкий проспект, вливаться в поток автомобилей?.. Тебе надеяться – НЕ НА ЧТО...
...И на волне – еще одно воспоминание – свой-то портфель тоже там оставил. А в нем – так и не увидевшая белого московского света стеклянная крыса. Неудачница...

- В Зималетто, - попросила Катя водителя такси, усевшись на заднее сиденье и хлопнув дверцей. – Это компания такая... Модный дом. Знаете где?
- Знаю, - оживился пожилой шофер, поправив кепку на голове. – Дочка у меня тащится от этого бренда. Домчу в лучшем виде, не сомневайтесь.
...Она и не сомневалась. Смотрела через стекло мчащейся машины на черное небо, с которого невесть откуда взявшийся ветер гнал черные тучи. Глаза – сухие и светящиеся, как звезды.
...Ей нужна сим-карта – из избывшего свой век телефона.
...Ей очень надо позвонить ОДНОМУ ЧЕЛОВЕКУ.
...Она очень любит гравюры Альбрехта Дюрера, стихи Рабиндраната Тагора и «Зиму» Антонио Вивальди.
...Ей очень нравится Александр Воропаев, и холодные стены его дома так жаждут тепла ее рук, и она могла бы, могла бы, могла бы...
...Только все это не имеет никакого значения, если нет в ее жизни АНДРЕЯ ЖДАНОВА.
...Ей очень надо – ПОЗВОНИТЬ ЕМУ, дураку такому...
...Всю прошедшую ночь она прорыдала в полусне, тычась лицом в мокрую подушку. Шел мучительный процесс – сходил на нет Ледниковый период, таяли снега, под которыми она погребла неистовую, мучительную, единственную свою настоящую любовь, бездарней которой и нелепей – с точки зрения разума – свет не видывал. Замерзшую, но выжившую – каким-то чудом. Отвергающую ВСЁ, ЧТО КРОМЕ.
«Дура я... – думала Катя, судорожно глотая последние текущие по щекам растаявшие осколки льда. – Дура. Надеяться мне – НЕ НА ЧТО... Симку забрать и мышь. И позвонить. Ни для чего. Услышать. Дура...»
- Зималетто, - торжественно объявил водитель такси, припарковываясь на стоянке.
...Катя выбралась из машины. В вечерней темноте проступил над высотным зданием краешек лунного диска.

30

...Странный какой-то вечер – решил для себя Сергей Сергеевич Потапкин, с задумчивым видом закрутив крышку фляги с коньяком, из которой только что так славно отхлебнул пару дивных глотков. Таращился вверх и констатировал – грядет потепление, конец зиме. Порывистые ветра отступили – затишье, невесомость. И небо прояснилось. Даже звезды проступили, правда едва видимые – далекие, крохотные серебристые точки. И луна – полукруглым бледно-желтым боком. 
...Сотрудники рано покинули свои рабочие места – очевидно, воспользовались тем, что после совета директоров начальство и акционеры надолго не задержались в офисе – разъехались один за другим. Только Урядов долго с озабоченным видом шнырял туда-сюда, ворча под нос, что в этой компании все бездельники и только он один вынужден решать насущные вопросы. А кто это оценит?..
...Наконец, отбыл и он, наказав охраннику передать кое-какую информацию, что и сделал добросовестный Потапкин. Вот только ответ господина Жданова ему не очень понравился:     
- Я еду в Зималетто. Я разберусь – и с ящиками, и с архивами, и с телефонами, и с мышами.
«И с охранниками, которые позволяют себе пить на боевом посту», - мысленно с тоской закончил Сергей Сергеич фразу. Наверняка учует президент запах алкоголя – эх... Не миновать нотации. А то и выговор влепит или штраф назначит – смотря в каком будет настроении. Судя по голосу в телефонной трубке – глухому, напряженному, резкому – Андрей Палыч явно чем-то взвинчен-накручен-взбудоражен. Да и акционеры какие-то нервные уходили, у Маргариты Рудольфовны глаза красные, а Воропаев с неподвижным лицом – египетский сфинкс...
«Может, неприятности какие-то в Зималетто? – вздохнул про себя Потапкин. – И почему они вечно выпадают именно на мое дежурство?..»
Охранник топтался на крыльце, поджидая приезда шефа. Внутрь не входил намеренно – надеясь, что на свежем воздухе коньячный аромат пройдет мимо чуткого обоняния Жданова.
То, что при разговоре у него уже заметно заплетается язык, наивный Сергей Сергеевич как-то не учел. Размышлял только о том, что...
...Что странный, необъяснимо странный сегодня вечер.
...Выглядывал, выглядывал  Потапкин знакомый джип начальника, таращась на угол улицы – поворот к зданию Зималетто – и вздрогнул от голоса президента компании, грянувшего прямо над ухом:
- Что-то потеряли?
- Э... я... э... Да. Вас, - пробормотал Сергей Сергеич. – То есть, конечно, не потерял вас – встречаю... А вы что же, не на машине?..
«Господи, что у шефа с лицом? КАК С ЛУНЫ СВАЛИЛСЯ...»
- На машине. Я ее на стоянке оставил. Встречаете меня, значит... – Андрей жег его острыми лучами глаз. – А почему на улице?
- Там... э... душновато, знаете... Вот я и...
- Понятно, - перебил его Жданов. – Вышли глотнуть свежего воздуха. А я грешным делом подумал – у вас морская болезнь, оттого что заключенные всю ночь раскачивали тюрьму.
- Тю... рьму?.. – вконец стушевался Потапкин (Боже правый – начальник с ума сошел, арестом грозит... за что?..). – В ка... ком смысле?..
- В том смысле – что как только наступает ваше дежурство, так эти негодяи заключенные принимаются многострадальное здание тюрьмы раскачивать, - Андрей подмигнул охраннику, подавив усмешку.  -  Расслабьтесь, Потапкин, я «Летучую мышь» цитирую – классику советского кино. Полезно иногда глянуть – вместо американских боевиков. Разобраться бы мне с вами за ваше бесконечное пьянство на рабочем месте, но недосуг сегодня. Слушайте внимательно, - Жданов подошел еще ближе к перепуганному охраннику, почти вплотную, терзая взглядом – таким же невыносимо слепящим, как сварочный аппарат. – Я иду к себе в кабинет. У меня... дела. К вам – единственная просьба: кто бы ни пришел сюда сейчас... не говорите о том, что я здесь.
- А кто... прийти-то должен? – ошалел несчастный и ничего не соображающий любитель коньяка, из головы которого в момент выветрился весь алкоголь. – У нас неприятности?.. Конкуренты решили перейти в боевое наступление?.. Так, может, мне подмогу вызвать?!
- Не надо подмоги, – терпеливо отверг предложение Жданов (всполохи на дне зрачков его глаз становились все ярче). – Никто никому не угрожает. Просто – кто бы ни пришел, не выдавайте моего присутствия. Это несложно выполнить?
- Несложно, - сглотнув, кивнул Потапкин. – Понял вас... Андрей Палыч. Не беспокойтесь. Буду нем как рыба.
- Спасибо, - Жданов легонько хлопнул его по плечу и пошел по направлению к дверной вертушке. 
«Вот чертовщина-то... – Сергей Сергеич нащупал трясущейся рукой фляжку в кармане куртки, не без труда отвинтил крышку. – Странный день – не то слово. Просто безумный какой-то. Однако, мир сошел с ума. По крайней мере, это утверждение смело можно отнести к состоянию нашего президента...».
...Ну и как тут не выпить?..

«Сошедший с ума президент» поднялся на нужный этаж и размашистым шагом направился к своему кабинету. Зажег свет.
...Дверь в Катину каморку была распахнута. Издалека видно – стол пустой, вынесен монитор, процессор, грудой сложены в углу папки, освободившие шкафы.
...Зашлось сердце.
...Быстро вошел в опустевший «чуланчик», выдвинул верхний ящик стола. Есть. Здесь. На месте.
...Мягкий растрепанный крысенок и старенький телефон, перемотанный изолентой.
...Взял аппарат в руки, открыл крышку. Сим-карта в наличии. Вынул ее, вставил назад умершую, бесполезную батарею, запечатал опять корпус.
...Ну, вот. Теперь всё.
Теперь только ждать.
...Вернулся в кабинет, выключил свет, сел на свое кресло. Кромешная тьма, если не считать таранящих стекла уличных фонарей и ЛУНЫ, освободившейся из плена туч и округлым краешком заглядывающей в окошко. Разбавил темноту тем, что включил компьютер – замерцал экран монитора. На ладони – крохотная сим-карта. Маленький прямоугольничек.
...И больше ничего на этой планете не существует.
...От собственной уверенности, что Катя придет сейчас сюда за «симкой», стало бы, ей-богу, смешно, когда бы не было так грустно. Наверное, он просто болен, в чем наверняка уверен Сергей Сергеич, глядевший на шефа с почти мистическим ужасом.
...Только все это не имеет значения.
...Он ждет Катю.
...Она придет.
...Об этом твердит неведомо откуда взявшаяся интуиция и все еще колотящееся, не сдающееся сердце. А разум вместе с логикой – спрятались в укрытие. Не подают признаков жизни.

...Когда такси прибыло к дверям Зималетто, Потапкин все еще торчал на крыльце, как изваяние, с глупейшим выражением на лице. Таким его и застала Катерина – неподвижным, глазеющим почему-то на небо.
- Сергей Сергеич, с вами все в порядке?..
...Охранник встрепенулся и уставился на нее, как на сошедшую с небес Аэлиту. Вид у него был донельзя перепуганный.
- А... Э... Екатерина Валерьевна? – пролепетал охранник, моргая. – Это... вы?
- Да, - недоуменно откликнулась она. – Вам... пропуск? Я вообще-то сегодня уволилась, но...
- Не надо пропуска, - поспешно заверил Потапкин и разулыбался – столь же оптимистично, сколь и фальшиво (глаза при этом бегали). – Я вас узнал... конечно же. Просто вечер сегодня... такой странный, знаете ли, что я... как бы это выразиться...
- Проявляете повышенную бдительность, - неуверенно подсказала Катя.
- Точно! – обрадовался Сергей Сергееич. – Именно так! А вы вернулись – забыли что-то?
- Да, - она поежилась. – Мне надо забрать...
- Понятненько, - поспешно закивал увалень. – Пожалуйста – проходите, не стесняйтесь, - и добавил с нелепой торжественностью: - Там АБСОЛЮТНО НИКОГО НЕТ.
- Спасибо, - озадаченно пробормотала Катерина.
...Проходя через вертушку, оглянулась на чудака – да что с ним сегодня такое? Пьян, что ли?..
«Дурдом. Светопреставление. С ног на голову перевертыши», - четко определил для себя Сергей Сергеич, проводив Пушкареву ошалелым взором и успев отметить невиданную и непостижимую этим странным вечером красоту девушки с клеймом дурнушки. Будто и впрямь – с Венеры. Или откуда она там была?.. С Марса?..
Вздохнув, Потапкин обреченно полез за флягой с коньяком.
...А кто-нибудь пробовал выстоять без данного напитка при подобных-то перипетиях – явно космического происхождения?..
...Впрочем, есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе – об этом наука до сих пор еще не в курсе...       

...Разъехались дверцы лифта на нужном этаже. Помогали двигаться не на ощупь, а вполне уверенно огни из окон. В приемной Катя нашарила на стене включатель. Вспыхнули лампы под потолком. Отметила рассеянным взором бардак на столе Клочковой – свалку из бумаг и канцпринадлежностей... Дверь в кабинет президента была закрыта неплотно. Не заперта?.. Почему?..
...Заколотилось сердце, как от дичайших перегрузок при старте устремляющегося на околоземную орбиту шаттла.
...Вроде как блики какие-то там, в кабинете. Слабое-слабое свечение. Чье-то дыхание.
...Сумасшествие.
...Потапкин ведь четко сказал – никого в здании нет.... И быть не может...
...Правда, выглядел он при этом – как гуманоид, зеленый человечек, только что прибывший на гостеприимную Землю и в целях маскировки принявший облик охранника Зималетто.
...Страшно?.. Нет... Непонятно. Непостижимо. Нереально всё. Потусторонне...
...Катя толкнула дверь и вошла в кабинет. И замерла.

- Привет, - шепотом произнес Андрей Жданов.
...Он сидел на своем рабочем месте, тусклая иллюминация от монитора озаряла черты его лица и полыхающие глаза – не отраженным, а внутренним, судя по безумной интенсивности, светом. – Кать... Ты за сим-картой?
- Да... – уловила она свой собственный сдавленный голос.
...Поразительно – совсем не удивлялась тому, что он здесь и в курсе насчет сим-карты.
- А телефон новый купила?
- Да... – опять нет удивления от его осведомленности.
...Прав Потапкин – вечер такой сегодня, мистическая (божественная или дьявольская?) комбинация планет, бал правят внеземные законы.
Жданов поднялся, приблизился, остановился в метре. На его раскрытой ладони маленький белый прямоугольник – «симка».
- Вот... достал из твоего старого мобильника. Где же новый?
- Здесь... – губы у Кати едва шевелятся, рука машинально лезет в сумку, нащупывает аппарат. – Вот...
Протянула ему телефон – послушно, как лист бумаги с банковским балансом по требованию начальника. Хотя он уже никакой ей не начальник...
Андрей вставил карту в мобильник и щелкнул крышкой. Вернул аппарат хозяйке. Она приняла. Надо же. Пластмасса корпуса горячая. Раскаленная. Как только не расплавилась. Или это иллюзия?..
- Ты хотела кому-то срочно позвонить? – ждановский вопрос, заданный так тихо и с таким внутренним напряжением, воспламеняет кровь и раздирает вены и капилляры.
- Да... – положительный ответ – дубль три, как будто ничего иного этим «марсианским» вечером она не способна вымолвить.
«Сейчас спросит – кому.  Дышать все трудней. А уж ответить...».
...Не спросил. Совсем другое произнес – неловко, словно извиняясь:
- А я подумал, может ты не за сим-картой – за крысенком. Ну, тем... дурацким, лохматым. Он тоже оказался в ящике. Все-таки ты его не выбросила. Спасибо...
...Да что за чушь... Господи, какая чушь...
...Катерина - в полном раздрае, и все существо ее разрывают на части противоречия – сильнейшие позывы разрыдаться, и при этом мышцы лица норовят растянуться в глупейшую улыбку.
- Крысенок – да... Я помнила... Я его тоже хотела забрать...
...Нелепейший лепет...     
- А у меня еще есть один – стеклянный, в портфеле. Дурачок совершеннейший. Поляк – по происхождению, - сообщил смиренно Жданов. – Вез. Тебе.
...И рухнули небеса.
...Катя расплакалась абсолютно безмолвно – раскрутил словно кто-то краны с застоявшейся водой до упора, а звук при этом отсутствовал – будто дело происходило в немом черно-белом кинофильме. А она, наивная, думала, что выплакала все минувшей ночью – за прошлое и за будущее. Ан нет. Еще НЗ обнаружился. Навыворот – хоть и беззвучно. Остатки ледника, под которым погребено было веками вечными такое неизбывное и сильное чувство. Сильнее всех правил, доводов, выводов, совпадений, симпатий, одномоментных волнений, тщеславия, желания нравиться, радужных перспектив, надежд и расчетов, программирования... Сильнее всего – в этом мире и во всех прочих. Которые есть. Которых много...
...Неслышными были слезы, но ощутимыми, конечно. Не мог Андрей их не уловить. Тем не менее – не двинулся с места, не сократил это расстояние ни на сантиметр, остался неподвижен. Не обрушил – ни напора, ни сочувствия, ни утешения, ни страсти... как это хорошо. Как правильно. 
...Только заговорил – негромко, измученным, «потрескавшимся» и при этом очень ровным голосом – НИЧЕГО НЕ ДОКАЗЫВАЮЩИМ. Ни в чем не убеждающим.
- ...Все думаю – когда же я полюбил тебя. Вообще – полюбил. Первый раз в жизни. Наверное – потому и не понял, что люблю. Таким кретинам, как я, оказывается, так трудно уразуметь это. Извела ты меня... за эти два с лишним месяца. Спасибо – за то, что я так мучился. Когда терзаешься и дико счастлив при этом – это, оказывается, не паранойя и не мазохизм. Это... совсем другое.
...Катя не отвечала. Дышала глубоко и судорожно. Слезы продолжали течь дождевым потоком, проникали за воротник – взмокла и вспотела, было жарко, а пошевелиться – невозможно, чтобы хоть стереть липкую влагу... Хотя бы шарфиком.
- Так вот – когда же... – продолжил после крохотной паузы Жданов (все тоже расстояние между ними – в метр, кажущееся непреодолимым, оба – не двигались). – На самом деле – давно... Давно, Кать. Момента – каюсь – не могу ухватить. Вернее, тысячи этих моментов вспоминаю – смешных, забавных, трогательных, и всякий раз уверен – вот он, тот самый... Но потом всплывает еще один, еще и еще... Так и не знаю... Копилось всё, и так незаметно, как само собой разумеющееся, и вроде как ни сознания, ни души не затрагивало... И где это все существовало, в какой форме – не представляю. Это... не имело никакого отношения к проблемам Зималетто и к чудовищному плану держать тебя под контролем – вот так... как мы задумали с Малиновским. Я бы мог сейчас долго рассказывать о том, как этому плану сопротивлялся и упирался до последнего... но я не стану. Потому что все это в самом деле отвратительно и оправданий не заслуживает. Просто... чувства мои существовали параллельно, и я их НЕ ЗАМЕЧАЛ. Как воздух не замечают, без которого просуществовать можно едва ли больше минуты.
...Еще пауза. Катя чуть покачнулась. Если и заметил Андрей это движение в полутьме, то все равно не подался навстречу.
- Кать... я благодарен женсовету – это правда. Игра оборвалась резко и безжалостно, но... только игра. То – непонятное, непроявленное – осталось. И проявляться начало – как в насмешку. Ты уходила из гостиницы чужая, далекая, спокойная – и я уже тогда умирал. Ты мне воду велела закрыть в ванной... Я закрыл. Я кислород себе перекрыл, Кать. Воздух закончился вместе с водой – ад начался. Прости за слова эти... дурацкие, не умею, не знаю, как говорить. Злюсь за это – и... молчать не могу. Прости. Ты позвонить кому-то хотела. Срочно. Может... Сашке... Подожди, подожди, не отвечай пока, - добавил он торопливо и панически, хотя Катерина и не делала никаких попыток что-либо произнести. – Я знаю, я готов к этому, но видит Бог – как я ревную, Кать... Ревновал с самого начала, я шкурой ощутил именно его интерес к тебе – как к женщине, как к личности, а не как к выгодному для себя человеку... А сегодня я убедился, что он любит тебя. И это неудивительно – даже в применении к Александру. Уж если дано любить ему, - Жданов сделал упор на последнем слове, - то только такую девушку, как ты. Господи... Сейчас ты \что-то мне скажешь, не можешь не сказать, я, наверное, оттягиваю это, потому и не умолкну никак... Я должен суметь принять любой ответ... Кать, я люблю тебя... Но я не тот... конечно... наверно, то есть... Я тот, кто обманывал... кто остановился у черты, и не сам, а благодаря твоим подружкам... глазастым-ушастым... честь им и хвала. Знаю, все знаю... НО...
...Последнее «но» в почти бессвязной речи осталось без развития. Андрей вдруг обернулся к столу, где стоял, накренившись, вот-вот готовый упасть его портфель, рванул металлический замок, достал стеклянного мыша и тут же нажал на кнопку настольной лампы, поскольку разглядеть презент в слабом мерцании одного лишь монитора не было никакой возможности. Поставил игрушку на черную папку, где уже сидел ее маленький пушистый «собрат» с поблескивающими глазами-бусинками, выуженный недавно из ящика вместе с телефоном.
- Вот, Кать... Дурость, конечно... Сам не понимаю, зачем я...
...Голос Жданова совсем упал – угнетало упорное молчание Катерины. Смотрел-смотрел на двух дуралеев, как прикованный, – на стеклянного и мягкого – ждал хоть звука... Не дождался – обернулся.
...И в свете лампы увидел, что лицо Кати залито слезами.
- Ты плачешь?.. – от огорчения и злости на себя совсем сорвался на шепот. - Так расстроил?.. Я дурак, да?..
- Дурак... – тоже шепотом подтвердила она и снова качнулась – уже целенаправленно в его сторону.
...И Андрей, вырвавшись из ступора, ни во что пока не веря, шагнул к ней навстречу.
...Встретились-столкнулись неловко и неуклюже, глупо даже. Катин лоб угодил Жданову в колючий подбородок, а мокрая щека – в воротник пальто.
- Дурак, - она захлебывалась, последние льдинки превратились в горячий «меркурианский» (судя по температуре) ливень. – И я дура. И Колька - тоже...
- А он-то при чем? – Андрей ничего не соображал, кроме одного-единственного: его любимая – в его объятиях... и пришла сама, и не рвется никуда, и не надо удерживать ее силой, бормоча на ухо что-то отрывистое и лихорадочное.
- Да при том, что... – Катерина задохнулась на полуфразе и слабо улыбнулась. – Да неважно... Не надо ничего говорить...
- Любишь?.. – все еще не смел поверить, оттого и голос никак не мог зазвучать в полную силу, выбиться из хрипяще-дребезжащего режима.
...Она только кивнула.
– А позвонить собиралась... мне?
- Ага, - просто ответила Катя, всхлипывая.
...Не знал Жданов, что обыденное «ага» может прозвучать такой волшебной музыкой. Может оказаться сильнее тысячи высокопарных клятв, объяснений и заверений, зарифмованных строк в одах, цветистых метафор в Соломоновой «Песни песней»...
...Крепко обнимал и целовал соленые щечки. Вусмерть пьяный от счастья. И впрямь – дурак дураком...

* * *
   
- Отстань! – истерически закричала Кира и запустила в брата декоративной подушкой. – Со своими проповедями дурацкими! Проповедуй на улицах! На паперти! Но не в моей квартире! Тебя никто сюда не звал! Пошел вон!
- Да щас, - ловко поймав подушку и отшвырнув ее в сторону, хладнокровно ответствовал Александр. – Нашла проповедника. Я тебе только в зеркало предложил взглянуть, развлечься немного, а то ты, наверно, давно фильмов ужасов не смотрела, всяких там «Чужих»... Ну, не хочешь пугаться визуально – могу словами рассказать. Твое прелестное бледное лицо с утонченными чертами превратилось в подгорелый, пузырчатый, скукоженный  блин, щелки вместо глаз. Цвет – соответствующий, сразу хочется пойти за чистящим средством, чтобы стереть, на фиг, эту отвратительную болотную тину, очевидно, вызванную каким-то грибком...
- Заткнись! – простонала Воропаева, гася рыдания о диванную спинку. – Ты пришел издеваться надо мной?! Мало мне – да? У меня жизнь – закончилась! Меня Андрей – бросил!
...Выкрикнув последние слова, Кира изо всех сил, от души вдарила по стене кулаком, испытав при этом острейшую боль. Как ни странно, от боли этой полегчало – неожиданно для самой себя затихла. Смотрела воспаленными глазами на стену - туда, где обои... Ромбики и квадратики, цвета чередуются – синие, розовые, фиолетовые...
- Закончилась жизнь, говоришь? – спокойно и задумчиво переспросил Саша, стоя у окна и созерцая тихий лунный вечер. – Странно. На мой пристальный взгляд – так и не начиналась еще толком. Всего лишь разминка перед полетом. Как космонавтов для адаптации на центрифуге вертят, чтоб пообвыкли. Теперь можно и в космос. Хоть в Туманность Андромеды, хоть к Волосам Вероники.
- Хороша разминка... – шмыгнув носом, с горечью усмехнулась Воропаева. - Не понять тебе меня, Сашка. Хорошо тебе рассуждать – ты единоличник и циник. Ты никогда никого не любил – и поэтому неуязвим. Не бросал тебя любимый человек и не ведать тебе, слава Богу,  как это – вдруг взять и оказаться ненужным... НЕ ТЕМ...
...Воропаев продолжал молча глядеть в окно, никак не отозвавшись на последнюю горькую реплику. Легкая улыбка играла на его губах. Он всегда такой – был, есть и будет. Непроницаемый.
...Да и как иначе - не бросал же его любимый человек. Разумеется. Отголоски далеких скрипок, черно-серые контуры на гравюрах, волнение и нежность. Впервые откровенно высказанные слова и – прикосновение... Мимо.
...Самая сильная боль – это скрытая боль. Невысказанная.
- Кир... – негромко и ровно проговорил Александр. - Весна за окном. Небо прояснилось, Луна вон... красивая, как брошь из опала.
- Опять ты про космос, - тоскливо прошептала Кира. – Не нужна мне никакая Луна, и Туманность Андромеды, и Волосы Вероники. Я на Земле живу...
- Так Земля – это тоже космос, - тихо рассмеялся Воропаев. – И отношения между людьми – космос, причем до сих пор не разгаданный. Во вселенной все взаимосвязано. Всё имеет свой зов и отклик... Пойдем закатимся куда-нибудь. Или просто погуляем. Не жалей ты ни о чем. Прими как аксиому: то, что потеряно, – изначально НЕ БЫЛО ТВОИМ. Иначе не потерялось бы. Значит, надо принять. Надо искать СВОЕ. И мы найдем. Какие наши годы?..
- Не было моим? – вспыхнула, взвилась она, приподнявшись на коленях. – Не было моим?! Да как же...
...И умолкла, натолкнувшись на взгляд брата. Растерянная, машинально отвела ото лба челку.   
- Сашк... У тебя точно ничего не случилось?.. Ты странный какой-то...
- Да я обыкновенный, - пожав плечами, буднично сообщил Саша. – Это вечер нынче странный. Торжественный. Переломный. Не находишь?..
...Он все еще смотрел в окно как завороженный. Недоумевающая Кира сползла наконец с дивана и подошла к брату, чтобы понять, где он заметил «торжественность» и «переломность».
...Огни, огни, тысячи огней. Рваный туман – низко, над асфальтом. Наверху – черная бесконечность и желтый зоркий глаз Луны.
- Даже голова закружилась, - пробормотала зачарованно Кира.
- И это добрый знак, - кивнул невозмутимо Воропаев. Он всё улыбался грустной своей улыбкой. Впрочем, никакой грусти его сестра, засмотревшаяся на небо, не заметила, только удивилась:
- Почему – добрый?
- Ветер перемен кружит тебе голову, - поведал ее такой загадочный нынешним вечером брат таким уверенным тоном, будто знал что-то потаенное – о себе, о ней, о людях вообще и о происходящем в далеких уголках мироздания. – Ну, поверь своему брату-идиоту. Он иногда бывает прав.
- Ты не идиот, - фыркнула она и ткнулась лбом в его плечо. – Мне иногда кажется, что ты самый умный на свете.
- Тяжкий это крест – быть умным идиотом, - снова негромко рассмеялся Александр. – Ну что, идем пить шампанское?
- Идем. Может, Кристинку позовем?
- Можно. Шестьдесят кило концентрированного сумасшествия нам не помешают... 

* * *
                             
...Решение пришло, когда покинули здание Зималетто, взявшись за руки, под изумленным взором остолбеневшего Потапкина, остановились на крыльце и снова принялись целоваться. Стало ясно – не оторваться. Растопленный ледник, снесенные стихией плотины на бурных реках... А вокруг – только сумрак и огни, полная бесприютность.
- Кать... может... в ресторан... посидим где-нибудь... Ты голодная?..
...А сам в ужасе – сейчас ведь согласится... На столик и еду, на музыку, на звяканье вилок о тарелки... Сейчас согласится... И что тогда делать, как унять эту лихорадку?..
...Но она молчала – видимо, оттого, что были заняты губы. Смешно это, наверно, - спросить девушку, не проголодалась ли она, и не давать возможности ответить...
- Нет, нет... – успела ответить в ту секунду, когда получила карт-бланш на глоток кислорода. – Не голодная... Не хочу... Мне...
«...домой надо...»
...На чудовищное окончание фразы сил не хватило.
...Надо домой – ждут родители. Она утром обещала им, что расскажет о грядущих переменах в своей жизни. Имелся в виду уход из Зималетто и новая работа. А теперь, теперь... ДРУГИЕ ПЕРЕМЕНЫ... При которых совсем невозможно, нереально – ДОМОЙ...
...И Жданову нереально – домой. Туда, куда могут явиться родители с вопросами о непонятном его поведении, если уже они - не там... Не в засаде...
...Ну что же тогда, что же?.. Все-таки - в ресторан?.. Поговорить о том, как признаться Павлу Олеговичу в обмане на совете и во имя какой святой цели это было сделано, как покаяться, как принять гнев, а затем – прощение, ведь они победили, они справились... А еще – о том, что Катя никуда не уйдет, что ее заявление об увольнении будет порвано и брошено в мусорную корзину, потому что... нельзя уйти оттуда, где сердце.
...А еще о том, как НЕЛОГИЧНО всё и какие они глупые.
...И о том, что будет дальше.
...Так много всего – невыясненного.
...Значит, именно в ресторан.
...Чинно – за столик. Друг напротив друга. Твердая окружность, покрытая скатертью, – между. И еда...
- Нет... – с ужасом отверг перспективу Андрей.
- Нет... – дождавшись новой передышки и кратковременного высвобождения из плена губ и языка, повторила Катерина.
...И вот тут решение было озвучено. Ждановым. Не решение даже – спонтанный порыв. Сначала ляпнул, потом подумал:
- В гостиницу...
...Катя застыла. Два ее огромных испуганных глаза, все еще влажных – после таяния льдов. Мгновенно подсовывает услужливая память: «В гостиницу?.. Мы приехали в гостиницу?.. Зачем?..»
...Шум «водопада» из крана.
...Омертвелость.
...«Андрей Палыч, выключите, пожалуйста, воду».
...Жданов и сам был испуган. Клял себя мысленно последними словами – за то, что, ошалевший придурок, «слонопотам», сморозил. Сейчас Катя оттолкнет его – с отвращением и негодованием. Вот сейчас...
- В гостиницу, - вдруг твердо повторила она, вцепившись в воротник его пальто (сияние на лице). – Да. Туда. В тот номер. Если только не занят!
- Ты... уверена? – пораженный Андрей всматривался в ее лицо, ловя  одно лишь сияние неведомой природы. – Именно туда?.. Почему?..
...И тут же понял все – ответа не требовалось.
...Правильно. Именно туда. Повернуть время вспять. Повергнуть навзничь, казалось бы, всемогущие минуты, часы, дни, недели, месяцы – и так далее... Всесильное и беспомощное время. Прийти снова к той обители, к тому порогу, где скончалась в конвульсиях ЛОЖЬ. Где зародилась правда.
...Это ведь был самый лучший ее день рождения. Самый правдивый.
...Какой трудный, какой мучительный путь.
...И какой долгий.
...В салоне джипа, где руки Жданова с трудом удерживали руль, Катя отвечала на бесконечные вопросы. Рассказывала про Сашу – невиновного. Про Дениса – виноватого. Про свой ад – от повторения ситуации, остановившейся НА ГРАНИ. Про ночи свои мучительные. Про то, как думала, что спасается. Про белый снег за городом, про стук колес электрички, про краешек между стеной и шторой, где прочно поселился лунный свет...
...Про оседание снега – под наступлением весны.
...До боли закусив губу, Андрей давил на педаль, увеличивая скорость.

* * *
     
-  Мини-бар, ресторан, спутниковое телевидение…
...Девушка была все та же – бойкая блондиночка в мини-юбке. Но то ли не узнала бывших клиентов, то ли профессионально сделала вид, что видит их впервые.
...Жданов вел Катю по лестнице, крепко держа за руку. Она опять споткнулась – совершенно непроизвольно, на том же самом месте. Дежа вю. Обоих разобрал смех... и сокрушительная нежность. Андрей просунул горячую ладонь ей под пальто, длинные пальцы его замерли, наткнувшись на полоску трепещущей кожи. Потряхивало. Самая катастрофическая турбулентность в истории авиации не знала таких перегрузок.
- …Кстати, у нас отличный повар. Нажмете на кнопочку – и закажете все, что вам вздумается!
...Опять про еду. Спасибо, что не затошнило.
...Вот и дверь. Распахиваются створки – как крылья взмахивают. Здравствуй, атласное покрывало. 
-  Ну, приятного отдыха, господа… - изящная «экскурсоводка» озабоченно заглянула в свой талмуд, очевидно с памятью у нее вечная беда, - ...господа Ждановы.
- Да, - твердо подтвердил Андрей, - Ждановы.
...Катя сомкнула ресницы. Отяжелели от счастья. Сухие уже совсем. Ледниковый период закончился, наступило глобальное потепление.
...Наверное, удалилась уже бойкая блондиночка в мини-юбке – подсказали Катерине жалкие остатки разума, когда полетело с плеч пальто и сильные руки сжали ее – до сдавливания косточек. Но вот беда – пальто обрушилось не без последствий, при падении выкатилась из кармана монетка, не попала на ковер – прокатилась по полу с глухим звуком, стукнулась о ножку кровати и «упокоилась».
...Оба замерли. Обволокло страхом. Призраками безрадостного прошлого. Будто ворон зловеще захлопал крыльями где-то неподалеку.
- Ерунда какая... – решительно отмел, отверг хлопанье крыльев Жданов, покрывая Катино лицо жгучими поцелуями. – Ерунда... Чушь... Не обращай внимания...
- Андрей... – вырвавшись из оцепенения, она улыбалась, с восторгом ловя волшебные прикосновения. – Посмотри... Ну, посмотри же, не бойся...
- Кать... не надо... – он был менее уверен, чем она. – Ну, дурость же... Ты же понимаешь... Не надо этого, зачем...
- Трусишка...
...Сияли ее огромные смеющиеся глаза. Поддавшись их шаловливо-уверенному выражению, Жданов решился - нагнулся и поднял рублевую монетку.
...Орел.
...Хохотали оба – как детсадовцы над репризами клоунов. Замолчали – только когда от жара и откровенного соприкосновения освобожденных от одежды тел запылало подожженное с четырех углов пространство.

...Извечная музыка так часто проигрывающей в схватке с суровой реальностью любви. Вроде как достаются ей только редкие счастливые мгновения, в которые она побеждает, ломая законы логики, правила и устои, и суровую реальность, основывающуюся на более стойких и долговечных формулах.
...Только вот случается – что не до них, и время – так беспомощно и так подобострастно относительно.
.- Катя... моя...
...Два слова – при проникновении. Усилие. Дрожь. Сцепленные пальцы. Склеенные пОтом. Спаянные. 
- Андрей...
...Сплетение. Такое же, как у всех. Как тысячу веков назад. И еще раньше. Когда еще и разговаривать не умели. Молчали – или мычали бессвязно. Только так же двигались. И так же – пусть и первобытно – переполняло. Когда всего лишь - зачатки нежности, слов еще не придумано, фраз не составлено. Когда неясно – почему в «спаянности» именно с этой трепещущей плотью так яростно горит и бухает  в грудной клетке, а с другой – вроде как точно такой же – пустота...
...Ускоряется темп. Нет очевидных слез – но подернутые влагой зрачки горят как звезды. А потом тускнеют, затянутые дымкой ПРИБЛИЖЕНИЯ.
...Вот сейчас. Нет...
...Сейчас!.. Нет...     
...О господи... ДА...
...Замирают судороги. Утопление в нежности.
...Невесомость и тишина. Как при сотворении мира. Усмиряющиеся дыхания. Медленные, глубокие, благодарные поцелуи, непереводимый на связный язык и недоступный постороннему слуху сладкий лепет. И наконец – жалобное, виноватое Катино:
- Есть хочу... 
...Жданов тихо смеется, уткнувшись пылающим лицом в подушку. Ну, здравствуй, жизнь...
...Лучи.
...Бледно-желтые лучи из-за неплотно задернутых штор.

* * *

...Подросший крысенок Николаша, уже чувствующий себя (и не без оснований) хозяином Зималетто, восседал в центре президентского кабинета, сделав стойку на задних лапах, и в который раз поражался беспечности этих заполошных гомо сапиенсов. Ну, в самом деле – столько недель подряд все его вылазки остаются безнаказанными, противокрысиный яд – не действует, люди будто с ума сошли – заняты своими проблемами и выяснением отношений. Лубофь-маркофь у них, шизофрения-сумасшествие, кабинет запереть на ключ некогда, заходи, кто ни попадя, и бери, что вздумается... Вот ненормальные.
...Правда, и брать тут особо нечего. Съестного – ни грамма. На столе – странная композиция, сомнительная парочка: мышь стеклянная и мышь лохматая. Бесполезные зверюги – ни пообщаться с ними на животрепещущие крысиные темы, ни корм совместно поискать, ни – тем более – заняться выведением потомства.
...Ненастоящие потому что. Искусственные. Манекены.
«Черт знает что, - обиженно подумал крысенок, обнюхивая пространство и шевеля при этом длинными усиками. – Эти сапиенсы... О чем только думают?.. Один только женсовет чего стоит. Завтра опять соберутся в курилке, потому что Таня Пончева, слопав в сортире очередной пончик, умудрится подслушать новую сплетню, вследствие чего закрутится еще одна фантастическая история... будем надеяться – с хеппи-эндом. Нет, все же «сапиенсы», которые «гомо» - это ошибка эволюции. Однозначно».
... Придя к железному выводу, Николаша засеменил прочь из президентского кабинета – на производственный этаж. Кажется, там у одной из швей в неплотно закрытом ящике стола осталась половина бутерброда с сыром...

...Луна с черных небес с улыбкой созерцала Землю, прощая этим вечером всех проживающих на ней.
...Глупые и смешные. Амнистия вам – на сегодня. Такой уж странный выдался  вечер.
...Спасибо за то, что вы есть. 

Конец.

0

16

Еще одно в нашу копилочку! :flag:

0


Вы здесь » Архив Фан-арта » Амалия » Лунная соната