Архив Фан-арта

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив Фан-арта » Амалия » Африка не может без меня


Африка не может без меня

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

Название: Африка не может без меня
Автор: Амалия
Бета: ЛанаAkaRowan
Пейринг: Андрей/Катя
Жанр: драма, романтика и немного улыбки
Рейтинг: R
Примечание: Посвящается любимому канону

Я оставил Катю в каморке и вернулся в конференц-зал к членам совета директоров.
Кто вбил мне в голову мысль, что Катюша меня подождет? Разве не все наглые червяки самоуверенности сдохли во мне скопом, когда я открыл папку с отчетом и увидел выведенные Малиновским слова: «Мой дорогой друг и президент…»?
Видимо, не все. Один из червяков, мутант-зомби, зашевелился и прошепелявил: «Иди уважь акционеров, а Катя будет тебя ждать. Ты ей всё объяснишь – она поймет и простит».
Я внял этому совету и оставил Катеньку одну в каморке – в незастегнутом пальто, измученную, с неживым серым лицом. Я отступал, пятясь и покидая ее на какие-то жалкие двадцать, тридцать минут… и верил. Она дождется.
Когда я вернулся и распахнул дверь опустевшей каморки, тот самый червяк-мутант проскрипел: «Извини. Я облажался». Крякнул, всхлипнул, издал прощальный вздох и отправился прямиком в ад.
Я стоял, пялясь в черное пространство убогого помещения, и сколько-то мгновений малодушно желал только одного – последовать за этим червяком.
Вокруг звенели и надрывались чьи-то голоса, мелькали физиономии. Всё это сдобренное какофонией звуков мельтешение напоминало подводный мир – размытый, замедленный и чужеродный. Покидая морское царство, я ничего и никого не заметил и не услышал, ни одного лица, ни одного слова. Только Ромка зафиксировался на периферии сознания. Он говорил мне что-то дельное, и я ответил ему, что еду к Кате домой и не пошел бы он сейчас к чертям со своей дельностью.
Малиновский пойти к чертям согласился, по крайней мере удерживать меня не стал. Глянул коротко, мрачно и пристально.

Во дворе Катиного дома ее родители и вперивший в меня ненавидящий взор Коля Зорькин сообщили, что Катюши нет. Уехала. Непонятно куда. Непонятно зачем. Понятно только, от кого. От меня.
Я сразу почувствовал, что это правда. Кати нет. Меня окружали гремучие московские улицы, по которым бродили тени и скрежетали механизмы машин. Было холодно. Мои руки лежали на руле мертвыми, и я не мог и не желал ими шевелить.
Потом я сумел куда-то двинуться и дорогой вяло удивлялся, что соблюдаю правила движения. Что во мне сохранилась способность функционировать согласно расставленным знакам и утвержденному порядку. Почему-то именно этот факт довел моё отвращение к собственной персоне до апогея.
Я не сволочь, потому что в семантике слова «сволочь» присутствует некая гнусная романтика. Во мне романтики не было, даже гнусной. Была пустота. Я представлял из себя пустоту. Абсолютную. Безусловную.
Катя, Катенька. Плевать, что я стер с лица земли самого себя. Ты-то осталась? Где-нибудь, как-нибудь? Отзвуком, бликом? Там, в каморке, ты будто таяла на моих глазах, как Снегурочка на обрыве. Исчезала. Переходила в нематериальное состояние.

Спустя неизвестное количество времени я сидел в баре над бутылкой виски и опорожненным стаканом. Бар назывался «Гадкий койот», и это было восхитительное название. Лучшего для себя я и вообразить не мог.
Я сидел и думал о том, что койот – это такая неприятная зверюга, шастающая в сумерках по лугам и пожирающая сусликов и зайцев.
Наверное, мой мозг защищался. Я мог думать только о койоте.
Я представлял тусклые глаза зверюги и ее окровавленную пасть. И черный ночной луг, посреди которого этот койот стоял. Сытый, одинокий и ненавидимый всеми своими возможными жертвами.
Мои глубокие думы прервал Малиновский. Интересно, как он вычислил моё местонахождение? Возможно, как раз сориентировался по названию бара, наиболее этим вечером для нас уместному. Сел, попросил официанта принести второй стакан и задал мне краткий, исчерпывающий вопрос:
– Не нашел?
Имелась в виду, конечно же, Катюша. Моя Катя-Катенька.
– Нет, – ответил я.
Роман потребовал подробностей. Я механически поведал ему, что Екатерина Валерьевна уехала. Наверное, куда-нибудь далеко. Куда-нибудь, где тепло и тихо. И добавил:
– Надеюсь, там нет койотов.
Малиновский поперхнулся виски.
– Каких койотов?..
– Гадких, – пояснил я. – Прожорливых. С острыми клыками.
– А при чем тут койоты?
– При том, что я люблю Катю. И не хочу, чтобы ей что-то угрожало.
Рома переваривал услышанное, а я подумал – как странно. Я уже говорил ему сегодня, что люблю Катю. Говорил – и тут же опять ее предал, согласившись услать на далекие острова. Согласившись обдумать фиктивный брак с Кирой. Это всё действительно про меня.
– Палыч, – хмуро произнес Малиновский, – встряхнись.
Совет запоздал – за секунду до этих слов в черной пустоте моего сознания вспыхнул огонек. Так посреди ночного шторма загорается вдали свет маяка и дарит гибнущему кораблю зыбкую надежду.
– Я найду ее, – сказал я и отодвинул от себя стакан.
– Как? – деловито поинтересовался Ромка. – Будешь предков ее пытать? Или Зорькина?
– Нет, – я сжал подушечками пальцев виски. – Хватит пыток. Каких бы то ни было. Надо включить логику. Помоги мне включить логику.
Мне нужна была помощь. Я желал начать думать трезво и результативно, а мог пока – только о койотах и о том, что без Кати для меня смерть. Безвоздушное пространство.
Малиновский мне друг. Он бывает свинтусом и раздолбаем, а бывает и самым ценным на свете кадром. Когда это действительно необходимо.
– Логику, – энергично подхватил он. – Окей, включаем логику. Уехала, значит. Тут два варианта. Уехала либо отдыхать и зализывать раны, либо работать. Что реальнее?
Я нарисовал в воображении образ Катюши, корпящей за компьютером над отчетом. Ее пальцы с аккуратно подстриженными ногтями, быстро и уверенно скользящие по клавиатуре.
– Работать, – выбрал я. – Она отца с матерью кормит. И она стойкая.
– Работать, – повторил Роман. – Слишком стремительно нашла себе новую работу, да еще и где-то за пределами Москвы. Вывод? Готовила отступление заранее. Еще вывод? Ее новый работодатель должен быть знакомым нам лицом. Пушкарева с утра до ночи пропадала в «Зималетто». Значит, именно в «Зималетто» ее умную головку оценили по достоинству и привлекли на свою сторону. Логично?
– Логично, – признал я. – Но пока только предположение. С Катей связывалась тьма народу. Менеджеры, директора банков. Возможно, действительно какой-то банк, немосковский филиал. Как вычислить?
– Вспоминай, – велел Малиновский. – Всё вспоминай – ее звонки, разговоры за последнее время. Может, кто-то приходил, крутился возле нее?
– Да вроде никого подозрительного. Курьеры платежки доставляли. Юлиана завозила смету, еще перед показом. Было много звонков из Атлантик-банка, но…
Я осекся, обжегшись догадкой. Мы с Романом обменялись взглядами и произнесли хором:
– Юлиана.
– Не просто крутилась рядом, а шептались о чем-то, – продолжил я, напряженно припоминая. – Причем не единожды!
Малиновский тут же схватился за мобильник.
– Погоди, – остановил я его. – Если это Юлиана, то ничего она тебе не скажет. Работа не в Москве – это может быть пиар какого-то мероприятия. Надо прежде всего выяснить, здесь наша королева или в отъезде. Через ее секретаршу.
– О, секретаршу я беру на себя, – заулыбался Ромка. – Но, прости, уже не сегодня, рабочий день закончен. Завтра с утра.
Завтра. Значит, в черной пустоте зародилась цель – дожить до завтра.
Я был до предела напружинен, как койот на лугу, учуявший добычу. Наверное, у меня горели глаза.
– Палыч, – Роман изучал мою физиономию, – ты псих. Но таким ты мне нравишься больше, чем аморфно погруженным на дно стакана с виски. Ты Катюшку зачем хочешь найти? Чтобы упасть к ее ногам и обрыдать подол ее юбки?
– Да, – формулировки меня не покоробили.
– Жданчик, а ты не думаешь, что в ответ она пнет тебя каблуком в лоб?
Я представил и улыбнулся, охваченный нелепым счастьем.
– Псих, – повторил Малиновский и заказал себе сосиски и овощной микс.
Меню в «Гадком койоте» никак не соответствовало вкусовым пристрастиям вице-президента крупной компании, как, собственно, и обстановка в данном заведении. Рома водил вилкой по тарелке, огибая сосиски и нанизывая на зубцы кусочки овощей, и косился, усмехаясь, на статуэтку бравого сталевара.
– Куда ж ты, тропинка, меня завела, – напел он. – Без милой принцессы мне жизнь не мила… Ой, Палыч, прости.
Я кивнул, прощая. 

На следующий день совет директоров опять бурлил. Юрист сообщил, что доверенность оформлена не по правилам, и Катю сразу заподозрили в коварных планах по отъему компании. Юноша Зорькин стойко молчал, ссутулив плечи и поглядывая на всех озлобленным волчонком.
Я молчал тоже. Мне ни до чего и ни до кого не было дела. Я ждал вестей от главного специалиста по секретаршам, а этот зараза не брал трубку.
Нарисовался Роман ближе к обеду. Упал в кресло напротив меня, жмурясь, как полакомившийся кот, и разве что не мурлыча.
– Симпатичная, – произнес он и с удовольствием потянулся.
– Кто? – вежливо уточнил я, подавляя желание его треснуть.
– Новая секретарша Юлианы. Зовут Эльвира. Как тебе рифма: «Эльвира, ты роза мира»?
– Малиновский!
– О, не старайся поджечь меня взором, – небрежно посоветовал друг. – Я огнеупорный, не поддамся.
– Ты что-нибудь выяснил, огнеупорный?
– Ветры легкие не дуют, – с улыбкой пропел Ромка что-то из детского репертуара. – Птицы в небе не летают. Сохнут джунгли, чахнут джунгли, ветви грустные склоня.
Если Малиновский начинает нести какую-нибудь ахинею, то выход один – терпеливо ждать, когда закончит. Обычно в финале ахинеи появляется сакральный смысл.
– Это Африка тоскует, это Африка рыдает, – продолжил Роман. – Это Африка не может без меня.     
Друг замолчал и развалился в кресле с еще большим удобством, беззвучно посмеиваясь. Значит, сакральный смысл уже озвучен.
– Африка? – спросил я неуверенно.
– Африка, Палыч, Африка. Виноградова в Египте. В Шарм-эль-Шейхе. Пиарит конкурс «Самая красивая». Улетела вчера. Не одна, а с помощницей. Эльвирочка заказывала билеты. Фамилия помощницы – Пушкарева. Знакомая, правда?
– Отель? – отрывисто потребовал я.
– Извини, Андрюх, – негодяй развел руками. – Не успел спросить. Мы с Эльвирочкой стали целоваться, и всё так завертелось…
– Малиновский!!!
– Ладно, ладно, – проворчал он и полез во внутренний карман пиджака. – Вот проспект отеля. А теперь быстро скажи, что я гений всех времен и народов и без меня ты бы повесился, застрелился, утопился. Нужное подчеркнуть.
Я держал в руках яркий проспект, впившись в него взглядом, и уже был там – в том мареве и красках. Каждой истерзанной клеткой. Со всей своей неподъемной виной. Непрощенный, а возможно, уже и ненужный. Я был там.
– Благодарностей я, разумеется, не дождусь, – протяжно вздохнул Роман. – Но можно я хотя бы полечу с тобой? Ты – к Пушкаревой, а я – к победительнице конкурса «Самая красивая». Каждому по делам и заслугам его. Согласись, что это справедливо.
– Нет. Справедливо будет, если ты останешься тут сидеть на совещаниях и улыбаться.
– Улыбаться кому?
– Всем. Катю дружно подозревают в попытке отнять у нас компанию, а я знаю, что это не так. Не возражай им, Ром. Просто улыбайся.
– Ну естественно, – буркнул он. – Как к дивным водам Красного моря – так Жданов. Как прикрывать сиятельной улыбкой амбразуру в «Зималетто» – так Малиновский. А что мне за это будет? Ракушка с морского берега?
– Привезу, – пообещал я.

Африка не может без меня, а я не могу без Африки. Потому что я не могу без Кати, а она в Африке. Я мертвый и срочно хочу воскреснуть, а для этого мне нужна Катюша. Я мерзавец и ни на что не имею права, но мне нужна моя Катя, потому что я отчаянно хочу жить. И я должен поехать в Африку.
Объяснять всё это кассиршам аэровокзала было бессмысленно – какое им дело до подобных витиеватых логических цепочек. В Египте начинался жаркий сезон, и с билетами был напряг. Я смог вылететь в Шарм-эль-Шейх только через двое суток. Рейс оказался неудобным – самолет прибывал в город, захвативший Катю в свои пленительные объятия, около полуночи.
Я приехал в отель к часу черного времени суток, не понимая, что мне делать. Правильнее просто заселиться и ждать утра. Не ломиться же в номер, руша Катин сон и нарываясь на скандал со стороны охраны и администратора. Это было разумным решением, но всё во мне этой разумности сопротивлялось.
Я стоял у бассейна недалеко от входа в отель, окутанный влажным египетским теплом, и смотрел на воду. Хотелось самого неправильного – упасть в эту воду прямо в одежде, перевернуться на спину и заорать: «Катяаааа!!!» Так заорать, чтобы что-нибудь где-нибудь пошатнулось и треснуло. Посыпалось и разорвалось. Чтобы мирный покой и порядок обернулись взрывным хаосом.
В воде бассейна отражали мелкие огни, похожие на глаза койотов.
А потом я услышал русскую речь. Совсем рядом.
– Не скучала сегодня? – поинтересовался мужской голос.
– Мне было очень хорошо, – ответил женский.
– Ты сегодня такая уверенная. В таком платье. Тебе это всё очень идет, – добавил мужской.
– Спасибо, – откликнулся женский.
Странно, что я так и продолжил смотреть на воду. И даже успел отметить, что количество горящих глаз в ней увеличилось, как будто где-то вспыхнула дополнительная иллюминация. Я это поразительно хладнокровно зафиксировал, хотя женский голос узнал в первую же секунду.
– Катя… – позвал мужской голос.
Тут я наконец отвел взгляд от воды и повернул голову. И одновременно девушка обернулась к мужчине, который задержал ее за руку, когда окликнул по имени. Задержал, чтобы не дать ей уйти, исчезнуть.
Мужчина смотрел на девушку. В его облике тоже было что-то от койота. Но только от такого, который очень убедительно прикидывается плюшевым щенком.
Девушка смотрела на мужчину. Она мерцала лебедиными перьями, но что-то неуверенное было в ее позе. Похоже, стояла на непривычно высоких каблуках и была неустойчивой, как птица со связанными лапками.
Они оба были в светлых одеждах и выразительно замерли, не отводя друг от друга взглядов. В качестве звукового фона к картинке настойчиво просилась какая-нибудь лирическая фортепьянная мелодия. 
Потом мужчина провел ладонью по вьющимся волосам своей спутницы и произнес:
– Ну-ка, ну-ка… Интересно.
Улыбнулся и попытался снять с нее очки.
На этом действии я и очнулся.
Во-первых, это были очки от той, прежней Кати, которая еще не умела мерцать лебедиными перьями. Значит, это точно она, а не выверт моего горячечного воображения.
Во-вторых, когда мужчина со словами «ну-ка, ну-ка, интересно» пытается снять с женщины очки, какую цель он преследует? Либо хорошенько рассмотреть ее глаза, либо поцеловать.
Первое было даже смертельнее, чем второе. Я сам стягивал эти очки. Сам летел в этот омут, не понимая, куда это я проваливаюсь. А потом не знал, как выбраться.
– Молодой человек, – окликнул я вежливо. – Не снимайте с нее очки, будьте так любезны. Она без них плохо видит.
Катюша вздрогнула, пошатнулась на своих каблучищах, оглянулась. Ее спутник перестал улыбаться и уже меньше походил на плюшевого щенка. Напряг челюсти с угадывающимися за щеками койотовыми клыками.
– Это вы мне? – холодно уточнил он.
– Вам, – дружелюбно подтвердил я.
– А вы, простите, кто?
– Это никто, Миша, – почти прошептала Катя. В ее шепоте сквозил ужас. – Это галлюцинация. Она сейчас растает. Так уже было. Прямо на этом месте… И потом тоже. В номере…
– Галлюцинация? – озадачился «плюшевый щенок», оказавшийся Плюшевым Мишкой. – Которая умеет разговаривать и является сразу двоим?
Катерина стремительно закрыла лицо ладонями. Наверное, решила, что сходит с ума. Или что с ума сходит весь мир. Или не весь, а только этот загадочный Черный континент, по которому бродят не только обезьяны и бегемоты, но и привидения из мучительного прошлого.
Я направился к ней вдоль чаши бассейна по узкой дорожке. Михаил резво выдвинулся мне навстречу и прикрыл собой Катю.
– Что вам нужно? – задал он суровым тоном вопрос.
– От вас – ничего, – я держался в рамках железобетонной вежливости, и давалось мне это в буквальном смысле потом и кровью. Спина взмокла, а во рту возник солоноватый вкус – я слишком сильно прикусил изнутри губу.
– Катя, ты знаешь этого человека? – Плюшевый Мишка вопрошающе на нее уставился.
Катюша отняла руки от лица. Убедилась, что я, к сожалению, не растаял и не унесся в дальние дали сизым дымком. Вздохнула и с горечью ответила:
– Да. Это Андрей Павлович Жданов. Он приехал за новой доверенностью.
– За какой доверенностью? – спросили мы с Михаилом одновременно. Его недоумение было, разумеется, естественно и понятно, но и я почему-то искренне не сообразил, о чем речь.
Я смотрел на Катю и вообще не мог соображать.
– Я неправильно составила доверенность, когда увольнялась, – объяснила она своему спутнику. – Мне Коля звонил, мой друг и партнер. Сообщил об этом. Я ошиблась. Я не специально.
– Ааа, – растерянно протянул Михаил. – Понятно. Деловой визит?
– Нет, – вклинился я. – Никакой не деловой. Личный.
– Перестаньте, Андрей Палыч, – Катюша бросила на меня такой гневный взгляд, что сомнений не оставалось: она скорее поверит в то, что я здесь с целью сбора разведданных по созданию военно-морской базы в Египте, чем в то, что я приехал к любимой женщине.
– Сейчас уже поздно, – продолжила она, накручивая на палец ремешок сумочки. – Я очень устала. Давайте завтра утром. Я всё подпишу.
– Нечего подписывать, – сообщил я и развел руками. – У меня с собой ничего нет. И в отель я не заселялся.
Катя нервно сглотнула, быстро оглядела моё «имущество» и не обнаружила ничегошеньки, кроме кожаной борсетки.
– Почему же… – начала она и замолчала.
– Потому что люблю, – ответил я на недоозвученный вопрос.
– Кого? – глупо спросил Плюшевый.
– Не вас, – утешил я его ласково.
Катюша, видимо, не вынесла всего этого трагично-комичного кошмара из жизни людей и привидений, развернулась и устремилась ко входу в отель.
– Катя! – воскликнул я и рванул за ней.
Вот только я совсем не учел, что на моём пути торчала преграда в виде светлого борца с силами тьмы.
– По-моему, девушка ясно дала понять, что беседовать с вами сейчас не собирается, – справедливо заявил Михаил, закрывая своей светлостью узкий проход между бассейном и густыми зарослями.
В принципе, моё поведение действительно никуда не годилось и заслуживало порицания со стороны общественности и раскаяния со смирением – с моей собственной стороны. Но беда в том, что во мне из всех функций организма к данной секунде остались только зрение и слух. Зрение фиксировало Катину удаляющуюся спину, а слух, вот проклятье, улавливал только вой осточертевших мне за эти несколько суток койотов.
На этот раз они выли о том, что всё напрасно, кино закончилось, и не пошел бы я уже молча жевать кукурузные лепешки, запивая их традиционным египетским каркаде.
– Катя! – повторно закричал я, глуша мудрые голоса всех зверей этого мира, и шагнул к самому краю бассейна, чтобы всё-таки изловчиться, обогнуть по кромке светлого борца с силами тьмы и настичь беглянку.
Михаил успел вытянуть передо мной руку, и я напоролся на нее, как на закрывшийся шлагбаум. Меня качнуло, нога не ощутила под собой опоры, и я полетел в воду. Собственно, как и рисовал в своем воображении буквально четверть часа назад.
Бойтесь своих желаний – они имеют обыкновение исполняться. Причем порой с непредсказуемыми последствиями.
Сорвался я в том самом месте, где в чашу бассейна вели ступеньки лестницы. Инстинктивно попытавшись схватиться за часть стальной конструкции, я ударился об нее виском.
И стало хорошо. Тишина. Звездное небо. Такая красота.
Сознание покидало меня стремительно, но какое-то время я еще мог мыслить и вспомнил Малиновского, певшего песенку про Африку.
Африка не смогла без меня. Она выбрала мою персону в качестве приносимой богам жертвы, поскольку я являлся для этого – объективно! – лучшей кандидатурой. Наворотил такого, что всем священным водам Земли смывать теперь и смывать.
Еще я успел подумать о Катюше: «Только не вообрази, что ты в чем-то виновата. Вечно берешь на себя больше, чем тебе полагается, дурочка!»

0

2

Очнулся я, когда меня, мокрого и откашливающегося, переворачивали с живота на бок. Вокруг толпились какие-то люди, звучала арабская речь. Возились со мной два хмурых смуглолицых бугая, тоже в мокрых одеждах. Очевидно, они и являлись моими спасителями.
Мне стало перед ними так стыдно, как будто я заставил их делать грязную работу сомнительной целесообразности.
– Не стоило, – выдавил я машинально, выплевывая воду.
Хмурые бугаи ничего не поняли, и им явно вообще было по фигу, что я там бормочу. Наверное, решили, что пьяный русский турист свалился в бассейн, вздумав поплясать возле него «Камаринскую».
Тут же я увидел лицо склонившейся надо мной Кати и ужаснулся, до чего оно белое. Без каких-либо мимических искажений, просто мертвенная белизна кожи и чернота огромных глаз. Подушечками пальцев Катюша осторожно прощупывала мой висок – место удара, саднящее тупой болью.
– Нужен врач, – произнесла она отрывисто.
– Нет, – возразил я и сел. – Со мной всё в порядке.
– Андрей, тебе нужен врач!
Обошлась без отчества. Ну, правильно. Я же вроде как пострадавший. Можно и убрать холодное церемонное «вы», раз уж мне полагалась порция сочувствия.
От этой мысли стало так тошно, что захотелось обратно на дно бассейна.
– Всё в порядке, – повторил я и поднялся, отринув протянутую в качестве помощи руку Михаила. – Всем спасибо. Это было неудачное сальто. Говорил мне тренер – не пропускай тренировок.
Болела голова, болела рука от плеча до запястья, продолжало мутить и знобить, но я широко улыбался. Публика стала рассасываться.
– Простите, – сказал Плюшевый. – Я не хотел.
– Ну что вы, – казалось, шире мою улыбку растянуть было невозможно, но мне как-то удалось. – Я же сам на вас напоролся, как дурень на оглоблю, так что не стоит извиняться.
– Андрей, твоя борсетка… – пробормотала Катя.
– Утопла, – весело констатировал я.
– В ней паспорт?
– И банковские карты. Теперь я бомж без денег и без имени. И без очков. Ничего страшного.
– Борсетку можно достать, но утром, – неуверенно предположила Катюша. – А до утра…
– Не беспокойся, – перебил я, желая от этого сочувствующего взгляда уйти пешком далеко, прямо к берегу Нила, и там набить морду нильскому крокодилу. За то, что я такой бездарь и идиот, достойный разве что жалости, а нильскому крокодилу на это глубоко наплевать.
– Миша, – Катя повернулась к своему спутнику, – иди. Мы разберемся.
От перспективы оставить ее наедине со мной у Плюшевого Мишки перекосило физиономию.
– Ты уверена? – встревоженно спросил он.
– Да.
– Завтра у нас всё в силе? – долбанул Михаил по моему больному виску еще одним вопросом, обращенным к Катюше.
– Конечно.
– Ладно, – нехотя смирился он, сухо мне кивнул и отправился восвояси.
– Три раза оглянулся, – вслух посчитал я, глядя ему вслед. – А что у вас завтра в силе, если не секрет?
На самом деле меня абсолютно не волновало, что именно у них в силе завтра, послезавтра или через неделю. Брякнул, чтобы брякнуть. Чтобы удержаться от порыва немедленно продолжить пошлую мыльную оперу – рухнуть к Катиным ногам и начать громко, на зависть всем койотам, выть о том, какой я осёл. Врал, предавал, выкручивался, выверчивался, потому что, Катенька, таковы были гребаные обстоятельства. А в глубине-то души я белый и пушистый, не хуже этого Плюшевого Мишки. Просто болел я, Катюша, долго и мучительно, страдал поносом, чахоткой, пневмонией, гастритом, гангреной и затмением мозгов. А теперь я, честно-честно, по всем фронтам выздоровел, у меня и справка имеется. А еще, милая, я покаялся, причастился и пожертвовал три тысячи долларов на ремонт богадельни.
И дальше по сценарию, родная моя, добрая моя девочка, ты должна будешь прослезиться и положить свою прощающую ладошку на мой мокрый лоб.
«Дамы рыдают, мужики давятся попкорном», – услышал я насмешливый Ромкин голос.
О чем я думал, во что верил, когда ехал сюда?!
– Всё правильно, – сказал я, охрипнув. – Не прощай меня. Такое нельзя простить.
И это была истина.
– А я и не прощаю, – у Кати сверкали глаза, а на белых щеках проступили алые пятна. – Я тебя не прощаю! И мне тебя не жалко!
– Правда не жалко? – я испытал прилив дурацкой радости.
– Нисколько не жалко! – пылко подтвердила она и от души двинула кулачками по моей груди. – Ты и здесь меня достал со своим кинофильмом в жанре мелодрамы!
– Скорее это мистический триллер с элементами фарса, – я не выдержал, улыбнулся. – Кстати, в этом кинофильме я снимался без каскадера.
– Ты решил следить за каждым моим шагом, потому что «Зималетто» всё еще формально принадлежит мне? Ну сознайся же, наконец! Пожалуйста, – ее голос вдруг стал очень спокойным, проникновенным, она даже потянулась ко мне и близко-близко заглянула в глаза. – Пожалуйста, Андрей, сознайся. И тогда…
– Что тогда? – спросил я шепотом, пьянея от аромата ее волос и кожи.
– Тогда я скажу тебе «спасибо». Я буду тебе благодарна за искренность. Я ее так от тебя ждала. Целый месяц ждала, с тех пор как прочитала инструкцию. И в благодарность я поведу тебя в свой номер, потому что без паспорта ты никуда не заселишься, а будешь шататься мокрым и ушибленным по несчастному Шарм-эль-Шейху. Нет, ты просто примешь ванну и ляжешь спать.
– В твою постель? – изумился я.
– В мою постель, – с достоинством подтвердила Катя.
– А куда, прости, ляжешь ты?
– Туда же, разумеется. Там всего одна постель.
– Эээ… – я потряс головой, чтобы прогнать слуховые галлюцинации.
– А какая уже разница, Андрей, если все слова между нами будут сказаны и всё станет предельно ясно? – горько спросила Катюша. – Это ведь счастье – когда совсем-совсем не надо больше притворяться.
– Ради того, чтобы лечь с тобой в постель, Кать, я готов сознаться в том, что работаю на ЦРУ, а параллельно еще и на иранскую разведку. И что часовню тоже я развалил.
Катя смотрела на меня молча, сердито и пристально. Дышала глубоко и сосредоточенно. Улавливала мой жар, мою тоску и неистовость по отношению к ней, просто не могла не уловить.
– Ты в меня влюбился? – спросила она строго, явственно скрывая за этой строгостью глубочайшую растерянность.
– Господи, – от неожиданности вопроса я вздрогнул, а потом поднял глаза к черным небесам, чтобы воздать им хвалу. – Ну наконец-то дошло.
– Это на самом деле правда?..
– Да чтоб мне провалиться, – я невольно бросил взгляд в сторону бассейна.
Дальше мы стояли, наверное, с минуту, в деревянной неподвижности и абсолютной немоте.
– Как жаль, – непонятным тоном нарушила паузу Катя.
– Чего тебе жаль?
– Что уже поздно и ничего не вернуть. Я устала и ни во что не верю.
– И у тебя появился хороший парень, – добавил я опустошенно.
– И у меня появился хороший парень, – легко согласилась она.
Ей было жаль. И мне было жаль – что мы с ней не посреди бескрайних джунглей, набитых свирепыми хищниками. Чтобы деваться моей любимой было некуда, кроме как вцепиться в меня и слепо искать защиты. И плевать бы тогда было, что уже поздно, что всё безнадежно испорчено и сожжено. Она бы об этом не думала, моя уставшая и потерявшая веру Катенька. Она думала бы о том, как нам выбраться живыми, как убежать вдвоем от львов и леопардов, найти укромное место, спрятаться и обняться, и стать от этого сильнее и храбрее.
Но нас окружали не джунгли, а цивилизованная Африка. Рядом призывно сияли огни отеля.
– Хочу тебя поцеловать, – озвучил я свое желание, уместное сейчас, как носорог в роли умирающей лебеди.
Катя не удивилась и не рассердилась, только опечалилась.
– Это ничего не изменит, Андрей.
– Я знаю. Но ведь я практически вынырнул с того света.
– Ну, ладно, – задумчиво разрешила Катюша.
Она действительно очень устала. Ей будто было всё равно, что происходит этой странной ночью в этом странном уголке земного шара, куда я примчался, чтобы догнать призрак потерянного счастья.
Вскоре дивное Катино платьице намокло от моего пиджака. Я прижимал к себе и гладил драгоценный призрак из плоти и крови. Мы целовались с упоением, и в этом было столько же восторга, сколько горечи.
Все слова, которые просились и рвались из меня, заведомо были напрасными. Мы оба боялись малейшей фальши и пафоса, предпочитали правдивое молчание.
– Пойдем, – выдохнула Катя.

Когда я вышел из ванной, натянув на себя один из трех висевших там халатов, Катюша стояла посреди номера и снимала с себя платье. И не прервала этот процесс при моем появлении, словно я тоже всего лишь призрак, посещающий ее периодически и уже успевший примелькаться, стать обыденным. Она была глубоко погружена в какие-то думы, а по щекам ее текли слезы.
Ну, правильно. Мы ведь перестали притворяться. Совсем. Зачем делать вид, что мы не занимались сексом и никогда не видели друг друга обнаженными? Демонстрировать гордость и обиду? Выбирать позицию «Отвернись, подлец, я больше не твоя»? Все эти игры Катю не интересовали. Она просто раздевалась и плакала, абсолютно свободная в своих действиях и в проявлении эмоций. А потом сбросила платье, прошла мимо меня в ванную, не вытирая слез, и пустила воду.

Я не сдвинулся с места. Бревно, установленное вертикально. Болван, чего-то еще желающий. Да какое там «чего-то». Всего.
Катюша вернулась быстро. Тоже в халате. Ей он был великоват, мне – маловат. На моем торсе едва сошелся, Катю же мягкая ткань обернула едва ли не вдвое. Но в глубоком вырезе виднелась дивная ложбинка, покрытая легким золотистым загаром. 
Катино лицо было сухим – уже взяла себя в руки. Вместе с лебедиными перьями утенок обрел новую силу.
– А джин – хороший напиток? – ошарашила она меня вопросом.
– Виски лучше, – ответил я растерянно.
– Виски нету. Есть бутылка джина. Юлиане кто-то преподнес, а она у меня оставила. Вместе с пакетом. А в мини-баре только вода. Будешь джин?
– Нет, – моё нутро решительно отвергло эту идею.
– А я буду.
– Зачем, Кать?
– Низачем. Просто так.
Она неловко открыла бутылку, налила немного в стакан. Сделала глоток и жалобно сморщилась:
– Гадость.
– Может, не надо?
Вместо ответа Катя глотнула еще и снова предложила:
– Выпей. Как обезболивающее. Ты раненый.
– Я не раненый. Я Железный Дровосек.
– Вон у тебя даже на запястье синяк.
– Ерунда.
– Я уж молчу про висок.
– Ты еще плечо не видела.
– Покажи, – потребовала Катюша и подошла ко мне со стаканом в руке. Запросто отогнула халат, пощупала плечо. Озаботилась: – Может, лёд? Или какую-нибудь мазь?
– Сестра милосердия, – не выдержал я, – хватит меня трогать. Я же в голову ударенный, я за себя не отвечаю.
– Имею право на что угодно, – не согласилась она гневно. – Мне плохо. У меня беда. Ко мне явился мой кошмар и ужас. Так не должно было случиться. Ты просто не мог очутиться в Африке. Именно поэтому я в нее и уехала!
Господи, как я ее люблю. Не Африку, конечно. Катю. Хотя и Африку теперь тоже. Влип, как паук в янтарь. Намертво.
– Хочу уснуть, – добавила Ее Высочество Черный Континент, допила свою порцию и сунула мне пустой стакан. Должен же я был принести какую-то пользу – хоть стакан подержать.
– Кать…
– Только не говори про лист! – перебила она торопливо.
– Про какой лист?
– Про чистый. Ну, знаешь, это выражение – начать с чистого листа?.. Не верю. Я в это не верю. А куда деть грязные листы? Сжечь? Как бумагу? Жизнь не бумага. Всё остаётся. Все ошибки. Я тоже виновата. Ты был мой космос. Нельзя к человеку относиться как к космосу.
Кажется, она захмелела от нескольких глоточков. Совсем чуть-чуть. Говорила и машинально продолжала гладить моё плечо. Я приказывал себе: терпи, Жданов. Терпи, это твоя заслуженная пытка.
– Какой уж там космос, – выдавил я. – Скорее обломок метеорита.
– Ну да, – грустно согласилась Катюша. – Который упал в бассейн, наделал шума, брызг, нервотрепки и довел меня до алкоголизма.
– Насчет алкоголизма ты мощно преувеличила.
– А вдруг незаметно втянусь?
– Ну, будем тогда два алкоголика, без веры, без чистых листов и без моих банковских карт с паспортом.
– И без очков, – вздохнула она и поцеловала меня в ушибленное плечо. А потом в шею, возле скулы. А потом еще раз в шею, пониже.
– То, что ты сейчас делаешь, называется «секс», – укоризненно сообщил я, а про себя взмолился: задержись, задержись еще, не ускользай…
– Да, – признала она данный факт и съехала губами к моей левой ключице. – А не надо было тонуть в моём присутствии. Со мной что-то очень странное сделалось. Но это пройдет. 
– Целуешь меня и прощаешься со мной?
– Да, – Катюша от левой ключицы перебралась к правой. – Но если хочешь, я перестану.
– Прощаться?
– Нет. Вот то слово, которым ты мне объяснил, чем я занимаюсь. Смешно. Мне почему-то всегда было трудно его произнести. Как будто я все еще очень маленькая. Застряла в своем книжном детстве… Перестать?
– Еще чего, – я усмехнулся с вызовом, хотя внутри всё дрожало от мучения. – Я не откажусь. Я не гордый.
От такого честного заявления Катя еле сдержала улыбку, подняла ко мне лицо, и я тут же поцеловал ее в мягкие, податливые губы. Стакан полетел из моей руки, но не разбился, только ударился об пол. Звук походил на выстрел из пистолета с глушителем.
– Хочу уснуть, – тихо-тихо повторила Катя, и это прозвучало как заклинание.
Я вдруг понял ее состояние, будто приоткрыл в ней дверцу. Уснуть – значит, отключиться. От тяжелых мыслей и трудных решений. От грязных листов. От предавшего космоса. От ошибок, бурь, потрясений и безверия. От всего, кроме этой африканской ночи.
Едва ли это было правильно. Но уж точно это был не тот случай, когда есть возможность рассуждать, что правильно, а что нет.
– Я изменилась? – спросила Катюша, когда я стянул с ее плеч халат и он упал к ее ногам.
И опять я уловил суть вопроса. Она не ждала комплимента своему новому лебединому оперению. Она отчаянно хотела ощутить себя прежней.
– Нет, – ответил я, поглаживая ее плечи, грудь, обводя подушечками больших пальцев кружки темных сосков.
Ее теплый мягкий живот. Округлости бедер. Нежные складочки. Всё моё. Казалось бы, легко, небрежно, играючи обретенное. Разве я понимал, что обретаю?
Дурааак…
Катя так чутко прислушивалась к своим ощущениям, что почти не шевелилась. Потом просунула горячую ладонь мне под халат. На пару секунд замерла, что-то упорно в себе преодолевая, и стала путешествовать по мне пальчиками. Зажмурилась и смелела с каждым быстрым глубоким вдохом и затяжным выдохом.
Вспоминала? Узнавала? Здоровалась? Прощалась?
Всё неважно.
Мы упали на кровать, неистово целуясь и продолжая совместное жадное исследование, медленные сокровенные ласки… и мне хотелось кричать.
Кричать, что я кретин, кричать, что я ее люблю. А если более связно – что кретины тоже любят, и даже сволочи – иногда. И что Железные Дровосеки тоже тонут. И что мир этот бредов и прекрасен. И к черту всю философию, когда я размыкаю губами губы моей волшебницы и пью сок с ее языка. Она чуть-чуть хмельная и очень-очень храбрая, и тянет меня, тяжелого, на себя, легкую, и принимает мой вес, мою силу. И мою слабость.
– Пусти, – почему-то сорвалось у меня хриплым шепотом. – Пусти меня к себе.
Странно, почему я об этом молил. Катюша ведь и не сопротивлялась, сама раскрылась передо мной, и мои пальцы были мокрыми от ее влаги.
Наверное, я просился в ее сердце, из которого она меня выставила. Или отчаянно пыталась выставить, а я вцепился как клещ и не позволял себя отодрать.
– Иди ко мне, – почти беззвучно позвала Катя, отдавая мне то, что могла сейчас отдать.
Ее не смущали ни яркая иллюминация в номере, ни голоса припозднившихся гостей в коридоре отеля, ни нерасстеленная постель.
– Иди же, иди… 
Ведясь на этот зов и на собственную лихорадку, я накрыл ее тело своим. Мы стали единым целым. Смесь физического блаженства и душевной боли настолько всё обостряла, что наши движения будто вырабатывали огонь. Подпаливали покрывало на кровати. Раскаляли воздух в номере отеля.
Казалось, вот-вот лопнут от жара оконные стекла, волна вырвется наружу, и закипит вальяжное Красное море.
– Я так тебя любила, – всхлипнула Катя и обвила меня руками крепко-крепко.
Она не хотела терзать меня прошедшим временем слова «любить» – я это знал. Она просто самозабвенно обрушилась в наше недавнее прошлое, в котором я врал, а Катюша мне верила, и при этом мы существовали в нашем парадоксальном и нелегальном счастье.
Зачем же всё это теперь?..
Я мог бы остановиться и выкрикнуть этот адов вопрос. Но едва замедлил темп – и Катя прижала меня к себе, стоном умоляя не прерывать и не ослаблять этого восхитительного ритма, не оставлять ее одну. Только не сейчас.
Ее пальцы впились в мою спину.
Я не оставлю.
Я не оставил бы ее ни сейчас, ни потом, никогда, если бы у нас был хоть малейший шанс выбраться из этого безумия целыми, не покалеченными, простившими и прощеными. 
Сладкие судороги приближались, и следом за ними тонкой иглой подбирался страх. Очень скоро всё закончится.
Я могу еще потянуть. Еще полминутки не отпускать. И еще полминутки. Но не более. Терпение исчерпано. Поток энергии впал в неистовство в поисках высвобождения, и уже щекотали язычки вожделенных жгучих ощущений. Сначала слабых и далеких, но с каждым мигом – сильнее и ближе.
Бороться было бессмысленно. Я сдался в этой древней и тщетной борьбе, сформулированной кем-то как «остановись, мгновение». И Катюша сдалась.
Девятый вал утопил нас, как веками топил и разбивал в щепки корабли.
Чего только не способен выдержать несовершенный человеческий организм? За одни сутки я сначала поднялся на самолете в небо, потом рухнул на дно бассейна, а теперь меня снова зашвырнуло куда-то между Солнцем и Меркурием. И мне опять предстояло лететь каменной глыбой вниз.
Мы затихали медленно, не разрывая поцелуя и вздрагивая от теряющих яркость молний. Мокрые тела, влажное сбитое покрывало. Какая-то первозданная тишина. Даже отдаленные обрывки чьих-то голосов смолкли.
Катя не двигалась подо мной, и я оставался неподвижен. И всё как будто у нас продолжалось, но уже на неосязаемом уровне, как танец теней на светлом экране.
Не представляю, сколько прошло времени. Пять минут. Век. Гигагод. Последний – единица измерения, равная миллиарду лет.
– Интересно, живо ли еще Красное море или уже высохло?
Этот вопрос я почему-то озвучил. Самый идиотский из всех мыслимых вопросов. От страха можно прятаться за любым бредом.
Я боялся момента, когда заговорит Катя, и сделал это сам, выдав неуклюжую, неостроумную и неуместную фразу. И готовился получить в ответ естественное недоумение.
Катюша зашевелилась, мягко выбралась из-под меня, повернулась набок, вздохнула и запросто поведала:
– В Красном море все умрут, а горгонарии останутся.
– Кто? – опешил я.
– Горгонарии. Коралловые полипы.
– А почему?
– Живучие, – пояснила она и слабо улыбнулась.
Наверное, в моей Катеньке наряду со смышлеными экономистом и финансистом запросто уживались смышленый микробиолог, смышленый океанолог и масса других не менее смышленых «истов» и «ологов», что бывает свойственно любознательным круглым отличницам, которые учатся не за оценки, а потому что наивно желают объять весь мир.
Меня трясло от беззвучного смеха. Я опять подмял Катю под себя и обрушил на нее минометную атаку из поцелуев.
– Андрей, – даже испугалась она. – Ну, хватит, Андрей…
– Да, да.
– Ты только не подумай, что…
– Я ни о чем не думаю.
– Ты же понимаешь, это совсем не значит, что мы…
– Понимаю. Всё понимаю.
Я сминал губами кожицу ее шеи, мочку уха, щеку, губы, грудь, плечо, другую щеку, мочку другого уха, опять шею, опять губы, не прерывая этой круговерти ни на мгновение.
– Ну, хватит, – жалобно повторяла Катюша. – Хватит, Андрей, хватит, хватит…

Где-то на другом конце земного шара выли ненасытные койоты. Они мне не нравились. Мне нравились коралловые полипы под названием горгонарии. Потому что живучие. Потому что все умрут, а они останутся.
Я тоже так хотел. И смутно радовался, что в чем-то стал на эти горгонарии похож. Без имени, без денег, без статуса президента компании, без ясных целей. И даже на дне успел побывать.
Наплывал рассвет. Катя уснула в моих объятиях, разметав свои по-новому вьющиеся волосы. И я засыпал, думая о том, что буду держать ее вот так, не выпуская, и тогда ничто не сможет закончиться и никто не помешает оставить страницы этой книги открытыми. Даже мы сами.

Проснулся я, когда Катюши в моих руках уже не было. Зато звучал ее голос неподалеку.
– Да, Юлиана, – поспешно докладывала она в трубку. – Да, конечно! На пляж?.. Прямо сейчас?.. Хорошо. Я уже собираюсь. Скоро буду!
Я сел на постели. Катя стремительно ко мне обернулась. Деловитая, озабоченная.
– Андрей, я поговорю с кем-нибудь из служащих отеля. Надо организовать поиск твоей борсетки. Думаю, придется заплатить, но это ничего. У меня столько сегодня дел! Мне надо…
– Я не уеду, – спокойно перебил я.
– Это глупо.
– Мне всё равно, глупо это или нет. Вечером буду ждать тебя у моря.
– Вечером конкурс. Я иду с Михаилом, он меня пригласил. А тебе надо в Москву, ты же знаешь. Там беспокоятся.
Катя не делала мне больно. Катя меня вразумляла. Возвращала в реальность.
– Хорошо, – кивнул я. – Буду ждать после конкурса.
– Ладно, – неожиданно согласилась она. – Я приду попрощаться.
И умчалась в ванную.
Я улыбнулся.
За окном плескалось Красное море. Живое.

* * *

Мою борсетку достали. Паспорт не пострадал. У меня снова есть имя и возможность покинуть Африку. А я сижу на берегу и не покидаю ее, потому что Африка не может без меня. Она играет со мной и подбрасывает к моим ногам ракушки. Африке весело.
Одну из ракушек я взял, чтобы привезти ее Малиновскому. Бежево-розовую, с приятными выпуклостями. Порция убойных комментариев от Ромки мне обеспечена.
Наступает ночь, а я сижу, дышу морем и жду Катю.
Она появится очень скоро. Я увижу ее бредущей по кромке берега. Ее босые ноги будут утопать во влажном песке, а в руках будут покачиваться туфли на шпильках. И, может быть, Катя их выронит, когда я поднимусь к ней навстречу.   
Я пропитан солью и горячим ветром. Луна в черном небе усмехается.
На конкурсе «Самая красивая» уже выбрали самую красивую. Самая красивая радуется, а просто красивые ей завидуют.
Горгонарии никому не завидуют, потому что собираются пережить всех, и красивых, и безобразных, на целые гигагоды.
Койоты больше не воют, даже издалека. Наверное, отсыпаются. Я им надоел не меньше, чем они мне.

Конец

0

3

Ань а "фонарь" планируешь перенести? :flirt:

0

4

Valkiriya написал(а):

а "фонарь" планируешь перенести?

Ага, но он большой, зараза, вечно времени не хватает  :D

0

5

О, новенькое!
Спасибо Ань! Как всегда классно и романтично.....

0

6

Dana, спасибо!  :)

0

7

Они существуют-любовь и страсти, я помню. Но такие недолговечные......
http://smaily.ucoz.com/_ph/65/2/300303759.gif

0

8

МЭЙ написал(а):

Они существуют-любовь и страсти, я помню. Но такие недолговечные......

Почему недолговечные!? Мой дед мою бабульку всю жизнь любил, еще как! Со страстью. Как выпьет немного, так по всей квартире за ней бегает с обнимашками, ты , говорит, моя голубка, а я - твой голубок. Так что у меня любовь на всю жизнь перед глазами была :) И умер вслед за ней, как то сразу. Сдулся и тихо тихо помер...

"Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык!
За мной, мой читатель, и только за мной, и я покажу тебе такую любовь! "

М, А, Булгаков "Мастер и Маргарита"

0

9

Dana написал(а):

"Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык!
За мной, мой читатель, и только за мной, и я покажу тебе такую любовь! "

Конечно, раз пример пред глазами...

0

10

МЭЙ написал(а):

Они существуют-любовь и страсти, я помню. Но такие недолговечные

Да, бывают и недолговечные. Но время так относительно... Один день бывает весомее целого десятилетия  8-)  Этот день - как будто длился, длился, длился, каждая минута с тонну... А десять лет промелькнуло - как не было.

Dana написал(а):

Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык!

:cool:

0


Вы здесь » Архив Фан-арта » Амалия » Африка не может без меня