Архив Фан-арта

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив Фан-арта » Амалия » Капля солнца на стекле


Капля солнца на стекле

Сообщений 1 страница 20 из 21

1

Название: Капля солнца на стекле
Автор: Амалия
Пейринг: Роман/Катя (а также Андрей/Кира, Коля/Вика)
Жанр: что-то иронично-лирическое
Рейтинг: R

Часть первая

1

Во всем виноваты мой дурацкий язык и нахлынувший на Андрея Жданова идиотизм.
Мой дурацкий язык ляпнул:
- Единственный способ – это влюбить в себя Катю.
Ну, не думал же я так на самом деле. По глубочайшему серьезу.
Я по глубочайшему серьезу вообще думать не люблю – мне скучно. А если бы задумался, то предложил бы Андрюше выйти напрямую на одиозную личность по имени Николай Зорькин.
Потому что это смешно – бороться с ветряной мельницей, так и не узрев эту мельницу воочию.
Может, ее и нет в помине – мельницы этой.
Может, там безобидный трухлявый пенек на лужайке, а у нас воображение разыгралось. Мы уже в панике прощаемся с собственными капиталами.
Идти навстречу противнику – самый верный способ не удариться в глупую панику и не наломать дров.
И я бы растолковал это моему другу размеренно и деловито, если бы на меня в то утро снизошли размеренность и деловитость.
Но в то утро на меня напало нервическое озорство. Минули тяжелые две недели – подготовка к показу. А еще в эти две недели у меня не было секса. Мне мерещились беременные Вики Клочковы, в ушах звучал надрывный плач младенцев, укоризненно и печально пели ангелы вперемешку с осуждающим набатом церковных колоколов.
И когда вся эта надсадная какофония схлынула, отходняк и избыток тестостерона определили моё поведение и продиктовали слова речевому центру.
- Единственный способ – это влюбить в себя Катю, - заявил я безапелляционно, пряча ехидную улыбку и демонстрируя тревожные и вдохновенные глаза.
Жданов, как выяснилось, в то утро булькал в вареве критического неадеквата. Потому что не рассмеялся на моё предложение, не послал меня к косматому лешему в темную чащу. С идиотской печатью озабоченности на челе он поспешил перевести стрелки на меня:
- Вот ты этим и займись.
И принялся перечислять аргументы «за». Данные аргументы сводились к одной светлой мысли – я очаровательная, лишенная всяческих принципов, комплексная и законченная сволочь.
Нет, разумеется, я не обиделся. Даже повеселился. Но что-то определенно царапнуло. Задумываться и анализировать, что именно, мне в ту минуту было лень. Анализ и синтез – вообще не моё. Но это было что-то из области досады на наши с другом разные состояния внутреннего обустройства сознания.
Ибо я шутил и дурачился, а Андрей Жданов откровенно и мрачно обрадовался возможности решить проблему моими руками.
Меня раздражает, когда в умном человеке буксует чувство юмора.
Умный человек без чувства юмора – глупый человек.
Однако насмешки я сдержал. Сообщил, что, к сожалению, Катюшка на меня не клюнет.
Хотя, если уж не кривить душой, я из самонадеянности так не считал.
Катя просто честная девочка. Она скромно впустила в своё сердце только один объект – вот по нему и томилась, никого другого не рассматривая и даже не замечая. Это ее принцип – единолюбие, моногамия, верность солдата присяге, офицера – Отечеству.
Это не то, что некоторые модели, готовые броситься нам с Андреем в объятия по очереди, с интервалом в пятнадцать минут. В надежде – а вдруг с одним из нас что-то выгорит. Невелика разница – с кем именно.
Я развеселился настолько, что предложил эксперимент. Мы поочередно со Ждановым вызвали Пушкареву в кабинет с просьбой принести какие-то бумаги. С целью узреть ее реакцию в исчерпывающей полноте. И спустя несколько минут подводили итоги.
Мне Катя подарила внимания не больше, чем креслу, на котором я сидел. Кресло даже было в выигрыше – на нем она ежедневно располагалась напротив своего кумира-начальника и благоговейно внимала его рабочим приказам. Не одарить это кресло определенной долей неосознанной нежности она просто не могла.
Возле Жданова Катюшка зависла, как мотылек возле яркой лампады. С отрешенной улыбкой Спящей царевны, очнувшейся после векового забытья от поцелуя принца, разделавшегося с драконом. Андрею пришлось дважды намекнуть, что пора бы уже помощнице отбыть восвояси, в ее дальнейших услугах пока не нуждаются. В переводе на циничный язык: «Закрой рот, я уже всё сказал».
Я ржал как ненормальный, потому что оказался так очевидно прав.
Жданов от моей правоты тихо и обреченно свирепел.
Потом мы пили в баре кофе, и Андрюша агрессивно продолжал отбрыкиваться от «священной миссии», на которой я машинально настаивал, не обрывая свою собственную игру. Он был похож на упершегося четырьмя копытами в землю барана, сопротивляющегося закланию. Реально – вусмерть перепуганного. Реально – под завязку загрузившегося.
Задавил свою юморную жилку настолько, что позабыл – «все глупости на земле делаются именно с этим выражением лица».
Кофе казался мне горьким, а настроение угрюмо катилось к плинтусу. И я искренне недоумевал – почему.
Друг раздражал своим поведением – да. Но не только.
Пришлось анализировать, хотя страшно не хотелось.
Меня задело вопиющее равнодушие Пушкаревой к моей персоне?..
Да ну. Я-то адеквата не растерял и на жадном, без разбора, всеядье доселе себя не ловил. Меня не должен обожать весь мир, это нелогично, нереально и было бы чудовищно обременительно. Я не коллекционирую марки по принципу «всех размеров и мастей». У меня другой принцип – моя серия или не моя. Вписывается в мой альбом или нет.
И всё замечательно.
Так какова же природа возникшего вдруг дискомфорта в отношении равнодушия Пушкаревой?..
Я так и не нашел четкого ответа на этот вопрос, сидя над чашкой кофе и слушая бубнеж Андрея о том, что не выходит у него каменный цветок.
Странно – раздражение не покинуло, а только удобнее и наглее расположилось в моем мозгу. Причем мысли прыгали в голове совершенно уморительные. Типа – Жданов хороший, и Катенька его хочет. Я – плохой, и Катенька меня не хочет. Заунывная логика, на почве которой смутно хотелось пошалить.
Я придумал к Катюшке неотложное дело и направился легкой походкой в каморку, воспользовавшись тем, что Жданова отвлек с какими-то кретинскими списками Урядов.

- Катя, - в полумраке каморки я сел напротив ее обитательницы - норушки, закинув ногу на ногу и побарабанив пальцами по столу, - посоветуйте, как быть с пермской фирмой «Медея». Они предлагают скинуть десять процентов от стоимости. Нам это выгодно?
Повод был – бредовее некуда. Я специально такой выбрал – чтобы Пушкарева удивилась. Очень-очень удивилась. Когда человек удивляется, он раскрывается. Непроизвольно.
Катерина не подвела – явственно озадачилась. Поправила сползшие на переносицу очки, глядя на меня задумчиво и недоверчиво.
- Роман Дмитрич, - произнесла она с терпеливым недоумением, как учительница – двоечнику-тугодуму, до которого никак не доходит суть задачки про пункты А и Б, - мы же на прошлой неделе закрыли вопрос по пермской «Медее». Сколько бы они ни скинули – качество товара не выдерживает никакой критики. Вы забыли?
- Не забыл, - мои губы медленно разъехались в чарующей улыбке. – Но, может, всё же не стоит совсем сбрасывать их со счетов? Поддерживать сотрудничество на всякий случай? Ведь налаживание связей – такой трудоемкий процесс. Я по натуре – не разрушитель, а созидатель. Понимаете меня?
Екатерина Валерьевна не понимала. Абсолютно. Что, собственно, мне и требовалось. Она наморщила лоб и смотрела на меня, как на замысловатый японский ребус.
Мне становилось всё забавнее. Я продолжал улыбаться той своей улыбкой, которая призвана прозрачно намекнуть женщине, как сера и скудна была ее жизнь до моего появления. Не жизнь, а каторга какая-то.
- Вопрос по «Медее» закрыт, Роман Дмитрич, - повторила Катя строго. – Они нам не нужны. Они нам невыгодны. Ни при каких условиях.
- Как вы жестоки, - с ужасом и печалью в голосе откликнулся я.
А сам уставился на ее губы. Губы – это важно. Архиважно. Первая зримая проверка на возможность-невозможность. Если в целом впечатление от облика Пушкаревой – жуть-жуть-жуть, значит, надо рассматривать по частям.
Хм. Губы в отдельности отталкивающего воздействия не оказывали. Приятная форма, приятный естественный цвет. Хорошо, что нет помады – за помадой поди разбери. Похоже на то, что сочные и упругие. Возможно – нецелованные губы давно созревшей девочки. Если принять за условие, что Зорькин-жених, Зорькин-любовник – миф.
Меня это хоть сколько-то будоражит?.. Пока не понял. Но определенно – мне любопытно. Вот нисколько не хочется встать и выйти.
- Роман Дмитрич, - тихо окликнула Пушкарева, - у вас еще есть ко мне вопросы?..
Видимо, я пялился на нижнюю часть ее лица непозволительно долго.
- Есть, - я неспешно переместил взор с ее губ на глаза, прикрытые круглыми очками. - Очень много вопросов к вам накопилось, Катюша. Давайте пообедаем вместе? Всё и дообсудим.
…Пора вам вздрогнуть и впасть в смятение, Екатерина Неуязвимая. А мне пора изучить ваши глаза.
Хм. В них есть что-то от зрелой вишни. Тоже – очень сочной. Переполненной нектаром. Ожидаемого смятения вот только не наблюдается. Непорядок.
- Пообедаем? – обыденно уточнила она. – В смысле, втроем, с Андреем Палычем?.. Заказать обед в офис?.. Хорошо. А какие документы понадобятся?.. Только по поставщикам или по кредитам – тоже?..
А, ну, понятно. Мне очень захотелось заржать в голос. Но вместо этого я перепрыгнул махом сразу через несколько ступеней нашего доселе вялотекущего романа, о котором пока Катюшка и не догадывалась. Понизив голос и даже оглянувшись на дверь вроде как в опасении – не подслушивает ли кто, я сказал:
- Никакого Андрея Палыча. Только вы и я. Я приглашаю вас в ресторан.
Я пока сам не знал, что я делаю. Ну, предположим, решаю всё ту же веселую задачку про А и Б. С десятью неизвестными.
Давайте, Екатерина Недогадливая, соображайте быстрее, что вам полагается хотя бы покраснеть.
Ес! Она покраснела. И как мило! Розовая краска залила щеки славным девичьим румянцем в стиле комсомольских фильмов пятидесятых годов. Девушка-колхозница перевыполнила план, и ей пожал руку сам председатель колхоза. Фронтовик с пятью орденами, красавец, член партии с сорок первого года.
- В ресторан… - почти шепотом повторила Катя. И вскинула на меня свои внимательные вишневые глаза.
Ага. Вы меня фотографируете, Екатерина Валерьевна. Вы вонзили в меня зонд и прощупываете моё нутро. Вскрыли мне черепную коробку и читаете мои мысли. То есть пытаетесь прочесть.
У вас плохо выходит. У вас вообще никак не выходит. Мешает моя улыбка. Чистая и безмятежная. Открытая и обаятельная. Она сбивает вас с толку.
- Я не могу, - Катя совладала с собой геройски быстро. – Я договорилась с девочками пойти в «Ромашку».
О как. Прелестно, Екатерина Несговорчивая. Значит, ради обеда в офисе втроем с Андреем Палычем вы договоренность с подружками были готовы нарушить. А тет-а-тет со мной вас на измену женсоветовскому батальону не вдохновил.
Мне обидно?.. Да черт его знает. Но азарта прибавилось. Не очень порядочного азарта. Опасно приближающегося к криминальному.
Самое правильное и благородное – отступиться.
Но правильный и благородный на этом свете был молодогвардеец Олег Кошевой. А никак не вице-президент Зималетто Роман Малиновский.
- Катенька, - произнес я задушевно, - мне очень нужно с вами поговорить. Очень-очень.
- Говорите сейчас, - пролепетала она неуверенно.
- В неформальной обстановке, - мило уточнил я. – За бокалом вина.
- Я не пью вина…
- Вам просто с ним не везло.
- С кем?..
- С вином. Не тем вином вас угощали. Я так думаю.
Пошловатая фраза, конечно. Зря вырвалась. Екатерину Щепетильную она покоробит.
Но Катя вдруг тихо рассмеялась, прикрыв лицо ладошкой. Неожиданная реакция. Да еще и заговорила со мной весело. Как будто в игру вступила – по моим правилам. Прекрасно понимая, что это всего лишь игра.
- Роман Дмитрич, с вами всё в порядке? Вы хорошо себя чувствуете?
- Превосходно, - с энтузиазмом заверил я.
- И продолжаете утверждать, что наш совместный обед вам жизненно необходим?
- Более чем жизненно, - поклялся я, как третьеклассник перед пионерским знаменем. – Более чем необходим!
- Ладно, - она кивнула с вызовом, глаза-вишни сверкнули за очками. – Я только скажу Андрею Палычу.
- Вот этого не надо, - отверг я и нахмурился. – Почему вы должны перед ним отчитываться? Это ваш законный обеденный перерыв. И вы имеете право провести его с кем угодно. Хоть с Папой Римским Бенедиктом.
- Умнейший человек, - сказала она нараспев, изучая кончик шариковой ручки.
- Я? – моё самолюбие приободрилось.
- Нет. Папа Римский Бенедикт…

Жданов на пути к лифту нам не встретился. Это хорошо. Я бы не выдержал его ошалевшей физиономии и покатился бы со смеху. А зачем Катюшке наблюдать, как я веселюсь? Для Катюшки я деловит и торжественен. Совсем как Бенедикт.
У Маши с Шурой на ресепшене отвисли челюсти.
- Кать, ты куда? – спросили они хором.
- Деловой обед с руководством, - ответила она с царственностью Екатерины Великой.
«Руководство» в лице меня кивком подтвердило – да-да, так и есть. И строго добавило:
- Шурочка, вы письма разослали?
- Конечно, Роман Дмитрич!
Теперь Шурочка, по принципу Штирлица, запомнит только последнюю фразу. Проходил мимо Роман Дмитрич, поинтересовался насчет писем. И всё.
Мы вошли с Пушкаревой в кабину с поднятыми головами – самые серьезные товарищи на свете. И покатили вниз. Вдвоем.
И тут же ожил мой мобильник в нагрудном кармане.
Жданов.
«Мон женераль» меня потерял.
- Ты где? – недовольно осведомился он.
- У меня встреча, - сообщил я небрежно.
- С кем?
- С Самойловым из «Оптимы».
- Ты же говорил – он в командировке.
- Неожиданно вернулся.
- Мы пообедать собирались…
- Я занят, - интимным тоном сказал я и покосился на Катю. – Извини, друг.
Спрятал телефон в карман и, вздохнув, посетовал:
- Как он за меня волнуется. Где я, с кем я…
Пушкарева с холодновато-отстраненным видом изучала рядок кнопок на стенке.
- Почему вы соврали? – спросила она осуждающе. – Разве наш обед – из разряда секретных?
- Конечно, - не замедлил я с ответом.
Вы слишком спокойны, Екатерина Валерьевна. Мне не хватает вашего волнения. Как комару – крови.
Я играю в игру, не определившись ни с ее названием, ни с правилами, ни с конечной целью. А это, оказывается, увлекательно.
Катя продолжала с философским видом считать кнопки. Раз, два, три, четыре, пять. Вышел зайчик погулять. Гневно посверкивала вишнями из-за круглых стекол. Не волновалась абсолютно. Зато сердилась на меня. Так и выдала – весьма исчерпывающе:
- Бред какой-то.
И добавила, нахмурившись:
- Надеюсь, у вас веская причина.
Я протянул руку и нажал на кнопку «Стоп» прямо перед ее носом. Кабина замерла.
- Я ничего не делаю без веской причины, Катюша, - шепнул я, приласкав дыханием ее щеку.
Не хочешь волноваться? Ладно. А как насчет испуга? Нормального человеческого испуга, когда кто-то в непосредственной близости ведет себя странно и неадекватно?..
Испуг иногда работает толчком к совсем другим эмоциям.
Пушкарева поморгала и вдруг прыснула в кулачок.
- Роман Дмитрич, вы ко мне пристаёте, что ли? – спросила она с веселым изумлением.
И принялась хохотать уже в открытую.
По ее мнению, фиговый из меня получился «лифтовый маньяк», а из нее самой – не менее фиговый объект для «лифтового маньячизма». Я и сам это понимал. Я и сам смеялся до колик в правом боку.
А Катька-то – классная девчонка, оказывается. И с юмором всё в порядке. С ней, в принципе, можно попробовать подружиться, а не морочить себе голову упругими губами и вишневыми глазами. Воспринимать целиком, в комплексе, как явление. Как умненькое чудо-юдо.
В игре смутно вырисовывались новые задачи и нюансы.
- Да что вы, Катюша, - отсмеявшись, мирно произнес я. – Не пристаю, а изучаю. Вы так быстро бегаете по офису, что присмотреться к вам не было никакой возможности.
- Понятно, - она кивнула, не выразив ни малейшего удивления. – В ресторане вас еда будет отвлекать от моей персоны?
- Еще как будет. Я голодный как волк.
- Я тоже, - «лифтовая пленница» вздохнула и мечтательно добавила: - А в «Ромашке» такой вкусный гуляш.
- В «Ришелье» отменный суп из мидий, - мигом утешил ее я. – А какие омары!
- Может, поедем? – предложила она и облизнулась.
Черт побери, девочка откровенно хотела кушать. А я ей столь же откровенно успел надоесть.
Обалдеть, но она мне нравилась. Своей веселой от меня отдельностью и независимостью. А еще она выглядела, как скоморошек, который много-много знает и понимает. Просто ей так удобнее – выглядеть скоморошком.
- У вас красивые глаза, - брякнул я. – Не хотите сменить очки на линзы?
- Нет, - ответила Катерина равнодушно.
- Почему?
- Не хочу вторжения в себя, - сердито заявила она, - чего-то чужеродного.
Я чуть со смеху не умер от этой фразы. Всем фразам фраза. Конкретный приговор сексуальным радостям.
- Вторжение вторжению рознь, - нежно заверил я. – Зачем же так категорично?..
До Пушкаревой дошло. Она стала пунцовой и спрятала глаза за ресницами. Ну, слава богу, кажется, в курсе, откуда дети берутся. А не только гений-экономист.
- Поехали, - гневно сказала Катя и надавила на кнопку.

В «Ришелье» мы оба без стеснения накинулись на еду.
- Ну, так о чем вы хотели поговорить? – спросила Катерина, лакомясь с очевидным удовольствием.
Похоже, ей уже было абсолютно по фигу – о чем, спросила из вежливости. Она была без ума от омаров.
- Давайте выпьем, - предложил я вкрадчиво.
- Давайте, - не стала Катя ломаться.
Мы пили великолепное бордо. У Кати заблестели глаза, порозовели губы. Прелестная потешная клоунесса, втайне влюбленная в моего друга. Совершенно не мой формат.
А я сидел и одновременно плыл куда-то. В какое-то дразнящее, покрытое туманом неизвестности озеро. Лох-Несс московского масштаба.
- Что вы молчите? – полюбопытствовала местная Несси, разделывая омара.
Не успел я ответить, как она, будто внезапно озарившись, продолжила:
- Ой, а я, кажется, догадалась, зачем я вам. В моих руках капиталы Зималетто. И тут выясняется, что у меня есть жених. Значит, нас обоих надо держать. Под объективом и на поводке. А то вдруг мы вас обчистим до нитки.
Катя улыбнулась, сунула в рот кусочек омара и стала пережевывать, наслаждаясь вкусом. Из-под ресниц наблюдала за моей реакцией. Спокойная, как Мона Лиза. Но что-то горькое ощущалось. Стреноженная гордостью обида.
Порядочная девочка, которой не доверяют те, кого она ни разу не подвела и столько раз выручила.
- Что, он действительно ваш жених? – спросил я с огорченным видом. – Вот черт. А я надеялся, вы свободны.
В сложных ситуациях я умею собираться – это мой конек. И не сфальшивил ни на грамм.
Пушкарева выронила вилку, и она звякнула о край тарелки.
- А зачем вам моя свобода? – пробормотала она настороженно.
- Так я же к вам клинья подбивал, - пояснил я терпеливо. – В лифте. Вы разве не поняли?
- Для чего? Отвадить меня от Коли?
- Конечно. Зачем нам Коля? Нам кузнец не нужен. Мы же не лошади.
- То есть вы намеревались меня соблазнить?
- Для начала – заинтриговать. Это самый первый этап.
Катя засмеялась. Приподняла бокал.
- За честность, - предложила она тост.
- Давайте, - с готовностью откликнулся я.
Мы выпили. Какое же оно восхитительное – это вино.
- Зачем вы признались? – поинтересовалась Катерина с усмешкой. – Теперь вся игра насмарку.
- Так вы ж меня раскусили. Ну и хорошо, - разулыбался я. – К черту эти игры. Давайте просто друг другу доверять. Это легче и приятнее. Хотите – спросите меня о чем-нибудь. И я отвечу. Со всей искренностью.
- Ладно, - она поставила бокал нетвердой рукой. Немного захмелела. – Андрей Палыч ваш план по контролю за мной одобрил? Или это был его план?..
Фатальная скорбь в уголках ее губ. Кумир зашатался на пьедестале.
- Ну как вы могли подумать, - ответил я оскорбленно, возвращая памятник на место. - Андрей Палыч на подлость не способен.
- А вы?..
- А я сволочь, Катенька. Но умею вовремя останавливаться, если чую, что глобально неправ. Вы мне бесконечно понравились. Там, в лифте.
- В каком смысле?..
- В человеческом, - объявил я торжественно. – Я вам поверил. На обонятельном уровне.
Кажется, сомнительный комплимент ее не вдохновил. Она хмуро смотрела на бутылку с изящной наклейкой.
- Еще вина? – галантно осведомился я.
- Немножко.
- Давайте за доверие, - я разлил напиток по бокалам.
- Давайте.
Мы выпили. Бедная лох-несская диковинка захмелела еще больше. Черт побери, она была почти хорошенькой. Наверное, я тоже захмелел.
- Катенька, - произнес я прочувствованно. – Простите меня за недостойные в отношении вас мысли. Деньги портят человека. А угроза их потери портит его еще сильнее.
- Я знаю, - задумчиво согласилась она. – Жизненная ситуация. Но вы не бойтесь. Коля для вас не опасен.
- Вы его любите? – напрямик поинтересовался я.
- Да, - столь же прямо ответила Катя. – Как друга.
- Так всё-таки не жених?
- У меня нет жениха.
- А любовник?..
Ой. Странно, что меня так бездумно понесло. Такая приятная расслабленность. Как с корешем за рюмкой.
Сейчас, пожалуй, огребусь и получу порцию льда и негодования.
- Нету, - машинально и буднично ответила Катя. Не сообразила, что ей полагалось возмутиться. Ушла в какие-то мысли. Вилкой водила по краю тарелки.
Губы ее были влажными от вина. Я опять стал непроизвольно концентрироваться на доступных моему взору частях, а не на облике в целом.
Ну, до чего забавные, интересные ощущения. До чего уморительная девчушка. Косички калачиками – надежное противозачаточное средство. Но из смехотворного комикса выглядывала застенчивая женственность. Дразнила, показывала язычок. Мол, не достанешь, не достанешь.
Мне всё время хотелось хихикать. И совсем не хотелось фильтровать базар.
- Катюша, - проникновенно сказал я. – Это вы зря. В смысле – что нет любовника. Молодость быстротечна.
- Роман Дмитрич, - очнувшись, она наконец рассердилась, - по-моему, вы забываетесь. Вы мне не подружка.
- Я лучше, - укоризненно возразил я. – Я ваш старший товарищ.
- Может, еще скажете – старший брат?..
- Троюродный, - я ей подмигнул. – Ну, чтобы не исключать возможных нюансов.
- Вы пьяный? – спросила Катя с любопытством.
- Нет еще, - рассмеялся я. – А хотите, напьемся?
- Нам пора возвращаться на работу.
- Я – вице-президент. Я вас отмажу. У нас производственное совещание. На выезде. А Зималетто никуда не денется. Там правят Андрей Палыч с Кирой Юрьевной. Этот вечный тандем иногда утомляет. Вас – нет?..
Она съёжилась, но промолчала. А я кивком подозвал официанта.

Вскоре я понял природу Катенькиной «съёженности», а также того, что она не воспротивилась второй бутылке вина – к ягодно-сливочному десерту.
- Вы меня обманываете, Роман Дмитрич. А сами тост за честность поднимали. Нехорошо.
- В чем обманываю? – ахнул я с ангельским недоумением.
- В том, что утверждаете – Андрей Палыч ни при чем. Он мне вчера тоже… внимание оказывал. На показе. За руку брал. Благодарности несуразные произносил. Я удивилась. А сейчас всё понимаю. Вы испугались. Оба. И стали вертеться вокруг меня. Как оводы. Когда укусить хотят. Круги нарезают…
- О, не награждайте вашего начальника лаврами плохиша, - снисходительно улыбнулся я. – Это мои лавры, я ими делиться не намерен. Из-за Зорькина Андрей занервничал, верно, а как тут не занервничать. Но он действительно вам благодарен и бесконечно вас уважает.
- А вы, значит, не уважаете?
- Так и я уважаю, как выяснилось! – горестно признал я. – Не полез же я к вам целоваться. Хотя планировал.
- Как… целоваться?.. – не поверила Пушкарева.
- Ну, как, обыкновенно. А зачем, по-вашему, я лифт останавливал?..
У Катерины мелко затряслись плечи. Плачет – испугался я.
Нет, она смеялась. До слез. И простонала:
- Ой, не могу.
- Сам в шоке, - поддержал я ее веселье.
- Я же пощечину бы вам влепила.
- Естественно! – воодушевленно кивнул я. – Прекрасное страстное начало.
- Да какое начало! – разгневалась Катюша. – На этом бы всё и закончилось!
- Ну, откуда вы знаете, - пожурил я ее за самонадеянность. – Тут такое дело – собственные реакции никак предугадать невозможно. А вдруг бы вам понравилось?..
- Вы наглец, - произнесла Катерина с задумчивым выражением на личике.
Я пьянею, подумал я. Потому что она мне кажется симпатичной. Просто у нее костюм Петрушки. Это бал-маскарад, это карнавал. А на карнавале все рядятся черти во что и дурачатся.
- Бедный Роман Дмитрич, - Пушкарева снова засмеялась, очень нервно и от души. – Такие жертвы! Я же совсем не в вашем вкусе.
- Не в моём, - согласился я. – Зато с вами нескучно. И так прикольно.
- Правда?.. – заинтересовалась она.
- Конечно. Я вот сижу и никуда не хочу уходить. А давайте еще по бокальчику?.. За мир во всём мире?..
- А давайте.
Мы выпили. Во мне бурлила и бунтовала горячая кровь. Что поделать, гормональный излишек. Гиперсексуальность. Две недели без секса – это для меня много.
Я стал думать, кому позвонить вечером. Мысленно листал свой список в мобильнике.
- Так хочется, - вдохновенно прервала мои жизненно необходимые думы Катерина, - чтобы во всём мире действительно был мир. А еще любовь и доброта. И никакой гнусной возни из-за денег.
- Катенька, - пожалел я ее, - вы ошиблись планетой.
- Да, я знаю.
Она подняла глаза к потолку. Словно там было заветное окно, через которое она могла вырваться и улететь к иным мирам.
У нее была нежная шея. Так трогательно белела над серым балахоном.
Интересно, а под балахоном у марсианки – что? Мех, панцирь, чешуя?..
- Голова кружится, - пролепетала марсианка.
Потом перевела взгляд на меня и запросто добавила:
- А вы красивый.
- Так, - встревожился я. - Кажется, мы переборщили с вином.
- Почему? – изумилась она, икнув. – Я и раньше видела, что вы красивый. Без всякого вина.
- Да, но вы же держали это ценное наблюдение при себе, - растолковал я. – Речевая несдержанность – типичное воздействие алкоголя.
Ничего я вроде смешного не сказал, а Катя опять так весело хохотала, что у нее слетели с лица очки. Упали ей на руки, и она не спешила их надевать.
Сидела и смотрела на меня хмельными и смешливыми вишнями.
Однако создавалось ощущение, что этим безудержным весельем пичужка гордо задавливает какую-то свою глубинную печаль.
Боже, да я сам пьян в стельку. Она очаровательна.
- Вы красивый, - со вздохом повторила Катерина. – Но я люблю не вас.
- Слава богу, - вырвалось у меня.
И тут же я полюбопытствовал:
- А кого?..
- Не скажу.
- Дайте угадаю.
- Только попробуйте! – Катюша, забавно ощетинившись, погрозила пальцем. – Вы не посмеете, если вы джентльмен!
Слово «джентльмен» она произнесла с третьей попытки.
Вот я свинья. Взял и напоил девочку.
Какую цель я вообще преследовал?..
Да никакой ясной цели. Сегодня как-то по-дурацки начался день. Всё раздражало. У Жданова – трагически-обреченное чело. И все разговоры опять – вокруг Катюшки. В точку она определила – нарезали круги, как оводы-оккупанты.
Что еще меня задело?..
Ах, да. Она ко мне равнодушна. Вот умора. Вернее – вот удача!
Мне сказочно повезло.
Оставить бы ее уже в покое вместе с Зорькиным.
Довериться и расслабиться.
- Катенька, - произнес я ласково, - давайте я отвезу вас домой.
- Нет! – испугалась она. – Мне надо на работу!
- Да прямо. Вам надо отдохнуть. Не волнуйтесь, я Андрею Палычу скажу, что вы неважно себя почувствовали. Это же правда.
- Мне нельзя сейчас домой, - запаниковала Катерина еще сильнее. – Мои родители расстроятся, что я… вот такая… да посреди рабочего дня! Я поклялась себе, что никогда больше их не огорчу! Поедемте на работу.
- То есть огорчить Андрея Палыча вы нисколько не боитесь? – остудил ее я. – Вы там уснете в каморке, а он придет и будет на вас орать, весьма и весьма «огорченный». Знакомый сценарий?..
Катюшка сникла.
- Я на лавочке посижу, - самоотверженно решила она. – И приду в себя.
Я представил и содрогнулся.
- Катя, господь с вами. Зима на дворе. Вы к этой лавочке примерзнете навечно, а я от стыда уйду в скит монахом-отшельником. Во цвете лет, весь из себя красивый – как вы верно заметили. Это же триллер какой-то.
- Что же делать?.. – вконец запуталась жертва моей идиотской выходки с этим обедом.
- Поднимайтесь, - хмуро велел я. – Я вас отвезу в надежное место.
- Куда?..
- Там тепло, нет ваших родителей и нет Андрея Палыча. Это главное.

Я вез Екатерину Поверженную к себе домой. В машине она задремала, а я мысленно яростно «хвалил» себя за талант вляпываться в бредовые истории.
Впрочем, меня еще и распирало от неуместного веселья.
Я ехал дворами, чтобы не нарваться на блюстителей правил дорожного движения, ибо сам был далеко не трезв.
Но опыта и стойкости у меня побольше, я был бодр и начинен смешинками. А Катюшка с мило кем-то разговаривала во сне. В частности, произнесла фразу:
- Простите меня, я больше так не буду. Обнимите меня.
Я растрогался. Хотя иллюзий, что данная фраза предназначалась мне, нисколько не питал. Либо Катя обращалась к родителям, либо к Жданову.
А может – целиком ко всему человечеству. К тому самому, которое не хочет жить по законам мира, любви и доброты. А всё норовит удариться в гнусную возню из-за денег.
Я думал о том, что это самый странный и нелепый день в моей жизни.
Но он был смешным, а когда смешно – я со многими заморочками примиряюсь. Смех – моя стихия.
Мы приехали, и я разбудил Пушкареву. Ласковым прикосновением ладони к ее щеке.
Она вздрогнула, разлепила ресницы и посмотрела в окно туманным взором. Пролепетала:
- Где я?..
- В вытрезвителе, - сообщил я нежно.
- Я… я не хочу!..
- Не бойтесь. Это частный вытрезвитель для элитной публики. Отсюда телегу о недостойном поведении на работу не посылают.

…Я подвел Катю к своей кровати.
- Поглядите, какая просторная, какая мягкая, - принялся я нахваливать самый важный предмет из моей мебели. – Просто волшебная. Тут всегда снятся чарующие сны. Ложитесь, накрывайтесь пледом и отдыхайте.
Екатерина Парализованная не двигалась. Смотрела на кровать с таким смятением, словно там расположились два накачанных обнаженных темнокожих самца и поджидали Катюшку, плотоядно улыбаясь.
- Нет, - пробормотала она. – Мне надо в душ. В холодный. Можно?..
- Да можно, - вздохнул я. – Только зачем эта экзекуция?
- Мне нужно прийти в себя…
- Катенька, это по-любому небыстрый процесс. Трезветь в теплой постели куда приятнее, чем под холодной водой.
- Я пойду в душ, - проявила она твердую гражданскую позицию.
- Как скажете, - не стал я дальше конфликтовать с ее принципиальностью. – Там халат на крючке висит. Вам не по размеру, но чистый. И уютный.
- Спасибо… - Катерина вспыхнула от смущения и устремилась к ванной.
В дверях ее качнуло. Удержалась. Скрылась.
О боже всемогущий.
Посмеиваясь, я достал мобильник, набрал Жданова.
- Палыч, меня не теряй. Пушкареву – тоже. Мы на выезде.
- Ты и Катя?.. – у Андрея сел голос. Гнев вытеснил изумление: - Какого черта?.. Что еще за «выезд»?!
- Тихо, тихо. Остыньте, президент. Вам вредно волноваться. Катя мне помогает в переговорах. Что тут криминального?
- В переговорах с Самойловым?
- Ну, допустим, с Самойловым. Почему бы и не с ним.
- Малиновский, что ты мне голову морочишь? Ты по какому праву утащил невесть куда мою помощницу?!
- Сбавь обороты, узурпатор, - миролюбиво попросил я. – Катюша – наше общее достояние, а не только твоё. Или ты с этим не согласен?..
- Не согласен! – прорычал Жданов. – У тебя своя помощница есть!
- Шурочка?.. Ну, давай на сегодня поменяемся, - живо предложил я. – Мы же менялись раньше. Твоя зелененькая, моя желтенькая. Потом – наоборот.
- Малиновский!!!
- Я оглох от твоего ора, - пристыдил я друга. – Ты мне перебил барабанную перепонку. Сатрап.
- Возвращайтесь немедленно в офис!!!
- Ничего не слышу, - сокрушенно констатировал я и надавил на отбой.

Екатерина Мужественная вышла из душа. Я как раз собирался пойти на кухню покурить и вскипятить чайник.
Но так и остался без сигареты и без кипятка для кофе.
Ну, хоть бы предупредила меня как-то, подготовила, что ли.
А то вышла себе невинной поступью в моём бежевом халате, туго стянув его на талии.
Мягкая податливая ткань облепила фигуру.
Босая, с распущенными влажными волосами, без очков.
Я машинально сел на кровать и произнес:
- Третий номер.
Непроизвольно сорвалось.
- Что?.. – переспросила откуда-то взявшаяся в моей квартире незнакомка.
- Ничего, - опомнился я. – Номер, говорю, третий… у фирмы «Оптима», по количеству наших заказов. Вспомнил – у меня же встреча с Самойловым… в ближайшее время…
- Ясно, - грустно улыбнулась она. И без паузы вдруг заявила: - Роман Дмитрич, давайте перепишем Никамоду на ваше имя.
Я ничего не понял. Такие резкие скачки сейчас – точно не для меня. Только один вопрос занимал – кто это?..
- Вы меня слышите? – не дождавшись ответа, инопланетянка подошла ближе.
Я поднялся с кровати и задумчиво ответил:
- Нет. С ушами что-то.
- Никамоду, - повторила она отчетливее, - давайте перепишем. На ваше имя. Я с самого начала предлагала Андрею Палычу оформить фирму на вас. Так и надо было поступить. И ничего бы тогда не было!
- Чего бы тогда не было?.. – я кое-как начал въезжать в то, что мне толкуют.
- Недоверия, - горько и гордо промолвила Екатерина Многоликая. – И этих ужасных, пошлых попыток меня охмурить.
Она всё еще нечетко проговаривала слова, и в глазах – переливчатый туман опьянения. Но мысль донесла ясно. Яснее некуда.
Я стоял немым столбом, как полный болван. А Катя с плохо скрытой страстью в голосе продолжила:
- Нет ничего хуже фальшивого внимания и лживых комплиментов. Пусть бы меня так и не замечали. В упор бы не замечали и проходили, как мимо пустого места. Или пусть бы смеялись – это не страшно. Это честно. Знаете, в одиночестве нет ничего кошмарного. Можно питаться природой, наукой и искусством. А вот враньем питаться нельзя. Умрешь от отравления.
- Катенька, - я уже отчасти приходил в себя, хотя и вращался в чертовом колесе, в которое меня незнамо как зашвырнуло, - вы совершенно правы. Подписываюсь под каждым вашим словом. Долой враньё. Всяческое. Можно вас поцеловать?..
- Что?..
- Поцеловать вас. Можно?
- Зачем?
- Хочу, - я пожал плечами и взъерошил пятерней волосы. – И искренне об этом говорю. Мы же теперь за честность – я правильно уразумел?..
У Кати заблестели глаза и задрожали губы.
- Вы издеваетесь надо мной, - выдохнула она негодующе. – Вы так ничего и не поняли! Я сказала – я готова подарить вам Никамоду. Отдать с потрохами! Или вы боитесь ответственности?.. Так Коля останется у вас финансистом. Он будет во всём вам помогать. Но он и шагу без вас ступить не сможет, потому что главой будете вы. Полный контроль с вашей стороны! Вам мало?
- Екатерина Валерьевна, - разозлился я. – Это какой-то кретинский разговор слепого с глухим. На хрена мне ваша фирма?.. Возитесь с ней сами, я вам полностью доверяю, причем еще с сегодняшнего лифта! Я хотел вас поцеловать, потому что вы… обворожительны сейчас, черт бы вас побрал. Но уже перехотел – вы мне вынесли мозг своим занудством. Что ж вы с мужиком-то делаете, а?..
Катя сосредоточилась на процессе моргания. Изучала меня, как редкий экспонат в музее человеческих казусов.
А потом стала смеяться. Координация у нее всё так же была ни к черту, поэтому покачнулась – я едва успел ее поддержать, чтобы не повалилась на пол аккурат между мной и кроватью.
- В это вино, - простонала Катерина, - подмешивают наркотики из опиумной группы. Определенно!
- Это серьезное обвинение в адрес солидного ресторана, - сурово заявил я. – У вас есть доказательства?
- Вы, Роман Дмитрич. Вы – живое доказательство. Стоит только записать на диктофон то, что вы сейчас несёте, и никаких других доказательств не потребуется.
- Да нет, Катюша, - меня тоже стало мелко потряхивать от смеха. – Это у вас с самооценкой – беда. Ведь, по-вашему, я могу захотеть вас поцеловать, только обдолбавшись наркотой по самую макушку, - так?.. Ну, так неувязочка выходит. Вы пили то же самое вино – что ж вы не воспылали желанием наброситься на меня с разбегу, прямо от дверей ванной?..
- Потому что, - с уморительно важным видом ответила Катерина, подняв вверх палец, - я прежде всего думаю о деле, а вы – о женщинах. У кого что болит – у того то на первый план и вылезает. Под действием определенных веществ. Вот так!
Убитый напрочь ее безупречной логикой, я ржал уже в открытую и не сдерживаясь. Собственно, мы хохотали вдвоем. В унисон.
Сквозь лихое веселье я понимал – плохо дело. Я ее хочу.
И это странно, это на меня не похоже.
Ну, секса не было две недели.
Ну, выпил.
Ну, содрала с себя Пушкарева Петрушечью шкурку.
Ну, есть на что глянуть.
Ну, ошалел маленько.
Но этого всего недостаточно. Я же гурман. Я избалован и избирателен. А главное – осторожен. Я скорее захочу переспать с полной дурой, чем с очень умной, более того – крайне порядочной особой. Это меня не слишком красит, но это опыт. Это из области удобства и комфорта.
Может, и в самом деле – опиумная группа?..
- Вы правда хотели меня поцеловать?.. – подрезал меня в разгаре хохота Катюшин вопрос.
Оказывается, Катя уже не смеялась. Стояла, скрестив руки на груди, строгая и по-прежнему хмельная. Смотрела с величавым достоинством, сведя брови у переносицы. Какая-то вся из себя отчаянная. Смешная и сексуальная. А я и не знал, что эти определения сочетаются.
- Правда, - признал я и невинно улыбнулся.
- И вам всё равно, что я вас не люблю?
- Это даже лучше! – заверил я с энтузиазмом.
- И вы никому не скажете?..
- Н-никому, - я запнулся, и прокатившаяся по коже горячая волна вызвала озноб.
- И насмехаться надо мной не будете?..
- Н-ни за что.
- И вам не противны мои брекеты? – она подошла ближе, зондируя меня своими до чертиков серьезными глазами.
- Меня любопытство разбирает – мешают они целоваться или нет, - бодро отрапортовал я. – Я ж экспериментатор. Всё люблю проверять опытным путем.
- Ладно. Целуйте.
- Стоп-стоп, - всё тот же тревожный горячий озноб заставил меня помедлить. – У меня тоже есть вопросы. А вы жениться меня потом не заставите?..
- Нет! – вздрогнула она в искреннем ужасе.
- Ходить в кино?.. Гулять под луной?.. Цветы дарить?.. И всё такое прочее?..
- Боже сохрани! – воскликнула Катя с возмущением, как будто я что-то чудовищное предположил.
- И с родственниками знакомить не потащите?..
- Да как вы можете!.. – она в ярости задохнулась.
Я погасил ее ярость губами.
Сначала она была напряженной и колючей от гнева. А потом ослабила пружинки и приникла ко мне.
И мы целовались так славно, приятно и правильно. И брекеты мне не мешали.
Вкус терпко-сладкий. Язычок – застенчивый, но не такой уж неумелый.
Жданов, ты идиот, даже не представляешь, от чего отказался.
Сегодня самый прикольный день на свете.
Был бы.
Если бы не одно досадное, тревожащее «но» - я конкретно и жестоко возбуждался.
Мои ладони скользили по Катиной спине, с минуту ограничиваясь расстоянием от лопаток до талии. А потом съехали к ягодицам.
Катенька, немедленно дайте мне пощечину, согласно намеченному плану.
Пора трезветь. Даже если это реально был опиум.
Смех смехом, но это Екатерина Никамодовская тире Зималеттовская.
Она очнется от своего внезапного сумасбродства и пристрелит меня, как свидетеля.
Или уже взаправду отнимет компанию.
Чтоб неповадно мне было граблями размахивать, пользуясь девичьей слабостью и излишками алкоголя.
Катя отстранилась от меня, но по физиономии не съездила. А вдруг пустилась в монолог горячим шепотом мне на ухо:
- Роман Дмитрич, я об этом очень пожалею, но сейчас неважно. Понимаете, вчера был такой странный вечер. Там, на показе. Очень счастливый. Не знаю, бывало ли с вами. Когда вдруг четко веришь, что мечты сбываются. Что случаются чудеса. Что завтра жизнь изменится. Что всё, что ты нафантазировала – случится наяву. Это так глупо. Потом всё разбивается и развеивается. Нельзя вариться в иллюзиях. Я ошиблась планетой – вы верно сказали. Но мне отсюда не выбраться. Значит, надо жить по земным правилам. Я логично рассуждаю?
- Катюша, - я осторожно поглаживал ее по плечам и вдыхал аромат ее влажных волос, рассыпанных в беспорядке, - мне не хочется советовать вам убивать в себе мечтательницу. Это так мило. Но мечтательницам тяжело. Куча ухмыляющихся рож вокруг. Тьма насмешек. Миллион обломов. Попробуй всё это проглоти и останься оптимистом. Шкурку бы надо – пожестче. На сердце.
- Правильно, - согласилась она опять шепотом.
И через секунду ее горячие безмолвные слезы намочили мне рубашку.
Совсем скверно.
Женские слезы – моё больное место. Я начинаю по-братски утешать и почему-то еще больше жажду простых плотских радостей. По короткому принципу «вопреки». И от этого чувствую себя скотиной. А это дискомфортно.
Надо бы сказать ей пару ласковых слов и предложить пойти на кухню попить чаю или кофе. Галантно и безопасно. А там и трезвость, там и «до свидания», там и вечер, и список девочек в телефоне, которые ни черта не смыслят в экономике, ни о чем таком не мечтают и планетой своей вполне довольны, если есть парень с деньгами и на хорошей тачке.
Вот и выход!
- Катенька… - начал я проникновенно.
Но не продолжил. Не успел. Через мгновение мы уже снова целовались.
Я даже не понял, кто стал инициатором. Как-то пропустил этот момент. Только ощутил, что характер процесса изменился.
Катя горела огнем и пламенно прижималась ко мне. Будто судорожно прощалась с детством и с бесплодными химерами сказочных надежд. Решила отдаться веселому вожатому пионерского отряда, потому что любимый мальчик ушел с другой девочкой встречать рассвет и даже не оглянулся.
Она была восхитительно мягкой, какой-то шелковой. Приятные округлости так и просились в мои ладони. Аварийный рычажок сдержанности из меня вылетел, и я действовал уже очень дерзко. И руками, и языком.
Екатерина Безрассудная не сопротивлялась. Всё принимала.
Катастрофа.
- Катюша, - балансируя на грани, я сумел от нее оторваться, - вы уверены?..
- Да, - нетерпеливо выдохнула она с видом храброй пловчихи, готовой сигануть с десятиметровой вышки в бурную реку.
- Пожалеете ведь.
- Ну и что?
- Как что. Меня во всём обвините.
- Вас – нет! – воскликнула Катерина решительно. – Расписку написать?..
- Расписку?.. – обалдел я.
- Расписку! Что вы ни в чем не виноваты!
- Пишите, - от растерянности согласился я, жадно обрисовывая взглядом контуры ее раскрасневшегося личика и декольте от распахнувшегося халата.
Катя метнулась к столику с телефоном, где лежал блокнот с ручкой. Вырвала листок, выводила буквы и одновременно проговаривала вслух, испытывая большие проблемы с ровностью дыхания:
- «Уважаемый судья, милостивые присяжные заседатели! Данным документом удостоверяю, что Роман Малиновский ни в чем передо мной не провинился! И не смейте его судить, а то буду на вас жаловаться. В Генеральную прокуратуру Российской Федерации!». Дата, подпись. Нормально?..
- Гениально, - я хохотал.
Господи, да я был ею повержен.
Через секунду мы упали на кровать, и смех захлебнулся, иссяк.

Я преодолел не девственный, но узко-застенчивый путь виртуозно и напористо, а у Катюши в глазах было воистину космическое изумление.
Наверное, она изумлялась тому, что пребывает, обнаженная, под обнаженным вице-президентом компании Зималетто. Всё-таки, надо признать, это было самое неправильное для нее место из всех возможных.
То ли дело – с папой в грибном лесу, с мамой за лепкой пельменей. Со Ждановым за дилерскими списками и калькулятором.
Да даже в тундре на лыжах во главе оленьей упряжки было бы для нее находиться уместнее.
Ее изумление не мешало мне испытывать преступный животный кайф.
Было так классно, что я позабыл, какая же я сволочь.
Привычное действо сопровождалось незнакомым ощущением, что я пробираюсь неведомо куда по таинственной затейливой тропинке, по которой вообще-то шастать всяким проходимцам не полагается.
А я нахально пёр, игнорируя все стоп-сигналы, и тропинка поднималась к вершине удовольствия.
А еще я бесстыдно лакомился восхитительными изюминками, венчающими мой любимый размер. Будто утолял вековой голод, начав сразу с редкого десерта, распробовал и не пожелал заказывать что-то еще.
Кровать покорно сносила усиливающиеся сотрясения.
В какой-то миг ошеломление в Катиных глазах заволоклось туманом совсем уж критического шока. Она задрожала, сомкнула ресницы, выдавая протяженные судороги-сокращения, простонала и приподнялась немного в порыве, слепо ища мои губы.
Не успел я за нее искренне порадоваться, как уже был вынужден эгоистично радоваться за себя самого.
Ох, как мощно!..
Как длительно!..
Да здравствует «опиум для народа» и две недели воздержания. И даже если они ни при чем – пусть всё равно здравствуют.
Пусть здравствуют, цветут и благоухают любые причины и явления, которые способны привести к такому блаженству.
Что поделать, бог Эрос – мой духовный брат. А вот с богом Гименеем у нас существенные разногласия.
Я перевернулся на спину и усмирял высокую частоту вдохов и выдохов, упиваясь пережитыми ощущениями.
А потом сознание стало проясняться.
Не люблю этот момент. Частенько на данном этапе начинают выползать на свет белый всякие досадные заморочки. Например: «Рома, а ведь я могу стать для тебя чем-то бОльшим». Или: «Рома, давай поживем вместе, присмотримся друг к другу».
И мне сразу хочется курить, хочется спросить, где тут двери, и хочется сообщить, что улетаю завтра с международной экспедицией на Марс. И в ближайшие восемьдесят лет связи со мной по техническим причинам не будет. Марс всё-таки.
Я осторожно покосился в сторону Екатерины Непредсказуемой. Она спряталась за простыней. И даже дыхания слышно не было.
Тревожный симптом.
Может, я услышу сейчас нечто вроде: «Рома, теперь ты обязан сделать себе харакири, или это сделаю я. По-другому данный позор не смыть».
Впрочем, можно обойтись и без древних самурайских обрядов. С Катюшкиной стороны кровати на полочке стояла тяжелая бронзовая статуэтка голой нимфы. До нее очень легко дотянуться и огреть меня этой нимфой по голове. И я не успею даже пискнуть, а не то что добраться до расписки и демонстративно напомнить: все мои действия были заранее Екатериной Валерьевной оправданы.
Надо бы заговорить первому, да как-то не сочинялась нужная фраза. Чтобы такая – легкая, нежная, в меру с юмором и оптимистичная.
Простыня на Кате зашевелилась, и показалось ее личико.
- Роман Дмитрич… - шепнула она потусторонне, как в полуобмороке, почему-то изучая потолок.
Я собрался было бодро озвучить мнение, что нам вполне можно уже перейти на «ты», но Катерина продолжила всё тем же обморочным шепотом:
- Это… такое сильное и приятное, как ожог, но только без боли… что это было?..
От неожиданности вопроса во мне сработал тугой тормоз – я реально не сразу сообразил, о чем она.
А сообразив, впал сначала в безмерное удивление, потом в смех. А потом – в какое-то веселое ликование.
Повернулся к любознательной помощнице президента Зималетто и попытался стянуть с нее простыню. Но она вцепилась в ткань, как в знамя полка на поле боя, - не выпустит, пока не падет смертью храбрых.
- Катюша, - смеясь, я не оставлял стараний под простыню проникнуть, - это с тобой впервые?.. Ну, вот… то самое?..
- Всё, всё, я поняла, - будто опомнившись и залившись румянцем неловкости, нервно пролепетала она. – Я поняла, не отвечайте!.. Я… Роман Дмитрич, отвернитесь, пожалуйста, я оденусь…
Ох. Моё «ты» упрямица не приняла. Видимо, первый оргазм – «не повод для знакомства».
Пришлось смиренно отвернуться и слушать, как она путается в моём халате, пытаясь его натянуть. Как шлепает босиком по полу, как хлопает дверью ванной...

Я тоже одевался и думал о том, что по крайней мере один мужчина прежде у Катерины был. Просто не достигли гармонии.
Наверное, какой-нибудь студентик неопытный.
Или опытный, но балбес, не заботившийся о партнерше.
А может, это гений финансов Николай Зорькин?.. Справился плоховастенько, и его перевели в категорию друзей.
Собственно, мне было абсолютно по барабану, но надо ж было о чем-то думать. Хвататься за какие-то цепочки рассуждений, строить будничные предположения.
Лишь бы не охренеть от главного – я и Катя Пушкарева.
В постели.
Внезапно.
Ни с того ни с сего.
Осознаю и приму – поверю в знамение грядущего апокалипсиса. А это грустно. Хочется еще пожить.
Я застегивал ремень на джинсах, когда Екатерина Армагеддоновна вышла из ванной.
Серый балахон по типу французских пленных под Москвой, косички, очечки – всё на месте.
И мы оба трезвые как стекло.
И за окном – обычный рабочий день, клонящийся к вечеру.
И произнесла Катя спокойным голосом обычную фразу:
- Мне пора домой.
Вовсе не убивала меня ненавидящим взглядом, не вонзала обвиняющие молнии. Смотрела ровно и обыкновенно, как на коллегу, с которым на дому составляла графики платежей.
Разве что лицо бледное, заострившееся, как из воска вылепленное.
Мне только и оставалось, что ответить:
- Конечно, Катенька. Я вас отвезу.
- Не надо, - вполне дружелюбно, но решительно отказалась она. – Я прогуляюсь до метро. Хочется подышать свежим воздухом.
Против такого позитивного пожелания и возразить-то нечего. Не садист же я – к свежему воздуху девушку не допускать.
- Роман Дмитрич, - от входной двери, уже забравшись ступнями в сапожки, Катерина обернулась.
- Да? – я внутренне вздрогнул.
- Мы с вами были на переговорах?..
- В смысле? – постыдно пробуксовала моя соображаловка.
- Официальная версия, - терпеливо пояснила она.
- А! - я улыбнулся и хлопнул себя ладонью по лбу: - Да-да, совершенно верно. На переговорах с Самойловым из «Оптимы». Не волнуйтесь, отмазка железная.
- Хорошо, - мирно кивнула Екатерина Непроницаемая.
Пока застегивала пуговицы на пальтишке, плечи ее были ссутуленными. А как приоткрыла дверь – их распрямила.
И ушла.
А я стоял и думал, что сейчас закачусь от гомерического хохота, только паралич ошарашенности преодолею.
Сейчас, сейчас…

+1

2

Несколько дней спустя

Совещание на троих – я, Жданов, Пушкарева – подходило к концу.
Мы обсуждали наши насущные дела в конференц-зале. Катя и Андрей – рядышком, я – напротив.
Перед Палычем – чашка кофе, перед Катериной – толстая папка, передо мной – блокнот.
Жданов потягивал приготовленную Клочковой остывшую бурду. Пушкарева отчитывалась по банкам. Я рисовал в блокноте чертика.
- Вот такая картина, - Катя перелистнула последнюю страничку. – Тяжелая, но через полгода мы выберемся. С выпуска новой коллекции пойдет подъем.
- Полгода… - Андрей дернул уголком рта и покачал головой. – Это много. Чтобы акционеры не узнали правду, Катюша… придется подкорректировать отчет.
- Подделать, - мило уточнила она.
Жданов сморщился, словно распробовал в кофе добавленный туда уксус.
- Катенька, ну зачем же…
- Андрей Палыч, давайте называть вещи своими именами.
Я поднял глаза от блокнота. Катя улыбалась. Спокойно, горько, отстраненно.
- Я не буду этого делать, - объявила она. – Я не могу. Простите.
Я вернулся к рисунку и принялся тщательно прорисовывать на чертике рожки.
Мой друг долго молчал. Смотрел почему-то на меня. Буквально прожигал своими лазерами. Ждал чего-то.
Я неспешно закончил с рожками и занялся хвостом.
- Малиновский, - не выдержал Андрей. – Может, ты соблаговолишь принять участие в совещании?
- Я принимаю, - отозвался я и пририсовал на кончике хвоста пушистую кисточку.
- Тогда выскажи своё мнение.
- Пожалуйста, - согласился я, облачая чертика в трусики в горошек. – Надо пригласить Николая Зорькина. Принять его в нашу команду. Еще одна умная голова совсем не помешает. Будем рассматривать другие варианты. На липовом отчете свет клином не сошелся.
Катерина не поднимала головы, не шевелилась.
Жданов так подпаливал меня взором, что я удивился – почему до сих пор не дымлюсь.
- Любые другие варианты, - медленно и глуховато проговорил он, - означают разоблачение и крах. И мне приходится это объяснять?.. Тебе?..
- Не умирайте раньше времени, господин президент, - задушевно посоветовал я и украсил трусики на чертике оборочками. – Что вы, в самом деле, такой трагичный, будто в приемной уже сотрудник крематория дожидается. Мы же романтики. Выкарабкаемся.
Очередная напряженная пауза весом в тонну была прервана обозначившейся в дверях Клочковой.
- Шнайдеров на проводе, - сообщила Вика тоскливо.
- Ну вот, - выдохнул Жданов и обхватил ладонями голову. – Начинается. Катя, может быть, вы…
- Не избегайте его, - мягко перебила она. – Это бессмысленно.
Андрей посидел еще, сгорбившись, потом поднялся и пружинистой походкой направился к выходу. От двери обернулся, отрывисто велел:
- Никому не расходиться. Мы не закончили.
Я остался наедине с Катериной.
Она покусывала кончик шариковой ручки, постукивала мизинчиком по папке. О чем-то размышляла.
Я молча показал ей нарисованного чертика. Катя скользнула по нему взглядом, скупо оценила:
- Классный.
Потом подалась ко мне через стол и напряженно задала вопрос:
- Как вы думаете, Андрей Палыч согласится открыть правду акционерам?..
- Не знаю, - поразмыслив, ответил я. – Это нелегко.
Она кивнула, соглашаясь – действительно нелегко. Тоненькая морщинка прорезала ее лоб. Выбившиеся из валика волосинки слегка золотились.
Покусывала губу в раздумье. Радела за общее дело.
- Катюша, - произнес я, улыбаясь, - похвалите меня, пожалуйста.
- За что? – она посмотрела на блокнотик. – За чертика? Я похвалила.
- За Николая Зорькина.
- А, - вспомнила Катерина. – Да-да. Вы молодец. Это хорошая идея. Коля действительно голова. Он будет нам полезен. Я сама хотела предложить, но…
- Но не решились, - кивнул я, не очень тщательно пряча улыбку. – Зря. Вам так идет быть решительной. И… инициативной.
- Роман Дмитрич, - она обожгла меня ледяным пламенем глаз. - До меня ваши намеки, которые вы забрасываете уже целую неделю, не доходят. Я их не понимаю и понимать не хочу. Давайте о деле. Мы ведь правда выкарабкаемся?.. Как вы полагаете?..
Я медленно набрал в легкие воздух и шумно выдохнул. Меня распирали смех и гнев.
Смеха было больше. Всё-таки я человек позитивный.
- Я полагаю, - ответил я, - что у нас с вами был потрясающий секс. Ваша точка зрения на этот счет?..
Катя села в кресле поудобнее, раскрыла папку с документами.
- Самое главное, - серьезно и вдохновенно промолвила она, - чтобы акционеры поверили в наш антикризисный план. Тут ведь всё четко, всё по этапам. Только следуй и никуда не сворачивай.
Меня потряхивало от беззвучного хохота.
Гениальная девушка.
Гнев разрастался, а смех всё равно побеждал.
- Катя, - сказал я строго, - а как же пресловутая честность? Мы собрались предстать перед акционерами кристально правдивыми. А кое-кто сидит по уши во вранье. И трусливо прикрывается банковскими бумажками.
- Роман Дмитрич, - Екатерина Непреклонная темпераментно сдула с лица непослушные волосинки и непримиримо повела плечами. – Идите к черту!
И уткнулась в папку, заалев щеками.
Меня корежило от веселья. И от восторга. И от ярости.
- Вот к этому идти? – я ткнул карандашом в блокнот. – Да с удовольствием. Симпатичный получился. А какие у него честные глаза!.. А вот у некоторых…
- Ничего не было! – вспыхнула она.
- Йес! – возликовал я. – Ну, наконец-то вы признались. Ничего не было, именно! Вот я и спрашиваю – правда же, это «ничего» было потрясающим?..
- Вам для коллекции? – холодно осведомилась Катя.
- Да, - радостно подтвердил я.
- Не дождетесь, - очаровательно ощетинилась она. – Я не собираюсь быть экспонатом в этом музее. Протирайте пыль с других стекляшек на полках, а меня оставьте в покое! И только посмейте еще раз намекнуть!..
- Надо же, - изумленно пробормотал я. – Нет, я знал, что вам понравилось. Но что настолько…
В меня полетел степлер, но я успел скатиться под стол. В последнюю секунду. И там корчился от смеха.
- Я вас убью! – воскликнула Катерина в бешенстве.
- За что? – возмутился я «из бункера», откашливаясь. – У меня ваша расписка. Я неподсуден!
А сам подобрался в своём укрытии к ее ногам. Приподнял широкую юбку из грубой ткани и приложился губами к коленке, обтянутой в плотный капрон.
В следующий миг этой самой коленкой я получил весьма ощутимый удар в челюсть.
Страдальчески застонал и полез наружу.
Катя глядела на меня в упор, сверкая воинственными искрами.
- Катюша, - произнес я с ласково, потирая скулу, - спорим, вы не состоите в комитете по гуманизации общественных взаимоотношений?..
- Еще одно слово… - с угрозой сказала она.
- И вы начнете бить меня каблуками? – заинтересовался я.
- Вы можете просто сесть и замолчать?
- Могу, - прикинув, признался я. – Но не хочу. Это так увлекательно – с вами беседовать.
- Вы не беседуете, Роман Дмитрич, - Катерина вдруг стянула с себя очки и постаралась превратить меня в соляной столб стыда пронзительно-укоризненным взглядом повлажневших своих вишен. – Вы развлекаетесь. В вас нет сострадания. Ни грамма. Вы не желаете понять, как мне тяжело вспоминать о моём сумасшествии. Это был такой странный день. У меня что-то сломалось в сознании. Узнав о вашем плане, я должна была двинуть вам по физиономии и уйти из компании навсегда. А я взяла и обернулась каким-то жутким существом, которое… неважно. Я виновата, да. И теперь я исправляю свои ошибки. А вас прошу – всего лишь не напоминать. Я так много прошу?!
- Екатерина Валерьевна, - терпеливо переждав ее безупречную риторику, отозвался я, сурово нахмурившись, - из вашей речи следует исчерпывающий вывод – вы не собираетесь поцеловать мою свернутую вами челюсть. Или хотя бы нежно на нее подуть. Где справедливость? Где милосердие?
- Вы садист? – ахнула она. – Или кретин?..
- Я чудовище, - с готовностью поправил я.
И мягко привлек ее к себе.
Катя сжалась в моих руках в тугую струну и панически пробормотала:
- Ничего больше не будет! Никогда!..
- Естественно, - мгновенно согласился я и потрогал саднящую скулу. – Иначе мне придется поселиться в травмпункте, а это никак не входит в мои планы.
- Что, правда очень больно? – хмуро спросила она.
- Ну а то, - пожаловался я мученически.
- Ладно. Дайте подую.
Моё лицо овеял теплый ветерок ее дыхания.
Я закрыл глаза и стойко боролся с распирающим меня весельем.
Прочих эмоций не было. Мыслей – тоже.
Туман какой-то.
Апогей абсурда.
План под названием «Влюбить в себя Катю» провалился с треском.
Она добросовестно дула мне на щеку и пламенно меня проклинала.
Жданов в недрах президентского кабинета демонстрировал душевный стриптиз перед директором банка.
Где-то далеко заунывно перекликались трели рабочих телефонов.
Поражение по всем фронтам.
Зато мы так забавно стали учиться быть честными.
- Может, попробуем подружиться? – счел своим долгом предложить я.
- Не выйдет, - иронично фыркнула Катенька.
- Как скажете, - не стал я настаивать и прильнул губами к ее губам.
Мы утонули в глубоком, бездонном поцелуе.
При этом Катюшка яростно колотила меня острыми кулачками по лопаткам.
А говорила – никогда больше ничего не будет. И пожалуйста – такой милый целительный массаж спины.
Никогда не говорите «никогда», Екатерина Несравненная.
Хлопнула дверь, в конференц-зал вошел Жданов.
Я прервал поцелуй, обернулся.
Катя почему-то судорожно ко мне приникла. Видимо, опять всё перепутала.
У Андрея был вид, будто он тоже ошибся планетой.
Ничего, Палыч, прорвемся.
- Ну, как там Шнайдеров?.. – безмятежно полюбопытствовал я и неподсудно улыбнулся.

2
…Далее картинки происходящего стали сменять друг друга очень стремительно. Лирически-водевильный жанр трансформировался в остросюжетный боевик с погонями и быстрым перемещением персонажей в пространстве.
Перво-наперво Катюшка, опомнившись, отскочила от меня, как от электробудки с нарисованным черепом и надписью «Не влезай – убьет». Ее губки сжались, личико залилось смятенным румянцем. Она схватила папки, заслонила ими себя от враждебного мира и выдохнула, упершись взором в Жданова на уровне груди:
- Можно выйти?
Будто отпрашивалась с урока у строгого учителя.
«Строгий учитель» не ответил, поскольку пребывал в состоянии кататонического ступора. Словно объяснял детям старую как мир теорему и вдруг обнаружил, что доказательство – дутое. Доказательства не существует.
- Конечно, можно, - принял я на себя начальнические полномочия и подбадривающе Катеньке улыбнулся. – И вообще, уже обеденный перерыв. Пора подкрепиться.
Она бросила на меня неоднозначный, противоречивый взгляд – смесь острого возмущения и горячей благодарности. И ее вмиг выдуло из конференц-зала, как голубиное перо при шквалистом урагане.
Я потянулся, разминая мышцы, и мечтательно произнес:
- В «Корицу», что ли, податься? Хочется сладкой качественной выпечки. Например, большой кусок яблочного штруделя. Палыч, как насчет «Корицы»?..
Мой друг молча смотрел на меня, и в его темных, как грозовое небо, глазах горело по крохотному огонечку, как на головках спичек. Эти огонечки старались меня поджечь вместе с моими невинными гастрономическими мечтами.
- Ладно, - душевно улыбнулся я. – Ты думай, а я пока пойду покурю.
И двинулся к выходу.
- Стоять, - ударил мне в спину негромкий и властный приказ.
Я обернулся от двери. С удивлением уточнил:
- Что, прямо здесь можно курить? Ты же запрещал.
Жданов вырвался из плена паралича с очаровавшей меня прытью. Молниеносно преодолел расстояние в пару метров и швырнул меня спиной на жалобно застенавшую и сотрясшуюся закрытую дверь.
- Малиновский, ты что творишь? – спросил он хрипло и отрывисто.
- Иду покурить, - с изумлением ответил я. – А что?..
- Хватит прикидываться идиотом!!!
- Жданчик, - встревоженно проговорил я. – У тебя полная катастрофа с нервами. Что сказал Шнайдеров? Неужели не согласился на отсрочку?..
Андрей яростно сдавил ладонью моё горло.
- Ты целовал Катю, - страшным, напористым шепотом выдохнул он.
Я сбросил с себя его цепкие пальцы и мирно задал встречный вопрос:
- Ты уверен, что это самое ужасное из того, что могло стрястись в нашей компании?.. Да ты оптимист, Палыч.
- Малина, я зашибу тебя сейчас.
- И у тебя сразу начнется легкая и прекрасная жизнь? – развеселился я. – Ну, ты точно оптимист. Клинический.
- Как ты посмел?! – заорал он, напрочь забыв, что в этом здании за каждой хлипкой стеной могут таиться чуткие и любопытные уши.
Мне пришлось хорошенько встряхнуть его за лацканы пиджака и ровным, стальным голосом посоветовать:
- Полегче, оратор. Не на митинге. Что тебя так потрясло? Девушка расстроилась из-за того, что ты с нее требовал поддельный отчет, вместо того чтобы пойти честным и праведным путем. И я девушку постарался утешить. Я же добрый человек. Это ты, Палыч, злой, как бродячий пес в декабрьскую стужу.
- Что ты мне впариваешь?! – шепотом закричал Андрей. – Вы целовались, как… как…
- Как кто? – хладнокровно подтолкнул я его к развитию мысли.
- Как любовники, - с ужасом озвучил он, как будто это было самое кошмарное из всех кошмарных слов на свете.
На меня напал смех. Ну, что я могу поделать – он так и норовит на меня напасть в самые неподходящие моменты.
Я тихо хихикал, а Жданов вломился в еще более бездонную и неконтролируемую ярость. Он оттащил меня от двери и буквально кинул на стол, демонстрируя силищу былинного добра молодца. Я оказался распростертым на твердой поверхности и придавленным к ней за плечи твердыми ручищами.
Видимо, меня планировали сначала растерзать, потом придушить. Или наоборот.
- Палыч, - я постанывал, честно пытаясь побороть приступ веселья, но у меня ни черта не получалось, - я чувствую себя булгаковским Бегемотом. Я не понимаю причин такого резкого обращения со мной. Я что, дерзнул поцеловать твою невесту Киру? Ты ничего не перепутал, дружище?..
Андрей сопел надо мной тяжело и мрачно и всё давил меня своей недюжинной тяжестью. Осмысливал. Переваривал.
Наконец отцепился от меня. Выпрямился. Вроде успокаивался или просто брал себя в руки. Сунул ладони в карманы пиджака. Ледяным тоном осведомился:
- Что ты натворил, любитель сладких яблочных штруделей? Ты что… реально стал к ней приставать, внедряя в жизнь свой план?! Отвечай.
- А разве не ты дал мне добро этим заняться? – напомнил я с солнечным простодушием младенца.
- Черт возьми, это был просто дурацкий треп!
- Правда? – я устроился на столе поудобнее, улегшись на бок и подперев голову рукой. – Вот я наивный. Вот я облажался. За чистую монету всё принял.
- Рома, давай серьезно, - страдальчески попросил Андрей. – Как далеко ты зашел? Надеюсь, еще не поздно безболезненно остановить это безумие?..
Мне стало его жалко.
- Палыч, - вздохнул я, - расслабься. Мы с Катюшей на данный момент – добрые приятели.
- Добрые приятели в губы не целуются!
- Тебе померещилось, - улыбаясь, предложил я чудесную, светлую версию. – Ты слишком нервный из-за кризиса в компании. У тебя неадекватное воображение. Я стоял спиной к двери и загораживал собой Катю. Ну, что ты мог разглядеть? Какие частности и подробности?.. Я поцеловал девушку совершенно по-братски. Так что гони свои химеры, и поедем в «Корицу».
- Малиновский, - мой друг тяжело глядел на меня из-под сдвинутых бровей, - не делай из меня слепого кретина. Я прекрасно видел твой «братский» поцелуйчик. И я требую, чтобы ты это прекратил. Немедленно. Это гадко и чудовищно. Весь этот план. Мы действительно пригласим Николая Зорькина с нами сотрудничать, а Катю ты оставишь в покое. Ты понял?
- Понял, - я флегматично пожал плечами. – Как не понять. Обедать-то едем?
- Погоди, - он не отпускал меня из свинцового плена напряженного взора. – «Понял» - этого для меня недостаточно. Повторяй за мной: план соблазнения отменяется. Категорически и бесповоротно.
- План соблазнения отменяется, - легко и весело повторил я. – Категорически и бесповоротно. Ну, ты доволен?
- Клянись.
- Клянусь! – я вскинул вверх ладонь, как Ленин с броневика перед пролетариатом. – Всё? Я заслужил свою законную сигарету и кусок пирога?
- Последний вопрос, на который ты не ответил, - Жданов никак не мог меня выпустить из своего цепкого, гневного внимания. – Как далеко ты зашел, негодяй?..
- Катя Пушкарева, - сияя миролюбием, ответствовал я, - девушка порядочная и высокотребовательная. Ну, куда я могу с ней зайти, пока хотя бы не выучу всего Овидия в подлиннике?.. Теперь учить не придется, так что – гора с плеч.
- И ты действительно таскал ее на встречу с Самойловым?
- Неа, - холодно глядя ему прямо в глаза, ответил я. – Я потащил ее к себе домой, мы рухнули на кровать и стали заниматься сексом. Именно так всё и было. Веришь?..
Пару секунд Андрей смотрел на меня с настороженным бессилием.
- Ну, такое мне и в тяжком бреду не привидится, - хмыкнув, отозвался он наконец. – Несешь всякий вздор – как дышишь. Ох и трепло ты, Рома.
- Ага, - радостно подтвердил я. Еще раз лучезарно ему улыбнулся, резво соскочил со стола и покинул конференц-зал.
Шел по коридору и покусывал губы изнутри от распирающего хохота.
________

На следующий день в конференц-зале нас было четверо. Катя и Зорькин – рядышком, как школьники-отличники за одной партой. Мы со Ждановым – напротив, как два напроказивших второгодника.
У Катерины лицо светилось строгостью и чинностью. Сияло, как ее белый свитерок.
Черт знает почему, но я приклеился взглядом к этому свитерку и не отлипал. Он был белоснежным и чистым, как только что выпавший за окном снег.
В голове у меня крутилась древняя как мир песня, откуда-то из времен виниловых пластинок: «И будет вечер белым-белым, с нитями звездных рек. Там, где рисует белым мелом на тротуарах снег».
Сама Катюшка откровенно чихать на меня хотела с высоты Останкинской телебашни. Впрочем, кажется, на Жданова – тоже. Она горделиво взирала на своего Коленьку, который выглядел, как я и предполагал, как Бобик в гостях у Барбоса. Зато говорил действительно толковые вещи.
Оказывается, с его помощью антикризисный план был доведен до детального совершенства. Зорькин разложил перед нами таблицы и диаграммы. В них с предельной четкостью были расписаны шаги к нашему спасению.
- Я вам советую, - бубнил Николай, - немедленно созвать совет акционеров. До Нового года. Пригласите меня, как финансового директора Никамоды. Надо быть безумцем, чтобы не дать воплотить в жизнь этот план. Ну, и для подстраховки… Мы тут с Катей обсудили и решили… - он обменялся с ней взглядами. – Мы заявим акционерам, что мы против смены руководства Зималетто, по крайней мере до выхода из кризиса. Мы имеем право диктовать условия – всё-таки Зималетто формально в наших руках. Вашему положению ничего не будет угрожать. А потом, я думаю, все поймут, что стратегия в целом была правильной, а не ошибаются только те, кто не двигается вперед.
Я чуть не подавился минералкой из бутылки. Черт побери. Просто и гениально.
И этого умнейшего и благороднейшего мальчугана в очечках мы подозревали в нечистой игре?..
Палыч, пойдем застрелимся.
Видимо, что-то похожее на эту идею посетило и Жданова. Он снял очки, провел ладонью по лицу и удрученно выдохнул:
- Не знаю, что и сказать. Кроме бесконечного спасибо.
- Не стоит благодарностей, Андрей Палыч, - сдержанно отозвалась Катенька. – Слова ничего не значат, просто будем делать своё дело.
И царственно поправила свитерок у горла. Зорькин разулыбался, поглядев на нее с одобрением.
Белоснежка и гномик.
У меня крутился в сознании кретинский вопрос: «Что ж ты, паренек, удовольствие ей не доставил?.. Или это всё ж таки был не ты?..»

После совещания Катюшка пошла провожать Зорькина, а мы с Андреем переместились в президентский кабинет.
Жданов схватился за бутылку виски, а я отказался. Уселся на подоконник, вытянув ноги и взирая на распростертую внизу снежную белизну.
- Мы болваны, - мрачно заявил мой друг. – Всё было так очевидно.
- Угу, - нейтральным тоном согласился я.
Андрей осушил бокал и вдруг спросил:
- Так он жених или не жених?..
- Почему ко мне вопрос? – я не отрывал глаз от покрывала из снега.
- А к кому? Ты ведь к Кате подкатывал, ходок деятельный. Она должна была тебе сказать.
- Ничего она мне не была должна.
- Темнишь, Малиновский. Ты наверняка в курсе, что их связывает. И помалкиваешь. Великая тайна, что ли?
- А вы почему интересуетесь? – осведомился я голосом кота Матроскина. – Вы не из милиции случайно?
Жданов пожал плечами, ответил задумчиво:
- Они вроде подходят друг другу. Смотрятся гармонично. Да и внешне… как с одной картинки-раскраски.
…Ох, Палыч, подумал я, со злой насмешливостью продолжая рассматривать сиятельный снежный покров. Остолоп ты, остолоп слепошарый.
Моргнул и увидел, как посреди белого покрывала из снега с Кати соскальзывает мой бежевый халат, и змейки влажных волос застенчиво прикрывают восхитительную грудь.
Ощутил, как она вздрагивает и выгибается подо мной.
Туман изумления в вишневых глазах.
Сладкое восклицание, затяжной стон.
«Роман Дмитрич, что это было?..»
- Ром, - с тревогой окликнул меня Жданов.
- А?.. – меня дернуло, как от грубого толчка или ледяного прикосновения.
- Что с тобой?
- Ничего, - ответил я с ангельской невинностью.
В кабинет вошла Катя и сразу юркнула в каморку, словно за ней гнались бесы.
И через секунду вслед за Пушкаревой нарисовалась Кира.
- Андрей, мы хотели вместе пообедать, - напомнила она укоризненно. – А времени уже…
Жданов в последнее время блистательно научился улыбаться при появлении невесты – с оптимистичной обреченностью. Что и продемонстрировал.
- Прости, дорогая, заработался.
Они удалились под ручку.
Я посидел еще, взирая с прищуром на захлопнутую в каморку дверь.
Потом встал и направился прямо в логово белоснежной богини.

Катя сидела за компьютером и бойко лупила подушечками пальцев по клавиатуре. На моё вторжение только покосилась – и всё. Продолжила виртуозное наяривание по кнопкам.
- Кать, - произнес я, смиренно улыбаясь. – Давайте мириться.
- А мы разве в ссоре? – выразила она легкое, почти лишенное заинтересованности удивление.
- Ну… мне кажется, вы на меня сердитесь.
- Вам кажется.
- Правда? Тогда, может, поедем пообедаем?
- Я не голодная.
- Ну, в таком случае давайте поедем и купим вам юбку.
…Я знал, что данная фраза ее встряхнет и разозлит. Я, негодяй, этого и добивался. Уж так хотел увидеть искры гнева, сыплющиеся от зрачков ее глаз-вишен к кончикам ресниц. Они такие симпатичные, эти искры.
- Роман Дмитрич, - не подвела меня Екатерина Рассерженная, - закройте дверь. С той стороны!
- Катюша, да вы дослушайте. Я просто обратил внимание на ваш свитерок. Он вам очень идет, правда. Но к нему нужна другая юбка. Я же собаку на моде съел. Ну, не желаете ехать со мной в магазин – давайте я вам нарисую, как это должно быть. И вы потом такую поищете, если захотите. А нет – так нет.
Не дав ей опомниться, я схватил листок и карандаш и штрихами набросал эскиз.
Катя следила за карандашом в моих пальцах недоверчиво и настороженно. Когда я положил перед ней рисунок, она склонила голову к плечу, молча изучая изображение.
Сейчас скажет что-нибудь надменное или ехидное – решил я.
- Красиво, - задумчиво нарушила мои ожидания Катерина. – Спасибо.
Свернула листок и сунула его к себе под клавиатуру.
То есть ехать со мной, разумеется, никуда не собиралась, но к сведению приняла.
- Катюш, - я очень постарался сдержать улыбку, - подсказать адреса нужных магазинов?
- А что, такие образцы в каких-то особенных магазинах продаются?
- Ну, не во всех – это точно. А вот тут недалеко, на Кутузовском, открылся один с отличными брендами, - сообщил я с энтузиазмом. – Пешком – минут десять всего! Может, всё же сходим?..
- Роман Дмитрич, - она подперла кулачком подбородок и окинула меня ироничным взглядом, - а не проще ли вам, если так хочется поглядеть на эффектную одежду на женщинах, спуститься в мастерскую к Милко?
- Конечно, проще, - признал я очевидное. – Но идти простым путем – это так скучно.
- А, так вы заскучали, - понимающе кивнула Катюшка. – А ведь у нас работы невпроворот. К вам сегодня поставщики приедут из Иваново. Вы хотя бы готовы к этой встрече?
- Они уже были, - победно доложил я. – В первой половине дня. Договор подписан. Я шагаю с опережением плана. Похвалите меня.
- Опять хвалить? - вздохнула она. – Вы как ребенок. Воспитательница в группе по голове не погладила – весь день насмарку.
- Мужчины – вечные дети, - я склонился к ней, широко и смиренно улыбаясь. – Душу продадут за ласковое и одобрительное женское слово. Кать, пойдемте в магазин. Прогуляемся по чистому белому снегу. Будем декламировать Пастернака.
- Почему Пастернака?
- Ну, он писал про снег. «Мело, мело по всей земле, во все пределы». Правда, суть там совсем не в снеге, а…
- Я в курсе, в чем там суть, - Катя сжалась в оборонительный комок. – Но у меня много дел. Пожалуйста, не нависайте вот так, в упор, над документами – в них конфиденциальная информация.
- Конфиденциальная – от меня? – и не подумав отодвинуться, оскорбился я. – Екатерина Валерьевна, мы игроки одной команды. Вы забыли?
- Нет, не забыла. Но кое-какие финансовые вопросы, - она с искреннейшим сочувствием вздохнула и развела ладошки в стороны, - касаются только Андрея Палыча и меня. Уж не обессудьте.
- Вот так, значит? – я выпрямился и скрестил руки на груди.
- Простите, - еще раз очаровательно посопереживала мне Катюша.
- Иными словами, в этих «кое-каких вопросах» я – третий лишний?.. – зловеще уточнил я.
- Именно, – порадовалась она моему безупречному логическому мышлению.
Уяснив, что мою персону только что вслух оценили примерно в полкопейки за килограмм, я, не растеряв миролюбия и оптимизма, спокойно кивнул:
- Хорошо, тогда вернемся к нашим баранам. Давайте отправимся в магазин после дел. Вечером.
- Что вам от меня нужно? – с легкой утомленностью от моей назойливости спросила Екатерина Царственная. – Говорите честно – и получите такой же честный ответ.
…Ну да, мы же учимся честности. У нас новое увлекательное занятие.
Невинная улыбка вновь угнездилась на моей физиономии.
- Девушке, которая сидит передо мной, очень подойдут юбки силуэтного кроя, - я не задумался ни на секунду. - И я хочу помочь в приобретении. Простая и приятная мелочь! Катенька, ничего не усложняйте искусственно и не ищите, ради бога, подвоха. Это так напрягает и сеет столько ненужных подозрений. Вот мы засомневались в вас и в вашем Николае – и вон в каких некрасивых мыслях увязли. Да к черту все эти заморочки! Давайте их избегать. Только правда и ничего, кроме правды.
- Ничего, кроме правды, - повторила она, покусывая губку. – Хорошо. Я скажу вам правду. Мне всё еще неловко находиться с вами наедине. Я вас опасаюсь. Вы начинаете вести себя нахально, как будто имеете на это право. Может, и непроизвольно, но вы напоминаете мне о том, что произошло. А я хочу забыть. Чтобы спокойно работать дальше над выходом из кризиса. Теперь всё понятно?
Мне абсолютно всё было понятно. И я опять хихикал как ненормальный.
- Вам смешно? – сердито спросила Катюша.
- Еще бы! – воскликнул я. – Вы же чудовищно самой себе противоречите. Стараетесь забыть – и для этого избегаете оставаться со мной тет-а-тет. Да наоборот! Чем больше мы с вами будем тесно и непринужденно общаться, тем скорее всё произошедшее покажется сном. Что касается моего нахального поведения, так рецепт вы уже знаете: я забылся – вы тут же съездили мне в челюсть. Ну, я тоже, знаете ли, не мазохист, мне быстро надоест ходить с битой мордой. И мы с вами дружно, бодро, в короткие сроки выздоровеем от наваждения.
- Вы так считаете? – озадаченно пробормотала она.
- Я уверен.
- Хм, - она неопределенно повела плечами. – Не знаю. Я над этим подумаю. А пока дайте мне поработать, будьте так добры.
- Конечно, - воодушевленно согласился я. – В половине шестого я вам звякну, узнаю ваше решение насчет юбки.
Я пошел к выходу, но Катя меня окликнула:
- Роман Дмитрич.
- Да? – я обернулся.
Она смотрела на меня, грызя кончик карандаша и белея свитерком. Так смотрят на кого-то очень безнадежного. На трудный медицинский случай.
- Вам бы надо поискать какое-нибудь позитивное хобби, - насмешливо высказала мнение Екатерина Неподдающаяся. – У вас наблюдается острый кризис пресыщенности развлечениями. Вы уже хватаетесь черти за что. Так и до тараканьих бегов докатитесь.
…Вот ведь вредина с подвешенным язычком!
- Тараканьи бега и блошиные скачки, Катенька, - это скука смертная, - ответил я ласково. – С вами мне куда интереснее, чем с насекомыми. Я же в этом не виноват, правда?..

Я грохнул за собой дверью каморки и двинулся через приемную, злой, как разбуженный посреди зимы медведь.
В своем кабинете я сел в кресло и пару раз крутанулся.
Так, спокойно. Честность так честность. Сейчас разберемся.
Она меня волнует. Ну, а что в этом странного?..
Эта девчушка ни на кого не похожа, кроме самой себя. А я действительно банально пресыщен. У меня кризис отсутствия открытий.
Маленький смышленый оборотень вздумал скрывать от всех свою обворожительную женственность, а кто не любит игру в прятки?..
Да я в детстве обожал искать клады и откапывать сокровища.
Мне нравится, когда я взбудоражен, заинтригован и сбит с толку. Это не дает скиснуть. А вот сонливая лень угнетает и старит.
…Так, Малиновский, самый правдивый в мире парень. Давай колись. Ты снова хочешь с ней переспать?..
Хочу, весело понял я и крутанулся в кресле еще раз.
Значит, ты, Малиновский, подлая свинья.
Да, легко согласился я с самим собой. Вот уж это точно не новость.
Итак, ты ее хочешь, а она тебя в гробу видала в белых тапочках.
Она умная и гордая, а в тебе, как назло, зашкалила свинячесть.
Ситуация.
Аргументы против. Первое. Подлый свин не должен спать с порядочным человеком. Второе. Я обещал ей честность, а сам рисую на листочках юбочки и изображаю из себя подружку-модницу. А значит, подспудно продолжаю врать. Третье. Я – позорное пятно на ее биографии, и мне полагается благородно стереться с глаз долой под действием скипидара.
Аргументы за. Только один. Ей понравилось. Ей было со мной хорошо. Возможно, она клянет себя за это и злится на меня стократ сильнее.
Но ничего не изменить. Было так, как было.
И мне, стервецу, это сносит крышу.
Посмеиваясь, я сомкнул ресницы, покачиваясь в кресле. Сквозь стекло окна в кабинет пробивалась скудная капля зимнего солнца.

0

3

3             

Вечером в половине шестого на мой звонок в каморку Катюшка не отозвалась. Зато откликнулся мрачный Жданов настороженным вопросом:
- А ты почему сюда названиваешь?
- Мне нужна Катя, - стойко не покривил я душой.
- Зачем?..
- Дело у меня к ней.
Я не вру. Я опять самый честный парень на свете. Разве вояж в магазин – это не дело?
- Она только что ушла, - соблаговолил сообщить Андрей. – Вернее, вылетела пулей. Ее вывел из себя Милко. Приперся, как всегда, со скандалом.
- Со скандалом – к Кате?
- Ко мне, естественно! – прорычал мой друг. – Но наш гений не умеет ведь не задеть ее каким-нибудь идиотским замечанием. Походя! Заявил, что если выбранных им моделей в штат немедленно не примут, отныне Зималетто станет брендом костюмчиков для ручных обезьянок. И выразительно глянул при этом на Пушкареву.
- Вот черт, - вырвалось у меня.
Я брякнул трубку на рычаг, даже не попрощавшись с Палычем, и выскочил из кабинета, сдернув на ходу с вешалки пальто.
Вовремя. Катя стояла у лифта, спокойная и строгая как сфинкс, вцепившись в ремешок сумки. Дверцы разъехались в тот момент, когда я к ним подлетел. Легонько подтолкнул Катюшку в спину и надавил на кнопку первого этажа.
Она едва оглянулась, как кабина покатила вниз. Мы опять оказались одни – целая группа сотрудников добежать от ресепшена до лифта не успела.
В Катиных глазах дрожала чистая озерная влага горделивой печали. Губки были непримиримо сомкнуты. 
- Кать, - я лучезарно улыбнулся, - вам сапожок жмёт?
- Простите? – она, удивившись, невольно выбралась из-под брони.
- Вы хмурая такая, и я подумал – в сапожке дело. Ну, не в Милко же. Вот ни за что не поверю, что девушка с таким прекрасным чувством юмора может воспринимать всерьез неконтролируемые словесные выплески нашего неуравновешенного гения.
- Всё в порядке. Ничего нового я не услышала, - изо всех сил постаралась Катерина сохранить величавое достоинство, но голосок подвел – дрогнул.
- Катюша, ай-яй-яй, - пожурил я ее. – Господина Вукановича пожалеть надо. Он ничего не смыслит в женщинах, только в вешалках для платьев. В смысле – в моделях, а это просто реквизит для полета его фантазии. И вообще, ему нравлюсь я. Он изводится от тайной страсти ко мне, и что, исходя из этого факта, можно сказать о его вкусе?..
Катя так очаровательно боролась с подпиравшими ей под самое горло смехом и смущением, что стала розовой, как кромка горизонта на восходе солнца. И я невольно ею залюбовался.
- Тайная страсть, говорите? – строго спросила она. – Если тайная – откуда вы знаете?
- Чувствую. Я всегда чувствую, когда кому-то нравлюсь или не нравлюсь. Вот вам – не нравлюсь и тоже очень четко это ощущаю. Но я же не унываю по этому поводу.
- Вы оптимист, - вздохнула Катюшка и с забавной мрачноватой решимостью добавила: - Ладно. Поедемте в магазин за юбкой.
Я мысленно воздал хвалу Милко. Его очередной выверт сработал хорошим катализатором гнева маленькой упрямицы. Видимо, ей отчаянно захотелось что-то изменить, поломать или взорвать.
- Верное решение, - одобрил я.
- Роман Дмитрич, - она уставилась на меня пронзительно и прямо, - я задам вам очень откровенный вопрос, можно? Вы меня правильно поймёте?
- Задавайте, Катенька. Я самый понятливый парень на свете.
- Как вы считаете, я могу понравиться кому-то без лошадиной дозы опиумного вина?..
…Вот это подрезала. Свинцом в грудь и навылет.
Я разозлился, как тысяча отставных чертей, которые остались не при делах, и с силой надавил на кнопку «Стоп». Кабина дернулась и застыла.
- Что вы делаете?.. – негодующе спросила Катя, когда я навис над ней.
- Собираюсь ответить на ваш вопрос, - грозно пояснил я. – А этот хренов лифт вот-вот доковыляет до первого этажа.
Я губами захватил в плен ее губы и с разгорающимся напором смял и подчинил их себе.
Первые пять секунд Катерина яростно билась в моих сдавивших ее руках, затем потрясенно ослабила оборону, втянувшись в безудержный поцелуй, как щепочка – в водоворот.
- Прикоснитесь ко мне, – тихо предложил я, оторвавшись от головокружительно сладких губ. – Пониже ремня. Прикоснитесь, если вы храбрый человек. И ответьте, после того как всё красноречиво ощутите: это – последствия опиумного вина? Оно такого долгоиграющего действия, по-вашему? Смелее, специалист по тяжелым наркотикам!
Катерина, разумеется, прикасаться не стала, а темпераментно, испуганно и почти без пауз выдала:
- Во-первых, в подобное состояние всякие озабоченные типы могут привести себя и с помощью силиконовой куклы! Во-вторых, я имела в виду совсем другие чувства, о которых вы, видимо, в последний раз смутно что-то слышали с задней парты в восьмом классе! В-третьих, не смейте меня лапать больше никогда, а то я вас посажу за домогательства на рабочем месте!
…Я хохотал как подорванный и одновременно сдерживал железной хваткой Екатерину Урагановну, которая отчаянно старалась добраться до кнопки и пустить кабину в дальнейший спуск.
- Докладываю по пунктам, - отчеканил я внушительно. - Во-первых, называть озабоченным типом такого обожравшегося котяру, как я, - это совсем не разбираться в людях. Во-вторых, в восьмом классе я сидел на первой парте и так складно пел про любовь Татьяны и Онегина молоденькой учительнице, что она впадала в гормональный дисбаланс и ставила мне пятерки с плюсом. В-третьих, я вас - о, это страшное слово! - лапал лишь для того, чтобы ответить на ваш вопрос, используя наглядное пособие! Потому что словам моим вы ни черта не верите! А хотел я сказать, что вы способны свести с ума любого, только зачем-то упорно прячетесь в танке! Как будто вам забыли сообщить, что Великая Отечественная война закончилась шестьдесят лет тому назад!
…Вследствие моей не менее темпераментной речи Катя почему-то прекратила борьбу за кнопку, замерла, и мне удалось крепко впечатать ее в угол кабины. В тесном пространстве так наэлектризовался воздух, что чиркнуть спичкой было бы смертельно опасно для жизни. Дышали мы оба тяжело и сердито, хотя волны хохота во мне так до конца и не унялись, а у Катюши подозрительным вызовом заблестели глаза.
- Роман Дмитрич, - с тихим напором проговорила она, - вообще-то я не любовь имела в виду, когда спрашивала, могу ли понравиться. Да просто понравиться – как человек, как девушка, которую можно уважать и принимать как равную, дружить с ней, доверять, а не вытирать об нее ноги, не оскорблять и не держать возле себя на коротком поводке, как талантливую цирковую собачку. Дело в модных тряпках и прическах?.. Во всей этой бутафории?.. В том, чтобы быть как все?! Отвечайте!
- Мне понятно ваше бунтарское негодование, - мягко произнес я, очарованный злющими искрами в ее вишнях. – От перспективы «быть как все» даже барон Мюнхгаузен хотел застрелиться. Но это дурацкая планета, Катя, - она заселена стандартами и штампами. И с ними большинство предпочитает не конфликтовать, потому что так проще.
- Ладно, - яростно приняла истину смешная воительница за собственную индивидуальность. – Ладно, я всё уразумела! Я исправлюсь, чтобы от меня все отстали! А любовь мне не нужна. Я больше никогда никого не полюблю. Я так решила. Руки от меня уберите!
Я послушался – уж слишком был ошеломлен ее «программным заявлением». И от этого ошеломления у меня тут же сорвалось:
- Как же так? Вы ведь влюблены.
- Кто вам сказал? – ахнула Катя.
- Вы, - сочувственно напомнил я. – Там, в ресторане.
У бедняжки явно не сохранилось в памяти, что нёс в тот день ее развязавшийся от бордо язычок, и теперь она взирала на меня с жалобным ужасом.
- Не волнуйтесь, - поспешно постарался я ее успокоить. – Вы не сказали – в кого. И я вот вообще не догадываюсь. Даже предположений никаких нет. Твердо знаю только одно – не в меня.
- Это всё глупости, - Екатерина Находчивая уже взяла себя в руки. – Это всё неправда. Это из-за вина я наговорила всякой чуши! А на самом деле – всё ложь! Нет никакой любви!
- Вообще? – уточнил я в остром любопытстве.
Снизу послышался стук – кто-то настойчиво долбил по дверцам остановившейся кабины.
- Поехали, - вздрогнув, нервно попросила Катя.
- Катя, вы имеете в виду – любви нет вообще или в частности? – черт знает почему не унимался я с вопросом.
- В частности! – разъярилась она. – В частном, конкретном случае! Нажмите уже, наконец, на эту треклятую кнопку!
Я нажал, и кабина с монотонным гулом покатила вниз.
Ехать оставалось секунд пятнадцать, и за это время Катерина так остервенело поправляла под пальто свитер на максимальном от меня расстоянии, что сомневаться не приходилось – сейчас пичужка рванет от коршуна и растворится в зимних сумерках, не оглянувшись, как только дверцы разъедутся.
Но когда дверцы разъехались, открылась картина маслом. Перед нами стоял кордон и глазел на нас в упор: Жданов, Милко, Потапкин и один из местных электриков Кондрат Матвеевич.
И мы с Катюшкой под дулами взоров – растрепанные, взъерошенные, в перекособоченных пальто, невесть по какой причине только что между этажами зависшие.
- Ни фига себе, - первым отмер Кондрат Матвеевич. – А я уж подумал – перемкнуло что-то в контактах.
Соображать надо было очень быстро. Буквально молниеносно. Я это понял по Палычевой физиономии, на которой читалось твердое решение повесить меня немедленно на моём же собственном ремне.
- Уж не знаю, что там где перемкнуло, - зловеще рыкнул я электрику. – Но подозреваю, что у директора фирмы «Оптима» Самойлова перемкнет желание сотрудничать с нашей компанией, если я опоздаю на важную с ним деловую встречу! Эта адова кабина останавливается, когда ей вздумается, и пускается в путь тоже исключительно по своему желанию!
Произнося со скоростью ветра свою обличительную тираду, я выступил вперед, прикрывая собой Катерину и заодно отрезая ей путь к стремительному бегству, поскольку ей пришлось бы либо отпихивать в сторону меня, либо прорываться между Ждановым и Милко, либо прыгать через Потапкина.
- А я говорил! – взвился Кондрат Матвеевич. – Я уже сто раз говорил, что кабины надо по очереди ставить на профилактику, иначе дождемся, что кто-то застрянет надолго! И что мне на это ответили? Что поток слишком велик, выход из строя одной кабины даже на короткое время парализует стабильное перемещение сотрудников! Идиотизм! Как будто поломка лифта никого не парализует!
- Черт знает что за бардак в этом здании! – горячо согласился с ним я.
- Малиновский, - с угрозой произнес Андрей, - какая опять встреча с Самойловым? Ты что, наладил с ним регулярный междусобойчик по четвергам? Да еще и привлек к этому мою помощницу?.. Кто дал тебе право использовать ее внерабочее время?!
- Ромио, - хмыкнул Милко, – раньше ты проводил вечера в куда более приятной компании.
- Малиновский, я жду ответа! – раскочегаривался мой друг.
- С Самойловым трудно договориться, - раздался вдруг за моей спиной ровный, уверенный голос Кати. – А у меня получается. Поэтому Роману Дмитричу нужна именно я. Я помогаю на добровольных началах и сверхурочных не требую. И мы, кстати, уже опаздываем.
Охренел я, конечно, неслабо. Обернулся и увидел Катино лицо – ясное, как солнце на чистом небе. Она стояла, приподняв голову, и со всей очевидностью желала только одного – уесть в корягу двух типов: насмешливого Милко Вукановича и разгневанного Андрея Жданова. Первый ее мимоходом унизил, второй не защитил и не потребовал от обидчика извинений.
Нет, было у нее еще одно, не менее острое, желание – убить меня кирпичом по макушке, но это уже после того, как те двое потеряют от изумления нижние челюсти.
…Боже, как она была прекрасна в своих высоких стремлениях. Прекрасна и решительна.
Я медленно и душевно улыбнулся и напевным голосом подвел итог:
- Да-да, мы очень спешим. Палыч, объявлять ли нам благодарность и выписывать ли премию – пусть решает твоя гибкая, непредсказуемая совесть. Милко, дорогой, то, что ты называешь приятной компанией, по сравнению с Екатериной Валерьевной – это как, с одной стороны, пить дешевое теплое пиво под покосившимся забором, и с другой – пробовать изысканное «Симоне Февр» на террасе с видом на Бискайский залив. Наслаждайся сопоставлением. Хорошего вечера, господа.
Господа впали в игру «Морская фигура, замри», и я подтолкнул тоже прилично одеревеневшую Катюшу за локоток в направлении к выходу из здания. 
- Я не понял – так бригаду ремонтников лифтовых кабин вызывать или нет? – озадаченно вякнул за нашими спинами Кондрат Матвеевич.

- Спокойно, Катенька, - тепло посоветовал я, когда мы приближались к вертушке. – Не начинайте лупить меня прямо сейчас и не делайте резких движений в сторону. Судя по тому, как чешутся у меня лопатки, за нами пристально наблюдают, и надо довести нашу блистательную игру до конца.
Екатерина Непоколебимая не удостоила мою реплику ответом, но и дергаться никуда не стала, равно как и рвать из моей ладони рукав своего пальто, когда я прикоснулся к нему на уровне локтя.
И тут же сзади раздался голос Потапкина:
- Роман Дмитрич, Роман Дмитрич!..
Охранник, пыхтя, мчался за нами, а мы с Катей уже прошли вертушку и глотнули сырого вечернего воздуха.
- Роман Дмитрич, Роман Дмитрич!.. Ваша машина!..
- Что с ней? – хладнокровно поинтересовался я на ходу. – Угнали, разбили, разобрали на детали?
- Господь с вами! – взмахнул руками поравнявшийся с нами Сергей Сергеевич. – Ее из автосервиса доставили, как вы велели, но в подземку не стали загонять, всё равно рабочий день заканчивался. Вон она, у бордюра припаркована. А вот ключи!
- Благодарю, - я забрал у него ключи и на секунду оглянулся.
Жданов и Милко появились следом на крыльце и глаз по-прежнему с нас не спускали.
- Садитесь в машину, Катюша, - сдерживая смех, я распахнул перед ней дверцу. – Сами видите – другого выхода нет.
Она села без раздумий, даже бровью не повела.
Весело помигав фарами, я нарочито медленно отчалил от бордюра и повел автомобиль к проспекту.

4

Мы проехали метров пятьсот, и Катя тихо велела:
- Остановитесь.
Я подчинился.
Мы сидели, глядя в лобовое стекло, и молчали.
- Простите меня, - нарушил я густую, напряженную тишину. – В лифте я вел себя безобразно. Но вы разозлили меня своим вопросом про опиумное вино. Меня, конечно, не шибко занимает, какое я произвожу впечатление. Но то, что, накачавшись алкоголем, я тупо вяжусь ко всему, что шевелится, - это перебор.
- Да, - хмуро согласилась Катерина. – Зря я задала этот дурацкий вопрос. Так что вы меня тоже простите.
Она бросила на меня короткий пристальный взгляд колдовских своих вишен и полюбопытствовала:
- «Симоне Февр» с видом на Бискайский залив – это вы про меня?..
- Ну, разумеется, про вас. Про кого же еще.
- У вас действительно хорошо развито образное мышление. Логично, что по литературе были пятерки.
- Хотите сказать – хоть в этом не соврал?
- Угу.
Она улыбнулась, так очевидно и по-детски радостная, что мы только что укатали в асфальт президента компании Зималетто и великого дизайнера всех времен и народов. И мирно попросила:
- Отвезите меня, пожалуйста, домой.
- Кать. Мы за юбкой собирались. Да вон он, магазин, отсюда видать. Много времени не займет.
- Что ж вам эта юбка покоя-то не даёт? – недоуменно пробормотала Катюшка.
- Мне попала вожжа под мантию, - пояснил я.
- А, - вздохнула она. – Понятно. Причина уважительная. Ладно, что с вами поделать…

В магазине мы почему-то до неприличия развеселились и заинтриговали бегающих по залу улыбчивых продавщиц-консультанток.
Кате принесли несколько юбок, и она их надевала по очереди, не пустив меня в примерочную. Мы переговаривались через ткань занавески – я давал советы, а Катюшка задорно от них отбивалась.
- Катенька, прежде всего убедитесь, не жмет ли в талии.
- Вы полагаете, я сама никак не догадаюсь?
- И не тугая ли петля для пуговицы.
- И про это, представьте, знаю!
- И удобно ли садиться.
- Роман Дмитрич!
- И не стесняет ли движений.
- Вы невозможны!
Юбка полетела в меня через шторку, и я успел ее поймать на лету.
- Не понравилась?
- Вы мешаете мне сосредоточиться!
Юбки падали на меня одна за другой. Я чувствовал себя вешалкой, и это было смешно.
Наконец из-за шторки раздалось:
- Войдите.
Я вошел. Катерина пристально смотрела на себя в зеркало. На ней была воистину самая лучшая юбка на свете. Именно то, что надо. Значит, с интуицией и вкусом всё в порядке. В танке пряталась из идейных соображений.
- Ну вот, - кивнул я одобрительно. – Прекрасный выбор. Считайте, первый шаг сделан.
- Первый шаг к чему?
- К совершенству, конечно. Займемся блузкой?
- У меня мало денег.
- Не беспокойтесь об этом, я…
- Ни за что, - гневно отвергла она и сдула с лица выбившуюся прядочку. Так очаровательно разозлилась, что мне опять оставалось только тихо хохотать.
- Катюша, ну хорошо-хорошо, взаймы. Отдадите, когда сможете.
- Не люблю быть должной!
- Дурочка, - вырвалось у меня ласково.
Почему-то это определение ее восхитило.
- Да, - согласилась она, крайне довольная. И улыбнулась с таким победным вызовом, что я съехал с катушек.
Задернул за собой шторку и притянул девушку к себе.
- Не смейте, - стальным шепотом приказала она. Но вырываться почему-то не стала. Возможно, не захотела шумом привлекать внимание продавщиц.
- Я трогаю не вас, - хладнокровно проговорил я и просунул пальцы за пояс юбки. – Я швы изучаю. Дизайн-то отличный, но надо и насчет качества убедиться. А то подкинут под солидным лейблом невесть что.
- Вы сказали – это приличный магазин! – колко напомнила Катерина и саданула по моей нахальной руке.
- Ну и что? – я спокойно переместил ладонь на ее бедро и провел по боковому шву, убеждаясь в его крепости и ровности. – В наше жестокое время никому нельзя доверять. Всё надо проверять самолично и досконально.
- Роман Дмитрич, выйдите вон из примерочной!
- Угу, - согласился я, улыбаясь и не двигаясь с места.
Мы соединились с Катей взглядами. Она буквально опалила меня гневным огнем своих вишен. Во мне загрохотала кровь и взвыло мощное, бездонное, изумившее меня силой желание.
Господи Боже. Нет, я, конечно, любитель нестандартных и пикантных ситуаций. Но чтобы настолько?..
- Я чудовищный врун, - бездумно сознался я. – На самом деле я сам не могу забыть то, что произошло. А что еще катастрофичнее – не хочу забывать.
- Это ваши трудности, - Катюша стремительно отвернулась от меня к зеркалу.
- Конечно, мои, - признал я смиренно. – Я просто с вами поделился. В поисках дружеского сочувствия.
- Я вам сочувствую, - она опустила ресницы, чтобы даже в зеркале не натыкаться на мой откровенно обрисовывающий ее фигурку взгляд. – Но ничем помочь не могу. Найдите себе другой объект для реализации ваших фантазий. Да у вас их и так – два батальона и три гарнизона! Выйдите, я переоденусь.
Я вышел, умирая со смеху над «батальонами» и «гарнизонами». Меня мелко потряхивало и прокалывало насквозь раскаленными иглами.
Бред собачий.
- Вы определились? – кокетливо поинтересовалась у меня одна из консультанток.
- Да, - мрачно усмехнулся я. – Девушка сделала свой выбор.

В машине Екатерина Жестокосердная сидела тихо как мышка, вцепившись в лежащий на коленках пакет с юбкой. Посматривала на меня осторожно сбоку.
А я гневно и гордо помалкивал. Сосредоточился на правилах дорожного движения.
- Роман Дмитрич… - нарушила она наконец затянувшуюся паузу.
- Да?
- А у вас будет сегодня с кем-нибудь свидание?..
Я чуть к фонарному столбу не свернул на приличной скорости. Нет, эта девчонка точно меня уконтропопит.
- Естественно, - ответил я с энтузиазмом. – Если вы, конечно, не против.
Она тихонько хмыкнула, подавила смешинки и на полном серьезе заявила:
- Разумеется, не против. Вы очень интересный мужчина. Вас любят женщины. Это правильно. Так и должно быть.
Я так смеялся, что чуть не проворонил красный сигнал светофора. Затормозил в последнюю секунду.
- Комплименты зачетные, Катюша. И это здорово, что вы меня не ревнуете. Да вы самая правильная девушка на свете.
- Я и не должна вас ревновать. Я вам никто.
- Супер, - мечтательно проговорил я. – Вы никто, я никто, и звать нас обоих – никак. Полная свобода. Вас это совсем не будоражит?
- Это неважно, - быстро заявила она. – У меня задачи в жизни другие. Я завтра с утра пойду в парикмахерскую. Или к какому-нибудь стилисту. А с зарплаты куплю классную кофточку. Я буду красивая и злая. И никто не посмеет больше надо мной глумиться. Я буду работать как проклятая, а когда компания выйдет из кризиса, за который я тоже ответственна, – уволюсь и начну всё заново. Роман Дмитрич, зеленый свет.
- Спасибо, - очнулся я и надавил на педаль. Ошеломление во мне зашкаливало. – Катя, зачем вам увольняться? Мы с Андреем так сильно обидели вас недоверием? Ну, так я ведь покаялся. И за себя, и за него. Не можете простить?
- Сразу простила, - просто ответила Катюшка. – Зачем лелеять обиды, это вредно для здоровья. Но что-то как сломалось внутри. Я вам уже говорила.
Она смотрела в окно со спокойной, чуть печальной улыбкой, а со мной стала твориться  странная катавасия. Какой-то глобальный, яростный протест.
- Никуда я вас не отпущу, - заявил я с угрозой.
- Как это? – растерялась Катерина.
- Да вот так. Такого ценного сотрудника терять, еще чего не хватало! Я вам зарплату подниму. В три раза. Вы не устоите!
- Вы не президент Зималетто, - засмеялась она. – Ничего вы мне поднять не сможете.
- О, за это не беспокойтесь. Президент Зималетто и против пятикратного увеличения возражать не будет. Он же без вас как без рук!
- Не преувеличивайте, - нахмурилась Катя.
- Это я еще приуменьшаю. Андрей Палыч от вас без ума.
- Ерунда какая, - пробормотала она непримиримо и отвернулась.
До ее дома доехали в молчании.
- Спасибо, - промолвила Катюшка.
- За что?
- За юбку, - она вполне дружелюбно мне улыбнулась. – И за то, что подвезли. И… за «Симоне Февр» и вид на Бискайский залив. Это было сильно сказано.
Девушка проворно выбралась из моего авто, но я тут же выскочил следом.
- Катюша, подождите. Насчет стилиста. Я дам вам визитку одного мастера. Чудеса творит. Раз уж такое ваше решение.
Она взяла из моих рук картонку, повертела, поблагодарила кивком. Ломаться не стала – такая вся из себя милая и кроткая. И в глазах что-то веселое, с лукавинкой. Загадочное-презагадочное.
Я шагнул к ней. Екатерина Умопомрачительная отступила, но я успел поймать ее за рукав и запереть в своих каменных объятиях.
Черта с два ты с моими мышцами справишься.
- Сейчас заору, - спокойно и сурово предупредила она. – На весь двор.
- Орите, Катюша. Народ хоть взбодрится, в окна повылазит, свежим воздухом подышит. Какая-никакая, а польза.
- Придет мой папа и огреет вас тростью, - продолжила она список угроз. – По голове.
- Тростью мою голову не расколешь. Ну никак. Она чугунная.
- Чугунное, Роман Дмитрич, у вас сердце, - задиристо заявила Катя.
- Ошибаетесь. У меня его вообще нету, - торжественно сообщил я.
- Вы робот?
- Я биоробот. Усовершенствованный экземпляр нового поколения.
Катя весело фыркнула, и я ее поцеловал.
И она сорвала мою окончательно поехавшую крышу тем, что вдруг раздумала сопротивляться.
Отвечала мне.
Целовала в ответ!
Мои обнаглевшие руки забрались ей под пальто, расстегнув его пуговицы. Приподняли свитерок. Ласкали ее спину. Жадно исследовали шелковую мягкость живота. Поднимались к божественным округлостям груди.
Жгучее желание разносило меня на куски.
- Пустите… - взмолилась наконец Катюшка полузадушенным шепотом.
Я не послушался. Терзал губами ее нежную шею. Покусывал мочку уха.
Катя тихонько простонала.
Кажется, мимо шли какие-то люди.
…Малиновский, опомнись. Ты сильно рискуешь.
- Кать, - хрипло шепнул я. – Поедем ко мне.
- Нет…
- Почему?.. Ты ведь тоже этого хочешь…
- Нет!..
- Сама хоть понимаешь, кого обмануть пытаешься?..
Она вдруг упруго сжалась в моих руках и оттолкнула меня с отчаянной силой. Я этого порыва не ожидал, поэтому через мгновение обнаружил себя лежащим на спине в сугробе.
- Снежный душ! – с вызовом объявила Катя. – И на «ты» мы не переходили!
И дерзко показала мне язычок. Тот самый, сладость которого я только что вкушал, сгорая от звериной потребности овладеть этой девушкой и растерзать ее многочасовыми ласками и многократными оргазмами.
- Садистка, - выдохнул я в дичайшем гневе и распиравшем меня хохоте. И раскинул руки в стороны, уставившись в черное небо.
И тут грохнула дверь Катиного подъезда и вышел седой человек с мусорным ведром.
- Дочка, - удивился он, - а ты что тут стоишь?..
И перевел недоуменный взгляд на меня.
Какая прелесть. Напророченный папа нарисовался. Трости при нем не наблюдалось, а как насчет пистолета за пазухой?
- Здрасьте, - вежливо поздоровался я, почему-то забыв подняться.
- Это мой коллега Роман Дмитрич, - проявила Катюша поразительную бесстрастность, а затем и лихое умение врать, когда иного выхода нету: - Мы были на переговорах, и он меня подвез до дому.
- А почему он лежит? – задал Пушкарев логичный вопрос.
- Поскользнулся, - пришел я Катерине на выручку и улыбнулся с самым честным в мире видом.
- Вы не ушиблись? – озаботился Катин родитель. – Помочь вам встать?
- Спасибо, я сам, - спохватился я и стал выпрямляться. И чуть поморщился – всё-таки, оказывается, ударился неслабо.
- Надо вас осмотреть, - забеспокоился Пушкарев. – Давайте поднимемся к нам, у меня жена спец по этой части!
- Благодарю. Вы так добры, - внутренне возликовал я и с торжеством покосился на Катюшку.
- Пап, - почуяла она неладное. – Роман Дмитрич торопится. У него сегодня свидание с девушкой.
- Тем более! – воскликнул тот. – У нас есть замечательная мазь – боль снимает мгновенно и спасет любое свидание. Давайте к нам, без разговоров. А ты, дочь, на – мусор вынеси.
Он всучил ей ведро, а я улучил момент и незаметно вернул Катюшке долг – тоже показал язык.
Один – один.

Вскоре я был представлен милейшей Елене Александровне и узнал, что имя-отчество Катиного папы – Валерий Сергеевич. Они оба квохтали надо мной, как курицы над цыпленком. Мне принесли тюбик с мазью и предложили пройти в ванную.
- Как же вы спину себе намажете? – Пушкарев почесал затылок. – Давайте я вам помогу.
- Что вы, я стесняюсь, - изобразил я смущение. – Не волнуйтесь, сам справлюсь.
- Роман Дмитрич очень ловкий. У него длинные руки, - хмыкнула Катюшка. Она вернулась с пустым ведром и грохнула его об пол. Полыхала от скрытого негодования.
- Катенька, - спохватилась мама. – Принеси гостю чистое полотенце. А я пойду борщ разогрею!
- А я наливку открою! – обрадовался Валерий Сергеевич.
И они оба поспешили в кухню.
- У вас чудесные родители, - я широко улыбнулся.
- А вы негодяй! – сердито ответила Катерина.
- И где моё чистое полотенце? – нахально осведомился я.
Она чертыхнулась от души и умчалась куда-то в недра квартиры. Вернулась спустя минуту с полотенцем. Я уже стоял в ванной, сняв с себя пиджак и рубашку.
- Катюш, - произнес я страдальчески. – Гляньте на мою спину, пожалуйста. Вдруг там что-то страшное?
Фронтовая медсестра подала в ней признаки жизни. Катя вошла в ванную и велела:
- Повернитесь.
Я повернулся, оказавшись лицом к дверям.
- Вижу покраснение, - пробормотала она виновато и прикоснулась к моей спине подушечками пальцев. – Что, очень больно?
- Ну, разумеется, - не выдержав, соврал я. – У меня из-за вас сплошные увечья. Такими темпами я скоро в инвалидное кресло сяду.
- Намазать? – удрученно вздохнула Екатерина Провинившаяся.
- Будьте так любезны.
Она стала осторожно втирать мазь мне в кожу. Я закусил губу. В голове беспросветно помутилось.
Руки сами потянулись к замку на двери и повернули его.
Из крана хлестала вода, создавая шумовую завесу.
- Что вы творите?.. – сдавленно спросила Катя.
Но я слышал ее голос. Сквозь возмущение и панику в нем звучало что-то еще. Что-то волнующее и смятенное.
- Смотри, - я повернулся к ней, схватил ее ладошку, прижал к своим джинсам. – Смотри, что ты делаешь со мной. Я в таком состоянии ни до какого свидания не доеду. Я вообще никуда не доеду – просто убьюсь насмерть на ближайшем оживленном перекрестке. Я не виноват, это сдвиг по фазе. Последствие травмы! Меня разорвет сейчас, ей-богу, клянусь тебе!
- Безумие… - нервно прошептала она, облизнув губы. – Вы сумасшедший!
- Пощечину, - тихо и пламенно подсказал я. – Дай мне пощечину. Двинь по физиономии. Отрезви меня. Ну же.
Катя подняла руку, но вместо удара как-то слепо качнулась в мою сторону.
Через миг мы оголтело и сокрушительно целовались. Очки упали с Катиного лица куда-то вниз. Я сорвал с нее свитер и бюстгальтер, с жадностью изголодавшегося бродяги приник губами к ее соскам. К одному, ко второму.
Катерина задыхалась. И я задыхался.
Мы оба бились в жаркой и неукротимой лихорадке, избавляясь от нижних частей одежды.
Я поднял девушку как пушинку и прижал к кафельной стене.
Вошел в ее горячее и влажное лоно, удержав крик каким-то чудом.
Это было несравнимо ни с чем на свете. Ни с какими фантастическими чудесами.
Только шум льющейся воды и наших с Катей глубоких рваных дыханий. И волны усиливающегося экстаза.
Катюша достигла оргазма за секунду до меня. Сладостный стон горячего удовольствия погасила о моё плечо.
Я с восторгом ловил ее судороги и тут же излился сам – долго, мощно, исступленно.
Еще и еще толчки.
О боже. Так не бывает!..
И еще. Еще. Еще!..
У меня что, век не было женщины?..
- Господи… - прошептал я, изнемогая от острейшего наслаждения. – Катя… Это что-то невероятное…
- Молчите… - едва слышно взмолилась она. – Не говорите ничего… Надо одеться… Быстро!..
- Мы всё еще на «вы»? – поразился я.
- Ну, разумеется!.. Пожалуйста, одевайтесь скорее!..
Теперь меня трясло от смеха. Я по-прежнему крепко держал Катю в объятиях прижатой к стене и жег поцелуями.
- Вы бесподобны, Екатерина Валерьевна.
- Я вас убью, Роман Дмитрич!
- Вы просто божественны.
- А вы – из противоположного раю ведомства! Немедленно отдайте мою одежду – вы на ней стоите!
- Еще секундочку, - блаженно-удовлетворенный, как сытый мурлыкающий кот, я медлил, сцеловывая восхитительную влагу с ее шеи, топил девушку в благодарных ласках. – Дайте же мне насладиться послевкусием.
- Вы сейчас насладитесь моим тумаком! – яростно пригрозила она, дрожа от смятения и испуга. – И не смейте хихикать! Это было… это был всего лишь жест милосердия, раз уж вы из-за меня ушиблись! И раз уж вам стало так невмоготу!
- Ну, давайте будем справедливыми – вам тоже кое-что перепало, - дерзко напомнил я.
- Нет, я точно вас убью! – выдохнула Катюшка с пламенным возмущением.
- Хорошо-хорошо, вы ни при чем, это мне приспичило, - поспешно взял я всю вину на себя. – Если честно, приспичило мне еще в магазине, в примерочной.
- Вы маньяк! - определила она мой окончательный диагноз и с усилием сумела из-под меня выскользнуть.
Оделись мы и впрямь молниеносно. Катя бросила в меня полотенце и, повернув замок, сначала чутко прислушалась, а потом осторожно выглянула из ванной. Убедившись в отсутствии родителей в обозримом пространстве, приказала мне шепотом:
- Выходите через минуту.
И неслышно, на цыпочках, умчалась по направлению к какой-то двери – очевидно, в свою комнату. Как будто всё это время там и пробыла.
Я прислонился к стене, пытаясь ладонями остудить лицо, качаясь на волнах приятнейшей расслабленности и пережитых обалденно острых, запредельных ощущений.

Спустя несколько минут Катюшины родители поили меня наливкой и кормили борщом.
Мне, свинтусу, полагалось сгорать перед ними от стыда, и я умом это понимал. Но эйфория была сильнее.
По телу пробегали жаркие волны – отголоски восхитительного секса.
Я поглядывал на сидящую напротив Катю. Она ела борщ с самым отстраненным видом на свете. Типа, незнакомка. Соседка по харчеванию в заводской столовке.
- Как ваша спина? – проявил заботу Валерий Сергеевич.
- Спасибо. Уже гораздо лучше, - сиятельно улыбнулся я ему.
- А я говорил – мазь просто волшебная! – обрадовался Пушкарев. – Вон каким бодрячком выглядите! Теперь и на свидание отправляться можно.
- Кстати, Роман Дмитрич, - подала невозмутимый голос Катерина, - вы на свидание-то не опоздаете?
- Успею, - весело отозвался я.
- Еще борща? – предложила Елена Александровна.
- С удовольствием. Изумительный борщ! – не впал я в скромность.
Катя гневно сдвинула брови, меча в мою сторону молнии. Но поделать, разумеется, ничего не могла и наполнялась тихой яростью. А я – таким же тихим ликованием.
Валерий Сергеевич пустился в рассказ о своем славном военном прошлом. Я сообщил, что мой дед был генералом, и вызвал этим у Пушкарева восторг. Мы заговорили о доблестях русской армии.
Катя выразительно грохотала у мойки посудой, помогая матери с уборкой.
Я, наконец, смирился с фактом, что пора и честь знать, а то Екатерина Негодующая меня поколотит.
Расчувствовавшийся от воспоминаний и от наливки Валерий Сергеевич приглашал меня заходить в гости в любое время.
- Катенька, проводи коллегу, - напомнила дочке об обязанностях хозяйки Елена Александровна.
Мы вышли с Катериной в прихожую.
- Пальто подержать? – язвительно спросила она. – А то спину опять сорвете, не дай бог.
- Думаю, справлюсь, - нежно ответил я. И понизив голос, добавил: - Спасибо за волшебный вечер.
- Ваш вечер только начинается, - она блистательно держала марку. – Надеюсь, и продолжение будет волшебным!
- Катюша, - шепнул я, покусывая губу, чтобы не выпустить волны смеха, - вы меня правда на свидание столь активно отправляете?
- Именно. И желаю получить море удовольствия!
- Боже. Да вы самая лучшая, самая великодушная девушка на Земле.
- Ага, я такая. Всего хорошего, Роман Дмитрич! – она распахнула передо мной дверь.
Я вышел на площадку, но дверь за собой захлопнуть не дал, а быстрым движением вытянул туда же Катерину.
- Пустите! – взвилась она испуганным шепотом. – Мои родители!..
- Сейчас, - схватив колючую упрямицу в объятия, я покрывал ее личико быстрыми поцелуями. – Еще чуть-чуть. Меня переполняет море признательности за то, как вы фантастически вылечили мою спину. Сами травмировали – сами и вылечили. Вы такая умница.
- Я вас… я вас с лестницы спущу!
- Опомнитесь, Екатерина Валерьевна. Это же будет перелом, и я останусь у вас надолго, закованным в гипс.
- Вы невыносимы! Одно радует – уж теперь-то вы точно отстанете от меня навсегда!
- Это с чего такой вывод?
- С того, что со мной вы повеселились по полной программе! Веселее не бывает! И слава богу!
- Катюша, милая, вы ошибаетесь, - изумился я. - Я еще и не начинал по-настоящему веселиться!
- Уже без меня, ясно? – она подпалила мою персону обворожительным фонтаном искр из-под ресниц, извернулась и спаслась бегством, не дав мне сообразить, что ответить. Щелкнул дверной замок.
Я спускался по ступенькам, и меня заносило то на стену, то на перила, как пьяного.

5

Первую половину следующего дня я провел вне стен Зималетто – у меня были неотложные дела в «Фэшн-галерее».
В офис приехал в обеденный перерыв – Шурочка на своем секретарском месте отсутствовала. На моём столе лежали заботливо подготовленные ею письма для подписей.
Я сел и занялся самым необременительным делом – размашисто расставлял на листах автографы.
Затрезвонил рабочий телефон. Помощницы нет, ответить некому. Я ткнул в кнопку громкой связи, не отрываясь от своих «вензелей».
- Отдел маркетинга, Роман Малиновский, слушаю вас.
- Роман Малиновский, отдел маркетинга, - грянул из динамика ледяной голос Жданова, - быстро поднялся и метнулся ко мне в кабинет. У тебя пять секунд. Время пошло.
Ни фига себе заявочки.
И ни фига себе тон.
- Сейчас, Андрей Палыч, - широко улыбнулся я динамику. – Уже бегу. Только пряжку на ремне отполирую.
- Роман, я не шучу.
Так. Меня назвали Романом. Со мной не шутят.
Похоже, меня хотят не просто повесить, а повесить медленно. С чувством, с толком, с расстановкой.
Видимо, вчерашняя сцена у лифта произвела на моего друга неизгладимое впечатление.
Я спокойно подписал оставшиеся письма, спокойно дождался, когда вскипит чайник. Сделал себе кофе и прямо с чашкой в руке неспешно отправился в кабинет президента.
Андрей сидел на своём месте, мерно покачиваясь и скрестив руки на груди. Какой-то весь угольно-черный, заостренный, натянутый. Мрачный прищур вместо взгляда.
- Добрый день, - солнечно поприветствовал его я и отхлебнул кофе из чашки. – Хорошая погода, не правда ли?
- Ты с ней спал? – тихо подрубил он меня без всяческих вступлений.
- С кем? – заинтересованно уточнил я.
- С королевой английской! – взрычал мой друг.
- Нет, - ответил я честно. – И дело не в том, что она для меня стара. Дело в том, что я – не ее ранга. Попробуй пробейся к ней хотя бы на прием в этот ее Виндзорский замок.
- Нормально говорить не желаем, значит, - Жданов поднялся и подошел ко мне вплотную, сверкая глазами. – В дурачка играем. Ладно, другой вопрос. Как давно ты в курсе, что Катя Пушкарева не та, за кого себя выдавала?..
- Как? – воскликнул я, изобразив испуг. – Как не та? Она британская шпионка? Вот черт. Как же мы проглядели?..
- Потише, паяц. Они в конференц-зале, за стеной.
- Кто – они?
- Катя и Юлиана.
- Да? – я пожал плечами и поставил чашку на подоконник. – Странное сочетание.
- Ничего странного. Юлиана приехала к Кате со сметой для новой пиар-кампании. Но сейчас, по-моему, просто сидят и болтают. По-девичьи. Ты зайди, зайди туда. Возьми там первую попавшуюся папку из шкафа и выйди.
- Зачем?
- Просто так. Сходи и вернись.
- Ты меня пугаешь, - вздохнул я. – У тебя хреново с адекватом. Ну ладно. Чего для друга не сделаешь.
Я открыл дверь в конференц-зал.
Катя и Юлиана стояли у стола, склонившись над каким-то глянцевым буклетом. И хихикали.
- Жуткие тона, - промолвила Виноградова. – Это надо же – всё беспросветно залить сиреневым. И это они называют оттеночной драпировкой для стендов.
- Лучше бы выбрали бежево-золотистый, - заметила Катерина.
- На порядок лучше! – подхватила пиарщица. – Это же элементарный закон цветового решения.
- Здравствуйте, девушки, - сказал я задушевно.
С лицевыми мышцами у меня всё было нормально. Подчинялись, держали легкую улыбку без напряга.
- Привет, Ромочка, - пропела Юлиана.
Катюша ничего не произнесла. Поглядела на меня рассеянно, как будто я был стеклянный и сквозь меня она увидела какую-то дальнюю картинку. Синее небо, белые облака.
И тут же вернулась к рассматриванию буклета.
Из знакомого на ней был только белый свитерок и, конечно же, восхитительная новая юбочка.
Прелестное лицо, которое почти не скрывали узкие очки в прозрачной оправе, обрамляли локоны, схваченные в нескольких местах тоненькими заколками, отчего возник эффект застывших морских волн.
Еще подходит определение – «стреноженный шторм».
Немного косметики мягких тонов.
Как красиво очерчены губы. Красиво и ненавязчиво.
Сексуальная до умопомрачения.
Стасик, на черта ты так хорошо постарался, а?..
Стасик – это тот стилист, чью визитку я так бездумно вручил накануне Екатерине Вероломной.
- Ром, тебе чего? – Виноградова изучала меня с естественным недоумением – я ведь вошел без всякой ясной цели, помешав их беседе, и застыл с потусторонним выражением на физиономии.
- Мне? – задумчиво переспросил я. – Мне папку.
- Какую папку?
- Первую попавшуюся, - ляпнул я.
- Не поняла?..
- Шучу, - пощадил меня частично вернувшийся разум. – Папку с чешскими контрактами.
- Папка с чешскими контрактами, - подала спокойный голос Катерина, по-прежнему глядя сквозь меня куда-то в дали дальние, - в кабинете у Киры Юрьевны.
- Правда? – улыбнулся я шире. – Надо же. И что она там делает?
- Стоит на полке, - сообщила Катюша. – Уже месяца два как. Безвылазно.
- Обалдеть, - потрясенно проговорил я. – А я и предположить не мог.
- Ромочка, - озаботилась Виноградова, внимательно ко мне присматриваясь, - у тебя всё хорошо?..
- Лучше всех, - оптимистично заверил я и ретировался из конференц-зала прочь.

Жданов стоял в кабинете у окна и взирал на меня очень выразительно.
- Ну? – осведомился он.
- Что?
- Ты знал, что у Кати такие потрясающие внешние данные?
- Нет, не знал.
- Врешь.
…Ни фига не вру. Еще пару недель назад не знал.
- Кофе мой отдай, - буркнул я.
Андрей подвинулся, и я забрал с подоконника чашку. Глотнул остывшей жидкости.
- Ты с ней спал? – любезно решил добить меня друг, повторив вопрос.
- У тебя паранойя? - равнодушно осведомился я вместо ответа.
- Нет у меня никакой паранойи. Что за цирк был вчера у лифта?
- Что ты называешь цирком, Палыч? Давай без аллегорий.
- Хорошо, давай без них. Сначала кабина волшебным образом застряла. Потом ты нахамил Милко и увез Катю в неизвестном направлении. Только не надо опять петь песни про Самойлова и «Оптиму». Самойлова нет в Москве – я это узнал от его секретарши. Ты мне врешь, Малиновский. Правду будем глаголить или нет?..
…Вот так, значит. Жданов дошел до того, что позвонил секретарше Самойлова. Вот до какой степени его зацепило.
Ничего удивительного. «Катя – моя!» он совсем недавно вопил так азартно – пол-этажа слышало. Частный собственник.
И к Зорькину ее ревновал. Только не признавался, что дело тут не только в Зималетто и Никамоде.
Ни мне ни признавался, ни, главное, себе.
А теперь Катя разбила свой панцирь, и Жданчик ошалел от открытия. И поперло из него бессознательное наружу. Как вода из шланга под мощным напором.
Уж не присутствую ли я при рождении большого светлого взаимного чувства?..
Попивая кофе, я усмехнулся.
- Что ты ухмыляешься? – вышел из себя Андрей. – Что вообще происходит?!
…Не знаю, в какую сторону и что стронулось в моей голове. Наверное, я хотел выбраться из этого идиотского разговора, а главное – идиотского состояния оглушенности и раздражения. Я ненавижу, когда не ощущаю почву под ногами и когда всё куда-то уплывает из-под контроля. У меня мощные защитные реакции в организме – здоровый и стойкий иммунитет против чехарды. В последний раз я дал слабину, когда пожалел своего еще не родившегося ребенка. Которого, оказывается, и в помине не было. И больше на мне следов уязвимости не будет. Ни царапины.
Я сел в кресло, покрутился в нем, поставил чашку на стол и миролюбиво произнес:
- Палыч, тебе не приходит в голову, что я не могу тебе сказать, на какие темы мы общались с Екатериной Валерьевной наедине, просто потому, что дал ей слово держать язык за зубами? Вообще-то я мужчина, если ты забыл, и женщин не подставляю. Ну извини, что придумал про Самойлова. Ты сам виноват – проходу не давал со своими расспросами, что, да как, да почему. Уважай немножко чужое пространство. И не комплексуй, что я не про каждый свой вдох тебе докладываю. Расслабься.
Андрей сел напротив меня. Смотрел растерянно.
Он мне поверил. Я это видел. Уточнил напряженно:
- Тайны, значит, у вас? Душевные разговоры?
- Тайны, - кивнул я. – Душевные разговоры.
- Они касаются меня?..
- Тебя, - я улыбнулся. – Конечно же, тебя. Ну, еще космоса. Как же без него. Ну и, естественно, финансовой стратегии Зималетто. Без нее тоже – никуда.
- И ты сейчас не гонишь?
- Гонят, Жданчик, шарик в лузу. А я на твои вопросы отвечаю. Хотя мог бы и на фиг послать. Цени.
- И ты с ней не…
- Нет, - жестко перебил я.
…А вот опять не вру. У слова «спать» в русском языке не одно значение. А кто меня не так понял – это его проблемы.
Андрей постукивал своим любимым мячиком по столу. В нем шел какой-то напряженный и смятенный мыслительный процесс.
- Откуда эти метаморфозы? – озвучил он еще один обескураживающий его вопрос. – Что стало с Катей, что она вот так… сокрушительно изменилась?..
- Может, замуж собралась? – вонзил я в него тонкую и холодную иглу глубоко скрытой иронии.
- Ты думаешь? – он нахмурился.
- Просто озвучиваю один из вероятных вариантов. А что ты, собственно, так напрягся, Палыч?.. Не всё ли равно, какая причина?.. Разве эти метаморфозы в Кате тебе не понравились?..
Из-под ресниц я пристально следил за малейшими колебаниями в лице друга. Но он мастерски закрыл от меня эмоции. Только провел языком по губам и скупо ответил:
- Ты сам говорил – опасно показывать ее конкурентам. Теперь будет опасно вдвойне.
- То есть ты радеешь за сохранность ценного сотрудника?.. – кажется, насмешку мне сдержать не удалось.
- Естественно, - металлическим голосом подтвердил Андрей.

В кабинет вошла Катя. Задумчивая. Синяя папочка в руках. Рассеянная улыбка на лице.
Жданов при ее появлении почему-то резко поднялся и снес со стола письменный прибор. Один из карандашей подкатился к моим ногам. Я даже не шевельнулся.
- А что, Юлиана уже уехала? – спросил Андрей, взирая на свою помощницу, как на сокровищницу ацтеков, за которую на аукционе «Сотбис» дают десять миллиардов евро.
- Да, - ответила Катерина и положила папку ему на стол. – Вот смета, мы ее перепроверили. Вам осталось только подписать. Что-нибудь еще нужно, Андрей Палыч?
- Ничего, - тихо произнес он таким тоном, которым обычно говорят: «Всё. Мне нужно всё».
Катерина ушла к себе в каморку, не взглянув в мою сторону.
Если перефразировать известное изречение, «меня не видит Катя Пушкарева – значит, я не существую».
Не существовать я был не согласен. Уж слишком у меня позитивное и созидательное обустройство сознания. Несмотря на то, что сквозь позитив что-то вызывало легкий озноб. Что-то ледяное и колючее.
Я спокойно встал и направился к каморке, игнорируя настороженно следящий за мной взор Жданова.
- Катя, - напевно произнес я, приоткрыв дверь в обитель Екатерины Великолепной, - совсем забыл. Вы мне обещали обновленный отчет по продажам.
Она, не повернув головы, защелкала мышкой по экрану.
- Распечатывается, - сообщила Катюша кратко. – Возьмите с принтера.
Я приблизился к принтеру, подхватил выползший теплый листок, затем второй и третий.
Дверь в каморку оставалась приоткрытой, но Андрей уже был спрятан от нас за стеной. Или мы – от него.
Я глядел на Катю, но она не отводила глаз от монитора, а пальцы не отрывала от клавиш. Только вскользь поинтересовалась:
- Всё в порядке?..
- Со мной? – тихо уточнил я.
…Посмотри на меня, Катя.
- С отчетом по продажам, - пояснила она.
- А, - кивнул я. - Да, спасибо. С отчетом – всё в порядке. Именно то, что мне и требовалось.
…Катя, посмотри на меня. Просто – посмотри. Хоть на секунду. Пожалуйста, посмотри на меня.
- Что-нибудь еще? – Катюша внимание от монитора так и не отвлекла, а вежливо и терпеливо ждала, когда я уйду. Особо это не подчеркивала, но и не скрывала.
Она меня не принимала в своё хрустальное, искрящееся пространство.
- Нет, - ответил я. – Больше ничего.
…Я улыбался. Ну, это потому, что я практически всегда улыбаюсь. Даже когда очень хорошо понимаю, что к чему.
Со всей очевидностью Екатерина Прекрасная вычеркнула меня из списка личных контактов. Оставив мои инициалы лишь в списке деловом.
Наверное, это было самое разумное решение в ее жизни.
Я вернулся в кабинет президента и был встречен, разумеется, всё тем же настороженным взором моего недоверчивого друга.   
- Палыч, - довольно громко сказал я, продолжая солнечно улыбаться. - Сегодня пятница. У Воронина мальчишник в «Аквамарине». Синицкий обещал зарядить голубую ванну, и по слухам, будут Дашка с Полиной. Поедешь?
Андрей сделал страшные глаза и показал мне кулак. Мол, чего это я так открыто разорался. И покосился в сторону каморки.
Оттуда не доносилось ни звука.
- Нет, не поеду, - сдержанно ответил он.
Кто б сомневался. Теперь мой друг хочет быть чист не только перед Кирой, но и перед Катенькой.
А плохиша Малиновского подобные заморочки, как всегда, не касаются.
________   
   
Я в десятый раз одолел бассейновую дорожку. Все куда-то расползлись по углам парочками, как это обычно бывает после совместного барахтанья и налегания на напитки.
Я подплыл к бортику, схватился за него одной рукой. Погрузил себя в горизонталь. Сине-зеленые плафоны по стенам создавали эффект морского царства. Или планеты вечной воды, гибких русалок и ихтиандров.
Ко мне легкими гребками приблизилась рыжая бестия Дашка.
- Ромочка, - шепнула она, будто струйка воды прожурчала, - ты бог.
Вот умеет Дашка разговор начинать. Начинать – и тут же заканчивать всяческую говорильню. Я бог – что тут еще дальше добавлять. Дальше – только действовать.
Дашка прямо в воде легла на меня, подтянулась лицом к моему лицу. Мы искусно целовались, посасывая друг другу языки.
- Прелесть моя, - я чуть отстранился и перевел дыхание. – Кажется, последняя порция виски была лишней.
- Ничего, - засмеялась она. – Не напрягайся. Смотри на огонечки. Я всё сделаю сама.
Я смотрел на огонечки и посмеивался, а потом сомкнул ресницы. Дашка легкими покусами путешествовала по моему телу. В истоме постанывала над моими мускулами. Добралась до живота.
- Бог… - повторила она.
Я сцепил зубы, прислушиваясь к ощущениям.
Всё функционировало идеально. Такие ласки сводят меня со всяческого проблеска ума.
Я и сам с удовольствием делаю это с женщинами. Говорят, гениально.
Дашка работала надо мной с самоотверженностью асфальтоукладчицы передовой бригады имени Трудового Красного Знамени.
Сине-зеленые огни расплывались у меня перед глазами, превращались в зыбкие размытые пятна. Расфокусировка зрения – одна из примет скорой разрядки.
И тут случилась какая-то чертовщина. Я вдруг не захотел, чтобы это произошло.
Сам факт меня изумил настолько, что я почти протрезвел и похолодел. Потребовал:
- Подожди.
- Ты что? – обиженно спросила Дашка.
…Черт возьми. Этого еще не хватало.
- Пойдем в номер, - велел я.
По дороге наверх я сдернул со стеклянного столика бутылку виски, сделал на ходу несколько глотков. Туман послушно вернулся в сознание.
В номере я бросил восторженно взвизгнувшую девушку на кровать и так впечатал ее своим телом в матрас с простыней, что она лишь задушенно пискнула.

…Дашка выползла из-под меня в шестом часу утра и смогла только пробормотать, пошатываясь по дороге в ванную:
- Ты офигенный самец, Ромка.
Правильно, подумал я с усмешкой. «Офигенный самец» – это ближе к истине. А то тоже мне – «бог», «бог».
…От глубокой затяжки кончик сигареты затрещал, раскочегаривая окруженный пеплом крохотный огонек.
Выпустив струйку дыма в потолок, я вспомнил, что обслуживание в заведении – категории люкс и сорвал с рычага на прикроватной тумбочке трубку.
- Бутылку «Симоне Февр» и немного темного винограда, - заказал я. – И не будить меня потом сутки.

0

4

Часть вторая

1

Неделю спустя

Мы выиграли. Фантастика, но мы выиграли. Эпохальный совет директоров, на котором правда о состоянии дел в Зималетто была выложена акционерам компании, прошел как по нотам.
Катя сделала такой блестящий доклад, как будто рассказала о грандиозных успехах, а не о долговом кризисе. Ей активно помогал Зорькин, но и мы с Андреем не отмалчивались. У меня на руках были солидные контракты с закупщиками, у Палыча – расчеты уровня продаж новой коллекции.
Нас пытался уесть сарказмом Воропаев, но не вышло – мы вчетвером задавили его ехидство безупречной доказательной базой.
Павел Олегович был сух, сдержан, но вынес однозначное решение – дать действующей команде возможность работать дальше.
Это было похоже на то, как с плеч сваливаются мешки с тяжеленными кирпичами. Мы избавились от бремени вранья, бесконечных оглядок и мутной паники. Ощущения были непередаваемыми. И обязаны мы были этими ощущениями в основе своей и прежде всего Екатерине Валерьевне Пушкаревой.
- Мне ее Бог послал, - сказал Андрей, разливая виски по бокалам, когда мы остались с ним вдвоем в президентском кабинете.
- Похоже на то, - согласился я, смакуя напиток. – Как-то она сумела убедить тебя, упрямца, что путь липовых отчетов – гиблый. Чем благодарить собираешься?..
- Официальной должностью финансового директора и значительным повышением зарплаты, - отозвался Жданов и нахмурился. – Видимо, она переедет в кабинет Ветрова.
- Логично, - я рассматривал его лицо из-под прищуренных ресниц. – А почему нерадостный такой? Не хочешь выпускать ее из-под своего крыла?..
- Не хочу, - легко признал Андрей.
- О как, - я глотнул еще виски. И спокойно поинтересовался: - Палыч, ты не на шутку увлекся?..
- Ром, тише.
- Да всех сдуло после совещания, - я продолжал срисовывать выражение его физиономии. – То-то, я гляжу, Кира сама не своя. Настолько всё серьезно?
Жданов вскочил и задвигался по кабинету, ероша пятерней шевелюру.
Я наблюдал за ним, ритмично покачиваясь в кресле.
Ну давай, друг, лупи как есть. Разродись уже истиной.
- С Кирой, - заговорил, наконец, он, отмерив кабинет шагами раз пять из стороны в сторону, - действительно всё наперекосяк. Не знаю. То ли кризис глобальный, то ли…
- То ли всё закончилось, - подсказал я.
- Не знаю, - повторил Андрей. – Весной свадьба, а я в полном раздрае.
- Прости, пожалуйста, а ты с ней спишь?..
- Ну… да. Иногда. Но, видимо, как-то неубедительно. А Катя…
Он запнулся и устремил внимательный взор на меня.
Я кивком предложил ему продолжать.
- Я всё время думаю о ней, - сдавленно сказал Жданов.
Я только улыбнулся. Больше ничего.
Андрей вернулся на своё место, придвинулся ко мне через стол, отрывисто выдал:
- А главное – я не понимаю… не представляю, что мне делать. Я был совершенно не готов к тому, что всё так изменится.
- Андрюх, - я изучал бокал с виски на просвет, - когда мы обсуждали с тобой план под названием «Влюбить в себя Катю»…
- Господи! – дернулся он. – Да не вспоминай ты уже про этот бред!
- Когда мы обсуждали с тобой этот план, - я не внял просьбе-приказу, - ты отбрыкивался от него так яростно, словно тебе предстояло отведать рагу из тараканов. У тебя минус на плюс замкнуло, потому что вдруг обнаружилось, что Катя – интересная девушка?..
- Не просто интересная, - с интонациями потрясения ответил он. – Уникальная. Вся. Во всём. Внутренне и внешне. Она совершенство.
…Я улыбался и упорно пялился на бокал в своей руке.
- Спрячь улыбочку, - рассердился Жданов. – Иногда ты невыносим в своей непробиваемости, Малиновский! Что я веселого сказал?.. Я в ауте!
- Прости, - смиренно повинился я за улыбку. – Я всё понял. Ты в ауте. Катя Пушкарева – это открытие, которое ты совершил в уходящем году. Пойдем дальше. Ты уже что-нибудь предпринимал?.. 
- Ну... Я пригласил ее поужинать в ресторане.
- Поужинали?..
- Нет. Она отказалась.
Я сглотнул. Перебилось дыхание.
- Чем мотивировала? – поинтересовался я после паузы.
- А ничем. Просто ответила: «Простите, я не могу».
- Может, мероприятие у нее какое-нибудь семейное было?
- Тогда почему так и не сказать – «семейное мероприятие, давайте в другой раз»? Нет, Ром, не то. Отказалась весьма исчерпывающе. И я подумал – дело в Зорькине. Всё-таки, наверное, он не просто друг. Вон как слаженно они поют. Акционеров под орех разделали.
- Не исключено, - нейтрально отозвался я. – Будешь повторять попытки?..
- Не знаю. Я теряюсь перед ней. Как полный болван. У меня в глазах от нее темнеет.
- О боже мой, - вырвалось у меня с нервическим смешком. – Это катастрофа, Палыч, у тебя же и так близорукость. Всё это закончится глазной микрохирургией или собакой-поводырем.
- Малиновский, прекрати ёрничать!
- Становлюсь глубоко серьезным, - поклялся я и быстрым махом осушил бокал.
- Ром, - хмуро произнес мой друг, - помоги.
Я поперхнулся последними каплями виски, закашлялся. Машинально схватился ладонью за горло.
- Что?..
- Помоги, говорю.
- Прошу прощения… ты предлагаешь мне устроить вам свидание?..
- Нет, конечно, - поморщился Жданов. – Но у вас же контакт налажен. Вы беседы вели задушевные – сам рассказывал. Просто поговорить с ней ты можешь? Осторожно поговорить. Узнать…
- Что узнать? Кто ей Зорькин? Друг или возлюбленный?.. Иными, возвышенными, словами – не занято ли другим мужчиной ее сердце?..
- Именно.
- Опять тысяча извинений, Жданчик. А ты ничего не забыл?..
- Ты о чем?
- О ком. Не забыл, что у тебя у самого невеста есть? А если Катя, как честная девушка, не желает встречаться с тобой именно по этой причине?..
Мой друг завис на несколько секунд в полнейшей фрустрации.
- Если дело только в Кире и Зорькин не помеха, - медленно проговорил он, отмерев, - и если Катя ответит на мои чувства… то, мне кажется, я разорву помолвку.
…Я молчал. Безмолвно выдал Палычу медаль за победу в чемпионате по боксу, добытую путем нокаута.
- Удивлен? – спросил Андрей после весомой паузы. – Или не веришь, что я готов поставить на карту всю свою прежнюю жизнь?.. Просто Катя – мой человек. Моя женщина. Это на уровне ощущений.
…Рядом с медалью за бокс я мысленно повесил другу на шею золото за первое место по стрельбе из пневматической винтовки.
Я горжусь моим другом. Он выбивает десять из десяти.
- Ты поговоришь с ней? – пытливо поинтересовался Жданов.
Меня спас мобильник – запел в кармане. Я достал аппарат. «Кира» - мигало на экране.
…Тоже, видимо, чемпионка. По быстроте сработки интуиции.
- Да, Кирочка?
- Ром… - раздался в трубке какой-то слабый голос Воропаевой. – Ты в офисе?
- Да, в кабинете у Андрея.
- Понятно, - тускло откликнулась она. – Слушай… Ты у меня брал отчеты из Праги за прошлый месяц и не вернул.
- Точно. Есть такой грех, - покаялся я.
- Можешь мне сейчас занести? А то мне туда звонить надо, а цифр под рукой нету.
- Конечно. Уже бегу. Прости, Палыч, - я убрал в карман телефон, - срочно надо Кире отнести документы. Потом всё дообсудим.
Он кивнул с рассеянным видом. Уплыл в какие-то глубокие думы.

Я двигался по коридору спокойный и звенящий, как заводной паровозик, начиненный бубенцами. Улыбался обаятельно и распахнуто. Всем встречным. Всему миру. Как тот парень из фильма «Я шагаю по Москве». Который всё пройти сможет. «Соленый Тихий океан, и тундру, и тайгу».
Кира сидела в своем кабинете за столом и была похожа на тень Дюймовочки. Едва я положил перед ней папку с отчетами, она расплакалась так отчаянно, что стало предельно ясно – никакие отчеты ей не нужны. Ей нужен был предлог.
- Рома, - простонала она сквозь слезы. – Я так больше не могу!
Оказывается, меня поджидала западня в виде второй части Марлезонского балета. В смысле – душевного стриптиза.
- Тише, тише! – с нежным оптимизмом сказал я и присел к Воропаевой на ручку кресла. – Это что такое? Красивые девушки не должны плакать по определению! Им полагается смеяться и срывать цветы удовольствия. А ну-ка прекращаем немедленно!
- У меня нет сил… - прошептала она, захлебываясь. – Ни на что. Андрей стал чужим. Хоть разбейся о стену – ничего не меняется…
Я прижал ее голову к своей груди, стал гладить по волосам и петь животворящую песнь:
- Ну, ты с ума сошла – рыдать из-за этого. Ты ему знаешь что? Ты ему кнопку на кресло подложи. Когда он сядет и заорет, тебе полегчает – гарантирую. Или нет, лучше сделать что-то кардинальное. Например, выкраси волосы в синий цвет. А когда Жданов спросит, не объелась ли ты белены, ты ему ответь: «Иди к черту, у тебя нет вкуса». И вот так возьми и стукни его по голове шваброй. Да эффект превзойдет все твои ожидания!
- Ох, Ромка, - не выдержав, Кира прыснула. – Ты и мертвого рассмешишь.
- Ну, так на том и стою. Как прижмет – сразу вызывай меня к себе в кабинет. Повеселимся.
- И почему я влюбилась не в тебя? – вздохнув, пробормотала она, вытирая слезы.
- Да упаси тебя бог, - изобразил я ужас. – Вот уж никому такого счастья не пожелаю. Кирюш, всё наладится. Как-нибудь, да наладится. Дядя Рома в курсе, он узнавал.
- Ромка, Ромка, - Воропаева смеялась уже в открытую, хоть и измученная невеселыми мыслями, но со смутным облегчением. А я всё так же обнимал ее и гладил по голове.
И тут открылась дверь и вошла Катя. Обрисовала взглядом всю композицию – меня на ручке кресла и Киру в моих объятиях. Улыбнулась и промолвила:
- Извините. Я ищу Амуру. Подумала – она здесь.
- Амуры тут нет, - я подарил Катерине в ответ не менее безмятежную улыбку. – Тут только коварный Малиновский Киру Юрьевну обнимает.
- А вы мне тоже нужны, Роман Дмитрич, - неожиданно сообщила она с потрясающим хладнокровием. – Вы скоро освободитесь?
- Ну, не знаю, - я развел руками. – Сами понимаете, бывает по-всякому.
- Хорошо, - мирно кивнула Катюша. – Я буду у вас в приемной.
Она вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Воропаева глядела ей вслед, неприязненно сузив глаза.
- Это она, - тихо сказала Кира. – Это из-за нее Андрей охладел ко мне.
- Почему ты так решила?
- Он ей, как выяснилось, семейный бизнес доверил, подставную фирму под нее создал! И ты посмотри, какая она стала. Откуда что взялось. Прямо Царевна-лягушка. Андрей и раньше без нее шагу ступить не мог. А уж теперь! Господи. Да они уже переспали наверняка.
- Нет, - отрубил я. Получилось более резко, чем планировал ответить.
- Ты уверен?
- Уверен. Не было у них ничего.
- Значит, это вопрос времени, - прошептала Воропаева. – Андрей не успокоится. Если он действительно увлечен, то…
Она недоговорила. Закрыла лицо ладонями.
Я встал с ручки кресла, отошел к окну, засунув руки в карманы брюк.
Окно освещало зимнее солнце. Скудная его капля.
- Кир, - произнес я. – Поржать со мной – завсегда пожалуйста, а вот философ из меня фиговый. Но я тебе так скажу, по-простому – стань немножко фаталисткой. Веселой такой фаталисткой и наблюдательницей. Смотри на жизнь как бы со стороны. Это забавно. Во всём есть свои приколы. Даже в самых паршивых ситуациях. Поверь.
- Ты классный, Ром, - помолчав, заявила Кира.
- А то, - согласился я.
- Спасибо, что выслушал.
- Да не за что, Кирюш. Обращайся еще.

Возле моего кабинета шушукались о чем-то Катя, Шурочка и найденная Амура. Им явно было весело. При моём появлении они затаились, сразу оборвали оживленный говорок.
- Прошу, Екатерина Валерьевна, - весь из себя суровый и серьезный, я указал на свою дверь и пропустил помощницу президента вперед.
Внутри кабинета Катя остановилась возле кресла.
- Присаживайтесь, - кивнул я. Сел напротив, прикрыл разделяющую нас крышку ноутбука. – Слушаю вас.
…Мы не общались уже неделю. То есть – ни о чем ином, кроме работы.
Екатерина Потусторонняя так и глядела сквозь меня – как через прозрачную субстанцию.
Холод не демонстрировала – скорее ровное, цивилизованное спокойствие. Даже мило улыбалась моим неизменным шуточкам на совещаниях. Далекая при этом, как Тройная туманность в созвездии Стрельца.
И теперь сидела передо мной, и я прямо смотрел в ее колдовские глаза.
Странно, что пришла сама. Всё в ней странно. Сплошные знаки вопроса, и ни одного ответа.
А еще в ней был магнит. Бессмысленный и беспощадный.
- Роман Дмитрич, - в окружиях зрачков у Катюши прыгали уже знакомые мне искры, как чертенята, - наберите, пожалуйста, телефон Северцева.
- Кого? – от неожиданности не сообразил я.
- Северцева Антона Михайловича.
- Это… из «Сати-Стайна», что ли?
- Да.
- Зачем мне его набирать?
- Вы утверждали – этот поставщик нам не по зубам, - Катя таинственно улыбалась. – А я позволила себе с вами не согласиться. И отправила ему свои расчеты. По факсу. Наверное, он их уже посмотрел. Наберите.
- Катюша, - я покачал головой. – Напрасный труд. Эта верткая зараза Северцев на наши условия не пойдет. Я предлагал ему все возможные варианты. И даже невозможные. Он всё равно будет требовать семидесятипроцентную предоплату. А это нам не потянуть в нынешних обстоятельствах. Ну никак.
- Ну, наберите, наберите! – Катя поерзала в кресле от нетерпения.
- Да пожалуйста.
Я пожал плечами, ткнул в интерком:
- Шурочка, соедините с «Сати-Стайном», с господином Северцевым.
- Хорошо, Роман Дмитрич! – бойко отозвалась Кривенцова.
Через минуту, которую мы провели в молчании, полились звонки на рабочий телефон. Катя взяла трубку.
- Антон Михайлович?.. Компания Зималетто, Екатерина Пушкарева. Я вам отправляла сегодня факс. Что вам сказал ваш экономист?
Она замолчала, слушала, что ей говорят на том конце провода. Чуть-чуть косилась в мою сторону. Затем продолжила милейшим голоском:
- Да почему фантастика, Антон Михайлович? Это обычные цифры. Просто считать надо с перспективой, иначе в науке математике нет никакого практического смысла.
Опять замолчала, опять слушала. Гасила улыбку покусыванием нижней губки. И прелестно завершила беседу:
- Образец договора?.. В понедельник, в первой половине дня. Нет, подпишу не я, подпишет господин Малиновский, это его ведомство. Да, да. И мне – очень приятно. Всего хорошего.
- Согласился?! – не поверил я.
- Ну да, - скромно подтвердила она, кладя трубку на рычаг.
- На сколько процентов? На пятьдесят?
- На тридцать.
- Да не может быть!
- Может, Роман Дмитрич, - Катюша от души веселилась.
- Вы заколдовали его, что ли?
- За колдовством – это к Амуре, - фыркнула она. – А я просто объяснила ему на языке цифр долгосрочную выгоду. Они же все умеют видеть максимум на месяц вперед, не дальше. Я с этим предубеждением борюсь уже столько времени.
- Обалдеть, - в моём горле клокотал какой-то горячий сгусток. – Я же… я с продукцией «Сати-Стайна» закрываю весь план по кварталу. Да с их-то качеством! Милко будет в экстазе.
- Я молодец? – невинно спросила Екатерина Изумительная.
- Вы гениальная девушка, - тихо сказал я. – Вы с легкостью сделали самого жадного зубра в бизнесе по торговле текстилем.
- Спасибо. Ну, я пойду.
Она быстро поднялась и направилась к двери.
- Подожди, – вырвалось у меня.
Катя остановилась. Я вскочил и приблизился к ней.
- «Те», - твердо, хотя и с улыбкой, поправила она меня. – «Подождите». Мы на «ты» не переходили.
- Так, может, пора? – я предательски охрип.
- Не думаю, - мирно отвергла Катюша.
- Значит, на «вы»?
- На «вы».
- Ладно, как скажете. Заедем после работы в кафе? Пожалуйста.
- Зачем?
- Надо поговорить. По делу. Сейчас – не могу, – опередил я ее возможный ответ. – Сейчас – занят.
- Точно по делу? – с очаровательной суровостью сдвинула она брови.
- Точнее не бывает!
- Хорошо, - величаво согласилась Катя и покинула мой кабинет.
Я обессиленно прислонился спиной к двери, ладонями провел по лицу, через волосы к затылку и шее.
Потом двинул кулаком по стене.
Губы пересохли, я их облизал.
Каждая клетка дрожала от возбуждения.
Успокаивался привычно – посмеивался.
Кажется, я вступил в самую бредовую и необъяснимую фазу в своей жизни.
_________

Вечером Андрей поехал на семейный ужин с родителями и с Воропаевыми. Перспектива таким образом провести остаток дня угнетала его страшным образом.
Я утешал друга как мог.
- Палыч, скажи, что у тебя зуб болит, перевяжи скулу платочком и сиди со страдальческой мордой. Тебя никто и не тронет.
- Малина, отстань со своими идиотскими советами. Хорошо тебе рассуждать, вольному ветру!
- Да, - подтвердил я хладнокровно. - Я вольный ветер.
- И чем, ветер, собираешься заняться?.. Опять «Аквамарин»?
- Собираюсь поговорить с Катей.
Жданов выронил из рук портфель, в который складывал бумаги, и едва успел поймать его на лету.
- Что ты буравишь меня своими лазерами? – с вызовом спросил я. – Ты разве не дал мне партийное задание разведать обстановку?
- Ром. Только осторожно. Чтобы она не догадалась, что это я тебя попросил.
- Да ты стратег, Палыч.
- Что поделать, я не могу к ней подступиться с этим. Ну, а ты…
- Что – я?
- Ты у нас парень без комплексов, переживаниями не обремененный. Идеальный вариант для разведчика.
- Угу, - я кивнул. – Непотопляемый и бесчувственный кусок деревяшки.
- Я этого не говорил, - улыбнулся Андрей.
- А я просто перевел твою цивилизованную характеристику на доступный и циничный язык.
- Зато ты веселый и креативный, - всё с той же улыбкой утешил меня друг. - Я ж тебя знаю, Ром. Как облупленного.
Он хлопнул меня по плечу и отправился на свой тягостный сейшн.

Каморка зияла пустотой, и я полез в карман за телефоном. И тут спохватился – у меня
даже нет номера Катиного мобильника. Как-то всё был без надобности.
И где мне теперь искать Екатерину Неуловимую?..
Я набрал Кривенцову.
- Шурочка, Пушкарева не у вас в обозримом пространстве?
- Тут она, - безмятежно доложила Александра. – Мы Таню Пончеву ждем, собираемся уже из здания выходить… А что?
Преодолев короткий приступ охренительной ярости, я ласково произнес:
- Как это мило, Шурочка. Будьте любезны, передайте трубочку Екатерине Валерьевне. На секундочку!
- Хорошо, - удивленно отозвалась моя секретарша.
- Алло, - раздался в мобильнике чудесный в своём миролюбии Катин голосок.
- Если вы сейчас, дорогая Екатерина Валерьевна, - голосом Бармалея, неубедительно прикидывающегося добрым дядюшкой, пропел я, - скажете мне, что забыли о нашей встрече…
- Ой! – воскликнула она так виновато и благодушно, что усомниться в искренности было чрезвычайно трудно. – Простите, Роман Дмитрич! На меня под вечер столько дел навалилось, я и правда позабыла. Я уже из здания выхожу. Может, мы перенесём?
- Нет! – меня окатило горячей волной с головы до ног, и я так этому ощущению поразился, что забыл продолжить петь нежным Бармалеевым голосом. Я закричал в раскалившийся аппарат: – Нет, Екатерина Валерьевна, мы ничего не перенесём! Стойте у выхода и не двигайтесь!
В трубке что-то щелкнуло, треснуло, бумкнуло, и послышалось Катюшино невинное и смиренное:
- Что вы говорите? Самойлов опять в командировку уезжает?.. Прямо завтра утром?.. Ну, тогда, конечно, мы сможем с ним встретиться только сегодня. Ладно, я вас жду внизу.
Я кое-как выдохнул и чуть не раздавил мобильник ладонью о столешницу.
Так. Спокойно, Малиновский, ты обалдел совсем?..
Ты чего орешь-то как потерпевший?!
Сгорая от желания настучать самому себе по голове палкой с железным набалдашником, я рванул в свой кабинет за пальто.

Когда я спустился, Катерина уже была одна – подружки отчалили восвояси. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, и смотрела на меня с терпеливой укоризной.
- Роман Дмитрич, вы меня оглушили, – добродушно, как напроказившему малышу, попеняла мне она. – У меня теперь ухо болит. Зачем же так кричать?..
Я мысленно прочитал молниеносную мантру о том, что я самый неуязвимый человек на этой кретинской планете, и ответил, широко улыбаясь:
- Извините, ради бога, у меня после совета директоров нестабильное состояние психики.
- Бывает, - сочувственно кивнула Катя.
- Кстати, бедный Самойлов, - добавил я. – Мы его уже полмесяца всуе поминаем. Забодался, наверное, с икотой бороться.
- Ну, что-то я должна была сказать, я же была с девочками, - Катюша пожала плечами. – Может, на свежем воздухе поговорим?..
- Вы что, боитесь ехать со мной в кафе?.. Не волнуйтесь, опиумного вина заказывать не будем. Выпьем воды. Дистиллированной!
- Я не волнуюсь, - легко отозвалась она. –У меня иммунитет на опиум.
И села в машину.
Повернув ключ зажигания, я понял, что снова завожусь, теперь параллельно с мотором. И завожусь очень опасно. Активизируюсь, как вирус гриппа, который желает победить любой созданный против него иммунитет.

2

В дороге Катюша оживленно болтала о совете директоров и о рабочих планах на ближайший месяц.
Данная прелестная тема ввела меня в состояние ядерного реактора Чернобыльской АЭС за секунду до взрыва.
- Бар «Леденец», - углядел я в окно неоновую вывеску. – Отличное место.
Я знал этот бар – в нем всегда царствовал полумрак, и мягкие креслица за столиками на двоих были расположены обособленно друг от друга.
Екатерину Настороженную этот факт явно напряг.
- Мы что, будем обсуждать, как подложить взрывчатку под «Фонтану» и избавиться от конкурентов? – спросила она, усаживаясь в кресло и с подозрением оглядываясь по сторонам.
- Почему? – я сдержал смех.
- Да место тут такое…
- Интимное? – подсказал я. – Зато музыка негромкая, как раз для вас, а то ушко ваше и так пострадало от моего рёва. Ну что, возьмем воды?
- А можно капучино и большое пирожное с кремом? – спросила она с застенчивой детскостью.
- Конечно, - я почему-то ощутил прилив восторга. - А может, хотите чего-то посущественнее?
- Нет, нет. Только это.
Я заказал капучино с пирожным, а себе – воды с лимоном.
Катя откинулась на спинку кресла. Смотрела на меня очень ровно. И даже тепло. Вежливая такая, дружественная, дистанционная теплота.
- О чем вы хотели поговорить, Роман Дмитрич?
Я достал сигарету из пачки.
- Вы не возражаете?
- Курите, - разрешила она.
Огонек зажигалки в моих пальцах мотало из стороны в сторону. Никак не фиксировался.
- Катя, - мне наконец-то удалось сделать глубокую затяжку, - у меня три вопроса. Первый. Вам нравится Андрей Палыч? Второй. Вы всё еще злитесь на меня за процедуру лечения моей спины в вашей ванной? И третий. Контракт с «Сати-Стайном» - исключительно ваша заслуга, и я хотел бы, чтобы это стало известно Жданову. Вы с этим согласны?..
…Если она и удивилась, то успешно это скрыла. Повела плечами и довольно непринужденно откликнулась:
- Начну с третьего вопроса. Это ваш контракт и ваш партнер, я вам просто немного помогла. Так что совсем необязательно никого извещать – мне это не нужно. Второй вопрос. Нет, я на вас не злюсь, я вообще долго не злюсь – это глупо и неполезно. И первый вопрос. Простите, Роман Дмитрич, но это не ваше дело.
- Почему не моё дело, Кать? Андрей – мой друг. И кажется, он к вам очень и очень неравнодушен.
У Кати дрогнули ресницы и губы. Взгляд похолодел.
- С чего вы взяли?..
- Интуиция, - пояснил я. – Она у меня мощная, как телескоп «Хаббл».
- Глупости. У Андрея Палыча свадьба скоро.
- Катенька, «свадьба скоро» и «свадьба состоялась» - это такие же разные понятия, как «собираюсь пообедать» и «сыт по горло». Вы не находите?
- Чушь! – отчаянно уперлась Катя, сминая-разминая в пальцах салфетку. Легкий туман замешательства окутал ее милое лицо.
- Вы не доверяете моей интуиции?
- Я просто категорически не собираюсь это с вами обсуждать. И если вы немедленно не прекратите…
- Да не волнуйтесь вы так, - тепло посоветовал я. – Я всего лишь подкинул вам тему для размышлений длинными зимними вечерами. Кстати. А чем вы занимаетесь вечерами?.. Ну, например, всю минувшую неделю?..
- Это опять не ваше дело, - колко парировала Катя. – Я же у вас не спрашиваю, как вы отдохнули в голубой ванне «Аквамарина»!
…Слышала, значит. Запомнила. Неужели задело?..
- Вы ревнуете? – спросил я ласково.
- Нет! – вспыхнула она. – Не льстите себе – не будьте смешным!
- Я не боюсь быть смешным, это же моё обычное состояние.
- Ваше обычное состояние – это смешить других, - поправила меня Катюша и неожиданно мирно улыбнулась. И добавила, собирая ложечкой с пирожного крем: - Как вкусно. А вы любите сладкое?..
…Она ничего особенного не сказала и не спросила, симпатично облизала ложку и зажмурилась от удовольствия. Она не была блестящей модельной красавицей, по-прежнему носила брекеты, и что-то детское было в линиях ее губ. А я вдруг понял – всё, катастрофа полная. Во мне гаснет здравый смысл. Во мне гаснет всё, кроме оголтелого желания.
С какой целью я ее пригласил? Чтобы помочь Андрею кое в чем разобраться?..
…Не ври себе, Малиновский. Не строй из себя благородного рыцаря. Ты сам хочешь кое в чем разобраться. Например, почему тебя, чертяку такого, лихорадит, когда лихорадить тебя не должно. Ибо вирусы тебя не берут, поскольку ты сам – вирус.
- Сладкое? – переспросил я треснувшим от наплыва жара голосом. – Вы спрашиваете, люблю ли я сладкое?.. Да, люблю.
- Хотите, я с вами поделюсь пирожным? – проявила Катюша обаятельную товарищескую щедрость.
- Нет, спасибо. Лучше поделитесь откровенностью. Мне почему-то кажется, что вы не совсем честны со мной, несмотря на все наши стремления к правдивости.
- Вы о чем?..
- Я о том, что вы на меня не злитесь за вашу ванную – как утверждаете. Нет, Катя, вы злитесь. И есть за что. Я потерял голову, а не должен был. Не имел права подвергать вас такому риску, заставлять вас чувствовать вину перед родителями. Простите меня.
- Перестаньте, - тихо и нервно ответила она, быстро проведя рукой по лицу и избегая моего прямого взгляда. – Вы меня ни к чему не принуждали, я тоже…
Катя спохватилась, умолкла. Прикусила губу.
- Тоже?.. – мягко переспросил я. – Тоже хотели этого?.. Я правильно понял вашу недосказанную мысль?..
- Да, - мужественно созналась она. – И мне очень стыдно за себя.
- Вы считаете это преступлением?.. То, что произошло?.. Чем-то скверным, недостойным, низменным?..
- Роман Дмитрич, - Катя вдруг доверительно подалась ко мне, и в дивных ее вишенках мелькнуло что-то жалобное, - я понимаю, что для вас это всё в порядке вещей. Вы такой человек. Но я… я другой! Со мной не должно было так случиться, я не знаю… почему… отчего… Я не понимаю, правда! Я ведь в курсе, что для вас это легко, что у вас… много женщин… девушек… Вы ведь и не скрывали! Но я-то, я – как могла, как?..   
- Дурочка, - я взял ее тонкую ладонь и стал ее целовать, перебирая и раздвигая пальчики. – Дурочка ты моя.
Она дернулась и попыталась свою руку отнять, но хватка у меня была железной.
- Тише, - шептал я. – Тише. Не вырывайся, ты сделаешь себе больно.
- «Вы»! – в испуге напомнила Катюша.
- Вы, - смиренно повторил я. – Конечно, вы. Послушайте меня. Вам нечего стыдиться, вы ничего страшного не совершили. Не пугайтесь и не казните себя. Вы живой человек, а не скульптура в музее. Вы чуткая и чувственная девушка, а это прекрасно.
- Замолчите… - окончательно запаниковала Катя.
…А меня уже несло, как селевой поток с вершины горы. Ласково разминая ее теплые ладони, я тихо продолжил:
- Я знаю – случившееся кажется вам диким и неправильным. Но это стихия, Катюша. Очень мощная стихия, которой человек не всегда может противостоять.
- Вы считаете, стихия всё оправдывает?
- Я считаю, - отчетливо произнес я, - что оправдываться нам с вами не за что и не перед кем. Ну, поругайте меня за такое мнение, или побейте, если хотите. Я всё равно буду утверждать: то, что произошло… было восхитительным.
- Роман Дмитрич, - Катюша прелестно покраснела, - вы зачем сейчас всё это говорите?
- Честно?..
- Конечно, честно.
- Я соскучился.
…Выплеск гневно-смятенного света из ее глаз был мне ответом.
- Вы меня обманули, – зашептала она негодующе. – У вас не было ко мне никакого делового разговора!
- Как это? А вопрос по «Сати-Стайну»?
- Вы его специально приплели!
- Недоказуемо. Да я, может, только об этом вопросе полдня и думал как проклятый.
- Я вам не верю!
- Напрасно не верите. Я реально был потрясен, как вы лихо разобрались с Северцевым. Это же непрошибаемый тип, а вы его препарировали с легкостью, милым звенящим голоском. В чем ваш секрет?..
- В экономическом образовании.
- Да экономистов в Москве – хоть на всех столбах развесь по две штуки. Но только вам подвластно осуществлять неосуществимое.
- Пожалуйста, не преувеличивайте!
- А может, Северцев просто на вас запал?.. – коварно внес я в нашу пылкую дискуссию дразнящую нотку.
- Да он меня в глаза не видел! – попавшись на крючок, вознегодовала Катюша.
- Зато слышал и читал факс. Может, он в экстазе от вашей гениальности и вашего мелодичного голоса?
- Роман Дмитрич, прекратите нести ерунду!
- Хорошо, прекращаю. Поедем ко мне?..
…Я честный. Я самый честный на свете. Андрюха, прости.
- Вы… – Катя то ли усмехнулась, то ли всхлипнула. – Вы просто…
- Просто черт знает что, - с готовностью подсказал я.
- Мне реально хочется вас поколотить!
- Колотите, - разрешил я с улыбкой. – Тут, правда, не очень удобно – зрителей многовато. А вот у меня дома – в самый раз.
- О господи, - теперь она едва сдерживала рвущийся из нее нервический смех. – Бред какой-то. Что мне с вами делать, а?..
- Всё что угодно, - я легкими касаниями губ ласкал ее ладошки. – Со мной ты можешь делать всё, что пожелаешь. Не смущаясь и не думая о том, прилично это или нет. Это наша с тобой тайна.
Катюша вдруг ослабила попытки вырваться, избавиться от моих прикосновений. Будто вмиг лишилась сил. Даже мой очередной срыв с «вы» на «ты» пропустила.
- Сумасшествие… - пробормотала она.
…Я честный, но я негодяй.
То, что меня конкретно трясет от этой девушки и я переполнен жаром, будто верчусь на раскаленных углях, - не причина, чтобы вести себя как опытная сволочь, затягивающая свою жертву в удавий узел.
Чем я пользуюсь? Тем, что она физически реагирует на меня и не может это скрыть.
Тем, что разбудил в ней женщину. Показал, что такое страсть, безрассудство. Что такое наслаждение.
Это же подло – пользоваться этим… по отношению к ней, такой светлой и чистой. К такому еще ребенку в вопросах зрелых сексуальных отношений.
А если она и впрямь любит Жданова, и теперь у нее возник шанс перерастания ее тихого, мечтательного чувства во что-то реальное и серьезное?..
Ну не гад же ты последний, Малиновский!..         
Я всё это мерцательно осознавал. Но я терял разум, вдыхая аромат ее кожи и ощущая, как подрагивают под моими губами ее пальцы.
- Роман Дмитрич, - Катя кусала губы, задавливая этим вихрь эмоций, - извините за бестактный вопрос, но у вас что, все подружки на сегодня заняты?
- Понятия не имею, - искренне ответил я. – Не выяснял.
- Ну, так возьмите мобильник и выясните!
- Зачем мне выяснять то, что меня совершенно не интересует?
- Вас интересую именно я?
- Всё-таки ты удивительная умница. Правильно поняла.
- Это так сегодня звезды сошлись, да? Луна в Козероге?
- А еще у тебя удивительно острый язычок. И это только сильнее кружит голову. Ты волшебница. 
…А ты, Малиновский, образцовый, выставочный экспонат первостатейной скотины.
Всё про себя понимая, я не мог оторваться от ее ладоней – так и вбирал губами их шелковую гладкость.
- Роман Дмитрич.
- Да?
- Вы сказали – это тайна. Ну… то, что между нами. Это действительно тайна?..
- Клянусь! – правдиво ответил я ее пытливому взору.
Катя осветила меня легкой улыбкой. Я в который раз убедился, что ее вишенки умеют золотиться.
В этой девушке определенно есть что-то наркотическое. Что же я наделал, вкусив из этого изумительного и непостижимого источника?..
- Я соскучился, - повторил я почти неслышно, одними губами.
Она не отозвалась. Медленно опустила ресницы, спрятав золотистые лучи.
- Но я отвезу тебя домой, - добавил я. – Если ты этого хочешь.
- Мы на «ты» не переходили…
- Простите, - послушно согласился я и легким касанием поцеловал чувствительное местечко на ее запястье. Я про это местечко уже знал. Уже его вычислил.
Катя вздрогнула. К ее щекам густо прилила кровь, а в глазах открылась темная, переливающаяся огоньками бездна.   
- Поехали, - выдохнула она.
- В смысле… отвезти вас домой?
- Нет.
________

Падение в пропасть началось в тот миг, когда я кое-как захлопнул за нами дверь своей квартиры.
В меня как бес вселился. Я от порога не давал Кате полноценно вдохнуть, втянув ее в почти безотрывный поцелуй.
Стаскивал с нее одежду так резво, как будто грабил в темной подворотне.
Она тихо стонала. Она подчинялась. И это сносило мне башню еще сокрушительней.
Рычавший во мне зверь желал полного господства.
В постели я обрушил на Катюшу всё своё проклятущее мастерство.
Я доводил ее до подступов к наслаждению и останавливался.
Она извивалась подо мной, стонами умоляя продолжить.
А я медлил. Утихомиривал ее возбуждение.
И начинал сначала.
И так несколько раз.
Пока в ее измученном нетерпением теле и бездонных глазах не осталось одного-единственного оголтелого желания – получить наконец вожделенный выход из этого крутого затяжного пике.
- Пожалуйста… - сдавленно взмолилась Катя, не выдержав, вслух. – Пожалуйста!
Я жадно впитал эту мольбу, как музыку. Опять усилил темп.
Катюша металась подо мной, судорожно вцепляясь то в простыню, то в мою спину. Опять подплывала к блаженству. Я спросил охрипшим шепотом:
- Ты думала обо мне?..
- Да…
- Ты скучала по мне?..
- Да…
- Скажи мне «ты».
- Ты…
- Назови по имени.
- Рома…
- Еще.
- Ромочка…
И снова мольба:
- Пожалуйста, Рома… Ромочка!
Триумф мой был полным, когда после уже не останавливаемого ритмичного, яростного натиска Катя закричала, содрогаясь под моим телом.
Я и сам взорвался так, что едва не простился с сознанием.
Не представляю, сколько времени мы пребывали в этой запредельной отключке, обмениваясь дрожащими безмолвными поцелуями, пока хоть что-то в моей голове не начало приходить в стабильность.
Катино лицо было мокрым от слез.
Кажется, я награжден новым званием – «мерзавец клинический». Сам себе его присвоил.
- Катюша… - я ласково целовал ее соленые щеки. – Мне фантастически хорошо с тобой.
- Мне тоже. Но это просто…
Милая скромница смущенно запнулась.
- Это просто секс? – снова доозвучил я за нее мысль. – Нет, не просто. Это великолепный секс. Умопомрачительный секс.
- Но во мне же нет ничего особенного…
- Несмышленыш ты. Ничего ты не понимаешь. Ты потрясающая.
- Это ты потрясающий, - покорно отвечая на мои поцелуи, прошептала она.
Еще не пришла в себя. Еще была в безоговорочном моём плену.
Молодец, Малиновский. Показал, какой ты крутой. Самым излюбленным и приятным для тебя способом.
Несмотря на правильное желание набить себе морду, я одновременно плавал в восхитительном кайфе удовлетворения по всем – моральным и физиологическим – фронтам. Я неисправим.
…Наслаждайся моментом, негодяй. Скоро ты опять станешь Романом Дмитричем и сквозь тебя будут смотреть на далекие горизонты, как через оконную раму.
А пока мы с Катей нежились в дивном тепле, да еще и принялись болтать на пикантную тему. Так мило откровенничали в полутьме. Причем первой начала Катюшка.
- Я раньше думала, - выдала она застенчиво, уютно свернувшись птенчиком в моих руках, - что это ужасно.
- Прямо-таки ужасно? – я тихо посмеивался, поглаживая ее кожу.
- Ага. Ужас-ужас. Неэстетично. Смешно. И стыдно. Ну, я маленькая, конечно, была.
- Маленькая – это сколько лет?
- Ну… семнадцать.
- Хм. Некоторые в семнадцать уже второй десяток партнеров разменивают.
- Некоторые – да. Но я-то – девочка-отличница в очках и с книжкой. Я вообще считала, что этого в моей жизни не будет никогда.
- И даже попробовать не хотелось? Кать, ну честно?
- Да я и так честная, - фыркнула она мне в плечо. – Честная-пречестная. Я жутко боялась даже представлять, как это может быть со мной. Когда по телевизору в фильмах целовались – сбегала в другую комнату. И училась, училась, училась.
- Это называется «сублимация», - пояснил я. – Подмена.
- Знаю. Теоретически я вполне была подкованная, - развеселилась Катя. – Приходилось же сдавать анатомию, биологию, психологию. Да на круглые пятерки!
- Как же ты всё же решилась на это? – не сдержал я любопытство. – На практику?
- Ну, вот как-то так, - неопределенно отозвалась она, уткнувшись носом в подушку. Немного угасла, затаилась. Явно не хотела колоться.
А меня, наоборот, разожгло. Снедало жадное желание подробностей.
- Кать. Ну, скажи. Сколько у тебя было мужчин? До меня?   
- Один, - нехотя созналась она.
…Так я и думал.
- А он, вообще, кто?
- Конь в пальто, - получил я исчерпывающий ответ.
- Тайна?
- Тайна. Государственного масштаба.
- Зорькин, да?
- О боже, нет, - Катя рассмеялась и перевернулась на спину. И лихо свернула тему на меня: – А сколько у вас было женщин, Роман Дмитрич?
- О силы небесные, - воззвал я куда-то к потолку. – Какие люди к нам пожаловали. Роман Дмитрич вернулся! Замечательный, непревзойденный Роман Дмитрич. Как я его ждал, да чтоб он провалился!
Катерина хохотала. Я ее смешил. И меня это пьянило.
- Ну, сколько, сколько? – веселилась она. – Так нечестно, я же ответила!
- Эээ… больше ста пятидесяти, - осторожно сообщил я и тут же сдался: - Ладно, двести. Примерно.
Катя охнула и спряталась с головой под одеяло.
- У тебя шок? – вздохнул я, сдерживая смех.
- Угу, - раздалось из укрытия.
- От восхищения или от негодования?
- От недостижимости подобного результата. Роман Дмитрич – чемпион. Привет мастеру спорта от ясельной группы! - последовал дерзкий ответ.
Теперь она меня смешила. Я покатывался, как ребенок над «Томом и Джерри».
Мне было хорошо и ненапряжно.
Пока Катя не спохватилась:
- Мне пора домой.
- Да рано еще, - запротестовал я.
- Ничего не рано, - она села в тревоге на постели, обхватив себя руками за плечи. И в смущении добавила: - Ой. А можно мне в душ?.. На чуть-чуть?..
Я понял этот ее порыв. Она ощутила, как пропитана мной. Моим запахом. Нашей страстью, нашими соками.
Она боялась, что это уловимо на расстоянии.
- Конечно, можно, - мягко ответил я.
Но когда она направилась к ванной, кутаясь на ходу покрывало (видимо, чтобы я, не дай бог, не созерцал ее прелестную попку), в меня вернулся наглый бес. И, кажется, прихватил с собой еще парочку приятелей.
Я вскочил и настиг Катюшу в дверях ванной.
- Я помогу ополоснуться, - объявил я непринужденно.
- Не надо! – испуганно воспротивилась она.
- Да что тут такого-то? – я бесцеремонно сдернул с девушки покрывало, легко поднял ее, взвизгнувшую, перенес через бортик просторной ванны и поставил на ноги.
И сам через секунду был рядом.
- Я же спинку могу потереть, - объяснил я своё вопиющее нахальство вполне практичной причиной.
- Не надо мне тереть спинку! – воскликнула Катя гневно и попыталась проскользнуть мимо.
Да куда там. Я прижал ее к белоснежному кафелю стены, а второй рукой пустил воду. На нас побежали теплые струйки. Змейками заскользили по Катюшиной коже. По моей коже.
Катя замерла, ощутив мою энергетику паука-захватчика. Задышала тяжело. В глаза-вишни возвращалась знакомая волнующая бездна.
Тем не менее на какое-то время она сумела удержать себя в рамках строгости с налетом ехидства и выдала:
- Я поняла – на вас разрушающе действуют ванные комнаты. Может, это какая-нибудь детская психологическая травма? Хотите поговорить об этом?..
- Милый мой психоаналитик, сформулируй вопрос поконкретнее. Например, не сверлил ли я дырочки в дверях душевой для девочек в пионерском лагере. И я отвечу – нет.
- Ну, значит, это была дверь в душевую пионервожатых.
- Это значит, что в пионерские лагеря я вообще не ездил. Психоанализ зашел в тупик?
- Неа. Как насчет школьных спортивных секций? Там тоже есть душевые.
- Верно. Но это была секция бокса исключительно для мальчиков.
Катин смех я погасил губами.
Мы целовались и пили влагу одновременно.
Меня сорвало со всяческих тормозов.
- Не бойся ничего, - шепнул я. – Не делай ничего. Только чувствуй.
Я опустился на колени и обрушил на испуганную и поверженную Катю самые смелые и искусные ласки, которые она едва ли могла себе вообразить.
Вода текла потоками и не всегда давала полноценно вдохнуть. И это только всё обостряло. Как будто мы балансировали на шаткой байдарке под каким-то диким природным водопадом. То ли выплывем, то ли нет.
Кажется, я превосходил сам себя.
Катя захлебывалась водой и стонами. Вся раскаленная и влажная, как из кипятка, вжималась спиной в кафель.
Максимально продлить столь острое наслаждение трудно. Но я знал – как. И оттягивал пик.
Наконец, Катюша сладко вскрикнула и съехала по стенке вниз.
…Потом я держал ее в объятиях и целовал – уже тихонько, успокаивающе. А вода так и омывала нас сверху.
- Роман… - тихо выдохнула Катя и ничего добавить не смогла.
Я так и не понял – собиралась ли назвать по отчеству или просто использовала полную форму имени.
В следующий миг она всхлипнула и потрясенно ко мне прижалась.
Я был переполнен торжеством.
Пробка сама заскочила в ячейку, и мы погружались в теплое море. Мне удалось дотянуться до вентилей и перекрыть их – ванна была полна.
Первая же Катина фраза слабеньким голоском привела меня в восторг.
- Я не знала, что так можно…
- Да по-всякому можно, - я с трудом не рассмеялся, гладил ее по намокшим волосам. – Лишь бы нравилось. Тебе понравилось?
- Я подумала, что так хорошо может быть только перед концом света. Когда жизнь заканчивается.
- Мне приятно это слышать. Исключая конец света – я его отменил.
Она промолчала. Из частичной отключки так и не выбралась и словно не ориентировалась в пространстве, как слабовидящая в туманном лесу. Когда мы покинули ванную, смутно вспомнила:
- Мои волосы. Как же я поеду.
Я сушил ей волосы феном, а Катерина сидела покорно на стульчике и не двигалась. Ее как заворожили. А я чувствовал себя папой семиклассницы и даже пошутил:
- Я прямо как набоковский Гумбольт. Тебе точно не тринадцать лет?
- Двадцать четыре, - она чуть улыбнулась. – Почти.
- Уф, гора с плеч. А что с прической будем делать? Я так красиво, как было, не повторю.
- Ничего не надо. Пусть так.
- А родители твои как воспримут?
- Я что-нибудь придумаю. Не волнуйтесь.
- «Ся»! – полушутливо рассердился я. – «Не волнуйся». Кать, ну пора уже кончать с этим «вы», - я присел перед ней на корточки, взял ее ладошки. – Ты уж посмотри, милая моя, правде в глаза. Мы любовники. А любовники друг другу не «выкают». Ну, по крайней мере наедине.
А Катя молча глядела на меня и странно улыбалась. Отрешенно, как во сне.
…Что же ты с ней сделал, магистр сексуальных наук?

Я довез Катю до ее подъезда. Она была задумчивой и прекрасной с распущенными сияющими волосами. Но возник эффект далекости. Будто она где-то плыла, на каком-то облаке.
- Катюш, - позвал я.
- Да?
- У тебя точно не будет проблем из-за изменившейся прически? Что скажешь родителям?
- Что сегодня был совет директоров. Что мне стало жарко от дебатов. Что я захотела ополоснуться и сунула голову под кран с водой. И где тут неправда?..
Да уж, ловко мы с ней научились жонглировать честностью.
- Убедительно, - похвалил я и притянул девушку к себе. Поцеловал в губки, в шею. Нежно спросил:
- Ну, ты как?
- Нормально, - шепнула Катерина.
- Точно?
- Точно-преточно.
- Тогда до завтра?
- Завтра суббота.
- Черт, я и забыл совсем.
Действительно суббота. На эти выходные я приглашен за город, на дачу к своему приятелю.
- Значит, до понедельника, - заключил я.
- Да, - согласилась Катя и выбралась из машины.
С черного неба сыпал легкий и мелкий снежок. Катюша подставила под него ладошку и неожиданно задорно произнесла:
- Снег символизирует спокойствие в душе и чистоту помыслов.
- Это в какой религии?
- По-моему, во всех. А еще он символизирует холст, на который можно нанести любые цвета и события. Любые, какие пожелаешь. Приятных снов!
Она помахала мне и побежала к подъезду.
Я смотрел ей вслед и удивлялся странному чувству оборванности и недосказанности.
А еще было ощущение, что по мере удаления Катя ускоряется, готовится оторваться от земли и улететь прочь, как легкокрылый самолетик, покидающий полосу аэродрома.
…Мой мобильник выдал сердитый писк. Аппарат был почти полностью разряжен, а на экране обозначился пропущенный звонок от Жданова.

0

5

3

Утром в понедельник я опаздывал на расширенное собрание, которое созывал Павел Олегович уже отдельно от совета директоров, перед своим отбытием в Лондон и грядущими не за горами новогодними праздниками.
Я опаздывал, потому что поленился вернуться в Москву накануне вечером, как это делают все разумные граждане, которые чинно проводят вечер воскресенья трезвыми и подготовленными к работе.
«Чинный гражданин» из меня весьма и весьма хреновый. На даче у моего приятеля Васьки было так весело и меня так уговаривали задержаться, что я отложил отъезд до утра, и теперь гнал машину из Подмосковья, лавируя по пробкам и то и дело поглядывая на часы.
Хорошо, что я чист и опрятен благодаря Васькиной бане и с собой у меня был запасной свитерок – синий с белочкой. Не очень по-деловому, но дорогие коллеги давно к моим «вольным образам» привыкли.
Время на даче мы провели превосходно – подледная рыбалка, шашлыки, банька, веники, ледяная водка, уха, соленые грузди, прыжки голыми и распаренными в снег, покер у камина. Сказочное счастье.
Кстати, без девушек. То есть они там были, но всего две супротив пятерых мужиков. Одна – хозяйка, Васькина жена, а вторая – ее подруга. С Васькиной женой всё понятно, а подруга меня не впечатлила.
Да и не в этом дело.
Во-первых, чисто мужской отдых как явление тоже необходим.
Во-вторых, я думал о Кате. Нет, не постоянно и не головой. Но воспоминания горячили мою кровь и ласкали мне кожу. Екатерина Непостижимая будто незримо и ненавязчиво присутствовала рядом. Мне чудилось, что она улыбается мне, и в ее глазах-вишнях скачут лукавые чертенята. И это было весело и приятно.
Я ехал на работу и понимал, что хочу ее увидеть.
Мне было даже жаль, что я не везу ей цветов или хоть какого-нибудь смешного сувенирчика. Но я, свинтус, безбожно опаздывал и никуда не успевал по дороге заехать.
Уже подруливая к Деловому центру, я подумал со вздохом: Жданов, Жданов, Жданов. Вот с тобой, дружище, нехорошо вышло. Я как-то случайно организовал тебе сокрушительный облом, вовсе этого не планируя.
Я действительно спал с Катей. И я не хочу это прекращать. А значит, дальше скрывать вряд ли получится. Палыч, конечно, знатный тормоз, но всё-таки не настолько.
Возможно, мой дорогой друг пожелает двинуть мне по физиономии. Что ж, приму. Даже несмотря на то, что по большому счету это глупо. Я не с невестой его переспал и не с любовницей, а сама Катюшка отказала Андрею даже в походе в ресторан.
Да и вообще… Может, это моё больное воображение нафантазировало, что она по нему всё еще вздыхает и что-то там у них взаимное и дюже серьезное наклевывалось?..
Ну и какие тогда ко мне претензии?..
Что сразу перед другом не раскололся?.. Пардон, но я не мог подставить девушку – она мне добро на разглашение не давала. Она желала сохранения тайны. Однако и Катюша не может не понимать, что это утопия, если мы с ней продолжим.
А мы с ней продолжим. Знаю. Чувствую. Каждой вибрирующей клеткой.
Я улыбнулся.
…Ты остынешь, Палыч. Я тебя не предавал. Просто так случилось.
Мысли мои были легкими и необременительными – тяжкой вины ни перед кем я не ощущал. Такова селяви.

Я бросил ключи от машины охраннику, попросил отогнать авто в подземку и на всех парах ввинтился в уже закрывающиеся дверцы лифта. Часы показывали, что совещание должно уже идти двадцать минут. Если, конечно, не задержали.
Даже в свой кабинет заскочить было некогда. Хорошо, что по пути мне попалась Шурочка. Она трепетно приняла у меня пальто, и я налегке, пальцами приглаживая волосы и приклеив на лицо извиняющуюся улыбку, ворвался в конференц-зал.
Всё-таки я везунчик. Собрание еще не началось, хотя все были в сборе – как раз за пару секунд до моего появления начали рассаживаться, шумно двигая креслами и переговариваясь.
- Малина, - сразу взял меня в оборот Жданов, подхватив чуть ли не от дверей и подтолкнув к креслу рядом с собой, - где тебя черти носили?
- А что, совещание задержали из-за меня? – весело удивился я. – Можно начинать гордиться?
- Не обольщайся, у отца телефонный разговор был с лондонским партнером. Но я думал, мы с тобой хоть кофе успеем выпить!
- Ну извини, я с Васькиной дачи ехал, да по пробкам.
- Ясно, - хмыкнул Андрей. – Бурные выходные с переходом на понедельничное утро. Вольные упражнения, теперь на свежем воздухе. Ты никогда не изменишься, Малиновский.
- Да я вовсе не…
- Прошу внимания! – кашлянув, Павел Олегович постучал шариковой ручкой по столу, и мне пришлось заткнуться.
Жданов-старший начал вступительное слово, а я быстро заскользил взглядом по присутствующим.
Богатый состав: Маргарита Рудольфовна, все трое Воропаевых, Урядов, Милко, Юлиана.
Рядом с Юлианой – Катя.
Господи. Катя.
В новом платьице – скромном, но прелестном. Когда успела?.. Кто подсказал?.. Как посмел занять мою должность консультанта?..
Волосы тоже скромно убраны, но так мило.
Личико! Боже правый, светится, как у мадонны. Каждый штришок.
А движения губ!
А поворот головы!
Даже на взгляд – мягкая. И как темным золотом окутанная.
Бешеная сексуальность!..
…Черт тебя возьми, Малиновский. А ведь это ты с ней сотворил.
Раскаленные ручейки текли по моим венам, вплетаясь в и без того всегда горячую кровь.
Губы тоже начинало жечь, и рот наполнялся влагой – нетерпеливое ожидание сокрушительного, безотрывного поцелуя.
От живота жаркой тяжестью мощно потянуло вниз.
Вот дьявол, да я уже готов. Во всех смыслах. Очень, прямо скажем, «вовремя».
…Ну, посмотри же на меня, Катя.
Ох. Разумеется, нет. Разумеется, ни взгляда в мою сторону. Ни единого. Пара перебросов шепотком с Виноградовой. И – всё внимание на Павла Олеговича.
Разумеется, я опять «Роман Дмитрич» и на расстоянии вытянутой руки – минимум.
Я всё это уже знаю, я это проходил. Я от этого в триста раз веселее и в четыреста – возбужденнее.
Ну, погоди, Катюша, зайчик мой из мультика. Побегай от Серого Волка. Занятие увлекательное и бесполезное. Но раз оно тебе так нравится…
Сдерживая рвущуюся улыбку, я покосился на сидящего рядом Жданова.
И вот тут мне как-то резко стало не по себе.
Его взгляд тоже был устремлен на Катерину. И тоже пламенел.
Исчерпывающий такой, весьма по-мужски понятный мне взгляд.
И ведь не таится. Не прячет своё пламя от Киры, от ее братца с сестрицей. Да ни от кого.
Скверно. Палыча надо срочно отрезвлять. Сразу после собрания.
- Екатерина Валерьевна, что у нас на данный момент по судебному процессу? – перешел Павел Олегович от вступительной части к рабочим моментам.
Катя открыла тоненькую папку и пустилась в подробный рассказ, водя карандашиком по строчкам.
Акционеры пялились на нее как приклеенные. А я тихо охреневал.
Я видел заинтересованный прищур Сашки Воропаева всё в ту же, в Катюшину, сторону, и как приподнялся один из уголков его губ.
У Георгия Урядова на похотливой физиономии «старика Козлодоева» было написано излюбленное словечко «ошеломиссимо», щедро сдобренное плотоядно сверкающими глазками.
И даже Милко имел вид обескураженного пришельца с Плутона, заснувшего среди привычных вечных льдов, а проснувшегося на Земле, в центре жаркой пустыни Сахары.
…Ну, ты-то чего уставился, любитель гибких юношей в обтянутых кожаных штанах? В ориентациях заблудился?.. Или позабыл, как совсем недавно помощницу президента Зималетто «ручной обезьянкой» величал?..
…А вы, Павел Олегович, случайно никаких огоньков под седыми бровями не прячете?.. В присутствии супруги?..
От нервного внутреннего смеха меня уже начинало потряхивать. Дурацкие мысли в голову лезли. Например, посетила идея встать и сказать: «Ребята, я, конечно, всё понимаю, но я не для вас старался. А не заткнуть ли вам ваши горящие взоры в те места, на которых вы сидите?..»
А собрание меж тем мирно текло по своему руслу.
Виноградова долго вещала о планах на концертную программу для грядущего показа.
Потом в ее плавную речь воткнулась Кристина с рассказом об ансамбле непальских барабанщиков, который непременно надо доставить к показу чартерным рейсом.
Потом обсуждали, кем расширить список вип-гостей и как сделать так, чтобы бойкая журналистская братия в своих статьях не касалась темы залога Зималетто.
И еще, еще вопросы.
Кажется, ничего в своей жизни я еще так не ждал, как окончания этого бесконечного совещания.
Я спасался своими фирменными лучезарными улыбочками, остроумными репликами по самым разным поводам, а еще привычными художествами в блокноте.
Только на этот раз я почему-то рисовал не симпатичного чертика в трусиках, а злобного лохматого тролля с дубинкой.
И тут приоткрылась дверь в конференц-зал и показалась рыжая голова моей помощницы Шурочки.
- Извините, - пискнула она. – Это очень срочно. Роман Дмитрич, к вам господин Северцев из «Сати-Стайна». Приехал подписать контракт.
- «Сати-Стайн»? – Павел Олегович устремил сначала на Кривенцову, потом на меня заинтересованный взгляд. – Солидная фирма, но у них вроде цены запредельные. И мы можем себе это позволить?..
- Всё дело в том, - опередив меня, подала спокойный голосок Катерина, - что получилось договориться о значительном снижении процента предоплаты.
- Договориться с Северцевым? – поразился Андрей, повернувшись ко мне. – Да это же нереально. Как тебе удалось?.. Когда?!
Опять не успел я открыть рот, как очнулся Вуканович.
- «Сати-Стайн»?! – завопил он и даже подпрыгнул на месте. – Боже, у них фантастический шелк! У них фантастический крепдешин! Я уж молчу про бархат! Европейское качество! Категория люкс! Ромио, ты правда организовал мне ткани из «Сати-Стайна»?.. Ромио! Дай я тебя поцелую!
- Не дам, Милко, - сочувственно улыбнулся ему я. – Прости, морально не готов. К тому же не надо приписывать мне незаслуженную славу. С господином Северцевым договаривался не я, а Екатерина Валерьевна.
- Я всего лишь немного помогла в расчетах, - быстро возразила она, сверкнув в мою сторону своими вишнями. – Господин Северцев был настроен на сотрудничество благодаря долгим и успешным переговорам с Романом Дмитриевичем, так что этот контракт – его детище.
- Ни фига подобного, - уперся я, как упрямый молодой олень, жадно ловя ускользающий взгляд Катиных глаз. – Я мог вести эти «долгие и успешные» переговоры хоть до своего столетнего юбилея – ничего бы с места не стронулось, если бы Екатерина Валерьевна не разложила всё гениально по полочкам с помощью цифр.
- Что-то вы, ребята, увлеклись пинг-понгом, - насмешливо вмешался Воропаев. – Не всё ли равно, чья заслуга круче? Есть контракт – надо бежать и подписывать. Ковать железо, пока горячо.
- В самом деле, - поддержал его Павел Олегович. – Лично я делаю вывод, что оба хорошо постарались. Роман, не заставляй партнера ждать. Собрание мы всё равно уже заканчиваем.
- Конечно, - я поднялся, переполненный и перевозбужденный веселым гневом пополам с восторгом.
…Ну, Катя. Ну, зайчик мой прыткий. Всё-таки приписала мне участие в заключении контракта, и так лихо!
Обалденная девушка.
Моя неожиданная умопомрачительная находка.
Мы сегодня будем вместе. В одной постели, черт побери.
В дверях конференц-зала я на миг обернулся, надеясь всё же поймать ее взор.
Куда там. Естественно, обломился. Катюша мило шепталась о чем-то с Юлианой. И ушком в мою сторону не повела.
Ох, держись, временная победительница. Я уже знаю, как сладко ты мне сдаёшься.

С Северцевым мы пообщались минут сорок, сидя в моём кабинете. После того как поставили подписи на документах, выпили по глоточку коньяка и по чашечке кофе и поговорили о перспективах сотрудничества. Антон Михайлович проявил заинтересованность готовящейся коллекцией, спросил о сроках. Я сориентировал его на февраль и официально пригласил на показ. Мужичок он был хитрый и словоохотливый, пустился в пространные рассуждения о современных тенденциях на рынке тканей, и мне ничего не оставалось, как соответствовать – держать серьезную мину и активно поддерживать беседу.
Наконец, я пошел проводить его до лифта, там мы расшаркались в обмене любезностями, обменялись рукопожатием и распрощались, довольные друг другом.
С чувством выполненного долга я отправился в кабинет моего друга и президента, понимая, что совещание давным-давно закончилось. Да что тут понимать – жизнерадостный смех Кристины раздавался со стороны бара, перемежаемый говорком Милко, так что сомневаться не приходилось – участники собрания разбрелись кто куда.                           

Жданов стоял в своём кабинете у окна и был красиво освещен мягким зимним солнцем. Смотрел на распахнутую дверь каморки, в которой – я увидел издалека – царил беспорядок. Стол сдвинут, папки грудой, монитор отсутствует.
- Не понял? – озадаченно среагировал я на кавардак.
- Катя переезжает в бывший кабинет Ветрова. Женсовет и Федор ей помогают, - пояснил Андрей. И почти без паузы добавил: - Ромка, она согласилась.
- На что? – не врубился я. - Переехать в кабинет Ветрова?
- Нет. Согласилась встретиться со мной вечером.
…Усвоив информацию, я присел на край президентского стола. И улыбнулся.
Вот такая дурацкая моя натура – я на всё улыбаюсь. Самая первая непроизвольная реакция. Мне кажется, я разулыбаюсь, даже если у меня перед носом помашут гранатой с выдернутой чекой. Я и тут найду что-то крайне забавное.
- Да ты что? – я неспешно скрестил руки на груди и чуть сощурился, глядя на друга. – Ты отважился повторить приглашение? Да ты артиллерист, Палыч.
- Знаю, я сначала должен был спросить у тебя, что удалось выяснить, - он оторвался от подоконника и взбудораженно зашагал по кабинету. – Но я не сдержался. Мы остались здесь с ней вдвоем, и…
- И?.. – миролюбиво подтолкнул я к продолжению.
- И как-то само у меня вырвалось.
- Что именно вырвалось?
- «Катя, давайте вместе поужинаем».
- Хм. Вот умеешь ты, Жданов, предложение сформулировать. А она?
- А она подумала и ответила: «Давайте».
- Подумала, значит. И долго думала?..
- Да нет, недолго, - Андрей взирал на меня с какой-то малоосмысленной, ошеломленной радостью, будто не верил своему счастью. – Я даже не ожидал, что всё получится так легко. Ну, а как ты поговорил с ней в пятницу?..
…О, Палыч. Как я поговорил с ней в пятницу. Уж так я с ней поговорил…
Прижав тыльную сторону кулака к губам, я стал смеяться.
Этот смех грозил порвать меня на тысячу кусочков и размести их по этажам.
Я просто пропадал с этого смеха, как над гениальными комиксами Херлуфа Бидструпа.
- Ты чего? – ошалел от моего веселья Жданов.
Но даже если б я был способен ответить, то не успел бы – в кабинет ворвалась бригада грузчиков в лице женсовета, с Катей во главе, и Федьки. Вместе с ними вломился такой гвалт, словно это был переезд передвижного цирка со зверями.
Коротков схватил компьютер и настольную лампу, девушки разобрали папки и канцпринадлежности и веселым табором вывалились из кабинета столь же стремительно, как и ввалились.
За это время я сумел перестать смеяться. Я взял графин с Палычева стола и сделал несколько глотков из горлышка.
- А в стакан наливать не пробовал? – недовольно осведомился Андрей.
- Пробовал, - я закашлялся, захлебнувшись. – Не понравилось. Драйв не тот. Люблю нарушать правила приличия.
- Да я в курсе, - усмехнулся он. – Как с Катей-то поговорил – не расскажешь?
- Никак, – я хладнокровно поставил графин на место. – Она отказалась откровенничать. Видимо, пооткровенничает она с тобой, Жданчик. Тет-а-тет. Кстати, а ты определился – что сам-то ей будешь говорить? Предложишь встречаться? Предложишь луну с неба? Гнездышко для свиданий на Мальдивах? Или сразу руку и сердце?..
- Ничего не знаю, - раскаленный эмоциями Палыч взъерошил волосы. – Ничего не планирую. Какое-то безумие. Со мной такое впервые. Я ведь осознаю, что рискую отношениями с Воропаевыми, целостностью компании. Но мне всё равно.
- Браво, - похвалил я. – Тебе идет ныряние с головой в стихию страсти. Это ведь страсть – я правильно понимаю охватившее тебя природное явление?..
- Боюсь, - медленно проговорил Андрей, – это что-то большее.
- Ууу… - я поднял ладони вверх, показывая: сдаюсь. Пред такой высотой и трепетностью – сдаюсь, дабы не осквернить торжественность момента своими ехидными улыбочками и брызжущим из глаз весельем.
- Малиновский, - вздохнул мой друг, правильно оценив мой жест и выражение лица, - вот как с тобой о серьезных чувствах разговаривать? Ты опять ржешь, чурбан непрошибаемый.
- Никак, - легко подтвердил я. – Никак со мной о серьезных чувствах не надо разговаривать, я, как поручик Ржевский, обязательно всё опошлю. Кстати, анекдот в тему. Дама спрашивает у поручика Ржевского: «Поручик, вы когда-нибудь любили?». – «Конечно, сексом занимался, и не раз!» - «Нет, я имею в виду нечто возвышенное!» - «Да-да, однажды было-с – на колокольне-с!»
- Я тебя умоляю, заткнись! – простонал Андрей.
- Всё-всё, - сжалился я над его богатым и смятенным внутренним миром и оторвал себя от стола. – Понял. Осознал. Раскаялся. Ушел.
- Обедать поедем? – окликнул меня Жданов в спину.
- Я в спортклубе обедаю, - бросил я на ходу. – С Лебедевым договорился.

…Вылетел в приемную, выдохнул.
Так. Спокойно.
Я абсолютно спокоен.
За своим столом сидела и кисла, дуясь на весь мир, несостоявшаяся мать моего ребенка Виктория Клочкова. Она вяло щелкала мышкой, пытаясь сложить пасьянс, но даже с пасьянсом у бедолаги дела обстояли хреновее некуда.
Я быстро присел к ней на стол, потом перегнулся через него – чуть ли не лег, и азартно подсказал:
- Даму на короля, девятку на десятку. Не видишь, что ли? Викуся, очнись! Жизнь прекрасна и удивительна.
- Для кого как, - буркнула она. – Не все такие счастливчики, как ты!
- Счастье, - широко улыбаясь, поделился я, - это не характеристика обстоятельств, это характеристика самого человека. Хочешь, подскажу один из рецептов шикарного настроения? Идешь в туалет, рисуешь на зеркале помадой страшную рожу. Внизу подписываешь: «Вика К.». Потом бежишь, вся из себя возмущенная, и жалуешься Урядову на оскорбление твоей чести и достоинства. Ну и остаток дня наслаждаешься сыскными действиями Георгия, наблюдаешь, как он допрашивает и стращает женсовет в поисках твоего обидчика.
- Гениально! – ахнула Виктория и расцвела у меня на глазах.
- Вообще-то это просто пример, как разнообразить серые будни, - рассмеялся я. – Ты можешь придумать что-нибудь и пооригинальней. Главное – не дай себе засохнуть.
- Ох, Ромочка, - вздохнула она и скользнула по мне одобрительным взглядом. – Я бы так хотела вернуть то время, когда мы были вместе. Ты такой… такой…
- Я такой, - весело прервал я ее. – Я знаю. Сам от себя в восторге.
Я чмокнул ошалевшую Викулю в краешек губ, покинул ее стол и направился в свой кабинет.
Мне казалось, что я высекаю искры, что они сыплются с меня, как с оборванных проводов.
Вот прикоснусь к чему-то картонному или деревянному – и подпалю к чертям.
Но это от неожиданности.
Ну, не ожидал. Бывает.
Ничего страшного. Всё в порядке.
В своём кабинете я срисовал взглядом оставленную на столе после встречи с Северцевым бутылку коньяка. Отвинтил крышку, сделал пару глотков.
Далее я задумчиво уставился на экземпляр подписанного с «Сати-Стайном» контракта. Взял его, пробежал глазами по строчкам. Дошел до пункта с расчетами. Тридцать процентов предоплаты в течение недели со дня подписания.
Я улыбнулся, глотнул еще коньяку и отправился с контрактом в руках в бывшую обитель Ярослава Ветрова, а ныне – гнездышко Екатерины… Эпитеты По Которой Закончились.

В кабинете финансового директора звенело и хихикало женское царство, от которого уже благоразумно смылся Федька.
Тропинкина возвышалась на подоконнике и воевала с жалюзи.
Шура с Амурой протирали пыль с безделушек.
Таня и Светлана расставляли папки по полкам.
Катя, скинув туфли, стояла на журнальном столике и водружала на стену картинку – портрет грустного клоуна.
При моём появлении девушки, естественно, обратили внимание на мою персону.
- Екатерина Валерьевна, - произнес я трагическим тоном. – А ведь я вам доверял. Безоговорочно.
- Что случилось? – искренне встревожилась она и посмотрела на документы в моих руках.
- Вы оговаривали с Антоном Михайловичем сроки внесения предоплаты?
- Конечно. Неделя с момента подписания.
- А почему меня не поставили в известность? Я же даже не остановился на этом пункте. Подписал не глядя.
- А что вас смущает, Роман Дмитрич?..
- Милые дамы, - обратился я к таращащимся на нас женсоветчицам, - ничего, что мы тут конфиденциальный финансовый вопрос обсуждаем? Мы вам не мешаем?..
- Нет, совсем не мешаете, - ляпнула недогадливая Татьяна.
- Он намекает, - хмыкнула с подоконника Мария, - а не пошли бы мы отсюда на фиг.
- Маш, - торопливо упрекнула ее Света, - ну, так понятно – документы высшей категории важности! Мы уже уходим, Роман Дмитриевич.
- Это ненадолго, - кивнул я Локтевой, мысленно пообещав организовать ей хорошую годовую премию.
Дамочки засуетились, засобирались и одна за другой ретировались из кабинета.
А Катюша так и осталась стоять на журнальном столике в капроновых колготочках. Расставив почему-то ступни в забавной, хотя и изящной, балетной позиции. Дивное платьице садистски подробно обрисовывало фигуру. Самые манящие губы на свете зафиксировались в растерянной улыбке. Вишневые глаза лучились солнышком.
- Что вас смущает? – повторила она в недоумении.
- Неделя, - я медленно подошел к ней ближе, - это крайне мало. К тому же предновогодняя неделя. А закрытие коммунальных долгов? А премии сотрудникам? А взносы по кредиту? Слишком большая нагрузка.
- Всё учтено, - тихо сказала Катя. – Всё до копейки. Показать график платежей?..
- Покажи, - почти шепнул я в ответ. – Покажи мне этот чертов график. Немедленно. Помочь спуститься?..
…Сейчас, сто процентов, ответит: «Сама справлюсь, Роман Дмитрич».
- Помоги, - напрочь поломала мучительница мои ожидания.
Я протянул руки и снял ее со столика. Но дистанцию от лица к лицу держал. Сантиметров в пятнадцать.
- Ушам не верю, - вкрадчиво улыбнулся я. – Мы на «ты»?
- Так никто ведь не слышит, - спокойно пояснила Катюша и тоже открыто мне улыбнулась.
У меня что-то взорвалось в голове. Бешено затрепыхалось в грудной клетке сердце.
Я ощутил ее запах. Ее мягкость. Уловил течение ее крови по венам. Поймал ее дыхание.
Дикий зверь, обезумев, рвался из меня наружу. Но я железной волей его не выпускал.
- Значит, ты уверена, что всё под контролем? – продолжил я шептать, приблизившись к ее уху.
- Ты о чем?..
- Я о выплате тридцати процентов «Сати-Стайну».
- Конечно, я уверена. А иначе по какому праву я бы заняла этот кабинет?..
- Логично, - согласился я. – А по какому праву ты идешь на свидание со Ждановым?
…Я специально столь резко сменил тему. Я не собирался давать ей возможности опомниться. И не спускал безжалостно прямого взгляда с ее лица. Ни малейшее изменение в его выражении от меня не ускользнет.
- На свидание?.. – изумилась она с потрясающей правдоподобностью.
И легко рассмеялась. Высвободилась из моих рук, подхватила с пола туфли и села в кресло. И принялась их надевать.
- Ты это как-то по-другому называешь? – вежливо осведомился я.
- А вот интересно, - сердито произнесла Катерина, - вы про всё про всё друг другу выкладываете?..
- Разумеется, нет. Просто Жданов обмолвился, что вечером занят. Идет в ресторан. С тобой.
- Ясно, - сурово кивнула она. – Но это не свидание. Андрей Палыч предложил поговорить за ужином. У него был очень встревоженный вид. Как будто что-то случилось. Наверное, ему нужна моя помощь. И что тут такого?
Пришла моя очередь смеяться. Я присел на стол, скрестив руки на груди, и хохотал.
- Почему тебе весело? – с любопытством спросила Катюша.
- Я ж не виноват, что ты меня веселишь. Встревоженный вид Андрея Палыча – это фишка, достойная «Комеди Клаба». Естественно, у него случилось. Удар критической дозы тестостерона в голову – серьезное происшествие. Объяснить, что такое тестостерон?..
- Не надо, - фыркнула она. – Ты разговариваешь с круглой отличницей – забыл? И пожалуйста, не своди всё к гормонам. Люди состоят не только из животных инстинктов. У них еще интеллект есть. Душа есть. Ну, по крайней мере у некоторых.
…Она смотрела на меня мирно и невозмутимо, не увиливая, не кокетничая, не дразня. И убивала меня этим навылет. Наповал.
- Да он влюблен в тебя – неужели ты не видишь?! – закричал я.
- Тихо, - вздрогнув, Катя оглянулась на дверь. – С ума сошел? Тебя услышат.
Встала и подошла ко мне, стуча каблучками по полу. Глаза, поначалу строгие, вдруг изменились в секунду – заискрились от прыгающих искр. А еще – от головокружительной женственной неги.
- Влюблен? – задумчиво повторила она. – Андрей Палыч?.. В меня?.. Фантастика. Вообще не верится. Тем более – надо пойти и всё выяснить.
- Ты издеваешься?.. – я совершеннейшим образом охрип.
Катюша отрицательно покачала головой, спрятав глаза.
Я всё понял. Был убежден – понял.
- Ты его любишь? – спросил я спокойно. – Он и есть – тот, о котором ты проговорилась в ресторане? Под действием опиумного вина?
Она молчала. Только сильно закусила губу. Именно так она всегда давила в себе какие-то эмоции. Или смех. Или слезы. Или глубокое волнение.
- Ладно, не напрягайся, - мягко сказал я. – Ты не обязана мне ничего объяснять. Всё хорошо.
- Правда? – Катюша медленно подняла ресницы.
- Что – правда?
- Правда всё хорошо? Ты не расстроился?
- Нет, что ты. Я вообще не умею расстраиваться. Это не моё.
- Здорово, - очаровательно улыбнулась она. – Ты такой легкий человек…
- Верно, - я ей тоже улыбнулся. – Пытаюсь преодолеть земное притяжение.
- У тебя получается, - нежно сказала Катя.
Я прикоснулся пальцем к кончику ее носа, как это делают с расшалившимся ребенком.
А потом я двинулся прочь, ощущая, что у меня какое-то дурацкое, ватное, потерявшее способность к координации тело. Как у Винни Пуха, набитого опилками.
В этой опилочной массе отсутствовала сердечно-сосудистая система, и я успел подумать, что это идеальный, совершенный организм, крепко защищенный от инфаркта, инсульта, кардиосклероза, миокардита, аритмии, стенокардии, экстрасистолии и прочих прелестей. 
- Рома, - окликнула меня Катя.
- Да? – я обернулся.
Она вдруг стремительно приблизилась ко мне, стоящему уже у выхода, и заглянула мне в глаза. В ее взорвавших мой мозг вишнях опять что-то дрожало и переливалось. То ли шальное, то ли отчаянное. То ли просто – солнечный отсвет от оконного стекла.
- Ты хорошо провел выходные?..
Наипрелестнейший вопрос!
- Превосходно, - ответил я, интимно понизив голос. – Очень плодотворно. Ну, как обычно. И подмигнул ей.
- Молодец, - вспыхнула она улыбкой.
Быстро поцеловала меня в щеку и столь же стремительно выпихнула вон. И даже дверью за мной грохнула.
…У меня была цель – дойти до своего кабинета, взять пальто, сообщить Шуре, что в гробу я видал компанию Зималетто на оставшийся рабочий день, и покинуть здание.

4

…На следующее утро я проснулся от звона церковных колоколов в чугунной голове. Они наяривали так остервенело и трагически, как будто справляли по мне тризну.
Мне казалось, что меня отпевает толстый батюшка в черной рясе, машет надо мной кадилом, и едкий дым медленно наполняет пространство, затягивает, как черный лес – туманом, и уже не видно ни зги.
Это был такой противный дым, что в конце концов я от него чихнул. И тут же удивился: разве покойники чихают?..
Я открыл глаза и понял, что за запах меня раздражал – это была пепельница с окурками на прикроватном столике. Давал же себе слово не курить в спальне!
Так, стоп. Я в собственной спальне, в собственной постели. Теперь надо выяснить – один или кто-то лежит по правую руку.
Я осторожно повернул гудящую голову и вздохнул с облегчением – один.
Но это опять же мало о чем говорит. Минувший вечер как-то прочно стерся из памяти. Ну, то, что перебрал – понятно, и к доктору не ходи. Но где и с кем?..
Пойдем по порядку. Обедать поехал в спортклуб. Там были Пашка Лебедев, Генка Чубаров, еще ребята из футбольной команды. Мы просто обедали и разговаривали. Ну да, и ржали. Там, где я, всегда много ржут, моя вторая профессия – массовик-затейник.
Дальше… А! Выяснилось, что у Володи Борисова годовщина свадьбы. Мы стали поздравлять и требовать, чтобы он проставился. И это было часа в четыре дня.
Часть ребят от нас откололась и побежала по своим делам. А оставшиеся во главе с виновником торжества Борисовым поехали… куда-то поехали.
Ну правильно, в ресторан «Фондю-стан», любимое заведение Володьки. Цивильный ресторан с прекрасным концертным сопровождением. Да не мог я там так набраться, не та обстановка! К тому же, кажется, Борисов вскоре собрался домой, помчался за цветами жене – всё-таки годовщина.
Но кто-то еще со мной оставался, человек пять, и среди них точно был Пашка Лебедев. Насчет остальных – сомневаюсь.
И что было дальше – хоть убей, не помню.
Значит, логика проста – надо звонить Пашке Лебедеву. А то мало ли что. Может, я пол-Москвы разнес и мне элементарно из дома нельзя выходить. Сразу в «Лефортово» утрамбуют.
Я приподнялся, морщась от головной боли, поискал глазами мобильник. Слава богу, аппарат оказался целым и даже не разряженным. Перво-наперво я глянул на время – половина девятого. На работу уже опоздал, да и хрен с ней.
Набрал Пашку.       
- Салют! – захохотал он, услышав мой голос. – Ну что, жив, бык-производитель?
- Вот что-то мне совсем не понравилось, как ты меня назвал, - я насторожился. – Как-то я, знаешь, не готов стать быком. Тем более – производителем.
- А кто вчера с коровами на ферме пил вискарь? – пуще прежнего развеселился Лебедев. – Я, что ли?
- С коровами на ферме? – я похолодел. – Слушай, кончай разыгрывать. Не первое апреля!
- Малина, ты че, реально ничего не помнишь?!
- Помню! – бодро заверил я. – Мы были в «Фондю-стане». Там нет никаких коров, и быков тоже, это определенно!
- Я с тебя тащусь! – покатился Пашка. – А главное, что меня в тебе поражает – ну ни фига ведь пьяным не выглядел. Практически до самого финала! А хлестал – как верблюд в пустыне из родника. Как с цепи сорвался!
- Ну да, - вздохнул я, почесывая затылок, - идиотское свойство организма. Вся дурь внутри, а внешне – огурец. Ты давай не пугай меня. Мы сидели вполне нормально в «Фондю-стане»…
- Да забудь ты уже про «Фондю-стан»! Это когда было – в самом начале вечера. Считай, на заре человечества. Потом Володя, Игорь и Саня откололись, мы остались вчетвером. И ты кинул клич – едем в «Трясогузку»…
- Я кинул клич?..
- Ну, разумеется, ты! Всех поднял, всех завел, всех и привез!
- Я что, за рулем был?
- На тот момент – да. Кстати, машина твоя так там и торчит, возле «Трясогузки». Но не боись, охранник присмотреть обещал, я договорился…
…Мда. «Трясогузкой» именовался самый известный и скандальный стриптиз-клуб в Москве.
- Так, - я провел языком по пересохшим губам. – Поехали в «Трясогузку», допустим. А при чем тут коровы? Они там вокруг шеста вертелись? Новый аттракцион, что ли?..
- Не, - Пашка угорал надо мной с превеликим удовольствием. – Возле шеста вертелась Любочка по прозвищу Анаконда. Девочка – суперкласс.
- Точно. Анаконду помню, - оживился я – в голове и впрямь что-то шевельнулось.
- Еще бы. Ты потребовал с нее приватный танец.
- О боже мой…
- Да не для себя потребовал – для Чубарова! Тебе показалось – у Генки рожа не слишком веселая, и ты решил его таким образом взбодрить. Но Любочка потом всё равно уселась на колени именно к тебе, к заразе. Сказала, что согласна с тобой и так. За счет заведения.
- Я что, воспользовался?..
- Нет, как ни странно. Любочка взгрустнула и стала плакаться тебе на жизнь. Что никак в Москве жильем не обзаведется, а мотается за сто километров из деревни Кривой Вал, где в совхозе работает телятницей ее матушка…
- О нет… - я схватился ладонью за лоб, взъерошил волосы.
- О да, Малиновский, - безжалостно хихикнул Лебедев. – Ты заявил, что мы все едем в Кривой Вал провожать Любочку до ее матушки, и вызвал микроавтобус. В него ты впихнул Любочку, нас с Чубаровым и почему-то официантку Олю, она мимо нашего столика проходила…
- О господи…
- Во-во – так бедная Оля и взвизгнула: «О господи!». Когда ты ее на руки поднял прямо в зале… А она в фартуке была и с бокалами. Бокалы, на хрен, все попадали и разбились, но ты бой посуды оплатил. В тройном размере…
- Паш, скажи, что ты врешь.
- Смирись, Ромка. Ты был неимоверен. Так Оле и заявил: «Деточка, эта пыльная работа не для тебя. У тебя бледный вид. Надо срочно на свежий воздух. Поехали на ферму в Кривой Вал пить молоко!»
- Она что, вырваться от меня не могла? – ужаснулся я, осознавая, что еще, оказывается, и силу применял.
- Может, и могла, - заржал Пашка. – Но как-то, знаешь, не захотела. В автобусе ты с ней сидел в обнимку и пел «Прасковью». Вернее, орал на всю ивановскую.
- И почему меня никто не пристрелил? – задал я страдальческим голосом риторический вопрос. – Слушай, Лебедь, не тяни, переходи к ферме, я уже морально ко всему готов. Хотя всё-таки надеюсь, что к коровам я не приставал.
- Ты с ними за жизнь философствовал. Коровы охренели, естественно. Только представь – вместо привычной доярки в платочке явился пьяный симпатяга с бутылкой, сел прямо в кучу сена и заявил: «Женщины, вы самые коварные существа на свете. Ну почему я не гей?»
- Так и сказал? – я похолодел и вспотел.
- Да собственными ушами слышал! Сам обалдел! А прикинь, как обалдели коровы. Это откуда из тебя такой бред бредовый попёр, а?..
- Пьян был, - буркнул я. – В дрезину. Ничего не помню. Что ты от меня хочешь?
- Да я-то, собственно, ничего не хочу, а вот буренки остались заинтригованными, -  насмешничал Лебедев. – Потом ты им долго втирал потрясающую ахинею. Про то, что ты по жизни – секс-машина и секс-тренажёр. Что именно таким тебя и желают воспринимать, а ты идешь навстречу пожеланиям. Что сердца у тебя нет – отсутствует за ненадобностью, а в качестве компенсации мужского гормона – тройная доза.  Потом ты пошел и каждую коровку потрепал по морде. Повторяя: «Ведите себя прилично, девушки. Вам еще детей рожать». Короче, Малиновский, если в совхозе деревни Кривой Вал упадут надои, это будет на твоей совести.
- Пойду застрелюсь, - мрачно сказал я. – Раз никто из вас, гады, этого не сделал!
- Это ты, Ромыч, брось, - хохотал Пашка. – Ты нам нужен живой! Такие, как ты, превращают этот скучный мир в яркий праздник. Так что давай – береги себя. Здоровье у тебя, конечно, могучее, но…
- Спасибо, Паш, - вздохнул я. – Вот этот последний совет – очень дельный.
Я распрощался с приятелем и отшвырнул от себя одеяло. Злой, как чудище доктора Франкенштейна.
…Ну всё, Малиновский, комедиант хренов. Теперь ты хорошенько за себя возьмешься.
Никакого алкоголя. Месяц – без алкоголя. Как минимум! Включая новогодние праздники, остолоп!
И сегодня же вечером – в тренажёрку. Три часа железо будешь тягать. Три часа, без продыху, клоун!
…Я загнал себя в ледяной душ. Терпел, сцепив зубы, хотя это было невыносимо.
Потом выпил две таблетки растворенного в воде аспирина. Следом – крепкий кофе без сахара.
Через полчаса был свеж и бодр, без единого следа похмелья.
Да, здоровье пока не подводит. Хоть панельные блоки на мне перевози. Значит, буду держать форму, если так и желаю остаться самым неуязвимым на этой планете.

Когда я вырулил на Кутузовский проспект, что означало неумолимое приближение к месту драгоценной работы (чтоб ее!..), завопил мой мобильник.
Жданов.
Хм. Иди-ка ты, Палыч, к черту.
Я сохранял невысокую скорость, держась аккурат за бетономешалкой, - обгонять не стремился, признаков раскаяния за то, что свински опоздал, не ощущал.
Телефон усердно продолжал пробивать мне мозг настойчивостью. Надо мелодию сменить, а лучше вообще на виброзвонок поставить. Услышу – вам повезло, не услышу – ваши проблемы.
После поворота аппарат заглох, но буквально секунд на тридцать. И пиликанье возобновилось.
Какой ты, мой друг, неугомонный. Жаждешь поставить меня в угол как опоздавшего? Или тебя распирает рассказать о вчерашнем свидании с Катенькой?..
Ага, спешу и запинаюсь. Умираю, как хочу тебя послушать. Уже уши на плечах разложил в нетерпении!..
Какое бы дело срочное себе придумать, чтобы свалить по-быстрому из офиса?.. Самойлова уже не приплетешь (интересно, вылечился от икоты?), по другим моим партнерам фантазия не прокатит – они все иногородние, в «Фэшн-галерее» я уже был и уже по ней отчитался.
Дьявол!..
Я подъехал к Деловому центру прямо под мелодию из мобильника – так и наяривала, даже на время умолкать перестала.
Да ты маньяк, Палыч. Или у тебя палец на кнопке вызова застрял? Судорогой свело, что ли?..
О! А может, сразу Жданову сказать, что я иду на производственный этаж разбираться с накладными на новое оборудование?..
Точно! Там проблемка какая-то была, и Андрей просил меня подключиться – сам не успевал. Ну и мне потом стало не до того.
Отлично. Я отправляюсь на производственный этаж и там потеряюсь в цехах и коридорах. Среди светлых косынок девочек-швей. Мне там самое место!
Я взял надрывающуюся трубку и рявкнул в нее:
- Уголовный розыск, отдел преступлений на сексуальной почве. Слушаю вас!
- Малиновский, - не менее грозно рыкнул Андрей в ответ, - ты в прятки со мной играешь? А давай я тебя уже найду, а?!
- Давай, - весело согласился я. – Как только найдешь – я твой. А не найдешь – то я в шкафу.
- Ром, тебе не кажется, что ты слегка обнаглел? Вчера смылся в разгар рабочего дня. Сегодня тоже не понять где шастаешь. Ничего, что я твой работодатель и зарплату тебе плачу?
- А ты меня уволь, Палыч, - восхитился от идеи я. – По статье, как злостного нарушителя. Чтоб другим неповадно было.
- Малина, я не знаю, какая тебя бешеная собака укусила, - мрачно сказал он, помолчав. – Но советую появиться в офисе. Настоятельно советую.
- Да я уже здесь, - гордо сообщил я, выбираясь из машины. – Иду на производственный этаж выяснять, что там не так с новым оборудованием. И заметь – я даже не требую за это письменной благодарности на доске почета.
- Ром, это не горит. Поднимайся ко мне, разговор есть.
…Ну, так я и знал. Меня поджидает, клацая наручниками, третья часть Марлезонского балета. А может, и другой жанр. Может, мексиканская мелодрама про то, как наследный прЫнц Луис-Альберто добился расположения гордой Марианны.
- Подождешь, - сурово вынес приговор я. – Дело прежде всего. Бардак с накладными – это очень плохо. А если нам брак всучили, а мы тянем с предъявлением претензий? Не разгребемся потом! Вот сейчас пойду и порву начальника производства. Куда, к чертям, смотрели его глаза? Короче, жди меня, Палыч. И я вернусь. Только очень жди.
Я надавил на отбой, не дав другу ответить. Скорее всего, взбесил его до основанья.
Ничего, съест и переварит. Не готов я еще к его откровениям.

Вопрос с оборудованием я решил за пять минут. Оказывается, ничего фатального, всего лишь напутали с документами при приеме товара. Я велел подобострастно суетящемуся передо мной Ивану Васильевичу оформить всё как полагается и отправился в цех к девчонкам.
Там меня овеяли теплом, лаской, кокетством, смешочками и переглядками. Поили чаем и угощали сладкими булочками.
Фонтан моего обольстительного остроумия было не заткнуть. Я купался в привычной стихии, в которой чувствовал себя царь-рыбой, идущей на нерест, сияя плавниками.
Прервал моё безмятежное плавание по волнам звонок от Шурочки.
- Роман Дмитрич, а где контракт с «Сати-Стайном»? – спросила она обескураженно. – Я же в папку подколоть должна, а его нету.
- Как нету? Ищите у меня на столе.
- Да всё обыскала, всё перерыла!
- Не может быть, - встревожился я. – Он был там, я его никуда не…
И тут дошло. Вот черт. С этим контрактом я вчера явился в кабинет к Кате. А потом про этот контракт я уже ничего не помнил. Началась какая-то дурацкая черная преисподняя, от которой я желаю избавиться. Навсегда.
- Шура, зайдите к Екатерине Валерьевне, - сухо попросил я. – Документ должен быть у нее. Причем сделайте это немедленно, не дай бог затеряется. Там же кавардак в связи с переездом. И сразу же перезвоните, когда найдете, чтобы я был спокоен.
- Хорошо, Роман Дмитрич, только Катя еще не вернулась, она птичку хоронит, - обыденно доложила Кривенцова.
- Чего? – не понял я. – Кого хоронит?
- Воробья, - Шура шмыгнула носом. – Он был с пораненным крылом и умирал. Его Катя в птичью лечебницу возила на такси, да не довезла. А теперь хоронит.
- Бред какой-то, - вырвалось у меня в замешательстве. – И где происходит погребение?
- Да там, за зданием, в аллее. Но она скоро вернется, не переживайте. Найдем контракт.
- Спасибо, - машинально откликнулся я.
Ощущал, что растерян, выброшен на берег из теплого и безопасного моря и чудовищно этим фактом разозлен.
Да что за идиотизм!..
Однако вернуться в ласковые беззаботные волны не получалось. Девочки нежно ворковали надо мной, а я будто оглох и ослеп.             
- Несравненные мои, - я поднялся и подхватил со стула пальто, - я бы не расставался с вами вовек, но надо идти.
Получил от милых нимф целый град горячих чмоканий и направился к лифту.

Катю я нашел в аллейке под березой. Уже закончив печальную процедуру и выпрямившись, она счищала с варежек снег. Вся какая-то тихая, простенькая, без лоска. Волосы гладкие, чуть растрепавшиеся. Венчики ресниц бросали тени на бледное лицо. Стая пацанов с воплями гоняла по аллее туда-сюда, и совершеннейшим диссонансом к их громкоголосому задору Катюша была неподвижной и неслышной, как сияющая белизной береза над ее головой.
- Кать, - мирно окликнул я.
Она подняла на меня глаза. Никаких изменений в выражении лица. Только поинтересовалась:
- Что ты тут делаешь?..
Ни малейшей игры, ничего притворного. Нас никто не видит и не слышит – значит, мы на «ты». Простая логическая цепочка из двух звеньев.
- Шура мне рассказала о случившемся, - я подошел ближе. – Ты очень расстроилась?
- Глупо, конечно, - Катюша кивнула с грустным спокойствием. – Сколько этих бедных птиц гибнет, особенно зимой. Но понимаешь, он был еще жив. И он на меня смотрел. Таким маленьким круглым глазом. Как будто умолял о помощи. Я узнала адрес ближайшей лечебницы и поехала. И всё просила воробья, чтоб он не умирал, потерпел немножко. Хотя его глазки уже были закрыты. А там, в лечебнице, мне так резко сказали, что птиц с улиц не принимают, только домашних. Потому что у них лимит средств и лекарств.
Катя моргнула, тихо удивляясь – что же это за жестокая планета, на которую она невесть как попала.
Моё горло сковало чем-то жгучим.
- Кто посмел? – яростно спросил я. – Кто посмел так с тобой разговаривать? Адрес клиники? Фамилия врача?! Улицы пойдет мести и забудет о ветеринарной лицензии!
- Рома, не надо. Птица уже мертвая была. Нет смысла, - ответила Катя и опустила руки в смешных, мокрых от снега варежках.
Я обнял ее, прижал к себе. Дышал как-то странно – как через нагромождения каменистых глыб продирался. Гладил девушку по голове. Гнев в горле продолжал клокотать.
- Проучить всё равно не помешало бы, - негодующе продолжил я. – Был бы жив воробей и предложила бы ты им деньги – забегали бы сразу, и средства бы нашлись, и лекарства. В хреновом мире мы живем, Катюш.
- Ага, - согласилась она и философски вздохнула.
Господи. Дурочка несусветная, ребенок. Но аромат!..
Аромат моей женщины. Аромат моей сладкой, необъяснимой тайны.
Волчий капкан какой-то.
Катерина мягко освободилась из моих объятий, озабоченно глянула на наручные часики:
- У меня столько дел, всё запустила. Обещала Андрею Палычу банковский баланс, а сама… Надо возвращаться. Пойдем?..
И первая побрела по аллейке в сторону Делового центра.
…Банковский баланс для Андрея Палыча. Для драгоценного Андрея Палыча.
Во мне вмиг скончался духовный брат доброго доктора Айболита, только что горячо сокрушавшийся по поводу безвременного ухода несчастной птички. Вместо него вылез кто-то злющий, черный и угловатый, с замашками бандита с большой дороги.
Я догнал Катю, развернул ее за плечи, стиснув их не грубо, но довольно сильно. И отрывисто спросил, максимально приблизив своё лицо к ее лицу:
- Что у тебя с ним вчера было?..
Она смотрела на меня так, словно абсолютно не уразумела вопроса. Или не верила собственным ушам – что я его задал. Ее глаза медленно наполнялись льдинками, как холодными сверкающими алмазами.
- Роман, ты себя хорошо чувствуешь?..
- То есть вместо ответа ты решила поинтересоваться моим здоровьем? Как мило!
- Пусти, - спокойно попросила Катюша.
- Ответь на вопрос – тогда пущу. Неужели это так сложно?!
Я и не заметил, что сжал ее плечи сильнее и даже слегка встряхнул.
- Не тряси меня! – рассердилась она. – Я тебе не яблоня!
- А яблоню что – трясти полагается?
- Конечно. Чтобы стрясти яблоки и сварить из них компот, - пояснила Катя и вдруг озорно улыбнулась.
…Боже ты мой. Я ничего не понимал в этой девочке-ребусе!
По барабанным перепонкам мне резануло пиликанье мобильника из кармана.
- Телефон, - подсказала Катюша.
- Да мне плевать!
- Возьми трубку. Вдруг это важный звонок. 
Она сняла со своих плеч мои ладони и пошла по аллее дальше, ускоряя шаг.
Я стоял столбом, глядя ей вслед, и мне казалось, что надо мной ржет каждая ветка в этом стылом парке.
Верещанье мобильника сверлило мне виски. Я выдернул аппарат из внутреннего кармана пальто.
Жданов.
- Директор кладбища домашних животных, - с убийственной ласковостью представился я в трубку. – Желаете зарезервировать место?..
- Слушай, неисчерпаемый кладезь остроумия, - с угрозой проговорил Андрей. – Ты достал уже своими идиотскими играми. Я тебя дождусь сегодня или нет?!
- Потерпи еще пару минут, родной, - проникновенно сказал я. – Мы вот-вот с тобой соединимся.
Ну ладно, друг мой заждавшийся. Я иду к тебе. Поговорить. Раз ты так этого жаждешь.

0

6

5

- Гутен таг, майн фройнд! – оптимистично провозгласил я, распахнув дверь в «президентские чертоги». – Выглядишь зер гут! Ищ либе дищ очень-преочень!
И улыбнулся счастливой улыбкой человека, не обремененного ни одной заморочкой. Вообще.
- Супер, - задумчиво прокомментировал моё приветствие Андрей, оторвавшись взглядом от монитора. – Ты что, в немецком публичном доме ночь провел?
- А ты завидуешь, да? – я быстренько присел в кресло напротив. – Эх, где твои молодые годы, Палыч! Прирос ты к этому месту, как плесень к трухлявому пню. А вот, помнится, садимся мы с тобой в самолет с дури, после кутежа в ресторане, и через несколько часов – в Гонолулу, на дивном острове Гавайского архипелага. Шоколадные девушки в бикини на песчаном пляже – со всех сторон. Перманентная эрекция, с которой невозможно бороться! То есть возможно, но только одним, хорошо знакомым нам способом.
- Всё сказал? – терпеливо дослушав, осведомился Жданов, сканируя меня острым взглядом из-под бровей.
- Ну, в принципе, на эту тему я могу говорить бесконечно, - разулыбался я еще шире. – Но так и быть, передаю микрофон тебе.
Я выхватил ручку из стаканчика, нажал на рычажок, выпускающий стержень, и поднес к Палычеву лицу:
- Первый вопрос нашего интервью для зрителей канала «Интим». Андрей Палыч, как прошел вчерашний вечер?.. О, не краснейте, у нас взрослая аудитория. Всех, кому меньше восемнадцати, прогнали от телевизоров. Так что можете говорить смело и без цензуры.
- Хватит паясничать! – разозлился Жданов. Выдрал у меня из пальцев ручку и закинул ее обратно в стакан. – И когда ты только повзрослеешь!
- Зачем? – поразился я.
- Ладно, - вздохнув, покорился он. – Вижу, что никогда. Выслушать ты меня хотя бы можешь?
- Я слушаю тебя.
С улыбкой я не расставался. В расслабленной позе развалился в кресле, нога на ногу, ладони небрежно засунуты в карманы джинсов.
И при этом всё клокотало внутри. Ходило ходуном.
Это был ад несоответствия. Ад раздвоенности. Абсолютно незаметный глазу моего друга.
Да я величайший лицедей всех времен и народов!..
Не успел я полноценно, хоть и мрачно, восхититься своими способностями, как Жданов подбил меня в моём парящем полёте.
- Ромка, - сказал он, выдавая горением взора глубокое эмоциональное потрясение. – Она – особенная. Катя – особенная. Она редкий бриллиант среди груды стекляшек.
…Я уронил голову затылком на спинку кресла и уставился в потолок. Я впился в него взглядом так пристально, потому что именно на нем и решил повеситься. Чтобы никуда далеко не ходить.
И почему на этом долбанном потолке нет крюка?..
- Ты знаешь, - продолжил Андрей, нервно катая в ладонях рыжий шарик, - я понял, что готов ради нее бросить всё на свете. И это мы просто сидели, ужинали и разговаривали. О чем-то милом и несущественном. В ней такая глубина. И при этом – такая простота. Обворожительная девушка, теплый человечек. Малиновский, я ведь с первого дня знал, что она особенная, неповторимая! Я только не мог увидеть ее полностью… Не мог разглядеть!..
В таком ключе Палыч разглагольствовал еще минут пять, даже не подозревая, что только что получил звание «Садист года».
Я слушал его, любуясь потолком и представляя себя висящим на крюке синим и злобным.
Наконец, критическая масса словесного садизма, долбящего мой слух, превысила все мыслимые пределы, и я перебил друга на полуфразе:
- Жданчик, ты хреновый лектор, вещаешь монотонно, однообразно и без развития. Аудитория заскучала. Всё-таки у нас канал «Интим», поэтому следующий сакраментальный вопрос от нашего зрителя Анатолия Новосельцева: а что было после ресторана?..
- Ох, боже мой, - поморщился Андрей. – Кому я тут душу изливаю?.. Нет, я, конечно, привык, что, когда ты говоришь о женщинах, голова в процессе не участвует, но всё же мог бы и поднапрячься – в порядке исключения. Не было ничего, не было! И быть не могло!
Я незаметно выдохнул, быстро облизнул губы, борясь с треклятой наждачной сухостью во рту. Безмятежным тоном полюбопытствовал:
- А ты предлагал?..
- Ну разумеется, нет! – вспыхнул он. – Не в том плане, в котором для тебя сводятся все «предложения»! Но я ясно дал Кате понять, что хотел бы изменить наши отношения. И что я не имею в виду короткую интрижку. И даже про то, что готов порвать с Кирой… тоже сказал.
- А она? – я ощутил, как прыгаю в ледяную прорубь.
Жданов замолчал. Не менее садистски, чем только что глушил меня речевым недержанием. Встал, подошел к окну. Уставился куда-то в далекие дали, излучающие всё то же бледное зимнее солнце.
- Она, - откликнулся он после вековой, чуть не порвавшей меня изнутри паузы, - ответила, что не готова.
- Не готова… - повторил я и понял, что осип.
Но Жданчик этого не заметил или не придал значения. А может, он не слышал меня вовсе. Витал в сложном лабиринте своих эмпирей.
- Не готова к отношениям, - объяснил Андрей. – Она мало рассказывала о себе, но кое-что я понял. Была в ее жизни какая-то тяжелая история. Кто-то ей принес очень сильную боль.
- Когда?.. – насторожился я.
- Давно. Вероятно, еще в студенчестве.
…Это, наверное, тот, который «не Зорькин». Который «конь в пальто» и «тайна государственного масштаба».
- Вот после этого, - задумчиво продолжил Жданов, - Катя и избегает отношений. Признаёт только дружеские.
- Так и сказала?
- Так и сказала. Я думаю, по этой причине она долгое время и одевалась бог знает во что. Пряталась от всех. Своеобразная форма защиты.
…Я сидел и не понимал, что со мной. Я безумно рад или раскатан в лепешку? Ни черта было не разобрать в этой карусели, вращающейся в голове.
- Палыч, то есть… она тебе отказала?..
Андрей оторвался от окна, обернулся, и я увидел сверкающий взгляд молодого тигра, вышедшего на охотничью тропу.
- А я не отступлюсь, - с тихим вызовом заявил он.
…Я мысленно сосчитал до пяти. Посмотрел на потолок и опять не обнаружил там крюка. Вспомнил десять других способов самоубийства. Вспомнил, какая я сволочь и что на ферме Кривого Вала из-за меня упадут надои. Вспомнил, что я самый неуязвимый парень на этой мудацкой планете. Еще раз сосчитал до пяти. И вежливо попросил:
- Поясни, будь добр. Что значит – ты не отступишься? Собираешься брать Катю измором?
- Не так грубо и примитивно. Катя никому не верит, и мне в том числе. Но я чувствую, что я ей небезразличен. Чтобы она доверилась мне, я должен совершить поступок. Реальный поступок.
- Какой?
- Я расстанусь с Кирой. Официально.
- Ты… Ты готов всем рискнуть? Всем, что имеешь?..
- Ты чем слушал, Малиновский? Да, готов рискнуть, я уже сказал об этом. А как иначе? Как я могу ухаживать за Катей и продолжать жить с Кирой?.. Это же гадко. Вроде как получится с Катей – замечательно, не получится – на худой конец останется Кира? Так, что ли? Нет, это не вариант. Тут либо пан, либо пропал.
- Погоди, - меня как подбросило над креслом, я резко поднялся. – Погоди, Андрей.
- Что погодить?..
…Действительно – «что погодить»? Что? «Иди ты к черту, Жданов, Катя – моя женщина. Правда, потом она окатила меня льдом из-под ресниц, сбросила мои руки со своих плеч и пошла по аллее, не оглядываясь, но ты всё равно, Палыч, не смей к ней приближаться»? Вот так и вломить сейчас другу в лицо, не зная, что думает по этому поводу сама Катя, чего она хочет, согласна ли на разоблачение нашей тайны?..
И чего, в конце концов, Малиновский, ты хочешь сам, какой видишь выход из патовой ситуации, которую ты самолично и бездумно создал?!
- Рома, - с тревогой окликнул меня Андрей, - с тобой всё в порядке?..
Нет!!!
Проорать в ответ милое словечко я не успел – разразился звонками рабочий телефон Жданова, и господин президент погрузился в нудное «бла-бла» по поводу задержки с поставкой фурнитуры. Таким образом, мой рот вовремя оказался заткнутым, и я получил повод покинуть кабинет Андрея, жестом показав ему, что меня тоже ждут дела.

Летя по коридору по направлению к Катиному кабинету, я понятия не имел, что собираюсь ей сказать. Или спросить.
Мне почему-то казалось, что я тут же это пойму – как только распахну дверь в царство богини экономики и финансов, в королевство Екатерины Немыслимой. Вот увижу ее, столкнусь с ней лицом к лицу, опять возьму крепко за плечи – и вмиг всё прояснится, и чехарда закончится.
Я ненавижу чехарду. Ненавижу, когда у меня в голове вместо мозгов переперченный булькающий соус из ста двадцати ингредиентов! И каким-то образом я намеревался с этим покончить, причем стремительно и безоговорочно.
За поворотом коридора я на большой скорости врезался в Короткова, тащившего груду объемных конвертов большого формата. В результате конверты посыпались на пол, Федор издал недовольное поскуливание и нагнулся, чтобы их собрать. Я взялся ему помочь, мрачно процедив:
- Извини.
- Что вы, я ж понимаю. Нервы, нервы, - тут же съехидничал курьер, так и не простивший мне историю с Тропинкиной. И вдруг добавил: - Да вы не переживайте, Роман Дмитрич. Одной девушкой больше, одной меньше – разве ж для вас это проблема?..
Федя что-то еще продолжил говорить, но вмиг осип из-за сдавленности горла, поскольку я рывком подтянул юношу к себе, собрав в горсть ворот его свитерка, и грозно потребовал:
- А ну расшифруй. Быстро.
- Что расшифровать? – испугался Коротков.
- То, что ты сейчас проблеял.
- Да я ничего… я… просто… я…
- Отчетливее, Федор!
- Я просто так ляпнул, от балды!
- Врешь.
- Клянусь! – воскликнул он в таком искреннем недоумении, что сомневаться не приходилось – курьер ничего не знает, в нем всего лишь сработало собачье чутьё. А я отреагировал, как мирно спавший ягуар, которому прижгли хвост факелом.
- Свободен, - ласково сказал я Короткову и понесся дальше, спиной ощущая, как бедолага смотрит мне вслед и медленно приклеивает нижнюю челюсть к верхней.
…В кабинете финансового директора нежно и по-новогоднему пахло мандаринками. И я сразу увидел эти яркие «мячики» мандаринок – несколько штук на столе в вазочке. А рядом с вазочкой сидела сама Катюша. Так забавно – ни дать ни взять школьница на парте во время переменки или уборки класса, когда можно слегка подурачиться, пока строгий учитель не застукал.
Катя лакомилась мандаринной долькой и одновременно с детским восторгом взирала на обложку какого-то буклета.
Едва я ворвался кабинет, как разъяренный тайфун «Шелдон» во Флориду, и с приличным грохотом приложил за собой дверь, Катюша сорвалась с места и повисла у меня на шее с радостным восклицанием:
- Рома, ура!
…Нет, эта девчонка определенно поклялась самой себе отправить меня в милое заведение, набитое Наполеонами Бонапартами и пришельцами из других созвездий.
Она мастерски лишала меня возможности хоть что-то в ней понять и предугадать, сбивала с толку и ставила на лету подножки, сверкая при этом восхитительными безгрешными глазками!
Пока я в очередной раз ошалевал, Екатерина Сокрушительная, повисев на моей шее ровно две секунды, оторвалась от меня и сунула мне под нос буклет:
- Смотри!
- Что это?..
- Ну, смотри, смотри внимательно! Узнаёшь?
…Черт. Мне пришлось заставить своё несчастное зрение сфокусироваться на обложке. Я увидел фото молодого мужчины с длинными светлыми волосами, насмешливым и слегка порочным выражением лица и выразительными серыми глазами. Знакомая физиономия. Дай бог мне проблесков памяти во всей этой свистопляске.
- Ну? Узнаёшь? – нетерпеливо повторила Катя.
- Богумил Плацак, - осенило меня.
- Да! – ликующе подтвердила она. – Владелец одного из самых популярных модных демонстрационных залов в мире! Ты знаешь, как он развернулся?.. Говорят, этот чех обладает каким-то невероятным магнетизмом, даром притяжения. У него хотят выставлять свои коллекции все, включая Дольче и Габбано. В каком году ты пытался завязать с ним контакт? В начале прошлого?
- Где-то в мае, - с трудом припомнил я, пребывая всё в том же состоянии глобальной обескураженности. – Это был мой личный дерзкий порыв, хотя я и осознавал, что это нереально – где Богумил Плацак и где Зималетто.
- Да это был замечательный порыв, Ром! – Катя чуть не подпрыгнула в вихре эмоций. – Богумил Плацак – платиновая пропускная карта в Европу!
- Всё верно, но у меня ничего не вышло.
- Ты просто рано сдался. Ну конечно, он не привык работать с российскими модными компаниями, к нему и так очередь из лиц первой величины… Ну и что! С ним обязательно надо было держать контакт. И ты будешь с ним держать контакт!
- Кать. Что это за фэнтези, а? О чем ты?..
- О том, что я сейчас разговаривала с ним по телефону.
- С кем?.. – проявил я от растерянности тупость высшей категории.
- С Плацаком, конечно! – рассмеялась Катюша. – Набралась храбрости и наглости, вышла сначала на его помощницу, а потом и на него самого. Понимаешь, всё мы правильно делаем – активно торгуем в регионах, медленно, но верно затыкаем финансовые дыры… Но это мизер, это вечный средненький уровень. Пока не засветишься вот на такой площадке, - она ткнула пальчиком в буклет, - выше второго номера не поднимешься. Один выход под логотипом Богумила Плацака – и сразу рывок. Вот когда будет на фото рядом с его лицом лицо нашего Милко – вот это будет прорыв! Слишком много значит имя. Ну что ты так смотришь?.. Да, я всего лишь финансист. Так ведь громкое имя – это и есть финансовый поток. Это тоже математический расчет. Я же изучала рыночные тенденции и что из чего возникает, что тянет за собой шлейф успеха, а что ведет к провалу. И за каждым взлетом – цифры, обычные цифры, выстроенные в закономерной последовательности!.. В общем, Богумил через месяц будет в Москве по своим делам. И он согласился посетить Зималетто.
- Вот так взял и согласился?.. После одного телефонного разговора?..
- Я, конечно, не должна вести переговоры такого уровня, - скромно признала Катюша. – Но я так построила беседу, чтобы она получилась чуть ли не частной, домашней, на уровне рассуждений – а что было бы, если бы?.. Думаю, Андрей Палыч идею поддержит. А поскольку ты начинал завязывать с Плацаком контакты, то ты их и продолжишь. По-моему, это логично!
…А по-моему, я категорически свихнулся и до логики тут – как до луны пешком. Эта девушка потрясающа и непостижима. Она гений креатива. Она прелестный ребенок. Она обворожительная женщина. Она сострадательная птичья сестра милосердия. Она мастер по запутыванию всего, что только можно запутать.
И она преспокойно вернулась к столу, опять села на него и продолжила поглощать мандаринные дольки, с наслаждением высасывая из-под шкурки сок.
- Катя… - угрожающе начал я и сделал шаг в ее сторону.
- Стой! – тут же потребовала Катюша, вытянув вперед ладонь, как преграду. Личико ее стало серьезным-пресерьезным. – Про Богумила я тебе рассказала, теперь второй вопрос. Рома, прости, я вела себя ужасно и непоследовательно. Это потому, что я ни в чем не могла разобраться, плыла по течению. А так нельзя. В общем, я хочу расставить все точки над «и». Мои мысли сейчас заняты работой, карьерой. Мне не нужны личные отношения. Ни серьезные, ни легкие. Всякие страсти и потрясения – не для меня. Они меня смущают, отвлекают и противоречат моим жизненным принципам. И принципам моей семьи. Надеюсь, ты поймешь и не обидишься.
…Секунд пять я возвращал себе способность дышать, двигаться и разговаривать. Катерина глядела на меня миролюбиво и чуть торжественно. И ела мандаринку.
- Ты меня бросила? – грозно спросил я.
- Нет, - убедительно изумилась она. – Как можно бросить того, кто тебе не принадлежал?..
- Зубы заговариваешь? – тихо поинтересовался я. – Это из-за Жданова?
- Ничего подобного, - Катя сжалась в струнку, взгляд похолодел. – Ему я сказала то же самое. Мне не нужны отношения, не нужен… - и запнулась в затруднении.
- Секс, - подсказал я.
- Да, - согласилась она. - Я просто хочу спокойно работать. Как раньше, в команде. Что тут непонятного?
…Действительно. Всё было предельно ясно. Она по принципиальным соображениям сказала «нет» всему мужскому населению этой бредовой планеты. Всем особям сильного пола, разглядевшим или способным разглядеть в ней желанную, вожделенную женщину. Она всех вежливо и ласково послала на фиг, а теперь сидела на столе и невинно трескала мандаринные дольки.
- Милая леди, - зловеще проговорил я после весомой паузы, - один маленький вопрос: зачем отказываться от того, что приносит такое колоссальное удовольствие? И только попробуй сказать, что не приносит!
- Потому что нервотрепки это приносит больше! – выпалила Катюша в ответ. – У меня строгие родители, и я не желаю им врать, вот и всё. И давай закроем эту тему!
- Ты хорошо подумала?..
- Да, да! Очень хорошо!
- Ты принимаешь обет целомудрия на всю оставшуюся жизнь?
- Я не загадываю на будущее, - сказала она, быстро метнув взгляд в сторону. – У меня в настоящем дел невпроворот!
- А почему у меня стойкое ощущение, что ты не говоришь мне правды? – я подошел к ней вплотную, проигнорировав заслоны в виде ладошек, убрав их со своего пути.
- Заешь это глупое ощущение мандаринкой, - дерзко посоветовала она и ловко сунула дольку мне в рот.
…Мандарин был сладким и сочным. Машинально его пережевывая, я был повержен. Опрокинут на лопатки. Не соображал, что чувствую. Только смотрел в Катины глаза. Они были спокойными и веселыми.
- Ром, - произнесла она примирительно, - ну, хочешь, подружимся?..
- Чего?..
- Ты же сам предлагал, помнишь? Я тогда отказалась, а теперь, думаю, зря. Можем попробовать.
- Боюсь, я не сумею дружить с девушкой, которую хочу, - усмехнулся я мрачно.
- Да? – Катюша огорченно вздохнула, прелестно наморщив лоб. – Жаль. Ну ладно, нет так нет. Зато мы вместе будем осуществлять грандиозные проекты, как коллеги. Правда же?.. Кстати, ты так и не похвалил меня за Богумила Плацака. А я старалась.
- Я тебя хвалю, - я обхватил ее лицо ладонями, склонился над ним. – Я тобой восхищаюсь.
- Но трогать меня при этом не надо! – напомнила она сердито.
- Один поцелуй.
- Нет!
- Один. Последний.
- Ни за что!
- Это потому, что я слишком хорошо целуюсь и ты опасаешься за свою принципиальность? – определил я без ложной скромности.
Катерина извернулась, спрыгнула на пол и отскочила от меня, попутно схватив со стола дырокол и воинственно зажав его в кулачке.
Она была такой прекрасной, смешной и разгневанной, что меня колотило от мелкого внутреннего хохота и крупного изумления.
- Катюша, ты задумала двинуть меня этой штуковиной по голове?
- Если вынудишь – двину.
- Всё настолько серьезно?
- А ты рискни – проверь!
- Ладно, верю на слово, - проворчал я. – Ты меня уморила. Подружусь с тобой, так и быть.
- Правда? – Катя глядела на меня всё еще настороженно.
- Правда, правда. Мне нравится, как ты обращаешься с дыроколом. Ты отличный напарник. Мы с тобой можем накостылять каким-нибудь хулиганам на улице, если они к нам пристанут.
- Ром, это не шутка? Не подвох? – спросила она пытливо. – Мы будем друзьями?
- Будем, будем. Не сомневайся, - заверил я многозначительно. – Ну что мне, в самом деле, сексом, что ли, заняться не с кем?.. А настоящая дружба – вещь действительно редкая и ценная.
- Правильно, - поспешно кивнула Катюша.
- Только у меня маленькое встречное предложение, - быстро развил я фантазию. – Давай в конце каждой недели подводить итоги нашего дружеского общения. Будем обмениваться впечатлениями – всё ли теперь каждого из нас устраивает или чего-то остро стало не хватать.
- Рома, - Катя смотрела на меня гневно, но и пару смешливых искорок в ее глазах я заметил, - прекрати меня забалтывать! Я с тобой не шучу!
- Хорошо-хорошо. Еще один вопрос. Жданову ты тоже дружить предложила?..
- Нет. Он мой начальник.
…За сухостью этого ответа я пытался вычислить хоть какую-то смятенную интонацию. Хоть что-то, что позволило бы мне заглянуть в ревностно охраняемый от всех внутренний мирок моей непостижимой мучительницы.
Но всё тщетно. Ничего, кроме ровного голоса и ясных, как чистота всего мира, глаз-вишенок.
- Ром, - тихо добавила Катя, - не спрашивай меня больше ни о чем. Пожалуйста.
- А разве друзья не должны быть откровенны друг с другом? – коварно возразил я. – Разве у них есть друг от друга тайны?..
- Подловил, - умильно вздохнув, признала она. – Я с тобой пооткровенничаю, честно-честно. Когда придет время.
- Обещаешь?..
- Обещаю.
- Дай лапку, - с улыбкой попросил я и протянул ей ладонь.
- Зачем?..
- Затем, что у друзей так принято.
Еще чуток поколебавшись, она смело протянула мне руку, и я ее пожал.
...Господи, какой дружок-то у меня славный объявился, обалдеть. Умненький, надежный, милый. С добрым сердечком. С блестящими идеями. Прикольный, нескучный, храбрый. Не зануда, не ханжа, не нытик. Стойкий оловянный солдатик.
- Кать, ты классная, - сказал я с нежностью.
- Ты тоже, - она от души мне улыбнулась. Ее явно обрадовали мои слова.

…Потом я куда-то пошел.
Пути не запомнил, но обнаружил себя в баре сидящим на табурете. Бармен спросил, чего я хочу.
- Цианистый калий завезли? – спросил я угрюмо.
- Нет, - перепугался юноша.
- Черт знает что, - я щелчком отправил со стойки в полет зубочистку. – Что за бардак у нас с поставкой товара?
- М-может, виски со льдом? – промямлил бедняга, ошалело хлопая ресницами.
Я вспомнил, что утром дал себе слово завязать с алкоголем минимум на месяц, и решил, что слово своё сдержу. Попросил черный кофе и тут же им обжегся, сделав слишком большой глоток.
Да что, собственно, случилось?..
Ничего не случилось.
Три встречи с одной и той же партнершей по сексу – это всегда и было моё «среднее арифметическое». Идеальная доза.
Потом приходилось то отключать телефон, то «уезжать в Гонолулу», то придумывать дикую занятость по работе. В особо тяжелых случаях это заканчивалось скандалами, криками, визгами и потоком слез.
И вдруг – с ума сойти, чудо расчудесное. Девушка мирно предложила мне остаться друзьями. Сама!..
Умница. Чуткий человечек.
Она организовала мне контракт с Северцевым. Организовала грядущее сотрудничество с Богумилом Плацаком. Это фантастика. Это бесценный подарок!
Да я везунчик. Мне невероятно повезло.
Вот только желание повеситься на том самом отсутствующем крюке в Палычевом кабинете стало оголтелым и всеобъемлющим.

…Этим вечером я отправился в тренажерный зал и объявил войну штанге с максимально доступным для меня весом. Я укатал чертову железяку так, как, бывало, укатывал женщин. Пытался вколотить в нее переполнявшую меня бешеную энергию.
Однако проклятущий мой организм ни черта от запредельных физических нагрузок не измотался.
Я был полон сил. Я думал о Кате и желал ее всеми своими неугомонными клетками. 
Вытираясь полотенцем в раздевалке, поймал эсэмэску от Жданова. «Ром, я расстался с Кирой».   

6

- Роман Дмитрич, ваши письма! – доложила Шурочка, едва на следующее утро я нарисовался в приемной.
- Положите мне на стол, - я направился к кабинету начальника отдела продаж. - Кира Юрьевна у себя?..
- У себя, - горестно сообщила Амура и шмыгнула носом. – С половины девятого у себя. Вещи собирает.
- Какие вещи? – я притормозил у ее стола.
Офисная гадалка заплакала, а Кривенцова удрученно разъяснила:
- Кира Юрьевна увольняется. Амура переживает, что ее тоже уволят. Зачем секретарша, если нет начальника.
- Увольняется? – насторожился я. – Это что, точная информация?
- Точнее не бывает, - вздохнула Шурочка. – Вон, заявление на столе. Велела Урядову отнести. А мы всё не решаемся.
- Так, - мрачно произнес я. – Амура, отставить слезы, никто вас не уволит. Место начальника отдела продаж в любом случае пустовать не будет.
- А вдруг новый начальник захочет себе другую секретаршу? – пролепетала она, судорожно всхлипывая.
- Может, Киру Юрьевну еще можно отговорить? – робко спросила Шура.
- Не относите пока заявление, - распорядился я и толкнул дверь в кабинет.
На столе Воропаевой царил кавардак, ёмко обозначенный в истории как «последний день Помпеи». Часть бумаг и папок стопками валялась на полу – на выброс. Были сняты со стен любимые Кирины рисунки и фотографии, от чего кабинет стал выглядеть куце и сиротливо.
Сама хозяйка держалась неплохо – собранная, строгая, в эффектном черном костюмчике. Вот только лицо заостренное и круги под глазами – косметика не слишком выручала.
- Богиня, - самым душевным в мире голосом произнес я, - не убивай меня. Скажи, что ты просто ремонт затеяла.
Она метнула в мою сторону быстрый взгляд и искренне, хотя и надломленно, улыбнулась.
- Вот по кому я точно буду скучать, Ромка, так это по тебе. Ты вообще самый лучший парень на свете. Ты в курсе?
- Конечно, - с удовольствием согласился я. – Это потому, что по серьезу со мной никто не связывается. Любуются на расстоянии, как скульптурой Адониса в музее.
- Да ты сам по серьезу ни с кем не связываешься, - хмыкнула Воропаева. – И, наверное, ты прав. Это честно. И избавляет от дурацких иллюзий.
- Кирюша, нельзя тебе увольняться. Это абсурд полный. Это твоя компания!
- Уже не моя, - процедила она. – Тут теперь царствует новая королева. Пушкарева Екатерина Валерьевна. Из-за нее Андрей и бросил меня.
- Он что, так тебе и сказал?
- Ну, разумеется, нет! Разумеется, он наплел кучу общих фраз – про то, что наши отношения зашли в тупик и хватит нам мучиться. Представляешь? Я думала, мы прекрасно с ним жили и ждали свадьбы, а мы, оказывается, всё это время мучились! Жданову смелости не хватило, чтобы назвать истинную причину – Катя! Его драгоценная Катя!.. А я знала. С первого дня кожей чувствовала – эта невесть откуда взявшаяся выскочка разрушит всю мою жизнь. У меня отменная интуиция. Будь она проклята!
Воропаева обвалилась на кресло и уронила голову на руки. Она напоминала зачахшее и подрубленное тонкое деревце.
- Кир, - тихо проговорил я. – Между Ждановым и Катей ничего нету.
- Ну, конечно! – отчаянно выдохнула она, подняв ко мне измученное лицо. – Так я и поверила!
- Зачем бы я тебе врал?
- А ты не врешь, ты просто не в курсе. Или вдруг остроту зрения потерял. Неужели не видишь?.. Пушкарева влюблена в своего шефа по уши! А теперь и он в нее. Она… она сердце у него украла…
Кира разрыдалась. А я стоял у окна и смотрел на скупые зимние лучи солнца.
И почему я плакать не умею?.. Умею только ржать. По поводу и без. Чем меньше повода, тем больше смеха.
- Кирюш, - сказал я весело. – У меня предложение из трех пунктов. Первый. Заканчиваем разводить сырость. Второй. Читаем мантру, что жизнь прекрасна и удивительна. Третий. Дружно рвем твоё заявление и забываем об этой позорной слабости навсегда. Ты сильная девочка, а Зималетто – это дело твоей семьи. И пошло всё прочее к черту. Что скажешь?
- Что скажу? – задумчиво переспросила она, поразмыслив и промокая платком влагу под глазами. – Опять скажу, что ты самый суперский на свете. Но я правда не могу остаться. Этой крайней степени мазохизма мне не потянуть.
- Хорошо, но хотя бы элементарно повременить ты можешь?.. Завтра – последний рабочий день перед новогодними праздниками. Две недели каникул. Это приличный срок, чтобы успокоиться и хорошенько всё обдумать. Съезди куда-нибудь, отдохни, смени обстановку. Не руби с плеча.
- Да, - вяло согласилась Воропаева после паузы. – Если по уму, то ты, конечно, прав. Но как же мне тяжко здесь находиться, Ромка.
- Два дня, - я отошел от окна, присел перед ее креслом на корточки. – Всего лишь два дня. Ты выдержишь. А потом в любом случае будет легче. Что бы ты ни решила. Честное слово, дядя Рома плохого не посоветует.
Кира улыбнулась сквозь слезы. Только я возрадовался эффекту, как она вдруг попросила:
- Поцелуй меня, пожалуйста. По-настоящему.
…Твоя жизнь всё веселее и веселее, Малиновский. С каждой минутой.
- Кир, - произнес я осторожно, - закрутить беглый романчик с другом бывшего жениха – не самая удачная идея. Хотя эффектная, конечно.
- Тебе жалко, что ли? – с вызовом спросила Воропаева.
- Нет, не жалко.
- Я тебе не нравлюсь?
- Нравишься.
- Твоё сердце занято?..
- У меня его нет.
- Тогда какие проблемы? – Кира потянулась ко мне, у нее подрагивали губы, а глаза изливались пронзительным светом неизбывного горя. – Я просто хочу почувствовать себя живой. Я уже забыла – как это. Неужели ты не понимаешь?..
Положение моё, прямо скажем, было крайне идиотским.
Однако Воропаева опомнилась сама – резко откатилась от меня вместе с креслом и закрыла лицо руками. Прошептала:
- Прости. Веду себя как бог знает кто. Мой мир рухнул.
- Да прямо, - тепло запротестовал я. – Не возводи на свой мир напраслину. Он простоит двести лет, цветя и благоухая, и никакая холера его не возьмет. Спорим?
- Ром, - она рук от лица не отняла, но посмотрела на меня сквозь раздвинутые пальцы с задумчивой заинтересованностью. – А у тебя есть кто-нибудь?..
…Я засмеялся. Обожаю такие прелестные вопросики. Особенно сейчас.
- Я не имею в виду «Фигаро здесь, Фигаро там», секс-перебежки от одной к другой, - пояснила Кира. – Ну хоть кто-то более-менее постоянный?
- Нету, - спокойно ответил я. И не соврал.
- Тебе скоро тридцать…
- Я помню, Кирочка. Но у меня врожденный брак в организме – кое-какие детали напрочь отсутствуют. Что же я могу с этим поделать? Смирился и радуюсь бытию.
- Займи оптимизма, - жалобно попросила она.
- Бери сколько хочешь, - разрешил я великодушно. – Воздушно-капельным путем. Выкачивай, не стесняйся – этот источник во мне неисчерпаемый.
- Ты самый-самый, Ромка. Самый-самый…

«Самый-самый» я покинул Кирин кабинет и обнаружил, что обе приемные пустуют – секретарш куда-то сдуло. Я забрал со стола Амуры заявление об увольнении Воропаевой, смял его и бросил в корзину.
Где-то вдалеке, со стороны ресепшена, раздалось хоровое пение.
Что за бред?..
Я машинально двинулся навстречу голосам.   
- Поздравляем тебя! Поздравляем тебя! Поздравляем, Катюша, с днем рожденья тебя!
…Я сразу всё исчерпывающе просёк – не успел ансамбль кубанских казачек дотянуть свою бодрую трель. Ибо Катя стояла тут же, в пальто, явно только что шагнув на этаж из лифтовой кабины. Смущенная вниманием, тем не менее она смеялась и светилась радостью и признательностью.
К ней бросились с ликующими воплями и дарами – букетом цветов и какой-то бредовой картиной в стиле городского пейзажа с налетом абстракции. Какофония из взвизгов и чмоканий, всё по тому же жанру комического абсурда, дополнялась блаженной физиономией Потапкина, который болтался тут же и сыпал неуклюжими комплиментами.
Но это было еще не всё. Вскоре к группе скоморохов приблизилась центральная фигура – президент Зималетто А.П.Жданов. Вид у него был кающийся и просветленный одновременно. Он трепетно поцеловал Катюшу в щеку и произнес милую фразу:
- Поздравляю. А я и не знал.
Своим «незнанием» Палыч так искренне терзался. Терзался тем, что не стоит сейчас перед именинницей с охапкой белых, в каплях влаги, роз в количестве сто одна штука и не может полноценно выразить восхищение тем фактом, что двадцать с лишним лет назад на свет появилось такое чудо, как Екатерина Пушкарева.
Впрочем, понятно было и то, что за розами он сейчас побежит самолично, не доверив священную миссию ни курьеру Федьке, ни посыльному из цветочного магазина, ни даже небесному ангелу, если б тот вдруг объявился и вызвался эти розы доставить на белоснежных крыльях любви.
Я отправился в свой кабинет, никем в этом площадном балагане не замеченный.
Сев в кресло, я быстро запил холодной водой из графина налет острого смятения.
Ну да, я тоже не знал о дне рождения. То, что накануне Катюша назначила меня своим другом, тоже, видимо, не причина, чтобы ставить меня в известность.
Однако мне отчаянно хотелось что-нибудь ей подарить. Я ведь так этого так и не сделал ни разу. Не успел.
Разумеется, не романтическое и не интимное. Что-нибудь смешное, забавное.
Почему нет?.. Катя – мой дружочек. Мой драгоценный маленький товарищ, с которым мы так трогательно обнимались над птичьей могилкой.
Имею полное право, и поступлю именно так, как хочу.

Я исчез с работы на полтора часа и вернулся с большим пакетом, в котором таился мой сюрприз. Оставалось претворить в жизнь свой план.
Я нарисовался в приемной финансового директора, лучезарно улыбаясь и пряча пакет за спиной.
Светлана уныло сидела над калькулятором, тыкая в кнопки, - вела рутинные подсчеты.
- Светочка, - вкрадчиво обратился я к ней. – Я издали ощущаю, как активно вырабатывается у вас желудочный сок. Разве не время пировать в «Ромашке» над именинным пирогом?
- Ой, - озадачилась и разулыбалась она в ответ. – А откуда вы знаете? Мы как раз собираемся.
- В прошлой жизни, - я многозначительно понизил голос, - я был Вольфом Мессингом. Я знаю всё. У меня, Светочка, к вам просьба. Перед тем как вы пойдете кутить на законных основаниях, вам надо сделать так, чтобы кабинет Екатерины Валерьевны остался незапертым. Это реально?
- Эээ… - задумалась Локтева. – Ну, в принципе, Катя и так всё время забывает его запереть – не привыкла еще. Обычно я ей напоминаю. Значит, сегодня не напомню.
- Умница, - восхитился я ее сообразительностью. – С меня шоколадка.
- А вам зачем? – не удержалась Света от любопытства.
- Светлана Федоровна, - укоризненно вздохнул я. – Вам, как бухгалтерскому работнику, должно быть знакомо такое понятие, как коммерческая тайна.
- Да ладно, - осмелев, вслух выразила сомнение она. – Поди, сюрприз для Кати готовите. Сегодня к ней все идут с сюрпризами. Вот, Андрей Палыч недавно такой роскошный букет белых роз принес!
…Черт побери, да я точно Вольф Мессинг. Даже насчет белых роз угадал.
- Вы меня раскусили, - признал я. – Так когда отбываете на обед?
- Минут через десять. Ой, я вам маячок пришлю на мобильник! – в Свете шевельнулась заговорщическая жилка.
- Отлично, - одобрил я ее творческий подход к делу.

Спустя пятнадцать минут плацдарм был пуст, и я очутился в Катиной обители.
Ждановские розы сияли в центре стола, как священный огонь, призванный указать заблудшим путь к истине.
Я бесцеремонно сдвинул вазу к краю – к скромному букетику от женсовета. Ничего, померцают на периферии, авось не облезут.
На место вазы я усадил свой подарок – большого мягкого мыша.
Он был дико симпатичный и страшно мне нравился. Почему-то я решил, что это мальчик, и прозвал его Мышак Модестович.
Между тельцем и лапой я всунул животинке открытку со стихотворными строчками, которые набросал молниеносно, пока ждал маячка от Светланы. Как-то меня удивительно живенько пробило. Впрочем, я и раньше на рифмы был легок, но в таком потешном ключе не писал никогда.
Мой нынешний опус гласил:

Я – Мышак, Модест – мой батя,
Я – умнейший из зверей,
Красивейший из людей...
Вру. Меня прекрасней – Катя.
Для нее и слов не хватит!
Не сумею донести,
Как желаю ей цвести
При повышенной зарплате!
И с какой, простите, стати
Мышь дерзает во всю прыть
Что-то в рифму говорить
О прекрасной этой Кате?!
Мышаку бы лечь в кровати
И увидеть сон цветной,
Как летают над сосной
Воробьи – живые, кстати!
В банном новеньком халате
В кресле мягком Мышь сидит
И задумчиво твердит:
Будь счастливой, наша Катя!..

…Вот такой бред. Сочинился без запинки, вдох за выдохом, я похихикал и оставил как есть. Ну и пусть бред. Этот Мышак и сам бредовый – толстый, с хитрыми глазками и длинными усами. Да еще и розовый.
Может, Катя ему улыбнется.
Оставив композицию на столе, я ушел к себе, чтобы банально заняться рабочей текучкой.

И на меня вдруг стала рушиться проблема за проблемой – как сговорились.
Сначала принялись названивать партнеры из Екатеринбурга с претензией, что мы перечислили им не ту сумму. Пока я поднимал документы и выяснял, что всё в порядке, просто платеж шел в два этапа, прибыли господа из Макротекстиля, которых Жданов спихнул на меня.
Пока точил с ними лясы о перспективах сотрудничества в будущем году, испуганная Шурочка доложила в интерком, что меня ожидает на проводе злой как черт Фредерик Келлер, наш закупщик из Гамбурга. Оказывается, ему тоже пришла партия одежды не в оговоренном размере.
Целый час я разбирался, на каком этапе случилась накладка, и опять оказалось, что ничего фатального – часть груза тупо задержалась на таможне.
Потом пришлось еще сгонять в банк.
Вернулся в офис уже прилично под вечер – еще оставалось кое-что доделать, хотя по времени мог бы и домой свалить, и так перевыполнил план.
Моя приемная была пуста.
В кабинете я бросил пальто на край стола, открыл крышку ноутбука – одно из писем желательно довести до ума, чтобы отправить прямо с утра.
Не успел сесть в кресло и приступить к делу – открылась дверь и вошла Катя.
- Можно? – скромно спросила она.
В руках у нее были Мышак и открытка.
- Можно, - сдержанно ответил я, скользнув по девушке коротким взглядом.
Милый уставший вид, заколочка чуть съехала по локону вниз. Но вся в золотистых лучиках – как-то она это умеет.
…Ох, Екатерина Валерьевна, дружочек мой. Нельзя мне вас в уединенном пространстве. Мне вас доктор запретил.
Катюша подошла ближе.
- Ты занят?..
- Да, есть немного.
- Рабочий день закончился…
- Он у меня сегодня ненормированный. Всё разом навалилось.
- Понятно, - она улыбнулась. – Я зашла поблагодарить тебя за подарок.
- Да ерунда, - небрежно отозвался я. – Пустяковый презентик. Прости – всё, на что фантазии хватило.
- Мышак чудесный, - тихо сказала Катя. – Как ты узнал, что я люблю мышей?
- Редкие экстрасенсорные способности, - быстро сообразил я. – Я вообще личность довольно любопытная, хотя и не слишком положительная. Это я так, в порядке саморекламы.
- И стихи замечательные, - добавила она.
- О да, - я кивнул насмешливо. – Пушкин с Лермонтовым нервно курят в стороне. А еще я крестиком могу и на машинке.
- Стихи замечательные, - повторила она задумчиво. – Потому что в них воробьи – живые. Над сосной.
Катерина положила мышь и открытку на стол, шагнула ко мне и прижалась.
Меня дернуло разрядом в тысячу рентген – смертельная доза.
- Не делай этого, - сдавленно сказал я, взяв ее за плечи и слегка отстранив.
- Почему?.. – как будто совершенно искренне не поняла она.
- Ты в какую-то замысловатую игру со мной играешь? – я заводился, меня покалывало и потряхивало. – Тогда объясни ее правила, а то я чувствую себя болваном. Вчера ты сказала, что мы отныне дружим. Мне это не приснилось?
- Нет, всё верно.
- Тогда какого черта ты ко мне прикасаешься?..
Вопрос был сформулирован мной в грубоватой форме. Я не сдержался.
Катюша не обиделась.
- По-дружески, - мягко объяснила она. – Обними меня по-дружески. Мне холодно. Меня знобит.
…То ли я сошел с ума. То ли весь этот мир сошел с ума. Я абсолютно ничего, ничегошеньки не понимал – что происходит. У Кати были влажные ресницы и грустные огоньки в глазах. И что-то лихорадочное в личике.
Что с ней?..
Что со мной?..
Я сглотнул тугой дрожащий комок, протолкнул его из горла в желудок и обнял девушку. По-дружески.
И тут же понял, что Катина кожа и впрямь горяча.
- Кать, - ужаснулся я. - У тебя действительно температура. Ты заболела?
- Не знаю. Может, простудилась вчера в парке, - ответила она еле слышно. – Когда воробья хоронила.
- Тебе надо домой. Выпить чая с малиной и под теплое одеяло.
- Да. Я сейчас поеду.
- Я тебя отвезу.
- Не надо, что ты, не затрудняйся. Я на автобусе.
- Прекрати, Катя. Ты больна.
- Я больна, - странным голосом согласилась она и почему-то рассмеялась.
- Что с тобой? – не выдержав, требовательно спросил я, подняв к себе ладонями ее лицо. – О чем ты молчишь?.. Что ты от меня скрываешь?..
- Ничего, - Катюша отрешенно улыбалась. Ее вишенки заполнялись туманом, а на щеках проступали алые пятна.
…Это всё повышенная температура тела виновата. Неустойчивое, зыбкое состояние. Ее знобит. Ее лихорадит. Возможно, путаются мысли или они вовсе куда-то улетучились. Заболевший человек уязвим и беспомощен. Он ищет облегчения и жмется к источнику тепла. Машинально, инстинктивно.
Я и был этим источником. Я обнял Катю крепче, щекой прижался к ее горячей щеке.
- Холодно… - еще раз пробормотала она.
И прильнула сладкими губами к моим губам.
Полнейшее безумие. Я ничего не соображал. Я не верил, что мы реально – целуемся.
А целовались мы – как извивались в жестоком пламени, безотрывно, разгораясь до полыхания с гоночной скоростью. Пока последний проблеск разума во мне не погас.

Всё дальнейшее зафиксировалось короткими вспышками сквозь сплошную пелену мглы.
Моя рука, поворачивающая в двери ключ.
Катюшино дыхание - на пределе возможностей легких.
Ее пальцы, рвущие пуговицы из петель на кофточке.
Диванчик, на который я опрокинул Катю, стаскивая одежду с нее и с себя.
Катин стон от моего вторжения, ее обжигающая меня кожа.
Массированная, мощная атака без передышки.
Я не целовал ее, а выпивал и иссушал до дна.
Я был жаден и требователен, как жадно требуют воды и пищи, изголодавшись и высохнув.
И Катя это принимала.
Она билась подо мной, как никогда прежде, вцепившись пальцами мне в спину.
Я лихорадочно ждал ее такого отрадного для меня вскрика, чувствуя, что сам катастрофически близок к финалу, и в смятении понимая, что на этот раз потянуть и поиграть на нервах не удастся – я себя не остановлю.
Мы обрушились в горнило наивысшего пика одновременно – секунда в секунду.
Ошеломительное наслаждение.
Катюша слабо, едва слышно выдохнула моё имя.

- Кать…
- Что? – она металась по кабинету, собирая свою одежду и напяливая ее в немыслимой спешке. Будто гнался кто за ней. Глаза влажные, с расширенными зрачками. Опухшие, исцелованные мной губы.
- Остановись. Не суетись так. Ты прямо как солдатик в казарме при утреннем подъеме.
- Рома, опаздываю, - рассеянно отозвалась она, натягивая юбку. – Родители ждут, стол праздничный накрыли. А где кофта?..
- Держи, - я подал ей кофту, с тревогой наблюдая за ее подвижным, смятенным лицом и ускользающим от меня взглядом. – Катя, посмотри на меня, пожалуйста.
- Зачем?.. – она только на миг коснулась меня взором и тут же нагнулась за заколочкой, выпавшей из волос.
- Ты сожалеешь, что это произошло, да?..
- Нет, нет! – торопливо заверила Катерина. – Глупо сожалеть, это… это случайность. Это моя высокая температура, это что-то с моей дурацкой головой. А ты совсем, совсем не виноват!
- Катя, при чем тут чья-то вина?
- При том, что мы друзья! – воскликнула она отчаянно. – Давай всё будет так, как мы решили, прошу тебя. Это всего лишь… несчастный случай.
- Так уж и несчастный? – не удержался от подколки я.
- Ладно, просто случай, - в смущении исправилась она. - Рома, не сердись, это температура. Это моя чертова температура.
- Иди сюда, температура, - смеясь, я притянул ее к себе, стал гладить успокаивающе по голове.
- Мы друзья, - твердила Катюша как заклинание. – Правда же? Мы друзья.
- Куда круче будет, если выяснится, что мы брат и сестра, - ворчливо заметил я. – Как в индийском кино. Потом – музыка и зажигательные танцы.
- Я серьезно!
- Хорошо-хорошо, я понял. Мы друзья. Веревки из меня вьешь, а я ведусь как дурак.
- Прости меня, - умильно повинилась она.
- Прощаю, - величаво кивнул я. – Тем более я вообще не в претензии, и делать оскорбленный вид с моей стороны было бы свинством.
- Ох, Рома.
- Ох, я, - согласился я и шепнул ей на ухо: - Мне было очень-очень хорошо.
- Молчи, – взмолилась Катя, вырвалась из моих рук и устремилась к двери. Повернула ключ. 
Я мигом настиг ее и не дал выйти.
- Да подожди же ты.
- Ну чего ждать, чего?.. Мне надо домой. Меня ждут!
- Я тебя отвезу.
- Нет. Я сама доеду. Сегодня мой день рождения. Сегодня всё по-моему.
- Кать, ну, у тебя же аналитический склад ума. Нам надо обсудить, по какой такой причине наша дружба дала сбой на вторые же сутки.
- Температура…
- Да-да, температура. А не слабоват ли аргумент?..
- Не слабоват! – Катюша решительно мотнула головой. – Как-то в детстве у меня была горячка и я разговаривала с президентом Чили Сальвадором Альенде, давно покойным. Мама тогда так испугалась… Рома, перестань держать дверь.
- Подожди, - я опять прервал ее попытку выскочить из кабинета. – Я должен тебе кое-что сказать, как большой мальчик – маленькой девочке.
- Я не маленькая девочка! – возмутилась она.
- Ну, всё-таки помладше меня. Кать, я сейчас…
…Черт, трудновато с ней о таком говорить.
- Я сейчас не был осторожен. В общем… получилось так, что не было никакого предохранения. Я же не ожидал…
- Да, я понимаю, - Катюша покраснела. – Я таблетку выпью. Ты не бойся.
- Я не за себя боюсь.
- Не бойся, - нервно и твердо повторила она. – Всё будет в порядке, я не подведу.
Так забавно прозвучало это торжественное обещание, а у меня что-то загорелось в грудной клетке. Что-то непонятное, глупое и волнительное.
- Дурочка… - я привлек Катюшу к себе. – Говорю же – боюсь не за себя, а за тебя. Не веришь?..
- Верю, - поспешно ответила она. – Хватит меня обнимать.
- Я по-дружески. Я опять – по-дружески.
Катя неожиданно тихо засмеялась и нервно созналась:
- У меня никогда не было такого дня рождения.
- Этот – самый лучший? – самонадеянно полюбопытствовал я.
- Самый-самый лучший – это не ты, - гордо ответила моя мучительница. – Самый-самый лучший – это Мышак!  Кстати, я чуть его не забыла.
Она выбралась из моих объятий и вернулась к столу за мышью и открыткой.
И тут за своей спиной я услышал шаги. Кто-то шел к моему кабинету.
Почему-то я сразу понял – кто. Всё-таки я Вольф Мессинг, блин. Реинкарнированный.
- Жданов, - спокойно и тихо сообщил я Катерине.
Она явственно встревожилась. Быстро показала мне на мою рубашку – я так и не застегнул до конца пуговицы.
- Ну и что? – похолодевшим тоном усмехнулся я. – Может, мне жарко.
От возмущения и паники Катя вспыхнула.
В следующее мгновение дверь распахнулась.
- Поосторожнее, - невозмутимо сказал я другу. – А то зашибешь невзначай.
И посторонился, давая ему войти.
Вид у Андрея был – как застывшее море перед штормом.
- Так, - он быстро обвел взглядом обстановку. Задержался на Кате. Потом обосновал тяжелый взор на мне. – Вечерний аврал?
- Андрей Палыч, мы разбирались с договором по Екатеринбургу, - подала голосок Катюша. – Там столько нестыковок.
Яростная усмешка из меня так и рвалась. И я не стал ее сдерживать.
- Ага, - вызывающе улыбаясь, подтвердил я. – Договор по Екатеринбургу – он такой. Не стыкуется и не стыкуется, хоть ты тресни.
Катя постаралась уничтожить меня мгновенным взглядом-молнией.
Я поправил пиджак и демонстративно принялся застегивать оставшиеся пуговицы.
Не знаю, что на меня нашло. Как заволокло пылающей злостью.
- Понятно, - карие глаза Жданова сделались черными.
Катю передернуло. Она схватила Мышака и открытку и ледяным тоном попрощалась:
- До свидания.
- Я отвезу, - я резковато попытался захлопнуть перед ее носом дверь.
Но она успела подставить в проём свою ладонь, гневно рванула створку и скрылась.
Далее в кабинете воцарилась воистину космическая пауза.
Андрей стоял мертвой глыбой, а я методично прибирался на столе. Выключил ноутбук. Убрал в ящик папки. Ручку сунул в стакан. Надел пальто. Нашел ключи от машины, нацепил колечко на палец, поигрывая брелоком. Небрежно осведомился:
- Ты едешь?..
- Что у тебя с Катей? – спросил Жданов абсолютно чужим голосом, я его не узнал.
- Параноидальная шизофрения, - ответил я с идеальным спокойствием, хотя всё взорвалось внутри и посыпались острые обломки. – В смысле – не у меня с Катей, а у тебя в голове. Ты едешь или нет?..
- Я спрашиваю, что у тебя с Катей?!
- Палыч, - поморщился я, сдерживаясь гигантским усилием воли, - не ори. И не цепляй меня сейчас, я не в том состоянии. Устал как собака, работал на износ.
- Ты думаешь, я не на износ? – он подступился ко мне ближе. – Ты представляешь хоть немного, какой разговор с Кирой я вчера пережил? Рассказать?..
- Давай завтра, - предложил я. – Окей? А сейчас поехали по домам.
- Почему ты так боишься ответить мне прямо – что у тебя с Катей? – громыхнул Андрей. – Ты трус, Малиновский? Смелым только прикидывался?
Это была последняя капля.
- Прямо тебе ответить? – вежливо переспросил я и солнечно улыбнулся. – Хорошо. Отвечу прямо. Что у меня с Катей?.. Я с ней сплю. Ты это хотел услышать?.. Этого добивался?..
Жданов оставался недвижимым ровно секунду. За которую побледнел смертельно. До снежной белизны.
- Ты врешь, - выдохнул он, схватив меня за отвороты пальто. – Врешь!
- Ну, разумеется! – я с силой оттолкнул его от себя. – Разумеется, я вру! Даже не сомневайся в этом!
Я пнул со своего пути кресло – оно отъехало к шкафу и жалобно ударилось о стекло.
Вышел, грохнув за собой дверью.

0

7

7
   
Путь на работу следующим утром сопровождался желанием тупо застрять где-нибудь в глухой пробке. И не выбраться из нее.
Проклятье.
Видимо, я потерял Палыча. И потерял Катю.
Иными словами – я лишился друга и… еще одного друга. Моего маленького непостижимого дружочка.
Надо было мне вчера сдержаться. Всё-таки надо было. Не добивать Жданчика. Ему и так несладко пришлось. Всё на карту поставил. И всё ради Кати.
А тут лучший друг в довершение – нож в спину.
Да в какую спину!.. Прямо в грудь. Глаза в глаза.
Взбесил он меня, конечно, расспросами своими. Привязался как банный лист. Да еще в трусости обвинил. Запрещенный приём!
Но надо было по-любому заставить свой идиотский язык промолчать.
Нет же, вломил правду-матку. Без всякой цензуры.
Ох.
Может, Палыч всё же решил, что я блефую? – приползла ко мне слабая надежда.
Приползла и тут же сдохла.
Какой уж тут, к черту, блеф. Я ведь был так зол, что демонстративно приводил в порядок одежду, вместо того чтобы благоразумно скрыть этот процесс. Да еще и откровенно усмехался, чем вывел из себя и Катюшу.
Как она глянула на меня напоследок! Так стрелу с тетивы спускают.
Кругом виноват. Страшно запутался.
Я дымил сигареткой в приоткрытое окно машины, перестраиваясь из одного автомобильного ряда в другой.
Я думал о Кате. Думал как одержимый и наполнялся всеобъемлющим гневом на себя за тот сладостный жар, который вызывали во мне воспоминания о ней.
Екатерина Катастрофичная, в чем ваш секрет, а?.. Вы что, заговоренную лапку черного кролика себе под воротник подшили, с помощью которой обрушиваете меня вот так – из одной пропасти в другую?..
Зачем она пришла ко мне вчера?.. Сама пришла! Смотрела золотыми своими вишнями, давала ощутить ее дыхание. Аромат кожи. Я железный, что ли?.. Чугунный?!
…Температура, напомнил я самому себе в приливе стыда. У нее поднялась температура. Катюша была очень странной. Как будто заблудилась. Забрела в какую-то чащу и не находила пути домой.
Как отчаянно она прижалась ко мне! Так прижимается человек, когда он сильно испугался. Висит над пропастью и ищет опоры.
…Я вспомнил, в какую бешеную ярость впал при появлении Жданова в моём кабинете, и даже глаза закрыл в бессилии. Благо стоял на светофоре.
…Это ведь ревность была, Малиновский. Беспощадная, животная, слепая ревность. Ты ревновал Катю к своему лучшему другу. Причем с остервенением.
Я разомкнул ресницы в ужасе. Передо мной горел зеленый свет. Сзади нетерпеливо сигналили автомобили.
Спохватившись, я надавил на педаль скорости.
Сердце ходило ходуном. Бросалось на рёбра, как на стальную решетку в темнице.
Или что там у меня вместо него в грудной клетке?..

В Зималетто я прибыл взвинченным и натянутым до состояния упругой струны, тронет кто – лопну со звоном. И всё вокруг разнесу.
Влетел в лифт, вылетел из лифта. По дороге ни на кого не смотрел, ни с кем не здоровался – просто двигался, как бронированный вездеход, к конкретной цели.
Катин кабинет оказался запертым. Отсутствовала и Светлана на своём секретарском месте.
Я развернулся и направился в «резиденцию» Жданова всё тем же «вездеходным» путем – по прямой без торможений.
- У себя? – отрывисто задал вопрос Виктории, зевающей над чашкой кофе в приёмной.
- У себя, - вздохнула она.
- Один?
- Один. Но он велел не беспоко…
Вика проводила меня озадаченным взором и в спину мне добавила:
- …ить.
А я уже ворвался в президентский кабинет. Шваркнул за собой дверью и закричал сходу и без пауз:
- А как я мог тебе рассказать об этом раньше, если девушка мне права не давала? А я знал вообще, когда всё случилось, что тебя вот так по-серьезному шарахнет, знал? Откуда мне было знать?! А вот ты знал, когда план по соблазнению на меня сваливал, - куда это может завести? Не знал! Тоже не знал! Ну, случилось! Ну, стряслось! Ну, бес попутал! Не святой я, и ты в курсе, что не святой! Ну, черт знает, как и почему! Я ж в ловушке оказался! Думаешь, не паршиво мне было в глаза тебе смотреть? Еще как паршиво! Ну, чего только не бывает в жизни, что ж теперь, вешаться?! Давай, ради бога, не делать из этого трагедию! Ну, ударь меня, если хочешь! Головой об стену побей, если полегчает! Да из каких передряг мы с тобой только не выбирались, огонь и воду вместе прошли! Не максималист же ты упёртый, не дикарь без мозгов, чтобы теперь вендетту мне объявлять! Или морду от меня гордо воротить! Ну хочешь – уволюсь с глаз твоих, уеду из Москвы к чертям, провалюсь в преисподнюю! Решит это твои проблемы? Станешь счастливее?!
Андрей выслушал мою пламенную речь, покачиваясь в кресле и сумрачно глядя в окно. А когда я выдохся, он спокойно спросил:
- Проорался?
- Частично, - буркнул я.
- Теперь будешь отвечать на мои вопросы.
Тон ледяной, приказной, но ровный, без истерики.
Я скрестил руки на груди, поинтересовался:
- Присесть можно?
- Ничего, постоишь. Не развалишься. Первый вопрос. Это случилось в тот самый день, когда мы обсуждали с тобой несусветную ересь по контролю за Катей?.. Когда ты увез ее куда-то на полдня?
- Да.
- Каким образом? При каких обстоятельствах?
…Ух. Как в кабинете у следователя. Но я терпел. Я ж самой судьбой назначен виноватым.
- Палыч, мы перебрали вина в ресторане. Реально. Я честно думал, что Катю к себе на квартиру отрезвить везу, а вышло… а вышло то, что вышло. Она тоже человек, а не лик на иконе. Мне тебе рассказывать, на какие глупости люди под алкоголем способны? Будто сам под этим делом ты ни во что не влипал! Помнишь, года два назад на тусовке в загородном клубе ты…
- Не обо мне речь, - перебил Андрей. – О Кате. Бес, говоришь, попутал? Насчет тебя – охотно верю. Бесы – это твоё. Но не Катино. Она не могла – вот так, по бесовщине. Это не о ней. Ты слышишь меня?!
- Андрюх, успокойся, - я поморщился от его повышенного тона. – Ну, так всё совпало. Вино, расслабленность. Разговор у нас еще по душам вышел…
- Какой разговор? О чем?
- Катя догадалась, что не просто так мы с тобой ее вниманием окружаем. Она очень умная девочка. Естественно, ей стало больно. Почувствовала себя незаслуженно в чем-то заподозренной. Наверное, одинокой…
- И ты ее решил утешить?..
- Да не решал я ничего! Произошло – и всё. Нет у меня внятных объяснений.
- Малиновский, - Жданов не выпускал меня из плена мрачного зондирующего взгляда, - я с тобой не пять минут назад познакомился. Ты ведь хренов эстет, ты гурман с неизлечимым чувством прекрасного. Будешь утверждать, что залился вином и параллельно думал о футболе?
- Нет, не буду утверждать, - я начал неслабо закипать. – Я увидел, что Катя красивая. Что она необыкновенная. А ты этого разве не видишь, Жданчик? Ты – этого – сейчас – не видишь?.. Или тебя поедом ест тот факт, что я открыл это раньше тебя?..
Андрей резко поднялся, но остался на месте. Между нами посверкивали языки молний.
- Бить будешь? – спокойно осведомился я.
- Почему это не прекратилось? – он вопрос проигнорировал. – Почему продолжилось?.. Причем ты уже знал, как я к Кате отношусь. Я перед тобой душу вывернул.
…Подрезал-таки. Мастерски загнал в западню.
- Прости, - только и смог я ответить.
- Мне твоё «прости» - до глубокой фени. Я разобраться хочу. Или я ничего не понимаю в людях, или ты не гад и не предатель, Ром. Никогда им не был. Тогда что?.. Что заставляло тебя продолжать эти отношения за моей спиной?
- Я… я не знаю, Палыч.
- Великолепный ответ, - он вышел из-за стола, приблизился ко мне вплотную. – Очень удобный ответ. «Не знаю», «так случилось», «бес попутал». Позиция питекантропа. Не соображаю, что творю, ведусь на инстинкты. И даже в голову не беру, как там всё дальше обернется. Даже в расчет не принимаю, что Катя заслуживает большего, чем быть мимолетной любовницей в кабинете за закрытыми дверями! Что она удивительна, уникальна, что другой такой нет на всём белом свете! Что это чудовищная по отношению к Кате несправедливость – переспать с ней и тут же, как ни в чем не бывало, нестись к легковесным девицам в «Аквамарин», со всеми вытекающими!
- Не кричи, - хрипло попросил я.
- Я не кричу, Малиновский. Это я еще не кричу. Хотя очень хочется. Ты ведь знал, что я расстался с Кирой и поставил под угрозу целостность Зималетто. Из-за Кати.
- Знал, - хмуро согласился я. – А еще я знал, что Катя тебе отказала.
- Она сказала – не готова. И ни слова о том, что это невозможно в будущем. Разницу ощущаешь?..
…Я разницу ощущал. Очень хорошо ощущал. Мне снова хотелось закрыть глаза и уже их не открывать.
В самом деле. Чудовищная несправедливость по отношению к Кате. Я чудовище. В отличие от моего друга.
- Ну, мы ведь с тобой оба знаем, - внушительно добавил Андрей. – Прекрасно осведомлены, кто ты есть на этом свете. С той же легкостью, с которой ты отпускал в адрес Кати дурацкие шуточки, ты затащил ее в постель. Просто от того, что так фишка легла. Просто потому, что тебя бездумно понесло, как коня без привязи. Но по отношению к этой девушке… ты прекратишь свой резвый галоп, Рома. Прекратишь, если ты человек.
- Она сама, - услышал я свой голос.
- Что сама?
- Сама всё прекратила. Предложила остаться друзьями.
- Это правда? – напряженно спросил Жданов.
- Чистая правда.
- А что было вчера?..
- Не знаю.
- Опять «не знаю»?
- Может, закончите допрос, гражданин начальник? – не выдержал я.
По лицу Андрея пробежала судорога, и я увидел в его глазах темное море неразлившейся горечи. 
– Я только на одно надеюсь, - медленно проговорил он. – На то, что эта история не причинила Кате боль. Ты уверен, что не причинила? Уверен, что она… не привязалась к тебе?
- А разве может такая, как она, привязаться к такому, как я? – ответил я вопросом на вопрос. – И когда женщина предлагает мужчине остаться друзьями, разве это не означает, что она его как мужчину конкретно посылает к черту?..
Жданов в растерянности промолчал. Возражений у него не нашлось.
Я повернулся и пошел к выходу.
Я был каким-то пустым и мертвым, но сказал себе, что это пройдет. Через несколько шагов.
- Малиновский, - окликнул меня Андрей, когда я был уже у двери.
- Что?
- На праздники едешь куда-нибудь?..
- В Сестриере. Итальянский горнолыжный курорт.
- Хорошее место, - кивнул Жданов. – Плюс знойные итальяночки.
- Там будут не только итальяночки. Курорт международный, - усмехнулся я и вышел.
- Что это вы расшумелись? – полюбопытствовала заинтригованная Вика. – Не поделили чего?.. Или кого?..
- Тебя не поделили, красавица, - не замедлил я с ответом с максимальной проникновенностью в голосе.
- Правда? – в Клочковой вспыхнула судорожная надежда на светлое будущее.
- Ага. Я предлагал делить вдоль, а Жданов – поперек. Так и не договорились.
- Трепло! – обиделась Викуся. – Сволочь бессердечная!
Я согласно кивнул и пошел по коридору. Какофония звуков окружала. Кто-то меня приветствовал.
Здрасьте, здрасьте.
Лица, лица. Смех. Суета.
Как странно. Я ничего не чувствовал. Вообще. Не было даже обыкновенных осязательных реакций – тепло, холодно?
Я шел, как робот-андроид, запрограммированный на определенную траекторию.
Катин кабинет по-прежнему пустовал. Локтева привычно корпела над калькулятором.
- Ее сегодня не будет, - сообщила Света скупо. – Звонила, предупредила.
- Причина? – спросил я.
- Температура.
…Температура. Еще одна виновница. На втором месте после меня.

…Этот рабочий день не сохранился в памяти. Он был последним, предпраздничным. Было много звонков, переговоров, спешного завершения каких-то дел, и самое интересное – я активно в этом варился. А когда вышел в сумерках на улицу, уже ничего не помнил – кто были все эти люди, чего от меня хотели, о чем мы беседовали. Как в одной песне: «Моё имя – стершийся иероглиф».
Я сел в машину и поехал. Через пару километров понял, что абсолютно не в курсе, куда направляюсь.
Домой? Вот тоска-то. Нет!
Клуб?.. Тоже нет. Без алкоголя в клубе – не тот кураж, а пить себе я запретил и сам поражался тому, что держу слово.
Что ж, воспитание силы воли – достойное для мужика занятие.
Какие еще варианты?..
Секс. Можно позвонить кому-нибудь.
Нет, понял я тут же. Не хочу. Не сегодня.
Решил поужинать и отправился в «Ришелье». Всё-таки это мой любимый ресторан.
Вот только не надо мне было в него идти. И не подозревал, как себя переоцениваю.
Сидел и смотрел на столик, где мы обедали с Катюшкой. И пили «опиумное вино». И говорили смешные глупости.
А потом начался такой бред, из которого я едва выбрался, оглушенный.
Катя, Катя, Катя.
Я глотал воду без газа и хмелел от воспоминаний.
Видимо, в этом ресторане всё «опиумное». Включая воду. Пойти, что ли, управляющему претензию предъявить?..
«Вы красивый, - сказала тогда Катюшка. – Но я люблю не вас».
«Слава богу», - ответил на это я.
Смешно. Очень смешно.
И я смеялся, приканчивая французское жаркое. Раздирал зубами нежнейшее мясо. Потом пил кофе со сливками.
Может, поехать на Москву-реку и нырнуть в прорубь?..
И не вынырнуть.
Я бросил на стол щедрые чаевые и покинул «Ришелье».
Сел в машину, с места в карьер ударил по газам. Тормоза жалобно взвизгнули.
Я гнал автомобиль по улицам, увеличивая скорость. Мне было весело и хотелось выть. Потрясное сочетание.
На поворотах я круто выворачивал руль.
И привез себя в Катин двор.

Не собирался я, разумеется, к ней ломиться. Это была бессмысленная гонка в никуда. И низачем. Наверное, критическая точка идиотизма.
Я вышел из машины, привалился к стволу дуба, достал сигарету. Щелкнул зажигалкой, затянулся дымом.
…Ладно, Малиновский, постой, пообалдевай, какой ты кретин. Покури и сваливай отсюда.
Слева от меня послышались шаги и гоготок. Двигалась какая-то разбитная компания парней. И тут же пошел базар:
- Кто это у нас тут к дубу прирос? Что за гастролёр?
- О! Это, кажись, ухажер Пушкаревой.
- Кого? Нашей Пушкаревой?
- Да точно. Я как-то видел, как он ее подвозил. И как они целовались.
- Ну, ниче у нее мужик-то, зачетный. И тачка нехилая!
- Да она и сама ниче стала, Пушкарева. Прямо как подменили. Я б с ней тоже сейчас… хм… покувыркался.
- Так она тебе, Витёк, не даст. У тебя такой тачки нету.
- Ха, тачки нету! Пушкарева – натура утонченная, она не за тачки даёт, а за красивые и умные слова. А с этим у меня всё ништяк!
Компашка с удовольствием заржала.
Я неспешно выбросил окурок, оторвал себя от дуба и пошел по направлению к парням.
Их было пятеро. Расположились на лавочке и сосали пиво из бутылок. Все хорошо поддатые, настроенные на кураж и зубоскальство.
- Привет, ребята, - мирно поздоровался я. – А кто у нас Витёк?
- Ну я, - хмыкнул в ответ худощавый парень с водянисто-серыми рыбьими глазами. – Дальше что?
- Ничего, - я широко улыбнулся. – Тоже тебе дать хочу. За красивые и умные слова.
Компашка загоготала.
- Ты че-то попутал, приятель, - веселясь, заявил Витёк. – Я не гомик!
- А мне по фиг, - утешил я его, поднял рывком за куртку и вырубил одним точным ударом кулака в челюсть.
Парень отлетел к бордюру, запнулся об него и рухнул в снег, как мешок с отрубями.
Его приятели на мгновение застыли в изумлении. Потом оскорбленно засопели и ринулись на меня скопом.
Первого же со мной поравнявшегося я послал в нокаут простым приёмом – перебросом через плечо. Двух других шибанул лбами друг о друга. Еще у одного пинком выбил из руки бутылку и от души приложил его головой о ближайший ивовый ствол.
Я не знал, откуда у меня такие силы. Будто Терминатор вселился, безэмоциональный и безжалостный.
- Ты озверел, что ли?! – завопил мордатый бугай, которого я нокаутировал броском через себя, и потянулся за куском кирпича. – В морг захотел раньше времени?!
- Ага, - ответил я спокойно. – Не подбросишь дотуда, случайно?
И придавил его руку вместе с кирпичом ботинком к асфальту.
Мордоворот взвыл от боли.
На меня кинулись двое одновременно. Одного выключил сразу, от второго получил довольно чувствительный удар в живот. Но не согнулся, как будто пребывал под анестезией, а ответил ударом в солнечное сплетение. Бедолага осел на колени и захрипел.
- Вы очумели?! – к нам несся на всех парах Николай Зорькин, перепрыгивая через сугробики и размахивая над головой мобильником. – Пятеро на одного! Я сейчас милицию вызову!
- Ты этому психу милицию вызови и санитаров из дурдома! – зло завопил всё еще барахтавшийся в снегу Витёк. – Это он до нас докопался, шуток не понимает!
- В следующий раз, - ласково сказал я ему, - шутить на тему, кто за что даёт или не даёт, и упоминать девушку в пошлых выражениях будешь с собой наедине, в сортире и шепотом. Усвоил, кишечник?
Подлетевший к нам Зорькин замер как вкопанный, озадаченно моргая и оценивая обстановку.
Парни выскребали себя из грязного снега, поднимались, матерясь и сплевывая. Уходили по аллее злые как черти, мрачно оглядываясь.
- Вы, Роман Дмитрич, вы… - забормотал Коля. – Вы их что, в одиночку уложили?.. Ну, ни фига себе. А за что?
- Не сошлись во взглядах на внешнюю политику, - сдержанно отозвался я, потирая и разминая правую ладонь, которая адски горела.
- Про Катьку плохое сказали? – догадался Зорькин.
- Гнилое остроумие у паршивцев.
- Ну, вы вообще… гигант…
- Да ладно, - поморщился я. – Они пьяные, а я силовыми видами спорта занимаюсь. Невелика доблесть.
- А вы… к Кате приехали? – недоуменно полюбопытствовал Николай.
- Нет, - быстро ответил я и мысленно чертыхнулся. Что я мог объяснить?..
Коля активно и обескураженно лупил верхними ресницами по нижним. Пытался свести концы с концами – и без толку.
А от подъезда Пушкаревых к нам бежала Катюша.
В пальто нараспашку. Испуганная. Прекрасная.
Господи…
- Ты как?! – подлетев, она мгновенно окинула меня взглядом, проверяющим целостность моих костей и суставов.
- В окно видела, да? – Зорькин заулыбался. – Не волнуйся, это не его били, это он бил. Витёк с компанией опять языки распустили. На свою беду.
- Как ты? – настойчиво повторила Катерина.
- Всё в порядке, - выдавил я. – Застегни пальто. Ты простуженная.
- Мне уже лучше. У тебя руки в ссадинах. Пойдем ко мне. Надо обработать.
Я медленно и отрицательно покачал головой.
Я катастрофически сходил с ума. Я не мог на нее смотреть.
Почувствовав неведомый ему напряг, Зорькин потоптался на месте и неуверенно пролепетал:
- Ладно. Я домой. До свидания.
И пошел по аллее, подняв воротник пальто.
- Что случилось? – тихо спросила Катя.
- Да пустяки. Попросили прикурить.
- Я не про этих пустомелей. Что ты тут делаешь?..
- Мимо проезжал, - я вымученно улыбнулся, и самого передернуло от фальши. – Вру. Прощения попросить хочу. Ты ведь сердишься на меня? За вчерашнее?
- Сердилась, - кивнула она. – Но недолго. Долго не умею.
- Мудрый ты человечек.
- Да уж, - вздохнула Катюша. – Мудрый! Как тот сверчок за печкой. Вы не поссорились с Андреем Палычем?..
- Нет. Всё нормально.
- Слава богу. Я переживала.
- Кать.
- Что?
- Вопрос задам – честно ответишь?
- Конечно. Мы же честные. Честные-пречестные.
- Я тебя обидел чем-нибудь? Огорчил?
- Нет, - ответила она легко, ни на секунду не запнувшись. – Выброси из головы эту глупость. Ты хороший.
- В глубине души?..
- Где-то очень глубоко, - рассмеялась она.
Кажется, получилась цитатка из какой-то киноклассики.
Я приподнял ее личико, посмотрел в ее вишенки с рассыпанными в них золотыми искорками. Правдивые-преправдивые.
- Значит, всё хорошо? – спросил я шепотом.
- Всё отлично, - заверила Катюша.
- А почему мне так хреново, как последнему занудному нытику-неудачнику, – случайно не знаешь?.. 
- Тебе надо отдохнуть. Съездить куда-нибудь. Развеяться.
- Я поеду, - машинально откликнулся я. – В Италию.
- Здорово. Там всё и наладится.
- Что наладится?
- Твой гармоничный внутренний мир, - она чмокнула меня в щеку отстранилась. – Ты уверен, что не хочешь обработать ссадины?
- Кать, прими совет от старшего товарища – не зови меня в свою квартиру. Я истерзан неадекватом. От меня надо бежать и баррикадироваться. Запираться на все замки. А то мало ли что.
- Ладно, - она отступала от меня, пятясь потихонечку, по шажочку. – Побегу запираться. И баррикадироваться.
…Она уходила, уходила. Она махала мне ладошкой и улыбалась. Прядочки ее волос сияли в свете фонарей.
- Обещай выздороветь! - задушевно попросила Катя уже издалека. – Ты нужен Зималетто здоровым и сильным. И творчески активным!
- Я постараюсь, - сипло сказал я. И тут же, откашлявшись, исправил голос на вкрадчиво-беспечный и озарился обволакивающе-светозарной улыбкой. И продемонстрировал ей ответный взмах ладонью: - А ты Мышака береги! Он парень утонченный, любит русскую классическую литературу и спать пластмассовым носом к стенке.
- Хорошо! - развеселилась Катюша. – Буду читать ему на ночь сказки Бажова и петь колыбельную про послушных мышат. Пока!
Она помахала мне еще раз, повернулась и впрямь побежала. Уже не оглядываясь.
Я сел в машину.
Надрывался мой мобильник, брошенный на соседнее сиденье. Несколько секунд я изучал аппарат, вспоминая, что это за штуковина. Потом ответил:
- Да.
- Ромчик! – раздался бойкий голосок Олеси, одной из Милкиных «рыбок». – Куда пропал? Не видать тебя, не слыхать. В мастерскую не забегаешь.
- Дела, - ответил я, ощущая ватность языка. – Конец года.
- Так всё, рабочий год закончился! Подскакивай ко мне и захвати мартини. Отметим!
- Я не пью.
- И давно? – изумилась Олеська.
- Временно на безалкогольной диете.
- Слушай, ну ты явно неудачное время для диеты выбрал. Праздники на носу!.. Ладно, не хочешь пить – не будем пить. Будем просто трахаться.
Олеська очаровательна, откровенна и цинична. И «чем-то большим» не грузит – ценнейшее качество.
- Прелесть моя, - сказал я с усмешкой. – Это самое заманчивое из всех возможных предложений. Но справься нынче как-нибудь без меня, окей?
- Ты не в настроении? – ахнула Олеська с превеликим недоумением. Еще бы – «не в настроении» она меня еще ни разу не видела и не слышала.
- У меня постный день. По календарю.
- По какому календарю?..
- По лунному, - сообщил я и надавил на отбой.
Взявшись за ключ зажигания, оглянулся на дверь подъезда, за которой скрылась Катя.
…Ну давай, Малиновский, проори своё бессильное «нет!» небесам.
Побейся головой о руль.
Иди в аллею, поешь снега со льдом.
Подерись еще с кем-нибудь.
Выпей полсупермаркета алкоголя.
Расколоти машину о Кремлевскую стену.
Начисти рыло менту. 
Угоди в милицию.
Устрой дебош в обезьяннике.
Всё равно никуда от признания не денешься.
С тобой с последним на этой бестолковой планете могло стрястись такое. Но оно с тобой стряслось.
Ты зверски влюбился.

0

8

Часть третья

1

Две недели спустя

Ёлка у ресепшена сияла огоньками. Кто-то, кто явился на работу первым, включил иллюминацию, чтобы продлить ощущение новогоднего волшебства.
Когда я вышел из лифта, дамочки занимались своей любимой утренней зарядкой: Шура и Амура, как представители женсовета, собачились с Клочковой.
- Слава богу! – вещала Вика, закатывая глаза. – Слава богу, что в египетском пятизвездочном отеле не было таких, как вы! Я хоть отдохнула нормально!
- Да, где уж нам тягаться с пятизвездочным-то отелем, - ехидно пропела Шурочка. – У нас всё по-простому – бары, клубы, рестораны, дискотеки. С мужчинами!
- Ну что ты! – подхватила Амура. – У Вики наверняка были тысячи мужчин. Да каких! Все с носами, все на верблюдАх…
Видимо, это пренебрежительное «верблюдЫ» с неправильным ударением и ввергло Викусю в ярость.
- Я сейчас докладную Урядову напишу! – завопила она.
Шура с Амурой издали победный клич, радуясь достигнутому эффекту.
- Вот за что я люблю Зималетто, - сказал я, улыбаясь, - так это за то, что в нем никогда ничего не меняется.
- Роман Дмитрич!!! – возликовали дамочки и засыпали меня комплиментами:
- Как вы похорошели!
- Как посвежели!
- И даже возмужали!
- Да практически помолодели!
- Просто крылья выросли!
- Спасибо, красавицы, - прочувствованно поблагодарил я и скосил глаза на надувшую губы Клочкову. – Викуля, к тебе это тоже относится, хотя с твоих прелестных уст ни одного приятного слова в мой адрес не сорвалось. Но, надеюсь, ты всё равно рада меня видеть?
- Безумно, - надменно фыркнула она. – Горный воздух явно пошел тебе на пользу. Ну и, судя по твоей довольной физиономии, итальянские ночи тоже не подкачали.
- Неправильно формулируешь, несравненная, - возразил я. – Не ночи не подкачали, а я не подкачал. Итальянскими ночами.
- Хоть бы постыдился, - буркнула Вика с ненавистью.
И не подумав напустить на себя пристыженный вид, я поинтересовался:
- А что Кира Юрьевна? Здесь?
- Здесь, здесь, - подтвердила Амура. – И вроде даже в хорошем настроении! Я только не решилась спросить – увольняется она или нет.
- А это не твоего ума дело! – взъярилась Клочкова.
- Уж не твоего ли? – немедленно вскинулась Шурочка.
Я оставил девушек за их обожаемой гимнастикой и отправился в кабинет начальника отдела продаж.

В апартаментах Воропаевой дивно пахло качественным кофе. Беспорядок по-прежнему имел место быть, но уже не такой фатальный – папки, буклеты лежали ровными стопками на столе и на подоконнике. Сама хозяйка выглядела прелестно – новая прическа, новый брючный костюм, на лице румянец.
- Что я вижу? Пространство заполнено оптимизмом, - заключил я. – Ты удачно выкачала его из меня и решила нас не покидать?.. Какая ж ты умница.
- Привет, Ром, - рассеянно поздоровалась она, листая блокнот. – Кофе будешь?
- Спрашиваешь. Кофе у тебя всегда отменный, - я сел напротив нее. – Счастлив, что ты восстала из пепла.
- Ага, Птица Феникс – моё новое погоняло.
- Здоровая ирония – тоже полезная вещь, - одобрил я. – Молодец, что остаешься.
- Да кто тебе сказал, что я остаюсь?.. Просто проснулась моя долбанная совесть, - она потрясла передо мной блокнотом. – Три пражских магазина, все три – на мне. Я с людьми работала не один год, знаю их как облупленных, а новый человек запросто может напортачить. Зималетто в кризисе, нельзя прокалываться. Вот закончу всё – и уйду.
- И на какой срок ты предполагаешь задержаться?
- Как минимум на месяц, ну, на полтора.
- Значит, еще есть время тебя переубедить, - с удовлетворением подвел я итог. – Рассказывай, как отдохнула, где была.
- С Кристинкой, в Непале. Здорово расслабились, отрешились от всего.
- А это что? – я взял с ее стола визитку и прочел: - «Минаев Никита Всеволодович». Кто таков?..
- Старый знакомый. Встретила его вчера в аэропорту.
- Знакомый старый, а телефоны подсунул новые?..
- Ну, что-то вроде того.
- А что это вы, девушка, так приятно зарделись?..
- Ром, не усердствуй с подколами, - Кира дернула плечиком. – Да, поклонник, да, давний! Встретились, поболтали, дал свою визитку. Что такого?
- Да ничего, конечно. Я считаю, у тебя таких визиток сейчас должно появиться не меньше трех десятков. Как только мужики прочухают, что ты свободна, - метлой придется отмахиваться.
- Поможешь? – с иронией спросила Воропаева.
- В смысле?
- Метлой от мужиков отмахиваться.
- Разумеется. Только свистни. Но всех подряд разгонять не надо. Пару оставим для конвоя. Кирюша, тебе ли теряться? Жизнь только начинается.
- Угу, - как-то неопределенно откликнулась она, потягивая горячий напиток.
Я заметил, как подвижны черты ее утонченного лица. Оно ежесекундно менялось от скользящих по нему незримых волн. И глаза – какие-то тревожные, затаенные.
- Кир, с тобой точно всё в порядке?..
- Да, - встрепенулась она и поспешно глянула на часы. – Через десять минут совещание. Первое в новом году. Как же не хочется на него тащиться.
- Это ты брось. Мы явимся туда смелыми, красивыми и веселыми. И неуязвимыми. Хочешь, я тебе буду шепотом на ухо анекдоты рассказывать?.. Классно скоротаем время.
- Боюсь, Жданов выставит нас из конференц-зала, как хулиганов с урока, - улыбнулась Кира.
Я ее в очередной раз похвалил:
- Видишь, и фамилию эту ты вполне ровно произносишь. Я же говорил – ты крепкая девочка.
- Да плевать мне на него, - с тихим напором проговорила Воропаева. - Пусть милуется со своей Катенькой.
Рука с чашкой, которую я поднес к губам, не дрогнула.
- Что? – спокойно спросил я.
- Что слышал. Наша сладкая парочка даром времени не теряет. Думаю, скоро Андрей официально объявит об их отношениях.
…Странно. Я продолжал пить кофе, не проливая его, не обжигаясь и не давясь. И улыбался своей извечной проклятущей улыбкой, которая, видимо, переживёт ядерную войну, гибель Солнечной системы и сжатие Вселенной обратно в точку.
- Кирочка, о чем ты?
- О господи, Рома. Раньше ты соображал быстрее. Я о Жданове и Пушкаревой.
- А что ты можешь о них знать? Ты же все праздники провела в Непале.
- Не все. Я была там только последнюю неделю. А до этого Жданов съездил в Лондон, вернулся оттуда и явился ко мне за своими вещами. Пока кидал в чемодан рубашки, перманентно пытался кому-то дозвониться. Я ушла в кухню – погано мне было. Слышу – достиг результата и в трубку так нежно-пренежно: «Катюша, я в Москве!» А потом голос понизил, дальше я не разобрала. Но судя по интонациям, песнь из разряда душераздирающе-лирических.
- «Катюша, я в Москве», - повторил я задумчиво. – Ну и что? Не такое уж редкое имя. Может, это другая Катя?..
- Во-первых, не верю я в такие совпадения. Во-вторых, видели их вместе. Сашка мой видел.
- Где?..
- В Большом. На премьере «Мадам Баттерфляй».
…А вот это уже всё. А вот это уже под дых.
Улыбаться я не перестал. Просто перестал чувствовать вкус кофе. И вообще – чувствовать.

…В Итальянских Альпах я отдохнул хорошо. Очень хорошо. Я люблю тамошний климат и люблю европейский сервис.
Мне удалось влиться в компанию бизнесменов из Риги – отличные оказались ребята. Юморные мои ровесники. Мы чудно проводили время на лыжах и в бассейне, а по вечерам – в бильярдной или за покером.
А еще я познакомился со шведкой, журналисткой из Стокгольма. Она лихо подрезала меня на трассе и первой представилась:
- Бритта.
У Бритты была масса достоинств – неплохое владение русским языком, отсутствие комплексов, тяжелая копна светлых волос и горячее желание забыть своего любовника, который оказался скотиной. Конкретных подробностей «скотства» девушка не выдала, да они и интересовали меня не больше, чем бизона – секреты плетения макраме.
Мы мило поболтали до и после спусков, а во время ужина Бритта подсела за наш с рижанами столик.
Ну, а вечером она явилась ко мне в номер с бутылкой дорогущего вермута.
- У меня ужасные манеры, - заявила она с очаровательным акцентом. – Я способна сама прийти к мужчине с выпивкой, не дожидаясь, когда он проявит инициативу. В семнадцатом веке меня сожгли бы на костре. В девятнадцатом матушки не пускали бы своих благовоспитанных дочек сидеть со мной в одной ложе. Только двадцать первый век кое-как с такими, как я, примиряется. Роман, ты мне нравишься.
…Я смеялся. Меня не покоробили ни ее речь, ни эта вызывающая смелость, ни бравирование вольными нравами.
- Ты чудо, - сказал я в ответ. – Ты прелесть. Ты сама искренность. Просто я не хочу. Извини, ради бога.
- Чего не хочешь? – с любопытством уточнила Бритта. – Вермута или секса?
- Не пью, - сообщил я горестным тоном, изо всех сил сдерживая смех. – Не занимаюсь сексом.
- Вообще?.. – ахнула она. – Или с женщинами?..
Я стал хохотать. Бритта оторвалась от дверного косяка, прошла в недра моего люкса, плюхнулась на диван и попросила бокал.
- Нет, ты не гей, - самостоятельно определила она и вздохнула. – Но в твоей голове живет какая-то проблема. Можно я не буду о ней спрашивать? Можно мы вообще не будем говорить о проблемах?..
- Нужно, - горячо согласился я. – Ну их к черту.
В результате мы до трех ночи говорили об арт-хаусном кино. Бритта знала о нем всё, поскольку ее бывший парень был сценаристом. Я знал очень мало, но мне было по фигу. Было приятно чесать языком на отвлеченную тему.
Девушка уснула на диване в моем номере, отполовинив бутылку в одиночку. Перед отключкой невнятно пробормотала:
- Люди дураки.
- Какие люди? – полюбопытствовал я.
- Все понемногу. Почему, например, вместо того чтобы заниматься любовью, они говорят об арт-хаусном кино?.. Да потому что любви они боятся. И большой боятся. И маленькой боятся.
- Ну, про большую любовь наслышан и начитан, - усмехнулся я. – А что такое маленькая любовь? Голимый секс?
- Нет, - сонно ответила Бритта. – Это когда настрадаешься и замерзнешь, а потом греешься о случайного человека. Чтобы выжить.
…Через минуту она уже спала, разметав по дивану свои роскошные белокурые пряди. А я сидел и размышлял над ее словами.
На следующий день Бритта отбывала в Стокгольм и написала мне свой телефон на рекламном проспекте отеля.
- Будешь в Швеции, тигр, звони.
- Почему я тигр? – поразился я.
- Чувствую потенциал, - ответила девушка и окинула меня неудовлетворенным взором несостоявшейся укротительницы.
Через пять минут я выбросил проспект с телефоном в мусорную корзину и пошел поплавать в бассейн.   
…Во мне жила Катя. Она пребывала во мне ежесекундно и при этом тихо, абсолютно не навязываясь, а даже как бы ласково уговаривая меня не думать о ней. Подталкивая к тому, чтобы я жил в своё удовольствие вдали от нее.
Странный я был влюбленный, которого отвергли, - я не страдал ни бессонницей, ни отсутствием аппетита, ни прочими признаками лирического недуга. И опять не покидало ощущение, что это Катюша избавляла меня от страданий из своего далека. Я видел ее веселую улыбку и озорные искры в глазах. Ими она внушала мне, что я не создан для мучений, а создан для того, чтобы сеять исключительно один позитив и впитывать его в ответ от благодарного мира.
…Ну, не хотел я других женщин! Но я этим не терзался – только безмерно удивлялся. Это было так ново, так забавно, что не могло меня не смешить. Я же по жизни – улыбаюсь на всё, что меня изумляет.
Плавая в бассейне после отъезда Бритты, я даже подумал – а может, я ошибся? Ну, какая влюбленность?.. Откуда мне знать, что это она и есть?..
Может, я просто очень сильно поражен всем произошедшим? Заинтригован до чертиков? Выбит из колеи?
Может, это пройдет, как проходит дурное настроение, или та же температура, грипп, аллергия на цветение берез?..
Я почти уверовал, что это наваждение. Затмение. Сдвиг по фазе. Всё на этом свете имеет свойство сбиваться с ритма, даже совершенная электроника.
В самолете на пути в Москву я задремал, и мне приснился потешный сон. Будто Катя пришла ко мне домой с тремя большими альбомами, чтобы меняться марками. И мы сходу стали ругаться, потому что, на мой взгляд, Екатерина Несправедливая предлагала мне неравноценный обмен. Японскую серию из пяти марок на французскую из десяти. Я уперся как баран и кричал, что хреновый из нее математик, раз она не видит разницу между цифрами «пять» и «десять». А Катюша сказала, что это я дремучая темнота. Что ничегошеньки я не понимаю. Что эти пять марок из Японии, по большому счету, стоят всей моей коллекции.
Для наглядности великая филателистка разложила пять японских марок в рядок, и мы их разглядывали. Марки изображали горы в рассветных лучах, расцветшие ветки сакуры, девушек в кимоно и все были усеяны загадочными иероглифами, неведомо о чем нам говорящими.
Глазея на марки, мы с Катей ели финики из вазы.
Прямо во сне я вспомнил, что терпеть не могу финики. А тут лопал их с наслаждением, смаковал во рту их тающую мякоть, а еще зорко следил за тем, чтобы фиников нам с Катюшей досталось поровну. Сколько мне, столько и ей. А то марки она считает вон как своеобразно, и с финиками точно так же способна меня облапошить.
Это был самый глупый, самый смешной сон на свете. Я и проснулся от смеха. Я был этим смехом переполнен. И марками, и финиками, и Катей.
Я был полон ею до изнеможения, до боли в глазах и губах, до дрожи в горле. До остервенения – от того, как по ней соскучился.
Черт возьми, я всё-таки влюблен.

…О Жданове я не думал. Как-то я в отношении него выключился. Просто знал, что он собирался в Лондон к родителям, и был уверен, что на все каникулы.
А оно вон как. Палыч, оказывается, смотался к Туманному Альбиону, исполнил сыновний долг и быстренько вернулся в Москву. К Кате.
Мне надо гордиться собой. Мне надо участвовать в «Битве экстрасенсов» - медаль первого провидца Российской Федерации мне обеспечена.
Надпись на Катином лбу «Я люблю Андрея Жданова» я увидел давным-давно. Прочел безошибочно.
Они встречаются. Логика безупречная. Этот мир очень и очень логичен.

- Ром, - позвала меня Кира, с недоумением изучая мою неподвижную физиономию, - ты чего?..
- Ничего, - замороженным голосом отозвался я. – Пытаюсь вспомнить сюжет «Мадам Баттерфляй».
- Ой, да что там сложного. Всё как всегда. Один подлец соблазнил и обманул бедную невинную девочку. Но музыка гениальная. Мы с Андреем никогда не были на этой опере. Он вообще не любил ходить в театр. А теперь, с Катей, - любит. Всё изменилось.
- Да, - согласился я. – Всё изменилось. А что потом случилось с этим подлецом?..
- С каким подлецом? – Воропаева уже уплыла в свои невеселые мысли.
- Из оперы.
- О господи. Что ж ты на этом зациклился?.. Да ничего с подлецом не случилось, естественно! С него как с гуся вода. А девочка покончила с собой.
- Это она зря, - я прикрыл глаза, утреннее солнце резало их сквозь стекло. – Мы этого не стоим.
- Кто – «мы»?
- Подлецы, - пояснил я. – Надо было просто найти себе другого парня. Порядочного.
- Ром, ты странный какой-то, - озадачилась Кира.   
Загудел интерком, и раздался оживленный голосок Амуры:
- Кира Юрьевна, вас и Романа Дмитриевича ждут в конференц-зале.
Воропаева выпрямилась в кресле, нервно передернула плечами.
- Спокойно, - отчетливо проговорил я. – Не забывай – заходим и улыбаемся. Во всю ширь. Как в рекламе «Блендамеда».
- Ром, только ты сядь там рядом со мной, пожалуйста, - быстро попросила она. – Ну, просто для моральной поддержки. Мне так легче будет.
- Конечно, Кир. Никаких проблем.

Мы ввалились в конференц-зал, как парочка школяров-бездельников, вечно норовящих опоздать на урок.
- Брависсимо! – встретил нас с воодушевлением Урядов. – Ошеломиссимо!
- Это вы Кире Юрьевне? – поинтересовался я, галантно отодвигая для Воропаевой кресло. – Совершенно с вами согласен. Она сегодня обворожительна.
- Это я вам обоим, Роман Дмитрич! Вы тоже цветете, как летний ясень. Вот что значит полноценный отдых на свежем воздухе!
- Давайте не будем отвлекаться, - оказавшийся напротив меня Жданов кивнул мне на пустующее место справа от себя.
В ответ я отрицательно покачал головой и сел рядом с Кирой.
Пару секунд Андрей смотрел на меня с удивлением, потом пожал плечами и отвел взгляд.
…Ничего, Палыч, переживешь. Ты не одинок, по левую руку от тебя – Катенька. Я на нее не смотрю, просто знаю, что она там. По левую руку, там, где сердце.
- Итак, нам предстоит огромный объем работ, - начал Андрей вступительную речь. – Показ новой коллекции состоится уже в феврале. Ажиотаж вокруг данного мероприятия очень велик, поэтому я попрошу Милко и Юлиану рассказать нам о состоянии дел.
- После тебя, радость моя, - уступил Вуканович свою ораторскую очередь, и Виноградова бойко принялась вещать о ходе пиар-кампании.
Я, как всегда, сосредоточился на блокноте. Отключил от окружающих слух и зрение. Набрасывал на листе голую русалку с волосами до колен, выныривающую из пены морской.
Я вообще не поднимал глаз, и это было плохо. Плохо, что мне, оказывается, трудно это сделать.
Плохо, что я слаб, раздавлен и зол.
Плохо, что мне больно.
- Рома-ан! – через неизвестное количество времени пробился ко мне голос Жданова. Судя по звучавшему в нем недовольству, он обратился ко мне уже вторично, а я прохлопал ушами. – Тебе вопрос задали!
- Ему не до того, - хмыкнул сидящий от меня справа Александр. – Он обнажёнку рисует. Видимо, вспоминает бурный отпуск.
Почему-то меня как-то нехорошо передернуло от этой, в общем-то, шутливой и безобидной реплики, и я непроизвольно взглянул, наконец, на Катю.
Я смотрел на нее ровно пару мгновений, и она столько же смотрела на меня.
Она мне улыбнулась так мило, так душевно.
Ей было всё равно, что я рисую обнажёнку.
Ей не было никакого дела до моего «бурного отпуска».
Она симпатизировала и моему скрытому от нее изображению голой русалки, и моему цветущему, отдохнувшему виду.
Ей было отрадно, что у меня всё хорошо.
Ее неповторимые глаза излучали теплую нежность и ни грамма чего-то темного, чего-то негативного.
А еще она была божественно красива. Какая-то новая, взрослая, утонченная.
А еще на среднем пальце ее левой руки сияло тяжелое и явно дорогое кольцо – и к гадалке не ходи, подарок Жданова.
А еще я захотел броситься в окно с двадцатого этажа. Немедленно. Башкой – сквозь стекло. Так, чтоб красиво. Со звоном.
Проклятье. Кто мне выплатит неустойку за эти хреновы Итальянские Альпы и дорогущий отель премиум-класса, которые ни черта не способны исцелить?!
- Рома! – с тревогой обратилась ко мне Виноградова. – Это я тебе вопрос задала. Ты меня слышишь?
- Он тебя не слышит, - продолжил зубоскальство Воропаев. – Он изливает грёзы на бумагу. Господин Малиновский у нас воплощение постулата «много секса не бывает».
- Саша, перестань, - одернула его Кира.
А Катя только губку прикусила, чтобы сдержать улыбку.
Это было уже слишком.
- Сашенька, - прорезался у меня насмешливый голос, - а представь, я захочу секса с тобой. А ты меня предупредить не успеешь, что ты «не такой». Я ведь бываю очень стремительным в своих порывах.
Катюша прикрыла ладонью рот – боролась со смехом. Кольцо на ее пальце сверкнуло еще выразительнее. Хлестнуло этим сверканием наотмашь.
- А я и не подозревал, Ромочка, до какой степени ты пресытился женским полом, - ухмыльнулся Воропаев.
- Вовсе нет, - невозмутимо возразил я. – Просто расширяю границы возможного.
- О, какая тема интересная пошла, - оживился Милко.
- Прекратите балаган! – рассердился Андрей. – Малиновский, ты соблаговолишь ответить на вопрос Юлианы? И убери уже этот блокнот куда-нибудь подальше!
- Повтори, пожалуйста, свой вопрос, Юлианочка, - я обворожительно ей улыбнулся, проигнорировав требование моего друга насчет блокнота.
- Я спросила – ты сможешь заняться арендой зала в отеле? У тебя там вроде связи.
- Отель «Венсан»? – кое-как включилась во мне память.
- Да-да, он.
- Разумеется, могу. Я всё могу.
И я многозначительно Виноградовой подмигнул.
А потом сидел на собрании злее всех злобных кикимор ведьминого болота и продолжал тщательно и демонстративно прорисовывать на русалке пышную грудь.
…Так. Сколько я уже не пью? Чертову тучу дней.
Сегодня зальюсь под завязку.
Что еще? Узнаю, кому принадлежит постулат о том, что здоровый образ жизни – панацея от всех недомоганий, поеду и набью кретину морду.
Еще?.. Перетрахаю всех цыпочек в «Аквамарине».
Еще?.. Забурюсь с теми же цыпочками в караоке-бар и спою чудесную песню «Пропади ты пропадом!». Правда, она от женского лица, но это вообще без разницы.
Ну, а потом то, что останется от меня, доедет до дома и рухнет в мертвецкий сон. Который плавно перейдет в летаргический. И я проснусь через сто лет в стеклянной камере подопытной лаборатории. И никого из знакомых вокруг!..
Обалдеть, какие у меня богатые планы на вечер!..
…Я нервически посмеивался и рисовал рядом с русалкой карикатурный портрет Сашки Воропаева в скособоченной шляпе, с толстой сигарой в зубах и верхом на осле. И на свирепые Палычевы взгляды в мою сторону не обращал внимания.
В конце собрания Кира мне шепнула на ухо:
- Поедешь со мной обедать?
- Поеду! – обрадовался я.
Какая удача. Жданчик явно желает заграбастать меня в свои железные силки, чтобы настучать по темечку за моё отвратное поведение на совещании, а потом, не дай бог, устроить «четвертую часть Марлезонского балета» с подробностями его лирических в отношении Кати подвигов.
Ну уж нет! Лучше я пообедаю с его бывшей невестой, брошенной ради Истинной Любви.

После окончания собрания в конференц-зале остались Жданов, Катя и Юлиана – что-то еще обсуждали втроем, листая какие-то бесконечные списки. Таким образом, мы с Кирой быстро и беспрепятственно покинули здание и поехали в «Корицу».
Обедали медленно, никуда не торопились. Воропаева рассказывала про Непал, я – про Италию. Еще перетирали московские тусовочные сплетни.
Потом Кира попросила меня заехать с ней в ювелирный салон, она там присмотрела какие-то сережки. Я согласился, и мы попутно пробежались по книжным лавкам и видеоотделам.
Наконец, Кира спохватилась:
- Слушай, мне-то по фиг, Жданов меня не тронет – не посмеет. А у тебя, наверное, неприятности будут?
- Ну, уволюсь, - беспечно отмахнулся я от проблемы. – Делов-то. Поеду пасти коров в альпийских лугах. Или клоуном в цирк – мне и обучаться не надо. В жизни такое разнообразие занятий! Кстати, Андрей мне не названивает – значит, прочно чем-то занят.
- Или кем-то, - подсказала Кира.
- Или кем-то, - мрачно согласился я.
- Заметил, что его нимфа еще больше похорошела?
- Неа, - соврал я.
- А кольцо на пальце? Шикарное.
- Кирочка, я художественное мастерство оттачивал. Украшения не разглядывал.
- Счастливчик ты, Ромка. Всё тебе нипочем.
- Угу, - не стал я спорить.

В Зималетто мы вернулись поздно, в пятом часу вечера. Вышли, миленькие такие, из лифта, дивная проштрафившаяся парочка, гусь да гагарочка. Кира до того расшалилась, что держала меня под руку.
На ресепшене точил лясы женсовет. Включая Катю. Естественно, девушки уставились на нас с Воропаевой с громаднейшей заинтересованностью.
- Почему никто не работает? – озорно осведомилась Кира. Ей будто уже нечего было терять, и она веселилась напропалую. – Безобразие какое! Рома, надо принимать меры!
- Всех уволить, - тут же внес я рационализаторское предложение. – Без выходного пособия.
- Расстрелять в подземном гараже! – восхитилась новой идеей Воропаева.
- Лучше продать в иранский гарем, - проявил я гуманность. – И денег заработаем, и тяжкий грех на душу не возьмем.
Кира покатилась со смеху, повиснув на моей руке.
- Мы работаем, - застенчиво сообщила Катюша. – Я за письмами пришла.
И продемонстрировала стопочку конвертов, зажатую в ладошке.
Я грозно громыхнул:
- Это не оправдание! Письма, по должностной инструкции, должен разносить курьер Фёдор. Что за бардак у нас с распределением обязанностей?..
- Роман Дмитрич, - Катя славно и лучисто мне улыбалась, - вас не было, а приезжал Неделькин. Вы ему встречу назначали.
- Черт, - я вздрогнул, вспомнив. – Забыл. А почему он мне не позвонил?
- А я его быстро в оборот взяла, и мы все проблемы решили. И договор составили!
…Какая прелесть. Я шлялся черт знает где, и меня снова выручила Екатерина Многостаночная.
- Пойдемте ко мне в кабинет, я вам бумаги отдам, - безмятежно добавила Катюша.
Вот этого мне как раз и недоставало – пойти с тобой в кабинет!.. Остаться там с тобой с глазу на глаз! Ну, это прямо то, что мне доктор прописал!..
Я постыдно медлил с ответом.
- Пойдемте? – повторно предложила мне моя мучительница.
- Ладно, иди работай, - продолжая куражиться, Кира томно поцеловала меня в щеку. – А я загляну к Милко.
Дамочки за ресепшеном ошалело переваривали всё увиденное и услышанное. А Катя спокойно пошла к дверям. И я пошел за ней.
…Ну, держись, Малиновский. Генеральная проверка на прочность. Не подкачай.

2

По пути я насвистывал идиотскую песенку «А зайки врозь, дела фигня». Взращивал в себе здоровую, бодрую злость и взлелеивал насмешливого гордеца.
А Катя увлеченно рассказывала, каким симпатичным недотепой оказался господин Неделькин. Даже никаких условий выдвигать не стал, согласился с предложениями от Зималетто без раздумий.
- Это потому, - перестав насвистывать, сурово заявил я, по-джентльменски распахнув перед ней дверь ее кабинета, - что вы его околдовали. Признайтесь, Екатерина Валерьевна, вы всё-таки владеете приёмами черной магии.
- Совсем нет, - искренне заверила она. – Просто я читаю экономические журналы.
- Правда? – я закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, скрестив руки на груди. – И как чтение экономических журналов помогло сделать из господина Неделькина послушно блеющего барана?
- Я говорила с ним на безупречном в своей точности финансовом языке, - пояснила Катя, взяла со стола серую папку и протянула ее мне. – Вот документы. Там всё правильно.
…Ура, можно было сваливать. Но я решил, что насмешливый гордец во мне еще недостаточно взлелеян, и строго заявил:
- Не знаю, не знаю. Я должен всё лично проверить.
- Пожалуйста, - мило разрешила Катюша.
Я оторвал себя от двери, сел на диванчик, закинув ногу на ногу, и открыл папку.
Катерина скромно расположилась в креслице неподалеку. Ладонь с изумительным кольцом пристроила сверху, на спинку над сиденьем.
А зайки врозь. Дела фигня.
Я ни черта не понимал, что там понапечатано в этих бумажках. Китайская грамота какая-то.
Из меня получался самый хреновый «насмешливый гордец» в мире.
И где моя неизменная легкость, где свободный полет моих в любую непогоду держащих высоту крыльев?..
Вместо вольного парения кондора в небе завис какой-то сдувшийся, перекособоченный дирижабль. Стыд и позор.
Меня корежило от бессилия.
…Катя, я влюблен в тебя. Я караульно в тебя влюблен. Придуши меня шнуром от электрочайника.
- Если что-то непонятно, - подала она мирный голосок, - вы спрашивайте.
- «Ты», – поправил я. – Мы же одни.
- Прости, - тут же легко переключилась Катя. – Я после коридора не перестроилась.
Я захлопнул папку с ни о чем мне не говорящими муданзянскими иероглифами и вперил в девушку взгляд, призванный внушить ей чувство вины за то, что она ошиблась планетой и явилась без спроса на доселе такую понятную мне Землю.
Явилась, снесла мне голову с плеч, и я не знаю, что с этим делать.
Я абсолютно рехнулся. Я попал в адскую западню. 
Может, попросить политического убежища в созвездии Волопаса?..
- Красивое кольцо, - произнес я галантно-одобрительным тоном.
- Спасибо, - Катюша улыбнулась.
- Золото и темный рубин?
- Золото и черный сапфир.
- Черный сапфир? Это же ведьмин камень.
- Глупости какие, - фыркнув, рассмеялась она. – Что ж ты сегодня всё про колдовство да про колдовство?
…Убивала. Раздирала меня тонкими пальцами на куски. Вот этим смехом. Вот этой миролюбивой своей ласковостью.
Мой рот наполнился вишневой сладостью с примесью тревожной горечи. Я пил мою женщину на расстоянии.
Сваливать надо было сразу, бестолочь. А теперь меня будто приковало к этому месту, как несчастного Прометея к скале. При этом я улыбался, нахально сощурившись, покачивал носком ботинка, не меняя расслабленной позы, - в общем, держался, как бесстрашный хулиган в кабинете у завуча.
- Документы в порядке, - сказал я, хотя не усвоил в них ни единого слова. – Ты меня в очередной раз выручила. Даже не знаю, как тебя благодарить.
- Ну что ты, - удивилась она. – Мне же было совсем не сложно.
Я понял, что меня доканывало больше всего – Катюша не играла со мной. Ничего не изображала. Она была от души рада, что мне помогла.
И обвинить мне ее совершенно не в чем – Катя ведь честно предложила остаться друзьями, и я это принял.
- Ты, когда будешь созваниваться с Неделькиным, обрати внимание на примечания в договоре, - живо пустилась она в объяснения, чтобы еще больше облегчить мою участь. – Там есть один хитрый момент, который…
- Ты с ним спала? – перебил я.
Ее ресницы дернулись, от щек отлило дивное розовое марево. Глаза сначала наполнились растерянностью, а затем льдом.
- Что?.. – тихо переспросила она. Как будто давала мне шанс опомниться и устыдиться моего чудовищного вопроса.
Но я шансом не воспользовался. Я был залит упрямой, болезненной чернотой.
- Я спрашиваю – ты с ним спала?
- С Неделькиным?.. – Катя стала совсем бледной, но с голосом совладала.
- С Андреем Палычем Ждановым.
Ее реснички опять взлетели вверх, вишенки потеряли блеск. Лицо окончательно застыло, как на картинке в книжке про Снежную королеву.
- Рома, что с тобой?..
- Да ничего. Мы же друзья, - нежно напомнил я, наглея с каждой секундой. – Что ты так напрягаешься? Дело житейское. Почему бы и не поделиться? Ты боишься, что ли? Стесняешься? Зря. Мы разве чужие люди?
…Господи, меня несло. Неостановимо.
Это уже даже не аварийный дирижабль. Это тупая каменюка, падающая с вершины.
- Да, - отчеканила Катя.
- Что – «да»? – не сразу врубился я в своём состоянии обрушения.
- «Да» – это ответ на твой вопрос. А у тебя был кто-нибудь в Италии?..
…Каменюка с глухим «плюхом» рухнула в воду и пошла ко дну.
- Разумеется, - соврал я, выбираясь из пут такой страшной боли, которую никогда ранее представить себе не мог. – Одна укротительница диких тигров из Швеции. Ее звали Бритта. Рекордсменка по галопу даже без помощи хлыста.
- Ты не пострадал в этой гонке? – поинтересовалась Катерина и ладошкой провела по горлу под воротничком.
- Настоящего тигра галопом не загонишь, - сообщил я небрежно.
- А я не знала, что тигры умеют… галопом…
- Настоящие тигры умеют всё.
…Приступ боли и не думал проходить. Нутро изливалось кровью. Весь свинец от пулеметной очереди остался во мне – ни одна пуля не ушла навылет.
- Если у тебя нет вопросов по документам, - Катя поднялась с кресла, - то у меня есть еще кое-какие дела.
- Конечно, - я тоже встал и пошел к двери.
А зайки врозь. Дела фигня.
- Роман, - окликнула Катя. – Папка. Ты забыл папку.
- Папка! – я остановился и стремительно обернулся. – В самом деле, папка! Вот дырявая моя голова!..
…А потом часть моего существа куда-то отлетела. К потолку, к небесам – черт его знает, куда-то наверх. И ошеломленно наблюдала за тем, что делает оставшаяся в кабинете часть.
Этот «наполовину я», обезумевший и ослепленный, вернулся к дивану, схватил папку, разорвал ее надвое и отправил в акробатический кульбит всё туда же, вверх, в сторону равнодушного черного космоса. Обрывки листов красиво падали в полете, как подбитые белые птицы, и разлетались по всему пространству.
Затем этот «кто-то» взял стеклянный графин с водой и с фантастической легкостью вбил его в стену. Хлынула вода, посыпались осколки.
В довершение дебошир с моим лицом и затянутыми пленкой отчаяния глазами подошел к окну и содрал с него жалюзи. Смял и сломал, как стопку хвороста.
- В этот затхлый кабинет, Катенька, надо впустить побольше солнца, - задушевно сказал самый безнадежный недоумок в мире. –Ультрафиолет – источник жизни.
А она так и не пошевелилась. Только лицо – белое как мел. Милое моё личико. И глаза. Большущие, размытые влагой от растаявших льдинок.
- Дурак… - горько шепнула Катя.
- Да, - ничего не соображая, согласился я с этим определением. Я любил ее исступленно. И вылетел прочь, врезавшись в дверь, как горящий самолет в землю.

- Ромка!.. Рома!.. Роман!.. Да остановись же ты!..
Я замер как вкопанный, непонимающе огляделся. Кажется, преодолел по коридору пару поворотов и кого-то чуть не сбил с ног. По крайней мере, кто-то взвизгнул, когда я выскочил из кабинета финансового директора. А, ну да, это была Света Локтева. Она шарахнулась от меня в испуге и чуть не взлетела на секретарский стол, чтобы я ее не снес. Бедняжка. Я подарю ей пятьдесят пузырьков валерьянки.
И еще пару человечков размазало по стенам, когда они спасались от моей шумахерской скорости передвижения. А кто такие, я не разглядел.
- Рома, что с тобой?.. Что случилось?!
Это Кира, оказывается, меня окликала. Нарисовалась со стороны мастерской Милко, глаза встревоженные.
- Случилось, - ответил я, мысленно и инерционно всё еще несясь куда-то, по какому-то черному, скользкому тоннелю. – Случилось, да. Я разорвал.
- Что ты разорвал?..
Я очнулся. Сообразил, что брежу вслух.
- Папку, - объяснил я, улыбаясь. – Папку с договором. Взял и разорвал.
- Зачем?..
- Так дурак. Болван. Конченый.
- Я ничего не понимаю, - беспомощно пролепетала Воропаева. – Ты меня с ума сведёшь!
- Не буду, - спохватился я. – Это всё пустяки. Это ерунда. Просто у меня проблемы. Небольшие такие проблемки. С договором.
- Давай я тебе помогу, - живо предложила она. – Давай вместе разберемся.
- Спасибо, - меня било крупной дрожью нервного хохота. – Спасибо, Кирюша, ты настоящий товарищ. Но я справлюсь. Пойдем лучше выпьем?..
- Боюсь, не получится, - ее голос изменился, похолодел, и смотрела она куда-то мне за плечо. - Жданов к тебе направляется, так что я пойду.
Я обернулся.
Андрей. Шел от приёмной. Действительно – шел целенаправленно ко мне.
- Нет! – я вцепился в Кирину ладонь. – Стой на месте. Стой рядом со мной!
- Для чего?
- А то я его убью.
- За что? – изумилась она.
- За… разумеется, за то, что он бросил тебя, мерзавец.
- Да ладно тебе, пусть живет. Он влюбился. Не виноват человек в том, что он влюбился.
…Я незримо умирал со смеху. Ну да, он не виноват, что влюбился. Я тоже не виноват, что влюбился. Никто, вашу мать, ни в чем не виноват. Оказывается, любовь – это камера пыток. Это подземелье с голодными хищными крысами, норовящими разодрать тебя в клочья.
…Жданов. Жданов, не подходи ко мне. Я ни за что сейчас не ручаюсь. Ни за одно действие своё не отвечаю. Ни за одно слово.
Я истекаю черной кровью.
Потому что ты касался ее, гад.
И я тебя убью. Я перебью тебе ребром ладони сонную артерию. Одним ударом. Я знаю, как это делается. Пока знаю теоретически. Сейчас дойду до практики.
Жданов, беги!..
Меня кто-нибудь предупредил, как это бывает, как это аукается, как вырывает внутренности?!
- Малиновский, - Андрей подошел, весь из себя обыкновенный, деловитый, только немного сумрачный, - я заколебался играть с тобой в прятки. Где ты пропадал?
- Он был со мной, - с веселым вызовом пришла мне на выручку Кира.
- Вот как, - Жданов задумчиво потёр подбородок, взглянув на нее быстро и пристально. – И чем вы занимались?
- Сексом, - ответил я, кое-как взяв контроль над речевым центром, и сверкнул лучшей из своих улыбок. – Надеюсь, ты не против?.. Хотя я как-то поздновато спрашиваю.
Кира прыснула и уткнулась лицом мне в плечо.
- Очень смешно, - хмуро кивнул Андрей. – Обхохочешься.
- Он нам не верит, - с наслаждением подхватив игру, муркнула Воропаева и потерлась о моё плечо щекой. – Да и пёс с ним. Правда, милый?
- Правда, - согласился я и запечатлел на ее лбу нежный поцелуй.
- Что за бред? – рассердился Жданов.
- Я пока не увольняюсь, - Кира гордо вскинула голову, - потому что не хочу, чтобы вся моя работа пошла насмарку из-за того, что у президента Зималетто слишком бурная личная жизнь. Впрочем, преемника уже можешь искать, только, пожалуйста, стоящего. И я начну постепенно передавать ему дела. Обалдеть, какая я добросовестная, правда? Я заслужила солидную премию при расчете. А впрочем, если тебя жаба давит, обойдусь и без премии. Четыре года жизни с тобой – это и есть моя чертова награда.
Она отвернулась от бывшего жениха и чмокнула меня в краешек губ. Проворковала:
- Пока, милый. Ты был великолепен.
И пошла по коридору – прямая и легкая, с расправленными плечами.
- Ну и что это было? – мрачно спросил Андрей, глядя ей вслед, как смотрят на царственно проплывшую мимо шаровую молнию.
- Это была Кира Воропаева, - насмешливо отозвался я. – И по-моему, она в отличной форме.
- Нет, я не понял, что за клоунаду вы тут оба продемонстрировали?
- Не понял – крепче будешь спать. Пожалуй, я тоже пойду.
- Давай в бар, - остановил меня он. – В «Леденец». Поговорим.
У меня дико зачесалось ребро ладони, плачущее по ждановской сонной артерии.
…Я знал, Палыч, - ты садист. Мало того, что собрался за дружеским бокалом виски изливать мне, как это было, так еще и в «Леденце»! В том самом заведении, где Катя, изнемогая от моих прикосновений, шепнула мне: «Поехали…»
ДА ПОШЕЛ ТЫ…!!!
Именно это дивное, трепетное предложение-совет-требование я и собирался проорать Жданову в лицо, но не успел определиться с точным адресом посыла – крайняя его степень или нет.
Андрей меня опередил.
- Хреново мне, - негромким голосом добавил он.
И мгновенно остудил моё ораторское вдохновение.
Я был едва жив и напрочь обескровлен, но всё же мучительно заинтересовался причинами «хреновости». Проклятая моя природная любознательность.
- Ладно, - буркнул я. – Давай в бар.
_________

Усевшись за столик друг напротив друга, мы заказали виски.  По сторонам я не смотрел. Бар как бар. Ничем не отличается от других. Будем считать, что я тут и не бывал никогда. А если бывал – то забыл и вспоминать не желаю.
- Как отдохнул? – спросил Андрей.
Прелестно. Начинаем с милой светской беседы. Да ради бога, щас спою. Коли угодно.
Алкоголь быстро шибанул мне в голову. Очищенный организм отвык.   
- Отдохнул великолепно, - сообщил я, безмятежно улыбнувшись. – Время в основном проводил на горнолыжной трассе. Подружился с ребятами из Риги. Замечательные ребята. Знаешь, Палыч, как будет «Я тебя люблю» по-латышски?.. «Ес теви миилу». Это мы с ребятами в любви друг другу объяснялись. Все дни напролет.
- А по ночам ты кому в любви объяснялся? – быстро спросил Жданов.
- О, по ночам… - я сделал загадочный вид. – Ночью у меня была другая гостья. Белокурая шведка. Пришла ко мне с бутылкой вермута. Сама.
Ни слова неправды я не сказал. Просто не стал упоминать, что с белокурой шведкой мы всю ночь мило трепались об арт-хаусном кино.
- Понятно, - усмехнулся Андрей.
- Что тебе понятно?
- Да всё. «Узнаю брата Колю». Я не сомневался, Ром, - Пизанская башня рухнет, а Малиновский останется Малиновским.
- Ты рад этому факту? – осведомился я вкрадчиво.
- Я этот факт просто констатирую, - Жданов пожал плечами.
…Лукавишь. Ой, Палыч, ты лукавишь. Ты должен быть страшно счастлив, что я не стою на твоём пути, а по-прежнему трахаю всех подряд, перелетая с цветка на цветок. Никакой тебе от меня угрозы. Легкий дымок – и тот развеялся.
Этот поганый разговор только начался, а уже колом мне в горле встал. Хотелось что-нибудь эффектно разбить, как графин в Катином кабинете, и уйти. Но я сдержался.   
- Да что мы всё обо мне да обо мне, - я перекатывал в зубах сигарету, глядя на Палыча сквозь небрежный прищур. – У тебя как каникулы прошли? Результативно?
- Ну, что тебе сказать. Родители в шоке, - пустился Андрей будничным тоном в рассказ. - Жалеют Киру. Считают, что я совершил самую большую ошибку в своей жизни. Умоляют одуматься. Ну, мама в основном, отец более сдержан. Сколько я всего наслушался, ты не представляешь.
Жданов разглагольствовал, а я изучал его из-под ресниц. С тяжелой пристальностью, будто видел впервые.
Мой друг – породистая борзая. Выставочный экспонат. Мужской харизмы – через край. Еще плюс – он рожден для серьезных отношений. Первая попытка была с Кирой. Рухнула, и не потому, что, по дури и не нагулявшись, срывался и изменял. А потому что возникла Катя. «Редкий бриллиант среди груды стекляшек».
Палыч – тоже из драгоценных камней. Весомый, сверкающий, притягательный. В нем шедеврально сложился «строительный материал». От таких мужиков женщины хотят рожать детей.
«Я люблю Андрея Жданова».
Я пил виски и нехорошо хмелел. Некстати наплывали воспоминания. Катины губы, раскрывающиеся под моими губами. Горячий шелк ее кожи. Ее сладкие стоны.
Наверное, это ничего не значит. В этом нет ничего глобального, ничего, взрывающего сознание, переворачивающего жизнь.
Я поймал на себе чей-то взгляд. С противоположного конца зала мне многозначительно и призывно улыбалась милая карамельная блондиночка. Весь ее облик пел и звенел о том, что ее любимая ролевая игра – пай-девочка Мальвина и дерзкий шалун Буратино. И что золотой ключик находится именно у меня в штанах.
Что ж, и мне грех жаловаться на невнимание. В классификации «Интим-услуги экспресс-методом» я по-прежнему непревзойден.
…Детка, да я бы с превеликой радостью. Но у меня проблемка – я подхватил страшный, гибельный вирус и пока не представляю, где мне искать противоядие и есть ли оно вообще.
- Малиновский! – пробился ко мне голос Андрея. – Ты меня не слушаешь?..
- Слушаю. Но я уже говорил, Жданчик, - всем ты хорош, вот только рассказчик неважный. То, что твои родители в ауте, я понял минут десять назад. Не топчись на одном месте, переходи ко второй части триллера – к эротической.
Я смог это произнести. У меня спокойный, ироничный и порочный взгляд – я прямо это ощущал, видел со стороны. Я гений, граждане. А еще гений тот, кто изобрел алкоголь.
- Чего? – Жданов нахмурился.
- Объяснить, что такое эротика?..
- Нет. Объясни, что ты имеешь в виду под «эротической частью триллера», риторик-извращенец.
- Я о твоём победном возвращении из Лондона в Москву, тормоз. Можешь говорить вполне свободно – мы ведь с Катей остались друзьями.
Андрей продолжил смотреть на меня с сумрачным непониманием, и меня это взбесило. Но я не зарычал, а рассмеялся:
- Палыч, да я знаю, что всё у вас было. Я же не прошу подробностей – просто поделись ощущениями. Как в старые добрые времена.
И тут Жданов повел себя совершенно неадекватно. Он подался ко мне через стол и с силой дернул меня к себе за край пиджака. Подпалил меня с четырех сторон черными молниями из глаз.
- Кто тебе это сказал?! – прошипел он напористо.
- Ворона на хвосте принесла, - я отбросил от себя его лапищу. – Чего так занервничал?
- Пристрели эту ворону, балабол. Ничего у нас с Катей не было!
- Зачем ты врешь? – искренне изумился я. – Смысл?
- Я не вру, бестолочь одноклеточная! Уж не знаю, что там у тебя за ворона в осведомителях, или ты с какого-то перепугу обо мне по себе судишь… Ну, так Бог тебе судья, Малиновский, я тут ни при чем!
- Погоди… - я почувствовал первые признаки растерянности и закипающий в голове жар. – Но кольцо, да еще такое… Это не просто подарок. Это знак близких отношений.
- Какое, на хрен, кольцо?
- У Кати на пальце.
- Идиот. Это кольцо ее бабушки. Старинное.
- Какой бабушки?..
- Обыкновенной! – разъярился Жданов. – Единокровной! Или тебя интересует – по маминой линии или по папиной? Не знаю, не уточнял!
- А почему она его раньше…
- Не носила? А раньше она другой была, забыл уже? Катя изменилась. У нее новый статус, новая солидная должность. К ней директора фирм идут напрямую уже, минуя меня, потому что компетентна она во многих вопросах гораздо больше, чем я. Одевается по-другому, ведет себя по-другому. Кстати, ей Юлиана в этом помогает, они подружились. Ну, ты и… У меня уже характеристик внятных для тебя не осталось. Предположить, что Катя приняла бы сейчас от меня вот такое кольцо… это вообще ничего в ней не понимать! Да она сегодня заледенела вся, когда я рискнул всего лишь предложить оплатить заказанный ей в офис обед… Всего лишь!
…Я был напрочь уничтожен. Я сидел и тупо глотал виски.
Катя меня обманула.
Она пела в моей тональности, говорила на моём языке. Чтобы я отстал от нее со своими бестактными вопросами.
Дурааак…
Да, дурак. Да, одноклеточный. Да, примитивный. Да, животное. Да, неандерталец. Да, дикарь!
Но она не спала с ним.
Она не была с ним.
Он не касался ее. Моей девочки. Ее кожи. Ее складочек. Ее изгибов. Шелка волос. Не пил ее сок, ее сладость. Не перетекал в нее. Не ловил ее стонов!..
- Эй, - осторожно позвал меня Жданов. – Чего онемел? Стыдно стало?
- Нет, - каким-то потрясающим чудом я сумел сохранить ровный, чуть насмешливый тон. – Облажалась-то ворона, а не я, так пусть ей стыдно и будет. Насчет совместного посещения премьеры «Мадам Баттерфляй» тоже неправда?..
- Вот это правда, - кивнул Андрей и бегло улыбнулся.
- Что ж, неплохое начало. Высокое искусство – оно объединяет.
- В принципе, да, - вздохнул мой друг. – Но вообще-то это была работа.
- В каком смысле – работа?..
- В прямом. В Москву на праздники приехал Фредерик Келлер с женой. Сам понимаешь, какой это важный для нас партнер. Один из самых крупных закупщиков. Он изъявил желание посетить Большой театр. Страстный поклонник оперы. Ну, и пригласил сходить на премьеру и поужинать в ресторане. А у Кати – совершенный немецкий.
- То есть ты привлек Катю к мероприятию как специалиста?
- Конечно. Я ведь ее начальник и бессовестно этим пользуюсь.
Жданов откинулся на спинку кресла, смакуя виски. Смотрел на меня с легким, сдержанным вызовом. Смотрел не отрываясь.
А мне бы так пригодилось сейчас, чтобы он отлепил от меня свой въедливый взор. Потому что я уже не знал, как удерживать эмоции. Как это всё осмыслять, переваривать и оставаться хладнокровным пересмешником.
…Так у них, по сути, что – и не было свиданий?! Господи. Что я ей наговорил?.. Как я с ней себя вел?! Крети-и-ин!
При атомной бомбежке внутри мне удавалось сохранять внешнее спокойствие. Мне всё еще это удавалось. К моему лицу была приклеена живая и достоверная маска трепача-пофигиста.
И почему за мной не бегает толпа именитых режиссеров и на коленях не умоляет меня принять участие в их постановках?..
- Палыч, я одного не понял. Почему ты сказал, что тебе хреново?.. Ну, перед тем, как мы сюда попёрлись?..
- Честно? – усмехнулся он.
- Руби.
- Потому что я чувствую себя беспомощным. А я ненавижу это чувство.
- Чувство паршивое, - согласился я. – А в чем оно выражается?
- После ресторана мы с Катей довезли Келлера с супругой до отеля, а потом гуляли по зимней аллее. Кстати, Катерина сама предложила пройтись, у нее в ресторане разболелась голова. Оказывается, я забыл, как искрится снег под фонарями. Я долгие годы ничего не видел и не слышал. А Катя одним присутствием умеет заново открывать мир. Как будто несет в себе все его тайны. Она очень тепла со мной. Да я чувствую, что я ей небезразличен! Но я не вижу возможности просто к ней прикоснуться. Как будто между нами какая-то субстанция. Глухая стена. Меня это измотало. В чем ее секрет, а?.. Малиновский, если ты не прекратишь ржать, я тебя ударю. Для тебя хоть что-то на этом свете существует, что ты не готов обхихикать?!
…Ох, Андрей, Андрей. А ведь мы с тобой лучшие друзья. Но мы в новой для нас чудовищной ситуации, как в перевернутом, заколдованном лесу. В антимире. И в этом антимире тебе неведомо, что я могу смеяться, когда мне больше всего хочется убиться об стену.
- Прости, - повинился я за смех. – Так ты позвал меня выпить, чтобы вызнать, в чем Катин секрет?.. 
- Я не понимаю, - хрипловато проговорил он, - как она могла. С тобой. Запросто. Извини. Это не тебе в обиду. Только Катя – другая. Ты что, негодяй, с ней сделал?..
Так. Кажется, Жданов начал уставать от осторожного разговора. Стал приоткрываться.
- Смелее, - подбодрил его я, улыбаясь. – Лупи как есть. Что я, скотина такая, сделал с чистой девочкой?.. Тебя теперь бесит сам факт моего существования?.. Прямо, Андрюша. Говори прямо. Чего ты хочешь? Чтобы я самоликвидировался? Дематериализовался?
- Болван ты, - спокойно ответил Жданов. – Меня бесит ощущение недоговоренности. Тебе есть что мне сказать, Малиновский?.. Честно?..
Наверное, это был момент истины. Это была секунда возможности для меня сорвать маску.
Но в эту самую секунду заиграл нежной мелодией Палычев мобильник.
Аппарат лежал между бутылкой виски и моим бокалом, я видел его прекрасно. И видел, как на экране замелькали буквы: «Катя Пушкарева».
И все моменты истины в этом мире померкли разом и потеряли смысл.
Она звонила Андрею. Звонила сама.
- Извини, - Жданов взял телефон и направился куда-то к стойке бара. Подальше от меня.
Я выпил еще виски, зажал зубами очередную сигарету, поднес к ее кончику огонек зажигалки.
Карамельная блондинка, любительница игры в Мальвину и Буратино, продолжала посверкивать в мою сторону хитрыми глазками с другого конца зала. Приподняла бокал с шампанским, показывая, что сейчас сделает глоток в мою честь.
Видимо, у нее от природы отменное чутьё на качественные секс-тренажеры. Каким-то образом она определила, что я нахален, многоопытен, свободолюбив и по большому счету одиночка. И данные параметры ее устраивали на все сто.
Находка, а не девочка.
Я вспомнил, что у меня не было секса больше двух недель.
Во мне таилась звериная жажда. Но проклятье – она была направлена исключительно на ту, которая говорила сейчас с моим другом по телефону.
Вот я попал.
Вернулся Жданов, сел, глотнул виски. Он был хмур и задумчив.
- Проблемы? – поинтересовался я.
- А? – отрешенно откликнулся Андрей, размышляя о своём.
- Тебе Катя звонила.
- Это по работе, - сухо ответил он. – Завтра у нас встреча со Шнайдеровым.
...По работе? Похоже на правду.
Во мне опять шевельнулась отчаянная надежда. Я холодел и воспламенялся одновременно. Пребывал у какой-то предельной, караульной черты.
Понеслись сигналы с моего мобильника. Кто-то и обо мне вспомнил. Но, конечно, не Катюша.
Я достал аппарат, глянул на экран. Усмехнулся и продемонстрировал телефон Андрею. «Эмилия». Это имя моему другу было хорошо известно. Жгучая брюнетка-стриптизерша Эмми, ночная моя бригантина, пантера с горящим взором. Эх, помню полторы наши пламенные ночи. Полторы – потому что во вторую ночь нас с пантерой чуть не спалил ее муж, верзила-охранник из «Трясогузки». И мне пришлось сматываться «огородами» в экстремальной спешке.
- Ясно, - хмыкнул Жданов, узрев буквы на экранчике.
- Алло, Эмми, великолепная, - промолвил я бархатным голосом в трубку. – Счастлив слышать тебя… Неужели?.. Конечно… Непременно… Как вихрь… Да, да… Мартини, сыр, фрукты… Договорились.
Я убрал мобильник в карман.
- Ну, ты всё понял, Палыч?..
- Да понял, понял. Давно всё про тебя понял. Привет Эмилии.
- Бывай, - я протянул ему руку.

…Вышел на воздух с поплывшей от алкоголя головой и с тысячекратной силой обезумевший.
Наверное, тому, что я собирался сотворить, не могло быть никаких оправданий. Но остановить меня сейчас не смог бы даже оперативно-тактический ракетный комплекс «Искандер-Э».
Садясь за руль, я набрал пантеру.
- Эмми, дорогая. Отбой. У меня форс-мажор. Именно, стряслось. Внезапно. Ничего не могу поделать. Прости.
Я завел мотор и поехал к Кате.

0

9

3

…Я стоял у Катюшиного подъезда, запертого на кодовый замок, и вертел в руках мобильник. Думал о том, какая же это всё охренительная чехарда.
Например, я до сих пор не знаю номера телефона девушки, из-за которой уже чертову тучу времени проваливаюсь в какие-то головокружительные глубины и похож на бредовую карикатуру на самого себя.
Я набрал верную свою помощницу Александру.
- Шурочка, будьте добры, скиньте мне эсэмэской номер Пушкаревой.
- Эээ… Домашний или мобильный?
- Оба.
- Хорошо.
По напряженному сопению в трубке я понял, что Шуру раздирает дикое любопытство. Наверняка Света поведала подружкам, как из кабинета финдиректора раздавались звуки мировой войны типа удара о стену графина и звона разбитого стекла. И как я потом вылетел оттуда, будто раскаленное ядро из пушки, сея угрозу смертоносных разрушений.
Наверное, этим вывертом я заставил Катюшу объясняться перед женсоветом. Ей пришлось что-то выдумывать, выкручиваться.
Ох, грехи мои тяжкие.
Мне бы отползти с повинной головой куда подальше, а я снова в эпицентре. Хмельной, наглый и одержимый.
И самое страшное – не раскаиваюсь.
Получив СМС с номерами, я позвонил Кате на мобильник. Пока слушал гудки в трубке, изучал «план местности», как великий Кутузов – карту редутов перед боем.
Этаж, насколько я помню, четвертый. Дверь – по площадке направо. Значит, вон то окно. О, да там есть пожарная лестница. От нее до окна… ммм… где-то полметра. Интересный расклад.
- Алло, - нейтрально и вежливо прозвучал в телефоне Катин голос. Что вполне объяснимо – цифры ей на экране высветились незнакомые.
- Добрый вечер. Малиновский беспокоит, - нежно сообщил я в трубку. – Катя, покажись в окошечке, пожалуйста. Я тут, внизу.
Она не ответила, даже дыханья не было слышно. Но спустя пару секунд штора на том самом окне, которое я вычислил, шевельнулась.
- Видишь меня? – спросил я, улыбаясь.
- К сожалению, да, - гневно отозвалась Катюша. – Зачем приехал?
- Извиниться.
- За порчу имущества?.. Это не ко мне. Это к заведующему хозяйственной частью. Хотя, думаю, ему твои извинения тоже по барабану. Его больше счет на возмещение убытков интересует.
…Я плавился от горячего блаженства, слушая ее ледяной тон как самую ласковую музыку на свете. Боже, да я совсем пропащий.
- Кать, я расплачусь с завскладом в троекратном размере, не сомневайся. Выйди, пожалуйста, во двор.
- Неужели ты хоть на секунду вообразил, что я соглашусь? – еще пуще рассердилась она. – В таком случае тебе надо лечиться от самонадеянности. Причем срочно, пока еще можно что-то исправить. До свидания.
В ухо мне ударили гудки отбоя.
Я смеялся. Я знал, что так будет.
Ладно. Сейчас изобразим диспозицию номер два.
Я подошел к пожарке, натянул перчатки и полез наверх. Это было несложно, а что такое страх, я, кажется позабыл окончательно.
На уровне четвертого этажа я покрепче ухватился левой рукой за поручень, а правой – снова набрал номер. На этот раз домашний.
Трубку опять сняла Катя.
- Квартира Пушкаревых, - произнесла она уже тихо и настороженно. Интуиция у нее была хорошая.
- И снова здравствуйте! - порадовал я Катюшу, а заодно и ее интуицию. – Слушай, а классный обзор с высоты твоего окна. Правда, перекладины на лестнице скользковаты, но если я сорвусь – невелика беда, отработаю этим тяжкую вину перед тобой. Да это самая лучшая кончина, о которой я только мог мечтать.
- Не может быть, - пробормотала она с ужасом.
- Может, - сочувственно вздохнул я. – Вернись к окошечку, я тебе улыбнусь. На прощание.
- Сейчас, - нервно ответила Катерина сквозь зубы.
Скоро в окне вновь нарисовался ее прелестный облик. Уже такой близкий. В руках она держала стационарный аппарат, видимо протянув длинный провод из прихожей.
- Роман, слезай немедленно! – громким шепотом приказала Катя в трубку.
- Ни за что.
- Я родителей позову!
- Зови. И соседей по площадке захвати. Может, они как раз давно в цирке не были, а тут бесплатное шоу. Да, обязательно скажи им, что я еще и пою, если меня хорошо попросить. И играю на губной гармошке.
- Ты хочешь, чтобы я спустилась?.. – дрогнула Катина доселе стойкая принципиальность.
- Уже нет, - дерзко сказал я. – Поздно. Надо было сразу соглашаться. Теперь я хочу, чтобы ты открыла окно и впустила меня в комнату.
- С ума сошел?.. У нас гости. В смысле, у мамы с папой. Они на кухне сидят!
- Ну и отлично. Гости пусть гуляют, а мы с тобой поговорим. И все будут при деле.
- Я не желаю больше с тобой разговаривать. Хватит. Наговорилась! Прекрати этот фарс, спускайся и уезжай!
- Нет.
Как-то, наверное, исчерпывающе прозвучало моё «нет». С убийственной категоричностью. Не оставив сомнений – не спущусь. Скорее примерзну к железу. Скорее упаду и разобьюсь.
- Шантаж, - в бессилии шепнула Катя и бросила трубку на рычаг. Затем дернула за шпингалет и распахнула окно. И крикнула мне уже напрямую: - Ты ненормальный!
- Знаю, - счастливо рассмеялся я. – Отойди от подоконника, чтобы я смог забраться.
- Ты сорвешься!
- Ну, это неплохой для тебя выход, Катюша. Одна просьба – похорони меня рядом с тем воробьем. В общей могиле.
- Замолчи!..
Смеясь, я поставил носок ботинка на самый край перекладины, максимально вытянул корпус и ухватился за подоконник. Подтянулся на не подведших меня стальных мышцах и очутился в Катиной комнате.
Эта дивная комнатка сразу овеяла меня фантастическим теплом и детскостью. С плакатов Эйнштейн показывал мне язык, а Джон Леннон смотрел строго из-за очков. Пространство было неярко освещено только настольной лампой.
А на диване, привалившись к спинке, сидел Мышак Модестович и пялился на меня лукавыми, заговорщическими глазками.
Из недр квартиры, со стороны кухни, раздавались оживленные голоса и звон посуды.
Я закрыл за собой окно.
Катя стояла, прижавшись спиной к двери. В домашнем легоньком брючном костюмчике. Милая до судорожного сжатия в моей грудной клетке и горле. И проклятущего бурного разлива горячего моря по всему телу.
Вся такая простенькая, девчонистая. Без элегантного лоска, как на совещании. Почему-то я от этого кайфовал.
Видимо, у меня был взгляд голодного крокодила, вылезшего на берег и обнаружившего добычу. Потому что Катя сразу паническим шепотом предупредила:
- Только попробуй.
- Что попробовать? – уточнил я с любопытством.
- Хотя бы приблизиться. Тут же закричу на весь дом.
- Понял. Держу дистанцию. А пальто снять можно? А то у вас жарко.
- Можно, - она настороженно следила за каждым моим движением.
Я скинул пальто, положил его на стул.
- Говори быстро всё, что ты хотел сказать, - велела Катерина. – Очень кратко и по существу. Справишься?
- Легко, - заверил я. – Тогда я по пунктам, как в математике. Первое. Прости меня, я вёл себя как скотина.
- Принято, - кивнула Катя. – Дальше?
- Второе. Не волнуйся насчет бумаг, которые я порвал. Лично поеду к Неделькину и всё восстановлю.
- Тоже принято. Что-то еще?..
- Да. Третье. Я влюбился в тебя по уши и ничего не могу с этим сделать.
…Катюша медленно моргнула, прижала ладонь к губам. Кажется, даже вцепилась в нее зубами, поскольку съежилась, как от боли. А потом взметнула ресницами и опалила меня смятенным огнем повлажневших своих вишен.
- Это всё? – шепотом спросила она.
- Да. Теперь всё.
- Хорошо. Бери пальто, я выведу тебя через дверь. Никто не заметит, если поторопишься.
- А я как раз никуда не тороплюсь, - заявил я и неспешно присел на край стола.
- Ты пьян, Рома, а я устала, - проговорила она сдавленно и обхватила себя ладонями за плечи. – Пожалуйста, уходи.
Я увидел, как дрожат эти ее беззащитные плечики, и едва не умер от острой нежности и тяжкого стыда.
- Кать, я не пьян, - сказал я тихо. – То есть я выпил, но… повиси на этой стылой лестнице на морозе – даже после бочки спирта протрезвеешь. Я правду говорю. Влюбился как проклятый. Хоть вешайся. 
- Я тебе не верю.
- Да? Ну, тогда назови другую внятную причину, по которой я сегодня разнес твой кабинет, а потом лез по этим грёбаным обледенелым перекладинам, рискуя свернуть шею. Назови, назови!
Катерина добросовестно попыталась насчет других причин помыслить.
- Уязвленное самолюбие, - озвучила она наконец версию.
- Мелковато, Кать, для риска собственной репутацией и головой, - вздохнул я. - Еще варианты?
Катюша молчала в затруднении. Вариантов не находилось.
- Бесполезно, - посочувствовал я тщетности поисков ею какой-то другой истины. – Я влюблен и дико ревную. Иных объяснений нет.
- Ты ведь совсем не ревнивый…
- Ага, - подтвердил я с иронией. – Абсолютно не ревнивый. А вазу об стену долбанул – это я просто тренировку пропустил в секции по метанию ядра. Решил наверстать.
- Но ты же не способен влюбиться! - растерянно напомнила она мне аксиому, очевидно усвоенную от вездесущего и всезнающего женсовета.
- Так в том-то и дело! – горячо поддержал я. – Не способен вообще. Представляешь, как я охренел?
- Странно, - пробормотала Катя. В задумчивости отошла от двери, села на диван и машинально взяла на руки Мышака. – Может, тебе к врачу сходить?..
- К психиатру, что ли? И что я ему скажу? «Спасите, я влюбился»? Он меня спасет, ага. Отправит в белый дом с зарешеченными окнами. Не, не вариант.
- От меня-то ты чего хочешь? – хмуро поинтересовалась она. – Я уж тем более не специалист по наваждениям.
- Почему - по наваждениям?..
- Потому что это у тебя наваждение, - заявила Катя строго. – Затмение, понимаешь? Как у луны или у солнца. Бац – и накатило. Как накатило, так и откатит. Надо подождать.
- Как интересно, - я покусывал губы от рвущегося смеха. – А сколько ждать – хотя бы примерно не знаешь? Что по этому поводу астрологи говорят?
- Ёрничаешь? – заподозрила Катюша.
- Да какое, к чертям, ёрничанье! Я в бедственном положении. Я же становлюсь социально опасным существом, как ходячий термоядерный заряд. Ты просто обязана оказать мне содействие. Хотя бы дружеским советом.
- А что, шведская укротительница тигров не справилась?..
- А ты ревнуешь? – спросил я с надеждой.
- Не дождешься! – отринула предположение восхитительная моя мучительница. И тут же с вызовом добавила: – Кстати, если тебя это беспокоит и ты именно из-за этого скачешь по перекладинам, как бешеный орангутанг… то у меня не было ничего с Андреем Палычем. Просто ты меня разозлил.
- Я знаю.
- Откуда?..
- Догадался, - я не стал подставлять разоткровенничавшегося Жданова. - Кать, у меня тоже ни с кем ничего не было. Тоже ляпнул от злости.
- Не верю ни одному слову!
- Дурочка. Я о тебе думал.
- Роман, прекрати!
Она ушла от меня в глухую оборону со стойкостью последнего защитника Брестской крепости. Мышак на ее коленях глазел в мою сторону и как будто потешался надо мной, растопорщив свои симпатичные усы.
- Катя, давай поговорим.
- О чем?
- Обо всем.
- Рома, вообще-то… - она бросила взгляд на дверь. – Вообще-то у нас гости на кухне. Папе в любой момент может прийти в голову потащить меня туда за стол. Представляешь, что будет, если он застанет в моей комнате тебя?.. Ну, какие сейчас разговоры?..
- А что, кстати, будет, если он застанет здесь меня? – заинтересовался я.
- О, мало не покажется. Будет конец света в отдельно взятой квартире.
- В смысле – я буду лететь с четвертого этажа плавно как бабочка?..
- Давай не будем проверять, - вздрогнула она. – Давай я быстренько тебя провожу, пока они там очередной тост произносят.
Только Катя упомянула про тост – как со стороны кухни раздалось довольно громкое «бамс». Это явно стукнула о стену распахнувшаяся кухонная дверь.
- Вот так-то лучше! – послышался веселый, зычный голос Валерия Сергеевича. – А то дышать нечем! Вовка, сколько раз я тебе говорил – бросай курить!
- Я могу на площадку выйти, - сконфуженно пробасил некий Вовка. – Я же предлагал…
- Да сиди уже! – властно прикрикнул Пушкарев. – Будешь еще бегать туда-сюда! Давай споём! Давай нашу!
- Катастрофа, - в испуге шепнула Катюша. – Они открыли дверь. Им душно.
- Ну и что?
- Как что! Кухня – напротив! Как только мы выйдем, нас увидят!
- Да не волнуйся, - успокоил я ее, улыбаясь. – Я обратно по пожарке спущусь.
- Нет!
- Почему?
- Перекладины скользкие. Сам сказал. Это очень опасно!
- Кать… ты за меня переживаешь?..
- А что я, деревяшка, по-твоему? – рассердилась она и гневно сдула со лба прядочку волос. – Лучше подождать. Гости скоро уйдут – им ехать далеко, нельзя на метро опоздать.
- Ладно, - с удовольствием отказался я от возражений, оторвался от стола и стал медленно приближаться к ней.
В это время на кухне нестройными голосами затянули песню про артиллеристов.
- Рома, что ты делаешь?..
- Хочу сесть к тебе на диван. Устал стоять. Всё равно ведь ждать.
- Сядь на стул!
- Диван мягче.
- Папу позвать?.. – пригрозила Катюша.
- И маму, - я кивнул. – И гостей. Сколько их там?
- Двое.
- Отлично. Вчетвером они возьмут меня за руки-ноги и выкинут в окно. Это будет потрясающее зрелище. Ты залюбуешься.
- Ты бессовестный шантажист.
- Да я вообще кошмар что такое.
Я сел с ней рядом, оставив между нами крохотную дистанцию.
- Кать, - сказал я мирно, - а мне приснилось, что мы с тобой марками менялись.
- Правда? – она удивилась, улыбнулась и невольно расслабилась. – Я в детстве собирала. Недолго.
- А я – класса до девятого. Серьезно увлекался.
- Ты умел быть серьезным?..
- Нет, - смеясь, ответил я честно. – «Серьезно увлекался» - это значит с пылом и страстью.
- А, ну да, - вздохнула Катюша. – С пылом и страстью – это твоё.
- Это плохо? – смиренно спросил я.
- Это просто данность. Тебя надо принимать таким, какой ты есть.
– Ты принимаешь?..
- Что за вопрос? – тихо рассмеялась она. – А что я сейчас делаю? Сижу и принимаю незваного гостя, он же мне вообще выбора не оставил.
…Я впитал ее легкий смех, ее аромат и понял – всё. Караул.
Притянул девушку к себе, обнял. Мышак выскользнул из Катиных рук и бесшумно повалился на пол.
- Из сотни тысяч батарей – за слезы наших матерей! – залихватски пел кухонный хор. – За нашу Родину – огонь, огонь!
Преодолев слабое, смятенное Катюшино сопротивление, я прильнул губами к ее губам.
Замерев на пару секунд, она судорожно обхватила меня за шею горячей рукой, подалась ко мне.
- Милая… - я блаженно погружался в наши объятия. – Соскучился по тебе… смертельно…
Моя бесстыдная ладонь скользнула ей под кофту – к голой спинке.
А ведь хотел только обнять и поцеловать. Вот я свинтус.
- Убей меня… - я скользил губами по ее лицу, спускался к шее, а к моей ладони под кофточкой присоединилась вторая. – Лучше убей, но не могу я с тобой дружить. Переоценил я себя…
Катюша отвечала на мои ласки – так мягко, сладко, так восхитительно. Ее кожа разгоралась и обжигала меня.
- Кать… у тебя что, снова температура?
- Ага, - нервно всхлипнула она.
- Это что… на меня такая реакция?.. – обалдел я от открытия. – Катя. Ты на меня так реагируешь?.. И в тот раз – тоже?..
- Молчи, - Катюша закрыла губами мой рот. А после поцелуя горячечно выдохнула: - Задвижка...
- Что?..
- На двери есть задвижка. Правда, ветхая и я ею никогда не пользуюсь. Но она есть.
- И что ты хочешь этим сказать?..
- Ты глупый?..
Я близко заглянул в ее глаза и увидел в них ту самую мерцающую бездну, которую видел всегда, когда мы с моей девочкой сходили с ума.
Меня опять обожгло. Озарило.
Я, мерзавец, подсадил ее на этот губительный наркотик – экстремальный срыв в пропасть. Когда всё на грани. Когда невозможно, немыслимо, нереально – и тем не менее. Когда наплевать, что будет потом, а имеет значение только здесь и сейчас.
Бедняжку мою это пугало и смущало – когда спадала волна лихорадки. Она пыталась с этим покончить. Пыталась перевести нас в разряд друзей.
И новый срыв. И виноват в этом только я.
- Катюша, подожди…
- Ты такой потрясающий…
- Кать, я не хочу, чтоб ты думала, что только одно мне и надо.
- Закрой дверь…
- Катя!
- Ромка…
…Эта форма имени с буквочкой «к» разбила вдребезги всё моё благоразумие с потугами на благородство. Никогда прежде она не называла меня вот так – по-свойски, по-озорному. В этом было что-то волнительное до жути. До опьяняющего восторга.
Я опомниться не успел, как мы снова лихорадочно целовались. Катины пальцы пробрались сквозь пуговицы моей рубашки. Поглаживали меня по животу.
…Я, может, и апостол Павел – где-то в глубине души. И даже, возможно, отчасти архангел Гавриил – где-то еще более глубоко. Но от прикосновений Катюшиных рук, от не отрывающихся от меня манящих губ я постыдно становился мужчиной-зверем, которого клинит от страсти к этой девушке.
Она сама метнулась к двери и закрыла ее на задвижку. Эти несколько мгновений были последним слабым прояснением в моей пропащей голове, когда я успел сказать:
- Кать, ты же пожалеешь…
- Не говори ничего… - она высвободила мою рубашку из-под ремня, выдирала пуговицы из петель, целовала мою грудь и плечи.
Это был полный невозврат.
На кухне нестройными развеселыми голосами затянули песню «Эх, путь-дорожка фронтовая».
Под шутливо-оптимистичный гимн освободительной армии мы с Катей оказались на разобранном диване, сталкиваясь пальцами, путающимися в петлях и крючках, рвущими ремень из пряжки, ткань одежды – с рук, с ног, отовсюду...
- Помирать нам рановато! – громче и азартнее всех выводил Валерий Сергеевич. – Есть у нас еще дома дела!..
Это была самая эротическая песня на свете, любая жалкая «Энигма» отдыхала.
Блаженство при соединении было таким сокрушительным, что сознание практически отлетело от нас с Катюшей прочь. В моей плененной безумием голове мелькали только какие-то обрывки мыслей, как короткие вихри. Вроде тех, что такого великолепного секса не бывает. Просто не может существовать как явления, это было бы слишком для обыкновенного гомо сапиенса.
Но это было. Это происходило с нами.
- За непобедимую Красную армию! – провозгласил на кухне по окончании песни Пушкарев.
Под триумфальный звон бокалов Катя извивалась и металась подо мной, и я губами помогал ей сдерживать стон. А потом каторжным усилием воли я заставил не закричать себя, и как это мне удалось – уму непостижимо. Учитывая исключительную силу и остроту ощущений.
- Эх, дороги… - понеслось из кухни протяжно и самозабвенно. – Пыль да туман…
Мы с Катюшей так и оставались слитыми, неразрывными. Тяжело дышали. Благодарили друг друга за наслаждение поцелуями.
Наступившая разрядка не погасила лихорадки. Дрожь продолжалась на глубинном уровне, как затаившееся цунами.
- Боюсь, мне этого мало, - виновато шепнул я Кате на ушко. – Я изголодавшийся.
Она тихо смеялась мне в плечо. Успокаивающе терлась носиком о мою руку.
Сладостные минуты невесомости перед отрезвлением.
Ох, Катя. Знать не можешь, что ты творишь со мной.
- Знать не можешь, – пел в унисон кухонный хор, - доли своей! Может, крылья сложишь посреди степей!..
Моя девочка задумчиво водила пальчиками по моим ключицам.
Я ловил ее ладони и целовал их.
- Я люблю тебя, - сорвалось у меня.
- Нет… - едва слышно откликнулась Катюша.
- Выстрел грянет! – неслось с кухни. – Ворон кружит! Мой дружок в бурьяне неживой лежит!..
…Песня закончилась, опять сменилась задорным звоном бокалов.
- Катя, что значит – нет?
- Тихо.
- Что значит – нет? – умерил я шепот. – Я вру, по-твоему?..
Она не ответила - громче зазвучали голоса и смех извне. Гости и хозяева вывалились из кухни в прихожую.
Катя съежилась в моих руках. Ее дыхание словно напрочь иссякло. Она будто только что осознала, кто она, где она и что сейчас происходило. Вот здесь, в ее невинной комнатке. За тонкой стеной, отделяющей ее от родителей.
Хозяева шумно провожали гостей. Возились с одеждой, с обувью, что-то бесконечно брякало и обрушивалось. Наконец – щелканье входного замка и прелестный вопрос Валерия Сергеевича:
- А почему Катюха к нам так и не вышла?.. Что за номера?!
Он дернул дверь комнаты дочери и недоуменно констатировал:
- Еще и заперлась!
- Перестань, Валера! – раздался приглушенный голос его жены. – Спать уже лег ребенок, а ты ломишься…
- А заперлась-то зачем?..
- Вот от тебя и заперлась! Потому что ты вечно, как переберёшь, так лезешь к ней с дурацкими разговорами. А ребенку на работу вставать ни свет ни заря!.. Иди уже сам ложись!..
- Да чего она так рано-то? – не унимался Пушкарев. – Половина двенадцатого только.
- Тебе всё рано! – хмыкнула Елена Александровна. – Твоя б воля – до утра бы гудел. Иди ложись, говорю, не дай бог разбудишь…
…Скоро за дверями всё стихло, а Катя в моих объятиях так и не пошевелилась ни разу.
Я осторожно повернул к себе ее личико, ласково коснулся губами губ.
- Какая же я дрянь, - с горестным ужасом прошептала она. – Если бы они знали…
- Кать. Что мы дрянного сделали? Убили, ограбили кого-то?
- Ох, Рома. Ты не понимаешь. Давай одеваться потихоньку. Сейчас они угомонятся. Папа быстро засыпает, когда выпьет. И мама умоталась. Я провожу тебя до дверей.
- Знаешь что, - меня охватило гневное упорство. – Я с места не сдвинусь, пока ты мне не объяснишь, в чем наше преступление. И почему на моё «Я тебя люблю» ты сказала «нет». Что – «нет»?..
- Давай завтра поговорим, - попросила она с торопливо и мягко. – Пожалуйста.
- Когда – завтра?
- Ну… во время обеда, например. Прошу тебя. Не сейчас.
- Ладно, - нехотя смирился я. – Завтра так завтра.
- Угу. Заодно обсудим, как перед Неделькиным будем оправдываться за порванный контракт, - тихонько фыркнула Катя.
- Насчет Неделькина не беспокойся, я сам всё улажу. Я его очарую, и он мне всё простит.
- Ты еще и мужчин очаровываешь?
- А что делать. Приходится…
Мы неслышно смеялись, и Катюша вроде бы понемногу расслаблялась, успокаивалась.
Пока не затрезвонил мой чертов мобильник. Оказывается, он валялся у диванной ножки, выпав из пиджака, тоже брошенного где-то неподалеку.
- Мама услышит! – запаниковала Катя. – Это чужой звонок! Не такой, как мой!..
Я быстро дотянулся до аппарата, но вот проклятье – в спешке нажал не на сброс вызова, а на приём громкой связи. И тут же во всеуслышание замурлыкал голосок стриптизерши Эмилии, чтоб ее:
- Ромочка, ты не передумал?.. Может, всё же подъедешь?.. Не разочарую!..
Мысленно молниеносно перебрав все крепкие выражения, какие только знал, я наконец отключил телефон. Замерев, мы с Катей прислушивались к звукам извне. Тишина.
- Кажется, пронесло, - шепнул я.
- Да, - согласилась она. – Наверное, мама уже ушла спать. Ты почему не одеваешься?
- Кать… да не собирался я к ней ехать, - досадуя на дурацкий эпизод с голосом негодницы Эмми, заверил я. – Ну, клянусь тебе!
- Ты не должен мне ничего объяснять, а уж тем более клясться. Это ни к чему.
Я с тревогой наблюдал, как, избегая смотреть в мою сторону, Катя соскользнула с дивана и принялась собирать свою одежду.
- Хорошая моя, милая моя, - предпринял я еще одну проникновенную попытку. – Не знаю, что именно в твоей умненькой голове сейчас крутится… но ты одно должна уяснить – девица эта ничего для меня не значит! Да все они…
- Рома, - быстро и строго перебила Катя. – Прекрати. Я всё понимаю.
- Что ты понимаешь?
- Это твоя жизнь.
- Да какая, к черту…
- Роман! – нервно рассмеявшись, снова не позволила мне упрямица договорить и кинула в меня моей рубашкой. – Немедленно одевайся, и ни слова больше. Это моя комната, и тут я распоряжаюсь.
- Нашла ведь аргумент, с которым не поспоришь, - вздохнул я в бессилии, натягивая рубашку и стараясь поймать взгляд дивных вишен.
Куда там. Она ускользала всё дальше, вроде бы оставаясь со мной в одном пространстве. Я наполнялся смутным волнением, неуютом, желанием вернуть нашу горячую близость и слитость. Но нить между нами как будто натягивалась, истончалась и грозила оборваться. И это было невыносимо.
Уже одетый, я завладел Катиной ладошкой. Еще несколько минут назад полыхавшая, она была холодна.
Я целовал ее пальчики, грея их дыханием. Я их зацеловывал со всех сторон.
- Пойдем, - напряженно шептала Катюша и всё пугливо оглядывалась на дверь. – Пойдем, я провожу…
- Еще минуточку…
- Поздно…
- Я люблю тебя, слышишь?
- Рома, пожалуйста…
- Почему ты меня затыкаешь?
- Я боюсь этих слов, - выдохнула вдруг она.
Я растерялся. Сглотнул комок. Обнял Катю крепко. Гладил по голове.
- Кать. Достал я тебя, да? Напугал? С толку сбил?
Она приникла к моей груди щекой. Горячим шепотом ответила:
- Ты ни в чем передо мной не виноват, Ромочка. Это я, я виновата.
- Да в чем? – чуть ли не в голос воскликнул я, до дрожи тронутый ее нежным тоном и этой ласковой формой моего имени.
- Тише.
- Прости, - спохватившись, приструнил я свои голосовые связки. – Но я не понимаю…
- Ты действительно хочешь узнать, что со мной? – спросила вдруг она, подняв голову и пытливо заглянув в мои глаза. – Хочешь выслушать и попытаться понять? Тебе это надо? Тебе это важно?
- Ну, конечно!
- Хорошо. Завтра. В обеденный перерыв.
- А почему не вечером? Могли бы сходить куда-нибудь.
- Ром, это не свидание, - Катюша улыбнулась. – Это трудный и не очень веселый разговор. Думаю, ты к таким не привык. Вот и спрашиваю еще раз – ты уверен, что он тебе нужен?
- Да, да. Я уверен, - сказал я.
А у самого холодок тревоги по спине пробежал. Что уж тут отрицать – к трудным и серьезным разговорам я и впрямь не привык. Я их как-то не очень и умел. Через пару минут после начала любой беседы из меня обычно начинали переть смешочки, как бесцеремонные тараканы из щелей при выключенном свете.
Ну и пусть. Мне всё равно. Это же Катя. Это же с ней!
Да я с ней готов был сидеть и переписывать от руки «Капитал» Маркса, подчеркивая в каждом предложении подлежащее и сказуемое.
Совершив очередное открытие, я стал тихо смеяться и зацеловывать моё чудо.
- Ты неисправим, Ромка, - философски приняла привычный накат моего веселья Катюша и порадовала меня слабым, но вполне мирным мерцанием вишенок.
- Я балдею, когда ты меня Ромкой называешь.
- Почему?..
- Не знаю. Крышу срывает.
…Срывало у меня не только крышу. Стискивая Катю в объятиях, я снова возбуждался. Я вновь был голоден, как проснувшийся по весне медведь, которому удалось насладиться лишь несколькими каплями дивного меда.   
- Ром, тебе пора…
- Иду, иду… Давай я заеду завтра за тобой. Перед работой.
- Зачем?..
- Поедем вместе.
- Нет, я… - она сжалась, но всё же твердо закончила: – В общем, Андрей Палыч заедет за мной. Нам надо в банк к девяти. Встреча со Шнайдеровым.
- Ясно, - только и смог я выговорить.
Оказывается, ревность – это такой хищный червяк-паразит, типа солитера. Только сидит не в кишках, а в сердце, и жрет его изнутри.
С ума сойти, у меня имеется сердце. Доказательство – жадному солитеру есть что пожирать.
Сколько ж на меня открытий-то свалилось разом. Одно за другим. Кувалдой по голове, пилой по внутренностям.
- Деловая встреча, - потерянно добавила Катя.
Я сдержался от комментариев. Просто кивнул.
В дверях квартиры моя девочка поцеловала меня. С трогательной нежностью.
И от этой торопливой, скользящей ласки мне стало совсем невмоготу.
- Катюша…
Она положила свой палец мне на губы, запрещая что-либо еще говорить. И бесшумно закрыла за мной дверь.

4

Этой ночью меня наконец-то посетила холера, прежде неведомая моему здоровому организму, - бессонница. Я то хватался за сигарету, то бессмысленно тыкал в кнопки телевизионного пульта. А то закрывал глаза, и накатывало яркое безумие – воспоминание о наших с Катей ласках.
Возбуждение волнами гуляло по моему телу, и я гнал его очередной сигаретой. А оно возвращалось и дразнило.
Надо, видимо, закупить брома килограммов пять, я же ни фига спать не могу в таком состоянии! И ведь не шестнадцать мне, тридцатник скоро!.. Чтобы вот так…
…Малиновский, чем занята твоя несчастная голова? У тебя две серьезные проблемы. Первая. Ни черта тебе Катя не верит, и нечему тут удивляться. А ты сам-то себе поверил бы еще две недели назад?.. Тоже мне, герой, пожарную лестницу штурмом взял, в любви признался, заставил девушку тебя захотеть… да так сильно, что и про родителей с гостями за стеной позабыла. Ну, прямо подвиг, твою мать. Зато потом впала твоя Катюша в ужас и болезненное отрезвление. Да еще и наслушалась, как одна из двухсот твоих любовниц в трубку мяучит, призывая кота на случку. Чему верить?.. Кому верить?.. Тебе, остолопу?.. Да щас. Это не про Катю.
Так. Далее. Вторая проблема. Жданов.
Ты, Малиновский, предал своего друга. Вот теперь – точно предал. Внятных оправданий для тебя нет, кроме всё того же: влюбился – пытался справиться – не смог. Теперь вы, Малиновский, с лучшим другом откровенные соперники, как это ни прискорбно. Потому что молчать ты больше не станешь. Намолчался и наскрывался. Хватит.
Это плохо. Это беда. Андрюха мне дорог. Потерять друга я не хочу. Но и Катю не отдам. Прости, Палыч.
Если только она сама…
Меня как ледяным душем окатило, я сел на постели, уставившись в темноту.
Катюша хочет со мной о чем-то поговорить. И очень похоже на то, что этот ее разговор – очередная запланированная попытка бегства от меня. С приведением неоспоримых аргументов и доказательств.
Она не сказала, что любит меня. Она была от этого далека, как Москва от Сиднея. Отпихивалась от моих признаний, как барахтающийся котенок – когтистыми лапками.
…Какой вывод напрашивается, умник-разумник? Что у Кати к тебе – только сильная сексуальная привязка, которой она стыдится. А сердечко ее…
Сердечко ее там, где Андрей Жданов. Тот самый Андрей Жданов, которому Катюша напомнила, гуляя в зимнем парке, как искрится снег под фонарями. А заодно готова напомнить, как поют птички на ветках, как квакают лягушки на кочках и еще много всяких чудесатых чудес.
Андрей Жданов, единственный и неповторимый.
Мне реально стало худо. Даже горло перехватило.
Нет, это моё больное воображение. Я же оптимист. Я же клинический оптимист!
Я упал обратно на подушку, облизал пересохшие губы.
Ой, я влип. Ой, как корежит меня. Вот они, эти муки смертельные, какими, оказывается, бывают. Полчаса рая – ночь пытки.
...Катя, пощади. Скажи, что ты любишь меня. Как же я хочу это услышать. Да мне придется постараться не умереть от счастья, если услышу.
Скажи это мне, милая…

Я уснул только под утро – провалился в некрепкое забытьё. Но встал на удивление бодрым, выпил две чашки кофе и ощутил небывалый прилив сил.
Да, я опять иду на бой, но настроен решительно, как будто враг у ворот, за спиной Москва, а я – командир взвода имени меня и посрамить воинской чести не имею права. Всё-таки я внук генерала.
Сев в машину и глянув на часы, я мрачно вспомнил – Катя отправилась со Ждановым в банк, на встречу со Шнайдеровым. Ну, значит, я пока разберусь с Неделькиным и с порванным контрактом.
Так и сделал – навестил фирму-партнера, обаял сначала секретаршу Неделькина, потом самого Неделькина, а потом до кучи его маркетолога-мужика и бухгалтера-женщину.
Чувствуя себя бисексуалом-победителем, поехал в Зималетто.
По дороге купил для Кати цветы. Царственные такие герберы насыщенного багряного цвета с вкраплениями желтизны.
Вышел из лифта с букетом и пригвоздил к себе жадное внимание дамочек у ресепшена. Там тусовались, помимо Тропинкиной, Таня с Амурой и вечная оппозиция в лице Клочковой.
...Мда, только ступил на этаж, как сразу перед глазами четыре девушки, две из которых – твои бывшие, Малиновский, любовницы. А если проследовать до мастерской Милко – там запнешься о каждую вторую как о бывшую. И все прекрасно об этом знают. Включая Катю. Ты, Роман Дмитрич, хоть сад из гербер тут разбей и птичек в него запусти – кем был в умах людей, тем и останешься.
- Классный букетик! – простодушно восхитилась Пончева.
- Спасибо, - снисходительно поблагодарил я.
- Интересно, для кого, - мрачно пробурчала Вика.
- Наверное, у кого-то торжественная дата, - дипломатично предположила Амура. – У какого-нибудь бизнес-партнера. В смысле, бизнес-партнерши.
- Ага, - скорчила ехидную гримаску Клочкова. – У этой «бизнес-партнерши» параметры девяносто – шестьдесят – девяносто. Роман Дмитрич лично измерил. На ощупь.
- Не измерял, - поведал я таинственно.
- Что так? – хмыкнула Виктория. – Сантиметр испортился?
- В глаза ей смотрел.
- Куда? – почему-то испугалась Клочкова, будто я какое-то невероятное место назвал.
- В глаза, Викуся.
- А кому - ей-то? – пролепетала Татьяна, сгорая от любопытства.
- Кате, - спокойно сообщил я.
И пошел себе дальше, ощущая спиной тяжелое групповое оцепенение у ресепшена.
Ну всё, я двинул ва-банк, я сжег за собой мосты к отступлению. И это оказалось поразительно легко. Даже не ожидал.

В приемной финансового директора Света Локтева уставилась на меня с такой опаской, словно я явился с целым рюкзаком некачественных китайских петард с целью разнести ими окружающее пространство. Помнила, как я чуть не затоптал ее накануне, вылетев от Катюши.
- У себя? – мягко спросил я, кивнув на дверь.
- У с…себя, - с запинкой ответила Светлана, скользнув растерянным взором по цветам.
- Одна?
- Нет, не одна. У нее человек.
- Понятно, - я улыбнулся. – Человек. Ну, хорошо, что не зверь. А имя и фамилия у человека есть?
- Есть, - спохватилась Локтева. – Николай Зорькин только что приехал.
- Зорькин? – озадачился я. – Они же вроде вопросы по Никамоде на дому решают.
- Ну да, - подтвердила Светлана. – Обычно на дому. Но господин Зорькин с адвокатами общался, вот и завез Кате по пути какие-то бумаги.
- Ясно. А от Шнайдерова Катя и Андрей Палыч давно вернулись?..
- Эээ… ну, где-то полчаса назад, - Света вдруг глянула на меня в некоем затруднении, будто что-то хотела добавить, но не решалась.
- Что-то не так? – подтолкнул я ее к выдаче невысказанного.
То ли на Локтеву произвели впечатление цветы в моих руках. То ли она побаивалась, что на мне под пиджаком пояс шахида и я приведу его в действие, если мне кто-то вздумает перечить. В общем, что-то заставило ее оглядеться по сторонам и, понизив голос, сообщить:
- Катя странная приехала. Нервная.
- Нервная?..
- Ага. Ключ в дверной замок еле вставила. Не могла понять, о чем я ее спрашиваю. А я спрашивала-то всего – обедать с нами пойдет или нет. Глаза такие… темные совсем.
Я молчал. Покусывал губу.
- Может, Шнайдеров расстроил? С нашими банковскими счетами что-то не то? – робко предположила Светлана.
- Может быть, - задумчиво согласился я и направился к кабинету.
- Роман Дмитрич! – секретарша вскочила.
- Да?
- Вы что, войти собираетесь?
- Именно так.
- Может, я доложу?..
- Светочка, - укоризненно произнес я. – Я ведь не посетитель со стороны. Я коллега.
- Да, но они там беседуют о чем-то… с господином Зорькиным…
- Ничего, - успокоил ее я. – Третьим буду.
…Конечно, я понимал, что не прав. Надо бы сдержаться и подождать окончания визита друга детства и по совместительству финансового директора Никамоды. Но меня несло и влекло с неостановимой силой.
Я и раньше не умел быть правильным. А уж теперь…

Пространство кабинета открыло мне прелестную картину – Катя и Коля сидели на диванчике, взявшись за руки.
Вернее, это Зорькин забрал себе Катину ладошку и что-то ей втирал, доверительно склонившись к ее уху, а Катюша печально улыбалась.
А еще я услышал потрясающую и загадочную фразу, произнесенную Николаем:
- Если ты заболеешь – то и я заболею. Забыла?..
И тут же они оба среагировали на моё появление, повернув головы.
- Здравствуйте, - произнес я проникновенно. – Извините, что без доклада.
- Добрый день, - сдержанно отозвался Коля и переместил взор на букет. – Шикарные цветочки. Подозреваю, что не мне.
Ух ты. Похоже, юноша мне дерзил. Правда, вроде не злобно, а скорее иронично.
- Не вам, - в тон ему подтвердил я. – Это же герберы. Для вас я бы выбрал пеларгонию плющелистную.
- Офигеть! – оживился он. – Плюще… как вы сказали?
- Плющелистную. В простонародье – герань.
- Вообще-то я кактусы люблю, - с достоинством сообщил Зорькин и поправил очки на носу.
- О, да у вас изысканный вкус, - похвалил я. – Ну, теперь я знаю, что дарить вам на день рождения. Кстати, а когда у вас день рождения?
- На приглашение напрашиваетесь?..
- Что значит напрашиваюсь? Настаиваю!
- Может, хватит? – вмешалась в нашу изящную перепалку Катя. При этом она явственно сдержала улыбку, и меня это обрадовало.
- Ладно, - Николай поднялся. – Поеду, еще дел столько. Да и пообедать пора. У тети Лены сегодня что, борщ?
- Суп с клецками, - ответила Катюша.
- Обожаю! – закатил глаза Коля. И торжествующе зыркнул в мою сторону.
Мол, где я, а где тети Ленин суп с клецками. Что доступно для Николая Зорькина, то недоступно для Романа Малиновского. Что позволено Юпитеру, то не позволено быку.
- Приятного аппетита, - вежливо пожелал я ему.
- Мерси, - хмыкнул он и величаво покинул кабинет.
Я подошел к диванчику и сел рядом с Катюшей. Положил букет ей на колени.
- Бойкий паренек, - промолвил я. – И место для меня нагрел, какой молодец.
- Без цирка никак нельзя было? – поинтересовалась она с мягкой укоризной.
- Он первый начал, - заявил я тоном первоклассника, которого после потасовки с товарищем утащили за загривок к директору на ковер.
- Да, Колька бывает задиристым. Этого у него не отнимешь.
- Он знает о нас?.. – решился я на вопрос.
- Да, я сказала ему. Прости.
- За что простить? Говори кому хочешь. Хоть по Первому каналу бегущей строкой пусти.
- Спасибо за цветы, - ушла Катя от темы и осторожно тронула пальцем лепесток. – Но тебя же видели. С ними.
- Кто видел?
- Ну… Света, например.
- Вроде на зрение она не жаловалась, - кивнул я. – Значит, видела. А что?
- Тебе ли не знать, что это такое – попасть на языки женсовету, - пояснила Катя в замешательстве.
- А, вон ты о чем, - я потихоньку начал гневаться, но смех всё еще пересиливал. – Полагаешь, Свету пора убрать как ненужного свидетеля?.. Впрочем, есть менее кровавый вариант. Скажи подружкам, что цветы – это в честь Дня независимости Конго. Объясни, что мы с тобой фанатики этого дела – отмечаем Дни независимости всех стран. По списку. И поздравляем с ними друг друга. Я тебе – букет, ты мне – бутылку хорошего виски. Кстати, где моя бутылка виски?..
- Ром, ну хватит ёрничать.
- А тебе хватит напрягаться. Что я такого сделал? Я просто принес цветы моей девушке. В чем тут криминал?         
- А разве я твоя девушка? - вздрогнула она.
- А чья же?..
- Ничья. Сама по себе.
- А я не согласен, - нахально заявил я.
- Ох, Рома, - вздохнула Катя и, зажмурившись, поднесла герберы к лицу, вбирая их аромат.
- Я так понимаю, - медленно проговорил я, - что это уже начало нашего эпохального разговора?.. Тогда у меня сразу несколько вопросов, если не возражаешь. А. Почему Зорькин держал тебя за руку? Б. Почему он сказал: «Если ты заболеешь, то и я заболею»? В. Почему ты вернулась из банка расстроенной?..
- Откуда ты знаешь, какая я вернулась? – встревожилась она.
- Всё та же Света донесла. Видишь, пока ты прячешь нас с тобой от женсовета, его представительница уже по доброй воле начала работать на мою разведку, - с торжеством заметил я. И скромно добавил: - Это моё обаяние виновато. Оно у меня неоперабельное. Врачи ничего не могут поделать. Так и говорят: «Мужайтесь, Роман Дмитриевич. Смиритесь».
…Катя смеялась. Мне казалось – она на грани того, чтоб расплакаться, а она смеялась. И меня швыряло. То в острый страх, то в ликование. «Из пламенного горна в леденящий холод».
- Кать, на вопросы ответишь?
- Про Кольку, - она подавила вздох. – «Если ты заболеешь, то и я заболею» - это из нашей детской клятвы. Это означает: если одному плохо, то и другому тоже.
- Тебе плохо? – у меня всё оборвалось внутри.
- Давай пойдем куда-нибудь, - вместо ответа попросила Катюша. – Отсюда.
- Давай. Куда?
- Я голодная, - мило созналась она.
- А я болван, - спохватился я. – Поехали в «Ришелье»?
- В это страшное место?..
- Почему страшное?
- Меня как-то пригласил туда один мой коллега, - трагическим тоном поведала Катюша. – И потом такое началось…
В полном восторге от этой подколки я подхватил, смеясь, ее ладонь и стал ее целовать.
- А я не жалею, - прошептал я. – Хоть расстреляй меня – я ни о чем не жалею.
Она промолчала, но неожиданно притянула к себе мою руку и тоже поцеловала – в тыльную сторону ладони. Быстро и коротко. Но этого хватило, чтобы я опять погрузился в «пламенный горн» по самую макушку.
…Нет, не может она ничего плохого мне сказать. Не может!..   

- Света, я на обед, - нейтральным тоном сообщила Катя Локтевой, когда мы вышли из кабинета.
- Ой, а я думала, ты с нами… - начала было Светлана и тут же прикусила язык.
- Нет, она со мной, - безжалостно разочаровал я ее.
Катюша бросила в мою сторону красноречивый взгляд-молнию.
Когда шли по коридору, я смиренно спросил:
- Я опять что-то не то ляпнул?
- Не вводи сотрудников в заблуждение, - добродушно пожурила она меня. – Они могут подумать бог весть что.
- А бог весть что – это что? – полюбопытствовал я. – Неужели – о ужас! – что мы с тобой встречаемся?..
- Вот именно, - спокойно подтвердила Катя. – А это неправда.
- Хорошо, это неправда, - поборов приступ гнева, согласился я. – Значит, я просто тупо бегаю за тобой. Как это еще называется?.. Ухаживаю. Добиваюсь, черт побери.
- Ромка, - развеселилась Катюша, - ты меня уже добился. Причем легко. Причем я первая проявила инициативу. Я, конечно, была под «опиумным вином», но прекрасно помню, как предложила тебе меня поцеловать. В твоей квартире, в твоей спальне. Это была самая стремительная твоя победа, так что не смеши меня.
- Искажаете факты, Екатерина Валерьевна, - хладнокровно ответствовал я. – Первым именно я спросил, могу ли вас поцеловать, и вы потом минут десять хохотали, унижая моё мужское самолюбие.
- Мы опять на «вы»? – вздохнула она.
- Это я так своё негодование выражаю, - мрачно объяснил я.
Возле лифта, как назло, болталась группка выпорхнувших из мастерской моделей. Подиумные кошечки хихикали, издалека обволакивая меня лучистыми взглядами.
Когда мы с Катей приблизились, я молил небеса только об одном – чтобы у «рыбок» хотя бы минут на пять парализовало речевые центры.
Но небеса оказались ко мне жестоки и глухи.
- Ромочка, - прощебетала моя бывшая любовница Лариска, – ты всё еще жив? Тебя до сих пор никто не прибил за твоё грешное и наглое обаяние? И даже в тюрьму не посадил? Обалдеть.
- Кто ж его посадит, - подхватила Оксана, которую я как-то возил на уик-энд в Питер со всеми вытекающими. – У нас председатель городского арбитражного суда – баба.
И понеслось, от всех по порядку, как из пулеметного дула:
- Девчата, по Роману Дмитриевичу плачет Красная книга. Он – единственный в своём великолепии.
- Ну, есть еще Андрей Палыч…
- О, Андрей Палыч слишком стремится к добродетели.
- Правильно, мы больше любим открытых и порочных парней.
- Ромочка, ты наш навеки.
- Миллион долларов – за одну ямочку на твоей щеке. И второй миллион – за вторую!
Слушая это звонкое чириканье, Катя иронично на меня поглядывала.
Вот ёлки с палками.
- Девушки, - строго произнес я, когда мы всей дружной компанией вошли в кабину, - прошу держать от меня дистанцию. Я принял буддизм и готовлюсь ступить на путь просветления.
- Мы забыли – он еще и самый большой шутник в нашем королевстве! – в восторге закатилась Оксана.
- Великий Сиддтхартха Гуатама, вошедший в историю под именем Будды, - невозмутимо продолжил я, - учил: для того чтобы избежать невежества, нужно уничтожить любое желание, а это возможно только путем уничтожения неведения.
- Чего?.. – ошалело пролепетала Лариска.
Остальные «рыбки» тупо уставились на меня, словно я заговорил с ними на языке редкой горной народности бамбарбия-кергуду.
Катя по правую руку от меня тихо пропадала со смеху, усиленно стараясь держать лицо и внимательно разглядывая кнопки на стене.
- Ничего, - сурово ответил Лариске я. – Страдание возникает, потому что человек привязан к жизни. Поскольку существование наполнено скорбью, страдание будет существовать до тех пор, пока человек будет жаждать жизни. Какие выводы можно из этого сделать?.. Отвечайте, красавицы.
- Роман Дмитрич с ума сошел, - испуганно сделала вывод еще одна «рыбка», Марина.
- Неправильный ответ, - я нахмурился. – Другие варианты будут?
- Можно мне? – вдруг скромненько вызвалась Катюша.
- Пожалуйста, Екатерина Валерьевна.
- Чтобы не страдать, надо ничего не желать. Вообще. И ни к кому не привязываться.
- Садитесь, пять, - похвалил я ее.
- А че тогда делать? – озадаченно поинтересовалась Лариска. – Если не желать и не привязываться?
- Медитировать, - мило сообщила Катя. – Чтобы достигнуть нирваны.
- А это че такое? – вытаращила глаза Оксана.
- Это, Ксюшенька, как оргазм, - пояснил я. – Только круче.
- Ни фига себе! – восторженно ахнула Марина.
Лифт остановился на первом этаже, звякнул, дверцы разъехались, и мы с Катей покинули кабину первыми. А стайка «рыбок» выплывала медленно, глядя нам вслед с почтением, как на любимых учеников Будды, отправившихся по заветному пути к просветлению.
Катюша прижимала ладонь к губам, чтобы не выпустить рвущийся из нее смех. Волю мы дали себе, когда сели в машину, – хохотали, как дошколята.
- Не представляла, что ты такой продвинутый в вопросах буддизма.
- А ты узнай меня получше, - предложил я вкрадчиво.
- Нет, правда. Неужели увлекался?
- Да нет, конечно, боже упаси. У меня один клиент был, шибко на этом деле сдвинутый. Все уши прожужжал просветлением, тришной и очищением от страданий.
- Ты шокировал бедных девушек.
- Ничего, им это полезно. Подозреваю, бессмысленно упоминать о том, что для меня ни одна из них…
- Бессмысленно, Ром, - ласково и твердо перебила Катюша. – Поехали. Только давай не в «Ришелье». Знаешь какое-нибудь место поскромнее?
- Разумеется, знаю, - покорился я и повернул ключ зажигания.

Мы прибыли в ресторан «Мадагаскар», в котором столики тонули в глубоких нишах, и создавалось ощущение их изолированности друг от друга.
Катерина заказала суп в горшочке, а я - мясо.
- Говори, - тут же попросил я. - Не тяни.
- Поешь сначала, – заботливо предложила она.
- Переживаешь за мою пищеварительную систему?
- Конечно. Ты сильный. А сильному всегда нужны дополнительные силы.
- Меня надежда посетила, - не удержался я и понизил интимно голос, - что мои силы понадобятся и тебе тоже.
- Ох, Рома…
- Да, - с вызовом подтвердил я. – Да, я люблю секс. Да, я на нем сдвинут. Да, мне его надо много и часто. Да, у меня было двести женщин!
- Двести одна, - поправила Катя. – Ты забыл шведскую укротительницу внести в список.
- Я же сказал – у меня с ней ничего не было!
- Тише, - Катюша закусила губу, пряча смех. - Официант стоит неподалеку и смотрит на нас, как на клинических идиотов.
- Пусть смотрит, работа у него такая.
- Вот ты совершенно сбил меня с серьезного настроя.
- Прости. Вечно я всё порчу. Я заткнулся. Слушаю тебя.
- Поешь, - подавленно повторила она.
- Кать, не волнуйся за меня. Я буду трескать, как ненасытный тираннозавр, даже если ты сейчас объявишь мне беспощадную войну до последней капли крови.
…Я улыбкой внушил Катюше несгибаемый оптимизм, а сам думал, как же протолкнуть в себя это проклятущее жаркое.
- Ром, - начала она, напряженно улыбнувшись мне в ответ, - у тебя была когда-нибудь несбыточная мечта?
- Мечта?..
- Да. Очень-очень сильная и несбыточная.
- Сильная и несбыточная… - я сделал вид, что загрузился. – Кораблекрушение на острове, где остались одни прекрасные девушки и я, а всех прочих смыло в океан, подходит?
…Я нёс ересь, потому что меня начало мелко потряхивать, и это было очень скверно.
- Ром.
- Всё, всё! – я поднял вверх руки. – Я умолк. Не было у меня несбыточной мечты.
- Прости, если всё это тебе будет неприятно услышать, - Катя теребила тонкими пальцами салфетку. – Но ты сам захотел искренности. Я попытаюсь объяснить. Хотя, думаю, кое о чем ты давно догадался.
Она посмотрела мне в глаза. В последний раз взглядом меня спрашивала, надо ли продолжать.
Я утвердительно кивнул, пережевывая кусок подошвы. Вообще-то это было восхитительное свежайшее мясо, но почему-то мои вкусовые рецепторы так не считали. Безжалостно отказались функционировать.   
- Я любила Андрея. Андрея Павловича. Едва ли не с первого дня. Я об этом писала в своём дневнике. Каждый день. Конечно, я ни на что не надеялась, он был для меня недосягаем, как небожитель. Но иногда я позволяла себе робкие мысли – что мы с ним подходим друг другу, что стоит ему только по-настоящему меня увидеть – и он всё поймет. Я своим чувством никого не напрягала, никому не мешала. Просто жила, просто работала на благо компании и… на благо Андрея. Когда я узнала, что он мне не доверяет, и еще про этот план… ну, сам знаешь, по контролю за мной определенными методами… это было так тяжело и больно, что я как будто вся рассыпалась на куски. Хотелось закончить свои дела в Зималетто и бежать прочь. А потом я поняла, что не хочу держать какие-то обиды, не хочу злиться… на что злиться? Сама хороша – надо было сразу привести Колю и всё объяснить, ведь и Андрей, и ты были издерганы неизвестностью, а это благодатная почва для неадекватных реакций. Я даже пожалела вас – видела, вам тяжко, что обсуждали этот план, и стыдно. Всё разрешилось вроде бы, никто никому не должен. И будто в ответ на ту мою боль вдруг взяло и сбылось то, что сбыться никак не могло. Андрей Жданов спустился со своих небес. Он весь передо мной. Волшебный сон стал явью.
Катя замолчала. То ли для передышки, то ли для подбора слов.
…Я жевал. Я даже взял перечницу и поперчил кусочек. Будто это способно было помочь мне ощутить вкус. Будто это могло меня спасти от обволакивавшей с ног до головы темной, холодной катастрофы.
- Он бросил ради меня Киру, - тихо продолжила Катюша после паузы. – Он сделал это, несмотря на то, что даже намека на сближение между нами не было. Несмотря на то, что это может грозить большими неприятностями и для компании, и для него как для президента. Александр Юрьевич пока затаился, но, боюсь, его ответные шаги впереди. Меня это потрясло. Я чувствую себя виноватой. Понимаю, что это вина без вины, но тем не менее. Я не хочу быть причиной несчастий! Тем более – человека, которого…
Она опять умолкла.
- …которого ты так сильно любишь, - закончил я за нее. И вспомнил из Шекспира: «Аптекарь, эй, аптекарь, дай мне яду».
- Я хотела сказать: которого ни за что на свете не хотела бы подвести. Я всегда думала: если наступит такой день, когда он обратит на меня внимание, это будет самый счастливый день в моей жизни. А вышло с точностью до наоборот. Мне хочется исчезнуть. Унестись за тридевять земель.
- Подожди, Кать, - вполне ровно произнес я. – Подожди, давай разберемся. Тебя мучает то, что у Андрея могут быть проблемы с фирмой из-за тебя? И поэтому от своей сбывшейся мечты ты прячешься?..
…Видимо, мой спокойный голос Катюшу подбодрил.
- Я могу быть совсем откровенной?
- Конечно.
- Уверен?
- На сто процентов.
- Ладно. Сегодня мы были в банке. Всё прошло хорошо, Шнайдеров был к нам расположен. Договорились обо всём, о чем планировали. Потом мы со Ждановым вышли из здания, и я поскользнулась. Там была очень скользкая дорожка. Андрей Палыч меня поддержал и…
- …и поцеловал, - снова довершил я фразу.
Катя отвела взгляд, и я понял, что не ошибся.
…Как забавно всё-таки устроена моя чертова голова. Вот какого лешего я опять улыбнулся? Какие к этому были основания?.. В меня же всадили нож и повернули его на сто восемьдесят градусов. Это повод миленько разулыбаться?.. Как в том анекдоте. К врачу приходит мужик с топором в спине. Врач испуганно спрашивает: «Вам больно?». – «Только когда смеюсь, доктор».
- Очень неожиданно это случилось, - нервно продолжила Катюша. – Я сразу вырвалась из его рук. В машине он говорил, что любит меня. А я молчала. Сидела как истукан. Когда подъехали к Зималетто, я просто рванула прочь. Бегом к лифту. И всё.
…И всё. И потом испуганная беглянка едва попадала ключом в замочную скважину своего кабинета.
- Тут же приехал Колька с документами, - Катя заговорила торопливее, будто отчаянно стремилась закончить исповедь. – Увидел, что со мной какой-то караул, пристал с вопросами. Я ему рассказала. Вкратце, без подробностей. Он сказал, что у меня слишком мощный эмоциональный перебор. Что мне надо успокоиться, всех послать и побыть одной.
- Мудро, - хрипловато произнес я. – Твой Колька мудрец.
- Это еще не всё. Я кое о чем не упомянула. Когда Андрей… Палыч поцеловал меня…
…Катенька, добей побыстрее и побезболезненней.
- …я вмиг заледенела. Ну, просто как снежная кукла. Всё омертвело.
Меня выдернуло из оцепенения. Я резко опустил руку на стол – задел край тарелки с вилкой, вилка звякнула о бокал. Всё это вместе я чуть не снес на пол, добравшись до Катиной ладошки. Сжал ее пальцы.
- В чем причина, Кать, не догадываешься?
- Ты, - легко ответила она. – Ты – причина. Ты свел меня с ума. Я забываю, как меня зовут, когда ты ко мне прикасаешься. У меня реально повышается температура. Я просто начинаю гореть, как на костре. Я совершаю поступки, о которых даже во сне помыслить была не способна. Всё ведь случилось как бред, как короткое помешательство, которое продолжиться не могло! Но продолжилось. Я будто под героином, а разве это правильно, нормально?..
- Катя… - я неистово целовал ее ладонь, хотя понимал краем сознания, что делать этого сейчас категорически не надо. – Катюша…
- Ром, погоди, послушай. Ты сказал вчера… ну, ты помнишь, что ты сказал. Но ведь это неправда?.. Это же морок, это помрачение! Ураган, стихия! Всё что угодно, только не любовь. Ведь так, Ромка?..
…Дурочка моя измученная и запутавшаяся. Ей хотелось, чтобы я признал – да, морок, да, стихия. Ей было так понятнее. Привычный Роман Дмитрич. Который заигрался и увлекся собственной игрой. И сам в нее поверил. Тайфун, который непозволительно долго задержался на разнесенной им местности.       
…Она любила Жданова прежде всего душой. А что сделал я?.. Воспламенил ее кровь. Сыграл на ее отзывчивом, изумительном своими реакциями теле, как пианист-виртуоз на великолепном инструменте. Я раскроил эту девочку пополам. Тело отдельно, сердце отдельно. Она мечется и хочет бежать. От всех. Не принадлежа теперь целиком никому – ни мне, ни Андрею. Она ведь и пыталась – со всеми остаться в дружеских и коллегиальных отношениях. Так искренне пыталась. И не смогла. Опять разорвана надвое. Я видел ее большущие и растерянные глаза. Невыносимо.
- Ром, мне надо уехать куда-нибудь. Я куда-нибудь уеду… на время…
- Так, всё, - быстро и решительно сказал я, скрутив себя в бараний рог. – Глупости прекращаем говорить. Прав Зорькин – не хватало тебе еще из-за мужиков так терзаться и в бега подаваться. Ты умная, ты цельная, ты необыкновенная. Ну, запуталась, это бывает. Слишком много сразу на тебя обрушилось. Тебе надо успокоиться, и уезжать для этого совсем необязательно. Посмотри на меня. Вдохни и выдохни. Я тебе обещаю. Я тебе клянусь. Никаких напрягов с моей стороны не будет. Тайм-аут, передышка. Ты во всём разберешься. Постепенно, не торопясь. В конце концов, мне тоже надо перестать нестись во всю прыть, как взбесившемуся коню. Всё, расслабься и улыбнись.
…Во я мазохист, однако. Охренительный просто. Я люблю эту девушку – я это почему-то знал. Люблю вместе с ее запутанностью и растерянностью. Вместе с ее зависшей теперь в непонятном коматозе любовью к Андрею Жданову. Вместе с гипертрофированной жалостью к птицам, гибнущим в зимних московских аллейках.
Я люблю ее всю – умную, красивую, смешную, нелепую, трогательную, непостижимую. Я люблю ее всякую, любить абсолютно не умея и барахтаясь в этом чувстве, как безбашенный чувак, который полез в бурное море, не обладая навыками плавания. И я, оказывается, способен сказать ей: «Расслабься и улыбнись». И подмигнуть мирно. И поперчить еще один кусочек мяса. И сунуть его в рот. И начать тщательно пережевывать.
- Ром, - Катино лицо и впрямь осветила неуверенная улыбка, - ты потрясающий.
- Любовник? – хладнокровно уточнил я и нахмурился. – Ни слова о сексе. Что за низменная тема!
- Нет. Ты просто – потрясающий. Я не знала, что ты такой.
- Какой?..
- Настоящий.
…Обнаруженное во мне сердце билось о грудную клетку и вопило: «Выпустите меня отсюда!» Кажется, я самый счастливый и самый несчастный идиот на этой катастрофичной планете.
- Настоящий? – моя плавная речь меня не подводила. – А ты раньше думала – игрушечный?.. Да вообще-то, будем объективными, я плохой парень. Повеса, бабник. Циник. С серьезной мордой дольше пяти минут не просижу. Ну, куда это годится?
- Ты еще и самокритичный, - Катя продолжала задумчиво улыбаться. – Ты действительно считаешь, что нам надо… остановиться?
…Нет! Я считаю, что ты моя, и не отдам тебя никакому Жданову! Ни черту, ни дьяволу!
- Да, Катюша. Ты же как загнанный зверек между двух огней. Это очень скверное состояние. В этом состоянии всяких дров можно наломать. Дядя Рома этого допустить не может. Ты, хоть и умница, но маленькая девочка. А я, хоть и дурак, но большой мальчик. И местами философ. В смысле – люблю поизображать из себя мудреца. Да в конце концов, в Зималетто дел невпроворот! Нам с долгами рассчитываться надо. Вот о чем, коллега, мы должны думать в первую очередь.
Она тихонько рассмеялась, изучая меня с удивлением и нежностью.
Я запил жаркое целым бокалом воды. Подошва подошвой.
Что я с собой сейчас делаю?..
Не успел я над этим караульным вопросом помыслить, как к нам подошел официант и поставил на стол бутылку шампанского.     
- Спасибо, но мы не заказывали, - сказал я.
- От молодого человека за крайним к выходу столиком, - пояснил официант и посмотрел на Катю: - Для вас.
- Для меня? – изумилась она и обернулась.
Я тоже посмотрел в том направлении. За крайним столиком расположилась компания из трех молодых особей мужского пола. В нашу сторону таращился только один – кудрявый шатен. Что-то насмешливо-порочное было в его смазливом лице.
- Сволочь… - еле слышно проговорила побледневшая Катюша.
- Кто это? – требовательно спросил я.
- Никто, - она стремительно повернулась к официанту. – Верните ему бутылку.
- Не положено, - развел тот руками. – Вы можете оставить ее на столе.
- Хорошо. Рома, поехали? – Катя взялась за свою сумочку.
- Объясни, что происходит.
- Давай сначала выйдем отсюда.
- Ладно, как скажешь.
Мы поднялись и направились к выходу. Кудрявый шатен, с которого я глаз не сводил, встал и перегородил нам путь.
- Прошу прощения, - вежливо промолвил он. – Катя, можно на пару слов?
- Нельзя, - четко ответила она.
- Буквально на минуту.
- Нет.
- Катя…
- Вы плохо слышите? – вмешался я не менее вежливо. – Сейчас будете еще и совсем никудышно видеть. Будьте добры, посторонитесь.
Молодой человек нехотя отступил, и мы покинули зал.
Когда оделись, вышли из ресторана и сели в машину, я не завел мотор. Ждал объяснений. Катя помалкивала. А меня вдруг как обожгло.
- Это он?.. В смысле – первый?..
- Нулевой, - хмуро откликнулась она, глядя в лобовое стекло.
- Тебе тяжело об этом говорить? Если так, то…
- Я расскажу, - прошептала она доверчиво. – Я сейчас расскажу…

0

10

5

- Он поспорил на меня. С приятелями. Что переспит со мной, как с самой некрасивой девочкой на курсе. Которая спит только с учебниками.
…Она рассказывала, не останавливаясь и вполне ровно, почти равнодушно, как будто передавала сюжет дрянного кинофильма. Я слушал и тихо охреневал. Да ладно бы только это. Меня, человека в общем-то легкого, незлобивого и в чем-то пофигистского, наполняла черная, тяжелая, вязкая ненависть.
Когда Катя закончила, я произнес только одно слово:
- Убью.
И взялся за ручку дверцы.
- Не смей! – воскликнула Катюша, удержав меня за рукав пальто. – Не надо пачкать об него руки и наживать себе неприятности. Он того не стоит. Самое ужасное, что всё это было из-за денег. Как будто они дороже чести, порядочности… Ладно, всё в прошлом. Я забыла и не вспоминаю. Просто неприятно было его увидеть. Да еще бутылка эта. Как насмешка. Зачем он так? Столько времени прошло…
- Катя, неужели ты не поняла?.. Ты нравилась этому мерзавцу.
- О чем ты говоришь?!
- Не исключаю, что даже был влюблен.
- Ром, ты издеваешься? – ахнула она.
- Нет. Можно я откровенно?..
- Конечно.
- Я мужчина и знаю, что говорю. Да, твои очечки с косичками, вся эта угловатая детскость и непривычный гардероб кого угодно могли сбить с толку. Но близость с такой девушкой, как ты, не может не раскрыть глаза. Ты изумительная женщина.
- Перестань… - шепнула она в панике.
- Я же к тебе не пристаю и ни на что не намекаю, - я резко выдернул сигарету из пачки, закурил, приоткрыв окно. – Я просто говорю как есть.
- Тогда почему, по-твоему, он бросил меня?
- Жалкий трус потому что. Марку-то перед приятелями держать надо было. Продолжил бы с тобой встречаться – его доконали бы насмешками, и упал бы со своего победного пьедестала. Проще и безопаснее было сгинуть.
- Мне такое и в голову не приходило, - растерянно пробормотала Катя.
- Ну, если тебя это хоть сколько-то утешит, - горько усмехнулся я, - то можешь не сомневаться – нравилась ты этому гаду, очень нравилась. А иначе и бутылки шампанского сегодня не было бы, и его настойчивых попыток с тобой пообщаться. А еще, Катюш, он тебя узнал. Ты невероятно изменилась – а он узнал влет, сразу, сходу. Думаешь, почему? Да потому что он знал, какая ты на самом деле. Видел тебя истинную – уже тогда.
Катя помотала головой, будто наваждение отгоняла. Никак не могла усвоить услышанное. А потом взглянула в окно и быстро проговорила:
- Поехали.
Я посмотрел туда же и обнаружил, что компания из трех человек покинула ресторан. Двое пошли куда-то влево, а Денис остался стоять и глазеть в нашу сторону.
- Я на секундочку, - сказал я, нажав на дверную ручку.
- Рома, нет!
- Катя, я пальцем его не трону. Обещаю.
Я выбрался из машины и двинулся по направлению к Катюшиной первой и такой трагической любви. Шел, неспешно затягиваясь сигаретным дымом.
Денис тоже курил и наблюдал, прищурившись, как я приближаюсь.
Я улыбался широко и безмятежно, как брату родному. Но представляю, что бушевало в глазах.
- У вас проблемы, молодой человек? – спросил я весело. – Может, заблудились? Куда податься, понятия не имеете?.. Так я подскажу адрес. Он известный, не заплутаете и не перепутаете. Там всего-то три буквы.
- Муж?.. – невозмутимо поинтересовался Денис.
- Не твоё дело, - я стремительно перешел на «ты». – Важно, что я твоя ходячая совесть. Дико разозленная. И прошу пока цивилизованно – в Катином поле зрения больше не возникай. Ни случайно, ни нарочно. Вот как увидишь ее – сразу беги. А то нецивилизованно я тоже просить умею. Причем очень нецивилизованно. Надеюсь, всё понятно?
- А что вы так нервничаете? – он выпустил изо рта изящное колечко дыма, глядя на меня холодными, как стекло на морозе, глазами. – Я всего лишь извиниться хотел перед Катей.
- Я ей передам твои извинения.
- И сказать, что всё не так, как она думает, - добавил Денис.
- Ну, конечно, - с улыбкой кивнул я. – Ты был зеленый и пупырчатый, потому что болел, а на самом деле ты белый и пушистый.
- Ладно, не напрягайтесь, - он отбросил окурок и сплюнул в снег. – Берегите ее. Она единственная, другой такой нет.
И пошел вразвалочку вслед за своими спутниками.
Я смотрел ему в спину и клокотал, как фонтан. Мысли – вспышками: гаденыш, спал с ней… Взял ее, невинную и беззащитную, доверчивую… Мразь… А ничего она с тобой не почувствовала, недоумок!.. Сказать бы тебе это в харю, а лучше догнать и молча двинуть… Так, чтоб зубы собирал в радиусе десяти метров… Урод…
Но нельзя. Обещал цивилизованность.
Я вернулся в машину, сел.
- Ну что? – Катя смотрела тревожно.
- Ничего. Всё в порядке. Беспокоить тебя не будет.
Она нашла мою ладонь, сжала ее. И тихо сказала:
- Спасибо.
- Не за что, - сдавленно ответил я.

Меня потряхивало по дороге, и хорошо, что Катя этого не замечала. Она уже расслабилась и повеселела, болтала о чем-то. Я машинально отвечал, а сам думал, думал. Горел, поджаривался и дымился от этих дум.
…Катя, Катюша. «Единственная, другой такой нет». Зато мы все тут как тут – Денис со стеклянным взглядом, Палыч, крушащий темное прошлое ради светлого будущего… И я, для которого всё в этой жизни всегда начиналось с хохмы. И заканчивалось – по большей части ею же.
- Ром, смотри, какие забавные крокодилы, - Катюша показала в окно машины.
Возле магазина игрушек стояли два гигантских, под три метра, надувных крокодила, колышущихся на ветерке, и широкими улыбками приглашали прохожих за покупками. Мальчик и девочка. Мальчик в клетчатых штанишках, девочка в такой же клетчатой юбочке.
- У крокодила Гены появилась подружка, - констатировал я. – Ну, наконец-то. А то всё с Чебурашкой жил, извращенец.
- У них с Чебурашкой, - Катя давилась от смеха, - были исключительно дружеские, платонические отношения!
- Ну да, прямо как у нас с тобой.
- Ромка, ну хватит!
- Вечно вы, Екатерина Валерьевна, портите смешочками торжественность момента, - изобразил я строгость. – Не зря я в лифте про буддизм заговорил. Это был знак – мы вступили на путь просветления.
- А по-моему, ты просто дурачишься, - сделала она смелое заявление.
- А по-моему, я заслужил звание Героя Российской Федерации. Я сказал моей девушке, которая сидит тут и пыжится от гордости, что она не моя девушка: милая, я даю тебе возможность подумать. Да меня за это канонизировать надо. Как святого.
- Ага, я уже вижу нимб над твоей головой. А еще я вижу чертика на твоём левом плече, того самого, в трусиках в горошек. Он сидит и нашептывает тебе на ухо список девочек из твоего мобильника.
- Гнусные инсинуации! Чертику я заткнул рот кляпом, а мобильник могу выбросить в ближайший канализационный люк. Выбросить?..
- А смысл? – фыркнула Катюша. – Можно подумать, телефон – твоя единственная связь с миром. Запри себя в келье, а ключ отдай мне. Я буду тебе приносить еду и диски с эротическими фильмами. Вот тогда поверю. Вот это будет подвиг!
…Ох, какая острая на язык моя девушка. Которая не моя девушка. Которая действует на околдованный мой разум так, что швыряет меня из ада в рай по прямой вертикали, и испытывается на выносливость мой вестибулярный аппарат.
…Ненаглядная моя, мучительница моя, что ж ты творишь со мной?.. Я же на всё готов. Я готов отступить, чтобы не напрягать тебя так. Готов залечь на дно и корчиться там, и ждать. Ждать, что подскажет тебе твоё сердечко.
К стенам Делового центра мы подкатили милыми и веселыми. Будто и не было ни трудного разговора, ни болезненного столкновения с Катиным прошлым. Ни моего желания пойти и врезать памятнику Багратиона. За то, что пялится на меня и ржет надо мной, насмешник бронзовый. И у коня там морда тоже… охренеть, какая наглая!

…Когда ехали в лифте, ожил мой мобильник.
Жданов.
Все стихии мира, небес и подземного царства, дайте мне силы хотя бы на беспечный голос.
- Ликероводочный цех, отдел завинчивания крышек. Слушаю вас.
- Малиновский, ты где?..
- В Саратове, - нежно ответил я.
- Да что ты? И каким тебя ветром задуло на Саратовский ликероводочный?
- Попутным, Палыч. Между прочим, на улицах Саратова огней так много золотых. И парней так много холостых, но она любит женатого.
- Малина, когда у тебя закончится очередной приступ идиотского остроумия, почти своим вниманием мой кабинет, будь добр, - сердечно попросил Андрей.
- Окей, - милостиво согласился я. – Уже бегу на вертолетную площадку.
Я спрятал телефон в карман, а притихшая Катюша спросила:
- Вызывает?..
- Приглашает, - хмуро уточнил я.
- Ладно, тогда я к себе.
Мы вышли из кабины и оказались под артобстрелом нескольких пар жадно-любопытных глаз. Почти тот же состав, что и пару часов назад, плюс Кривенцова, минус Вика.
Может, уже расставить секретарские столы прямо здесь, вокруг ресепшена, раз доблестный труд на благо компании всё равно в основном концентрируется в одной точке?..
Когда мы поравнялись с красным столом, дамочки принялись активно делать Кате знаки, чтобы притормозила. Бедняжке грозило объясняться насчет «Дня независимости Конго».
Я покосился на Катюшу и по ее самоотверженному личику понял, что она собирается выдать подружкам светлую и безобидную версию, в которой – никакого намека на интим, ни-ни, боже сохрани.

…Я вошел в президентский кабинет быстрой и пружинистой походкой и будто со стороны видел, как сверкают мои глаза и идеальная улыбка.
Еще утром меня болезненно царапало ощущение вины перед другом за вчерашний штурм Катиного окна и за всё, что произошло потом.
А теперь – всё. Словно долг с совести списан.
…Ты целовал ее, Жданов. Ты прижимался губами к ее губам. И я всё еще живой только потому, что она не открылась тебе навстречу. Она ничего не почувствовала.
Я бы мог покончить сейчас со всеми недомолвками между нами одним махом. Просто подойти к тебе, взять за грудки и властно выговорить тебе в лицо: не смей. Никогда больше не смей прикасаться к моей женщине. Она – моя женщина, и я ее люблю, Жданов. И я вырублю кулаком любого, кто дерзнет распустить по отношению к ней свои долбанные конечности. Даже тебя, мой друг.
Если бы я мог поступить именно так!..
Но я сам подписал себе приговор, потому что увидел страх и неверие в Катюшиных глазах. Почувствовал, как мучительно она запуталась. Понял, что нельзя, преступно на нее давить.
…А еще я понял, что ты так и не исчез из ее сердца, Андрей, и вот это для меня гибельнее всего. Это-то и связывает меня по рукам и ногам.
Так что мы с тобой, дружище, оба остаемся в этом чертовом плену слепой неизвестности. И сколько это продлится – ни тебе, ни мне неведомо.
- Ну, где был на самом деле? – Жданов за своим столом сосредоточенно перебирал листики в какой-то папке.
- С Неделькиным разбирался, - я плюхнулся в кресло напротив. – Накладка вышла с контрактом, пришлось восстанавливать.
А что, опять правду сказал. Выдать только часть правды – это не значит соврать.
- Ясно. Ром, такое дело. Звонили из Праги, нам готовы предоставить помещение для магазина.
- Отличная новость, - я пожал плечами.
- Отличная-то отличная, но в Прагу надо лететь, причем срочно. Причем не в одиночестве, а минимум в паре. Одному там будет весьма хлопотно, да и несолидно. Надо решить – кто полетит.
- Ну, пражские магазины – это ведомство Киры, - напомнил я. – А ты – президент. Значит, вам обоим и лететь.
- Вот тут проблема. Кира отказалась наотрез.
- Что так? – удивился я. – А! С тобой не желает?.. Ну, возьмите меня третьим, буду между вами буфером-миротворцем.
- Она вообще лететь не желает, - сообщил Андрей. – У нее, видите ли, личные планы.
- Личные планы? Быстро.
- Угу, - Жданов усмехнулся. – Некто Минаев взял ее в оборот. Знаешь такого?
- Слыхал.
- Они обедали сегодня вместе, с обеда ее подвез. Видимо, у них всё стремительно, бурно и плотно. Не до Праги.
- Жданчик, ты ревнуешь? – развеселился я.
- Разумеется, нет, с чего бы, - отмахнулся Андрей. - Но факт есть факт – Кира Москву покидать не собирается. А я не могу ей приказы раздавать из этических соображений – я перед ней виноват.
- Странно, - озадачился я. – Она ведь и увольняться сразу не стала именно из-за пражских магазинов.
- Ну, видимо не подозревала, что развитие нового чувства станет таким молниеносным. Короче, Ром, два варианта. Либо я лечу с тобой. Либо с Катей. 
…Так. Спокойно, Роман Дмитрич. Спокойно. Подумаешь, тахикардия.
- Вариант лететь втроём ты не рассматриваешь? – хладнокровно поинтересовался я.
- А «на хозяйстве» кто останется? Обязательно кто-то должен, компания в кризисной ситуации, я не могу бросить ее на целую неделю на Урядова, например. Или на ту же Киру с ее «личными планами».
- На целую неделю? Что там делать неделю?
- У нас там не один магазин. С прежними тоже есть проблемы. Плюс новое помещение в запущенном состоянии, надо будет по ходу решать, как переоборудовать, искать специалистов. Неделя, не меньше.
- Что ж… - я изучал лицо друга острым взором из-под ресниц. – Я готов лететь.
Андрей не откликнулся. И глаз от папки не поднял.
Разумеется, я всё понял. Что тут непонятного.
- Но ты хочешь лететь с Катей, - закончил мысль я.
- Да, - честно ответил Жданов. И посмотрел, наконец, на меня.
В его зрачках горело по крошечному пламени. Эти выразительные огонечки рассказали мне всё без всяких слов.
Он приблизился к Катюше на критически малое расстояние, буквально нулевое. И потерял голову окончательно. Возможно, ее сдержанность, ее бегство из машины только сильнее его распалили.
Мужчина желает взять женщину, которую вожделеет. Простое и древнее как мир стремление. Мне ли его не понять.
Прага – романтичный город. Красивейшая архитектура, благодать для прогулок, море очаровательных кофеен и ресторанчиков.
Ночи в роскошном отеле.
…Нет, я этого не выдержу. Я, конечно, в последнее время увлекаюсь этим проклятущим мазохизмом, чтоб его. Но не настолько. До самоубийцы пока еще недотягиваю. Нет, нет, мне это не по силам.
Я могу сейчас упереться рогом в землю и заявить, что не согласен оставаться здесь исполняющим обязанности президента.
Я могу с пеной у рта доказывать, что лучше знаком с чешскими партнерами, чем Катерина, и что пользы от меня в Праге объективно будет больше.
В конце концов, я могу выдать себя с головой и открыто заорать, что только через мой труп Катя поедет туда вдвоем с мужчиной, который от нее без ума и о котором она сама втайне долгое время мечтала.
Я всё это могу, могу, могу.
Но, это будет означать одно: я пытаюсь повлиять на Катину волю. На Катину свободу выбора.
Я ощущал себя в центре закипающего котла, а чертики в трусиках со всех сторон энергично подкидывали лопатами углей в пламя.
- Малиновский, что ты онемел? – нарушил Андрей паузу.
- А что мне сказать? – отозвался я и услышал, что мой голос героически не охрип и мужественно сохранил ровность. – Ты президент. Тебе и решение принимать.
- Значит, ты не возражаешь остаться рулевым в Зималетто?
- Я солдат, - улыбнулся я. – Я подчиняюсь приказам.
- Ром, я не приказываю, а прошу.
- Да ты что? Это так трогательно, Палыч. Просьба друга – святое для меня понятие. Кодекс моей личной, не очень праведной чести.
- Трепло, - добродушно проворчал Андрей и ткнул в интерком. – Света, пригласите, пожалуйста, Екатерину Валерьевну в мой кабинет.
…Очаровательно. Сейчас мы соберемся все втроем. Нашим замечательным трио. Нашей результативной командой.
У этой команды были всякие времена. Мы строили дерзкие планы. Мы совершали тяжелые ошибки. Упорно из них выкарабкивались и снова шли в подъем – благодаря Кате. Что мы с тобой без нее, Палыч?..
И как же мы с тобой влипли, Палыч. Зашибись, как влипли.
…Катюша вошла в кабинет. Спокойная. Или старающаяся казаться спокойной. Я встал и уступил ей заветное место – напротив президента. Сам отошел к окну.
- Катя, - проникновенно произнес Андрей, - что вы скажете на то, что нам с вами предстоит срочная командировка в Прагу?
- В Прагу?.. – она метнула быстрый взгляд на меня.
Я кивнул, подтверждая информацию. Я был величественен и невозмутим, как бронзовый Багратион вместе с его конем.
- На неделю, вылет сегодня ночью, - добавил Жданов.
- Вдвоем? – деловито уточнила Катя. И снова глянула в мою сторону.
- Да, - ответил Андрей. Надо отдать ему должное – тоже по-деловому это прозвучало.
- А почему именно сейчас? – спросила Катюша. – И почему не Кира Юрьевна?
- Сейчас – потому что надо ковать железо, пока горячо. Нельзя потерять такое выгодное помещение. Ну, а Кира Юрьевна лететь не может, у нее другие планы.
- А Роман Дмитрич?.. – поинтересовалась Катя.
- А Роман Дмитрич, - весело опередил я с ответом Андрея, - остаётся тут за главного. Наконец-то я развернусь. Женсовет будет у меня ходить строем, Милко научится шить рукавицы для китобойцев Северного флота, а Клочкова поступит на курсы радисток имени Отто фон Штирлица.
Катюша кое-как сдержала смех, кашлянув в кулачок.
- Мы договорились? – Жданов не сводил с нее глаз.
- Хорошо, - кратко откликнулась она.
- Тогда прямо сейчас поезжайте домой. Вам надо успеть собраться.
Катя молча поднялась и покинула кабинет. Больше не посмотрела – ни на Андрея, ни на меня.
А я глядел на моего друга. Видел, что он взволнован, не знает, куда девать руки, и боится радоваться.
…Нет, это всё определенно должно быть смешно. Этот тягчайший бред, этот абсурд может вызвать только одну реакцию – гомерический ржач.
Я и улыбался. Я буду это делать всегда, я уже понял. Как будто я биомеханизм, запрограммированный отменным шутником.
- Что ты лыбишься? – полюбопытствовал Андрей, обратив на меня внимание.
- От счастья, - пояснил я. – Всю жизнь мечтал занять место президента компании.
- Ром, не перестарайся.
- Извини, Палыч, обещать тебе сдержать свой энтузиазм я не могу.
…А потом я шел по коридору в свой кабинет. Во мне всё закончилось. Дурацкие слова ни о чем, дыхание это неровное через сдавленность, хоть какие-то бессильные попытки понять, что за чертовщина творится, - всё прекратилось, всё.
В моей приёмной Шурочка усердно печатала очередное письмо к поставщику, попивая кофеек и заедая его шоколадкой. Я легонько дернул ее за рыжий вихор и поинтересовался:
- Как у нас на фронте? Враг не пройдет?
- Мимо меня – никогда! – вдохновенно пообещала она.
- Благодарю за службу. Сделаете мне кофе с коньячком?
- Конечно, Роман Дмитрич!
- Спасибо. И коньячку не жалейте.

Пять минут я сидел в своем кресле, смотрел в серое зимнее окно без проблеска солнца и мрачно планировал в ознаменование своего недельного президентства заказать в Зималетто выступление Григория Лепса. Правда, серьезную конкуренцию этому исполнителю составляла Верка Сердючка с программой «Чита-дрита».
А потом в мой кабинет стремительно впорхнула Катюша. Я едва успел встать, как она повисла у меня на шее, вся порывистая и взволнованная.
- Такси ждет, пора, - выпалила она, опалив мне щеку дыханием. И без паузы: - Ромка, Прага красивая?
- Обалденная, - хрипловато ответил я, вбирая Катин аромат. – На Староместской площади круглый год играют музыканты. И храм Девы Марии великолепен.
- А в Москве объявили циклон, - резко сменила она тему. – Будет похолодание. Не простудись. Пока.
Не дав мне опомниться, Катюша оторвалась от меня и исчезла столь же стремительно, как и появилась.
...Теперь у меня была несбыточная мечта – голыми руками за шасси остановить самолет, который через несколько часов поднимет Катю и Андрея в небо.

6

Неделю спустя

Шурочкино лицо цветом почти сравнялось с ее пламенеющими вихрами. За неделю бедняжка убедилась, что быть секретарем исполняющего обязанности президента компании – дюже хлопотное занятие. Особенно если этот «исполняющий» полон не очень здорового, не очень разумного, яростного и чрезмерного энтузиазма по части деяний.
- В одиннадцать тридцать, - Александра держала в руках блокнот с моим расписанием, - придет человек на собеседование на должность заместителя начальника отдела продаж. Ну, в смысле заместителя Киры Юрьевны…
- Не надо уточнять, я в курсе, кто у нас пока заведует этим отделом, - строго сказал я, не отрывая взгляда от монитора. – У меня еще нет провалов в памяти. Фамилия?
- Чья? – пролепетала Шура.
- Ваша!
- Кривенцова…
- Шурочка, в себя придите, - сдержавшись, мрачно посоветовал я. – Соберитесь. Разумеется, я спрашиваю про фамилию соискателя на должность!
- А, - несчастная нервно провела ладонью по влажному лбу и заглянула в блокнот. – Свистунов Сергей.
- Где его резюме?
- В компьютере, в вашей папке. Ой, надо было распечатать?
- Надо было, но вовремя, а не когда я спохватился. Ладно, так посмотрю. Продолжайте.
- В час дня обед с Германом Полянским по поводу лизинга.
- Вы созвонились, уточнили, какой ресторан он предпочитает?
- Да. Предпочитает «Ришелье».
…Черт бы тебя побрал, Герман Полянский.
- Хорошо. Давайте дальше.
- В три часа совещание с Юлианой Виноградовой и Милко.
- Юлиана подтвердила встречу?
- Так точно, - от грозности моего тона Шурочка невольно перешла на воинскую терминологию.
- Милко предупрежден?
- Так точно!
- Продолжайте.
- На вечер вы ничего не назначали. Где-то к пяти должны приехать Андрей Палыч и Катя, и…
- Я понял, - холодно оборвал я. – Давайте вернемся к первому пункту. Кабинет для заместителя начальника отдела продаж готов?
- К чему? – озадачилась Кривенцова.
Я медленно поднял глаза от экрана ноутбука и вперил в свою помощницу взор, острию которого позавидовали бы все шпаги мира.
- Александра Анатольевна, - неспешно проговорил я, - к нам придет человек для собеседования на ответственную должность. Мы расширяем европейский рынок сбыта, и на этого человека ляжет часть обязанностей Киры Юрьевны. Возможно, этот человек будет ее замещать, если она всё-таки решит уволиться. И если он меня устроит, он будет принят. И естественно, его надо будет ознакомить с местом его работы. Как вы думаете, если он обнаружит там хлев для свиней или загон для быков, он сильно обрадуется?
- Нет, - Шура пошла пятнами и пустилась в заикание. – Не сильно. То есть… совсем не… это… не…
- Пойдемте со мной, - прервал я ее лепет и поднялся.
Мы вышли в приёмную. Амура сидела за своим столом над разложенными картами, над которыми склонились Локтева с Пончевой. При моём появлении первая издала взвизг, вторая – всхрюк, а сама гадалка попыталась прикрыть карточный расклад папкой.
Мда, хорошо я запугал народ за неделю.
Я приблизился к столу и поднял папку.
- Король пик сверху, - произнес я зловеще. – Отгадайте, кто это. С трех раз.
- Несчастье в дом, - пискнула Танюша.
- Разлучник, - выпалила Амура.
- Может, агент из налоговой инспекции? – робко предположила Светлана.
- Всем двойки, - объявил я. – Дневники на стол, родителей в школу. Этого пикового короля зовут Роман Дмитриевич Малиновский. Он намерен уволить всех бездельников на вверенном ему предприятии. А ну за мной. Строем и по росту.
Я направился в кабинет, долгое время не использовавшийся. Притихшие и полупарализованные женсоветчицы потянулись следом.
- Так, - сказал я сурово, распахнув дверь и оглядывая обстановку. – Обрывки бумаг, ящики валяются, пылища, на столе картина неизвестного художника «Утро после бомбежки». Прелестно, дамы. У вас последний шанс на реабилитацию – за час сделать из кабинета апартаменты класса люкс. Время пошло!
Девушки резвой рысью метнулись за инвентарем для уборки, взбудораженно перешептываясь на ходу. Видимо, обсуждали самый животрепещущий на данный момент вопрос – как меняет людей власть, превратившая милейшего обаяшку Малиновского в исчадье ада.
Ну, не читать же мне дамочкам лекцию о том, что такое сублимация, помноженная на пытку неизвестностью. Я теперь сам собственных реакций пугаюсь. Вчера, например, с трудом подавил желание утрамбовать консьержа в моём подъезде в тумбочку под его столом за добродушный вопрос: «Ой, Роман Дмитрич, а вы опять один возвращаетесь?..»
Вспомнив, что у меня есть дело к начальнику производства, я пошел к лифту.
По дороге за мной увязалась Клочкова. Семенила в полушаге позади меня и ныла:
- Рооома… Ну, Рооомочка… Ну, послушай меня, Рооомочка…
- Я занят.
- Ну, пожааалуйста…
- У тебя две минуты, пока иду к лифту и пока стою жду кабины.
- Ром, - всхлипнула Вика. – Ты же знаешь, мою машину арестовали. Мне нужны три тысячи долларов!
- Если я их тебе займу, - отстраненно отвечал я на ходу, - а именно к этому ты и клонишь… то ты мне их не вернешь. Я, конечно, в глубине души меценат. Где-то очень глубоко. Но в этом месяце я уже решил пожертвовать в фонд вымирающих сусликов Закарпатья, так что извини.
- Не издевайся! – слезливо взмолилась Клочкова. – Умоляю, выручи! Проси за это что хочешь!
- Ты что, бартер предлагаешь? – стальным голосом осведомился я и скользнул по ней оценивающим взглядом.
- Нам когда-то так хорошо было вместе, - обрадовалась моей догадливости Виктория. – Ты не пожалеешь!
Я вновь обрисовал ее глазами с ног до головы. Вика была облачена в потрясное мини-платьице с открытым лифом – наследие недолгого брака с олигархом. Чувственные губки были соблазнительно полуоткрыты.
- Согласен, - спокойно сказал я.
- Правда?.. – не поверила она.
- Правда. Деньги сниму с карточки вечером.
- Ты золото! – просияла Викуся. – Я закажу ужин в лучшем ресторане! Во сколько тебя ждать?..
- Драгоценная, ты меня не поняла, - я ткнул в кнопку у лифта, к которому мы приблизились. – У нас будет другое бартерное соглашение – отныне никакого нарушения субординации. Я для тебя – «Роман Дмитриевич» и на «вы». И с подобными предложениями ты ко мне больше не суёшься. Никогда. Условия устраивают?
- Будто у меня выбор есть, - обиженно засопела Клочкова. И вдруг ляпнула: - У тебя что, с Пушкаревой роман?.. А я уж решила, что она со Ждановым…
- Я передумал, - ласково улыбнулся я ей. – Деньги пойдут закарпатским сусликам.
- Я ничего не спрашивала! – перепугалась Виктория. – Ты ничего не слышал! То есть вы. Вы ничего не слышали, Роман Дмитриевич! Простите меня!
- Ладно, - проявил я сдержанную снисходительность и вошел в кабину. – Прощаю в последний раз. А Катя – мой друг. Теперь, Вика, быстро метнулась по офису и разнесла эту истину среди родного коллектива. И это тоже – условие нашей сделки. И твоя непосредственная должностная обязанность!
Дверцы перед обалдевшим лицом Клочковой съехались, и я выдохнул.

Катя не звонила мне из Праги. Да и не должна была, конечно.
Я тоже не звонил – дал себе слово ее не тревожить.
Жданов прорезался в трубке один раз, на бегу – спешил куда-то. Бегло поинтересовался, как дела в Зималетто, сообщил, что помещение для магазина просто шикарно. И всё.
И тишина.
И весь из себя суровый Роман Дмитрич методично третирует своих подчиненных, мечтает напиться, но сохнет без алкоголя; мечтает что-нибудь разбить, но жалеет заведующего хозяйственной частью; мечтает улететь в созвездие Волопаса, но его никто туда не берется доставить.
Сегодня Жданов и Катюша возвращаются в Москву.
Это самый страшный день во моей не слишком долгой и не слишком достойной биографии.

Следуя своему расписанию, я по пунктам осуществлял скромные подвиги.
Обсудил текущие вопросы с начальником производства.
Побеседовал с соискателем на должность заместителя начальника отдела продаж Сергеем Свистуновым и остался кандидатурой доволен.
Далее в моём плане стояли Полянский, лизинг и «Ришелье».
С Полянским контакт установил, лизинг был у меня в кармане, а «Ришелье» опять сразил волнующей ностальгией.
…Катюша, у нас с тобой есть любимый ресторан, любимое «опиумное вино», наше любимое и так пугающее тебя безрассудство, и любимый Мышак. А еще у нас с тобой есть любимый Андрей Палыч. Да чтоб он был вечно здоров.
- У вас хорошее настроение? – неправильно определил Герман нервную улыбку на моём лице.
- Это моё естественное состояние, - задушевно подтвердил я.
Стрелки двигались по циферблату.
Жданов и Катя приближались ко мне, сокращая расстояние.
Возможно, вместе с ними садилась в самолет и моя смерть с косой, заняла место в бизнес-классе, покуривала сигаретку и потягивала виски. И смотрела, ухмыляясь, в иллюминатор, на стекле которого играли капли солнечных бликов.

В три часа было назначено совещание с Юлианой и Милко. Минут за десять до его начала нарисовалась с обеда Кира, и я успел познакомить ее со Свистуновым. Тот расплылся в такой сладкой улыбке, приложившись к Кириной ручке, что я понял – ориентация на женскую красоту у нового сотрудника стойкая и непоколебимая, а стало быть, мой человек, сработаемся.
Они удалились вдвоем в кабинет Воропаевой заниматься документами, а я отправился в конференц-зал.
Викуля подавала нам кофе с максимальной расторопностью, на которую была способна, и томно напоминала мне глазами об обещанных трех тысячах долларов, а заодно о том, что ее предложение насчет интимного бартера остаётся в силе.
Юлиана обозначила целый ворох проблем, связанных с предстоящим показом, и мы досконально разбирались с каждой.
Милко капризничал по поводу и без, кинематографично пил воду крупными глотками и перманентно требовал «ОлЕчку» с успокоительной микстурой.
Собрание затянулось. Я перестал поглядывать на часы, потому что это действо меня нервировало и вышибало из делового настроя. И когда, наконец, Юлиана поднялась, объявив, что все темы исчерпаны и ей пора, я обнаружил, что уже без пятнадцати пять.
Если рейс не задержался, то Катя и Андрей уже на пути в Зималетто.
Как это выразительно звучит – Катя и Андрей. Подходящие имена для героев красивой истории.
А Роман Дмитрич Малиновский – персонаж трюковый, водевильный, с примесью качественной эротики. Сложный жанр, максимум веселого экстрима, минимум слезливой сентиментальности.
Я пошел в свой кабинет, размышляя о том, не забаррикадироваться ли мне изнутри мебелью и не врубить ли матерные частушки на всю ивановскую – и пусть долбятся кто угодно и сколько угодно. Исполняющий обязанности президента отдыхает и расслабляется, и ему всё по фиг.
Еще можно было банально сбежать домой, но я парень смелый, чтоб я провалился.
Приёмная была пуста – ни Шуры, ни Амуры. Видимо, воспользовавшись совещанием у начальства, точили лясы на ресепшене или в курилке. Дверь в кабинет начальника отдела продаж была приоткрыта.
Я заглянул туда и выпал в осадок.
Воропаева лежала на диванчике в одиночестве в обнимку с бутылкой коньяка. Тихо хохотала сама с собой, глядя в потолок, а по щекам ее текли слезы.
- Заходи, – узрев меня, Кира вяло взмахнула рукой.
– А где Свистунов? – осторожно спросил я.
- А я его отпустила. Познакомила с нашими делами – и отпустила. Да он сам куда-то торопился.
- Понятно. Видимо, почувствовал себя третьим лишним.
- Почему третьим?
- Потому что второй – коньяк, который ты обнимаешь.
- Это его коньяк, - захихикала Кира. – Свистунов – бац! – и достал бутылку из портфельчика. Вот запасливый. Предложил выпить за знакомство.
- И много ты выпила?
- Ни капли, - сообщила она печально. – Хотя так хочется. А Свистунов тяпнул рюмки четыре. Глазки мне строил, шалун. А я только коньячного аромата нанюхалась. Тоже, оказывается, действует.
- Кира, ты странная, - подвел я итог увиденному и услышанному. – Хочешь выпить и не пьешь, с бутылкой обнимаешься. Не то плачешь, не то смеешься, и голос у тебя какой-то полуобморочный.
- Ну, не всем же быть понятными, - фыркнула Воропаева. – Кто-то должен быть и странным. Ром, не грузись, иди посиди со мной. Или полежи. Я подвинусь.
- Супер, - оценил я предложение. – Ты что, с Минаевым поссорилась?
- С Никиткой? – изумилась она. – Это нереально – с ним поссориться. Это самый мирный мужчина на земле. А еще он красивый. Галантный, обходительный, умный, надежный.
- Просто мечта, - заключил я, усаживаясь в кресло. – Что ж ты с такой тоской во взоре бутылку на руках баюкаешь? Ну, сделай хоть глоточек на радостях, что такого парня себе отхватила.
Кира поколебалась пару секунд и решительно поставила коньяк на столик:
- Неа, не буду.
- С чего такая категоричность?
- Ром, куда ты сел? – она наплевала на мой вопрос. – Иди сюда, ложись со мной. Места хватит, если обнимемся.
- Кирочка, ты хорошо себя чувствуешь?
- Плохо, – простонала Воропаева и выпрямилась на диване. – И веду я себя плохо и неприлично. Но пожалуйста, не воспитывай меня. Родители воспитывали. Брат с сестрой воспитывали. Даже жених воспитывал! Не так говорю, не так люблю. Придираюсь. Слежу за ним! Ревную его! Всё делаю неправильно! Воспитывал-воспитывал – и бросил. Так ты уж не будь, как все они… Не вос-пи-ты-вай! И не бросай. Не бросай меня, Ром. Иди сюда…
Я вздохнул, покинул кресло и сел с ней рядом.
Она привалилась лбом к моему плечу и снова захихикала, одновременно всхлипывая.
А потом скинула сапожки и забралась ко мне на колени, свернулась как кошечка.
– Как хорошо, что ты есть, Малиновский. Кто еще меня поймет? Кто поймет, как мне тяжело отдавать всё вот это, всю мою жизнь?.. Этот кабинет, эти окна. Эти стены. Этот стол!.. А главное – воздух этой компании, которым я дышала. Отдавать, отдирать от себя с кровью! И оставаться в пустоте!..
- Так не увольняйся, - рассердился я. – Выкинь из головы эту идиотскую затею! Сколько раз я тебе говорил! Свистунова, вон, в подмогу тебе взяли, сильно упарываться с магазинами не будешь. Работай да радуйся!
- Нет, я уйду, - твердо ответила Кира. – Я уйду и уеду. Совсем. Из страны.
- Чего? – поразился я. – Это что еще за новости? Куда ты собралась?
- На кудыкину гору.
- Кирюш, ну глупо же. У тебя здесь брат с сестрой, друзья, профессия. Какая заграница? Бред!
- Да, я бредовая, - весело согласилась она. – Хочу быть бредовой и буду бредовой! А ты не занудствуй, тебе это не идет!
- Тебя Минаев, что ли, сманивает за рубежом жить?
- Да какой, на фиг, Минаев! – вспыхнула вдруг Воропаева. – Я одна уеду, одна! Я не могу здесь находиться! В этом здании! В этом городе! В этой стране! Просто прими это – и всё!
- Тихо, тихо, - я успокаивающе гладил ее по голове.
- Протяни руку, - неожиданно сдавленно попросила она, зажав рот ладонью. – Достань графин с водой. Дай мне.
Я подал ей графин. Кира жадно пила, потом шумно дышала. Все краски, кроме снежно-белой, сошли с ее лица.
- Тебя тошнит? – озаботился я.
- Просто нехорошо. Здесь… душно…
- Здесь не душно.
- Мне душно.
- Кир, фрамуга приоткрыта, и дует северный ветер.
- Отстань, - проговорила она сквозь зубы и вновь припала к графину. Потом вернула его мне: - На, поставь. Полегчало.
- Кира… - с ужасом произнес я.
- Малиновский, - перебила Воропаева, - хватит глазеть на меня как на привидение. Всё в порядке со мной!
- Какой срок?.. – потрясенно спросил я.
- Ты дурак?! – она сделала попытку сорваться с моих колен, но я не пустил.
- Поэтому алкоголь не пьешь?..
- Да ты сбрендил, Рома!
- Кира! – прикрикнул я.
И тут она обмякла, заплакала. Негромко, горько, уткнувшись мне в шею. И повторяла как в лихорадке:
- Не говори ему. Не говори ему. Не говори ему. Не говори ему.
- Тихо, тихо…
- Умоляю тебя. Заклинаю. Не говори ему. Только не говори. Пообещай. Поклянись!
- Успокойся. Какой срок, я спрашиваю?
- Восемь недель.
- О господи.
- Я сама виновата. Ложилась с ним в постель, когда он уже давно в мыслях был не со мной. И инициатором тоже была я. Как будто это могло что-то спасти. Дура. Не смей ему говорить, иначе я возненавижу тебя. И не прощу до конца жизни.
- Да погоди ты угрозы навешивать. Ты не соображаешь, что устраиваешь примитивную мексиканскую мелодраму?
- Всё-таки взялся меня воспитывать? Тогда вали из моего кабинета! – разъярилась она. – Это пока еще мой кабинет!
- Сидеть, - я вновь прервал ее попытку убраться с моих колен. – Я тебя не воспитываю, я реально не понимаю – зачем нужно это душещипательное кино про гордую девушку? Когда твоя подружка Викуся ходила, типа, от меня беременной, вы мне все в голос что говорили?.. «Позаботься о ребенке, тебя никто жениться не заставляет!» И в чем принципиальная разница с твоей ситуацией?
- Разница в том, - передернувшись, как от ожога, тихо проговорила Воропаева, - что я физически не вынесу ждановского долбанного благородства. Я знаю, он его проявит! Будет бегать вокруг меня с собачьей готовностью меня поддержать, подкормить витаминчиками, подбодрить утешительными фразочками. Маргарита будет квохтать надо мной как наседка, а Павел – пригвождать сынулю осуждающими взглядами. Не вынесу, Рома! Не надо мне этого, да хуже – мне противопоказано это. Самое глухое одиночество – лучше. В тысячу раз! Неужели ты меня не понимаешь?
- Понимаю, - терпеливо ответил я. – Но что ж ты всё о себе, любимой? Тут вон сколько людей в связке. Будущий отец, будущие бабка с дедкой. Тоже живые люди. Да что я тебе прописные истины излагаю?
- Не излагай, - кивнула Кира с жестким упорством. – Бесполезно. Да, я думаю о себе, любимой. Да, я эгоистка. Я плохая, ужасная, кошмарная. Да, да! Это мой выбор. И я тебя еще раз прошу. Как друга прошу – никому не говори. Сделаешь это для меня?.. Не выдашь?..
- Нет, - нехотя ответил я. – Не выдам, шантажистка. Но есть другие. Сашка, Кристина. Они ведь всё равно рано или поздно узнают, ты же не прекратишь с ними общаться. Они разве будут молчать?
- Они мои брат и сестра. Моя воля для них не пустой звук.
- Ну и в какую из стран ты собралась, если не секрет?
- Секрет, - Воропаева показала мне язык. – Я должна подстраховаться.
- Ты что, и со мной навеки прощаешься?
- Ну, перестань. Это пока. На первое время. Я исчезну из страны как раз тогда, когда Андрей со своей царевной безоблачное счастье будет налаживать. Вот уж точно – подальше отсюда!
…Ох, Кира, Кира. Полоснула мне бритвой по горлу, абсолютно о том не ведая.
- Поскорее бы у них уже всё срослось, - продолжила Воропаева орудовать острым лезвием, даже не подозревая об этом. – Наверное, поездочка в Прагу очень поспособствовала!
- Так ты поэтому ехать отказалась? – дошло до меня.
- Ну, разумеется! Я же знала – Жданов спит и видит, чтобы отправиться туда с Катей. Вот и придумала себе бурную личную жизнь в Москве! Чтобы они уединились в славном городе Праге и довершали начатое, а не тянули мне нервы, как резину! А с Никиткой у нас какой роман может получиться?.. Он в меня давно влюблен, а я от другого беременная. Чудесный расклад!
Воропаева покатилась от нервного смеха, уронив голову мне на плечо.         
В следующее мгновение полуоткрытая дверь распахнулась еще шире и явила перед нашими с Воропаевой взорами сразу две персоны – Катю и Андрея. Причем Катюша вошла первой, а следом – Жданов.
…Всё было странным, всё. Во-первых, почему явились вот так, оба. В пальто. То есть – сразу с корабля на бал, даже не сняв верхнюю одежду. Целенаправленно – ко мне, вернее в кабинет начальника отдела продаж, но это, наверное, потому, что голоса услышали. Во-вторых, какие-то стремительные, чуть ли не искры высекающие – бегом, что ли, бежали?.. Спешили поделиться, что всё у них расчудесно и замечательно, как Кира и напророчила?..
Катюшины волосы были заплетены в косичку. Давно я этого у нее не видел. Но косичка отличалась от прежних – стильная очень, и тонкое кружево вплетено. Белая кружевная тесьма. И под распахнутым пальто – изумительный белый льняной костюмчик. Господи. Да практически невеста. Звездочки в глазах. Румянец на щечках. Милая. Сокрушительно прелестная, скромненькая. Катастрофа моя, смерть моя.
Жданов... Жданов красив. Гладко выбрит. Под пальто – черный костюм. Хоть сейчас – на обложку бизнес-журнала под слоганом: «Молодость и процветание – это будущее России».
- А-бал-деть, - очнулась на моих коленях Кира и еще теснее ко мне прижалась. – Милый, у нас гости.
- Что тут происходит? – отрывисто поинтересовался Андрей.
…А у меня уже от увиденного сорвались тормоза. В голове – помраченная и веселая катавасия.
- Стучаться надо, - сказал я нахально, прошив друга взглядом. – Не учили в детстве?
- Вот именно, - поддержала Воропаева.
- Вообще-то рабочее время, - напомнил Жданов, темнея лицом. – И рабочее помещение. А сидение на коленях и коньяк…
Он умолк и скользнул выразительным взором по бутылке на столике.
- А это потому, - перебила его Кира и чарующе улыбнулась, - что я его люблю.
- Коньяк? – холодно уточнил он.
- Романа. Ну, и коньяк тоже. Ты же не против, правда?..
Андрей промолчал. Но при этом почему-то посмотрел на Катю. Мне показалось, он усмехнулся. И вновь обратил взор к бывшей невесте. Вежливо ответил:
- Разумеется, я не против. Но желательно любить после работы. И то, и другое.
- А мы так много пахали, что очень устали, - заявила Кира. – Притомились и нашли отдохновение в объятиях друг друга. А вы, ребята, взяли и ворвались сюда борзо, как к себе в опочивальню. Не стыдно?..
- Извините, пожалуйста, - подала голос Катя.
Мирный-премирный такой голосок. И личико осталось ясным. Даже румянец не схлынул.
Повернулась и вышла.
Я ничего не соображал и не ощущал, кроме чего-то невнятного и караульного. До звона в ушах.
- Интересно, - задумчиво произнес Андрей, исподлобья глядя Киру. – А как же господин Минаев?
- Господин Минаев? – деланно изумилась Воропаева. – Да вроде здоров, не кашляет, спасибо, что побеспокоился… А! Тебе непонятно, как я сразу с двумя любовь кручу? Ну, ты меня удивляешь. Тебе это всегда запросто удавалось. И с двумя, и с тремя, и с пятью! Вот я у тебя и научилась.
- Ясно, - кивнул Жданов. - Малиновский, выдастся свободная минутка – зайди ко мне, -  повернувшись, бросил он через плечо и тоже удалился.
…А потом с Кирой случилась истерика. Мне пришлось отпаивать ее водой, буквально приводить в чувство, и в течение этого процесса она бессвязно повторяла одну и ту же фразу:
- Как мне его вырвать из сердца, как?..
И я молчаливо соглашался с тем, что это бывает кошмар как нелегко. А подчас невозможно.
Наконец, бедняжка затихла, успокоилась и измученно попросила:
- Вызови мне такси.
- Давай сам отвезу.
- Нет, нет. Тебя Жданов ждет.
- Подождет. На то он и Жданов.
- Не надо, Ром, - тихо произнесла Кира. – И так я тебя заставила участвовать в этом дурацком водевиле. Прости…

…Вскоре я посадил Воропаеву в такси и вернулся в здание, внешне каменный, внутри клокочущий и бурлящий, как вся Долина гейзеров.
Значит, ты ожидаешь меня, Жданчик, ну так я иду к тебе. Встречай.
Дверь в президентский кабинет я открыл пинком. А по фиг. Кажется, терять мне больше нечего.
Андрей сидел, покачиваясь, в кресле с бокалом виски. Галстук ослаблен, ворот рубашки расстегнут, пиджак небрежно распахнут. Человек после трудов праведных. Лицо непонятное. То ли осиянное глубокой задумчивостью, то ли просто отрешенное. Глаза без четкого выражения.
- Привет, – оптимистично сказал я. – И поздороваться-то толком не вышло, сразу в кретинские разборки вляпались. Так что исправляю ситуацию: привет, дружище! С приездом!
- Привет, - меланхолично откликнулся он. – Давно с ней спишь?..
- Палыч, дорогой, - я улыбнулся и занял своё место в кресле напротив. – Если тебе не трудно, уточняй каждый раз, кого ты имеешь в виду. «С ней» - слишком неопределенная формулировка, согласись. Для такого неугомонного активиста, как я.
- Ты прекрасно понял, кого я имею в виду.
- Ты про Киру? А это для тебя проблема? – изобразил я озабоченность. – Ну, прошу прощения, предупреждать надо было, что тот факт, что ты ее бросил, не даёт ей права на интимные радости. Обязана всё равно хранить тебе верность до конца дней своих.
Андрей осушил бокал. Снял очки, провел ладонью по лицу. Вперил в меня тяжелый взгляд.
- Малиновский, - медленно проговорил он, - а мне вот интересно: ты когда-нибудь самого себя боишься?
- Конечно, - воодушевленно подтвердил я. – С похмелья, в зеркале. Такая жуть!
- Да я не про похмелье.
- А про что? Про то, что трахаю всех подряд с опережением плана, как стахановец – колхозное поле?.. Опять тыща извинений, но что поделать – это моё природное предназначение. Я вот в детстве космонавтом хотел стать, да куда ж против предназначения-то попрёшь?..
…Боже, что я нёс. Я не очень-то и вслушивался в собственную речь. Всё забивал грохот в барабанных перепонках.
Жданов продолжал выжигать на мне узоры незримым увеличительным стеклом.
- Дааа, Роман Дмитрич, - протянул он насмешливо. – Космонавтика, конечно, много без тебя потеряла. Нести твой потрясающий сексуальный актив к далеким галактикам – это была бы работа на благо всей Вселенной.
- Как поэтично! – восхитился я. – Да ты лирик, Андрей Палыч. Ну, расскажи про командировку. Вы такие красивые с Катей явились. Такие нарядные! Наверное, с переговоров – прямиком на самолет?..
- Именно так, - голосом обыкновеннее некуда подтвердил он, будто и не заметив моей иронии. – С переговоров на самолет.
- И с кем переговаривались? С легким свежим ветерком на мосту над рекой Влтавой?
- С Богумилом Плацаком.
- С Плацаком?.. – с меня вмиг слетел налет искрящегося сарказма, я не смог скрыть замешательства. – А почему? С какой стати? Какое он имеет отношение к нашим чешским магазинам?
- Никакого. Зато он имеет непосредственное отношение к тебе, Малиновский. Разве не ты год назад пытался наладить с ним сотрудничество?.. И разве не тебе Катя взялась оказать услугу, возобновив эти попытки?..
- Ну да, - я всё еще никак не мог соединить концы с концами. – Вроде как Богумил собирался в феврале приехать в Москву и посетить Зималетто.
- На словах, по телефону, - Жданов кивнул. – И цена этим заочным словесным договоренностям весьма и весьма невысокая. Вот Катя и решила упрочить наши позиции. Сама договорилась с Плацаком о личной встрече. Сама провела с ним беседу на чистом английском и мини-презентацию нашей компании. Я тоже присутствовал, но больше как улыбающийся и поддакивающий манекен под названием «президент компании Зималетто». Итог – очарованный Богумил готов предоставить нам свой знаменитый демонстрационный центр уже в сентябре этого года. Курировать данный проект будешь ты, как автор.
- Да какой я автор? – я впал в крайнюю степень изумления. – Я черт-те когда этим занимался. А сейчас за меня всё сделала Катя.
- Она это сделала не за тебя! – заорал вдруг Андрей и с легкостью снес со стола ручищей на пол стопочку папок. – Она это сделала для тебя, кретин!
…Я абсолютно не ожидал такого резкого перепада. Что вот так, в секунду, ровный и как будто даже замороженный голос моего друга взлетит к потолку, обрушится сверху и пробьет мне слух.
А еще Жданов сорвался со своего кресла, обогнул стол, оказался рядом со мной, и я в последний миг успел подняться самостоятельно, угадав его намерения привести меня в вертикальное положение рывком.
Мы стояли и смотрели друг на друга, как никогда прежде.
- Для тебя, - уже тихо, хрипло, но с внутренними сотрясениями повторил Андрей. – Она это сделала для тебя. Болван. Бестолочь. Испугайся себя хоть раз по-настоящему. Катя мне отказала. Категорически. Из-за тебя. А ты кончика ее мизинца не стоишь.
…Мне нужно было хоть пять секунд времени. Пять жалких секунд – чтобы осознать и выбраться из немоты и оглушенности. Но Жданов предоставлять мне эти пять секунд не имел ни малейших намерений.
Он толкнул меня, ухватив ладонью за горло, с такой силой, что я не успел вдохнуть, как ударился лопатками об оконную фрамугу, а ведь она была на приличном расстоянии от стола. Боли я не почувствовал – вообще ничего, кроме турбинного воя в голове.
- Ну, что? – не отпуская мою шею, Андрей снизу, за челюсть, хорошенько приложил меня затылком о стекло, навис надо мной. – Стахановец ты у нас, говоришь?.. Поля, говоришь, бороздишь колхозные?.. Ну, а что так скромно похвастался? Давай! Продолжай свой джентльменский список! Где, когда, сколько раз, в каких позах! Это же безумно интересно!
- Погоди… - я попытался расцепить его железные пальцы, жаждущие меня удушить. – Палыч, погоди…
- Заткнись, - он усилил нажим. - Я жизнь готов был за нее отдать. Всё своё существование перевернул ради нее. А ты завалил по-легкому в постель – и лишил чистую девушку разума. И тут же дальше побежал бороздить свои поля!
- Что она тебе сказала?..
- Иди на хрен, - грубо ответил Андрей. – И это не она мне сказала, это я тебе говорю. Ступай дальше трахать всё, что не совсем неподвижное. С предназначениями надо считаться!
- Что она тебе сказала?! – закричал я, наконец-то более-менее обретя и внятность голоса, и твердость в мышцах. Последнее позволило мы вывернуться из жесточайших тисков Палычевых рук и быстрым силовым приёмом поменять нас местами. Я шарахнул друга за плечи о ту же фрамугу и прижал его к ней. – Что она тебе сказала?!
- Убери клешни!
Как-то мне удалось блокировать его у окна и не отпустить. Я дышал очень тяжело и очень близко к лицу Жданова, и, наверное, глаза мои были сумасшедшими.
- Андрей. Пожалуйста. Что она тебе сказала?
Мой друг оставался для меня глухой отторгающей стеной с чернотой во взоре. Но что-то в моём поведении смутно в нем поколебало. Ничего не понимая и не находя в себе резервов даже попытаться понять, он тем не менее с вызовом ответил:
- Да не откровенничала она со мной на эти темы, не пялься так! Но когда я спросил, не ты ли являешься причиной ее отказа мне… Катя промолчала. А молчание – это у нас что? Знак согласия. Она думала о тебе, черт бы тебя побрал, Малиновский. Она постоянно думала о тебе! А с тебя, зараза, всё как с гуся вода. Отцепись!
Жданов оттолкнул меня и вернулся к столу. Плеснул в бокал виски.
- Палыч…
- На хрен иди, я сказал!
- Палыч, - повторил я потрясенно. – Я тебя люблю.
Он захлебнулся глотком крепкого напитка и чуть не убил меня взглядом.
- Еще и издеваешься?!
- Нет, - я стал пятиться, запнулся о кресло и едва не загремел во весь рост. – Нет, я тебя реально люблю, Палыч. Я тебя обожаю.
У Андрея закончились слова – он смотрел на меня, как на буйного пациента психушки, которого забыли связать, и тот свободно поскакал, размахивая дубиной, по коридору.
Мне надо было хоть что-то начать моему другу объяснять, но я не мог терять ни секунды. Я почему-то был убежден – если Катюша успела покинуть здание, я ее уже не найду, не достучусь и не оправдаюсь. Так и отступая спиной к выходу, я врезался в шкаф, потом в косяк, наконец попал в дверь и вылетел в приёмную пулей.

- Уехала минут десять назад, - с садистской обыкновенностью сообщила Светлана. – На такси. Она же с вещами после аэропорта.
Проклятье!
В мгновение ока я телепортировался в свой кабинет, чтобы содрать с вешалки пальто и захватить ключи от машины. Следующим броском перенаправил себя к лифту.
- Ром! – пыталась остановить меня Клочкова. – Ты помнишь, ты мне обещал!..
- Три тысячи долларов, - продолжил я сквозь зубы, вдарив по кнопке вызова кабины. – Я помню, Вика! Исчезни!
- Я просто подумала, - заторопилась она, - может, я сейчас сразу подъеду с тобой до банкомата, и там…
- Еще одно слово, и эти деньги пойдут на твои пышные похороны! – прорычал я в смыкающиеся дверцы.
Чертова кабина тащилась как на заклание.
Сто километров – по ощущениям – от вестибюля до подземного гаража.
Повернув ключ зажигания в машине, я набрал Катюшин номер.
«Абонент недоступен».
При воспоминании о бездарной кинокомедии в Кирином кабинете ледяной ужас едва позволял мне удерживать в руках руль.
Багратион и его конь ржали надо мной со своего постамента уже практически в голос – я это реально слышал.
Катя!!!
В эти мгновения ее уносило от меня по московским улицам быстроходное такси.
Я надавил на педаль, увеличивая скорость.

Отредактировано Амалия (2016-07-24 10:43:13)

0

11

7
   
Я остановил машину у подъезда Пушкаревых и возрадовался – никого по пути не укокошил и сам ни обо что твердое не убился. Значит, хоть и достиг опасной степени невменяемости, но безусловных и условных рефлексов не растерял – уже молодец.
Так. Далее. Катин мобильник вне зоны действия, дверь закрыта на кодовый замок. Но беглянка моя должна быть дома, такси - не рейсовый автобус. К тому же у такси было как минимум десять минут форы.
Два варианта. Либо я дожидаюсь, когда кто-то откроет подъездную дверь, и звоню в квартиру. Либо сначала набираю домашний номер Пушкаревых.
Первый вариант хорош тем, что я лишаю Катюшу шанса сразу захлопнуть перед моим носом дверь или устроить в этой двери какие-то разборки – она не захочет вызывать подозрения у родителей. А плох тем, что ждать неизвестно сколько, а с выдержкой и терпением у меня сейчас крайне скверно.
Второй вариант импонирует тем, что Катя, смилостивившись, согласится либо спуститься, либо пригласить меня к себе. А напрягает тем, что она может заменить милость исчерпывающей фразой: «Роман Дмитрич, идите к черту». И выдернет шнур из стационарного аппарата.
Пять минут размышления над дилеммой - две сигареты долой.
Дверь подъезда чернела суровым монолитом – никто не спешил ни зайти, ни выйти.
Нет, эта пытка не для меня.
Я набрал домашний номер Пушкаревых.
- Алло, - живенько отозвался Валерий Сергеевич.
- Добрый вечер, - сердечно поздоровался я. – Можно Катю?
- А кто ее спрашивает?
- Роман Дмитриевич. Ее коллега.
- Роман Дмитриевич? Хм. Знакомое имя.
- Вы как-то спасли меня волшебной мазью, - напомнил я.
- А! – обрадовался Пушкарев и расслабился, поскольку подозрительный «неизвестно кто» оборотился свойским знакомцем. – Здравствуйте! Как поживаете? Спина не болит?..
- Спасибо, со спиной всё в порядке. Так можно Катю?
- Нет, - спокойно сообщил Валерий Сергеевич.
Он сделал крохотную паузу перед объяснением своего «нет», а моему расшатанному и воспаленному воображению почему-то показалось, что «нет» - это вообще «нет». Бесповоротное НЕТ, потому что Катюша всё-таки нашла способ покинуть Землю и улететь к далеким мирам. По причине того, что по этой бездарной планете шляются такие беспросветные недоумки, как я.
- Не сейчас, - тут же растолковал мне, к счастью, Пушкарев. – Катя в ванной, душ принимает. Она же с самолета.
…Ох, Валерий Сергеич, Валерий Сергеич. Ведали бы вы, о чем толкуете, скорее язык бы дали себе отрезать.
Моя девочка в ванной. А то я не помню эту ванную. А то я не помню мою девочку в этой ванной!.. А то это не живет во мне и не горит во мне ежесекундно!
Я же на суровом пайке. Да на каком пайке – на сухом голодании, когда и глотка воды нельзя! И это при том, что воды вокруг – озеро разливанное.
А на фиг оно не нужно, это озеро. Катя нужна.
Пока меня терзал риторический вопрос, куда делся один мой хороший знакомый – Роман Дмитриевич Малиновский и что за полоумный тип сидит в его машине и учится ровно дышать, Пушкарев мирно предложил:
- Может, перезвоните минут через двадцать? Или нет, лучше, когда она выйдет, я ей скажу, что вы звонили. Она вас сама и наберет.
…Ага, наберет она меня! Скорее Папу Римского наберет и попросит справить по мне мессу! Заупокойную…
- Нет! – воскликнул я, не успев сообразить, что не стоит пугать человека такими неуравновешенными восклицаниями.
- Что – нет? – тут же озадачился Валерий Сергеевич.
- В смысле… не надо Кате беспокоиться и номер мой искать, я лучше сам перезвоню. Через двадцать минут, говорите?
- А у вас что-то срочное? – Пушкарев заинтересовывался всё больше и больше.
…Да не передать, какое срочное. Только если о причинах и подробностях моего «срочного» узнает отец лучшей в мире дочери, то… точнее Лопе де Веги никто не определил степень последствий: «Я столько бедствий жду, Тристан, что наименьшим будет плаха».
- У меня вопрос один к Кате, - бодро доложил я. – По документам. Безотлагательный.
- А вы разве на работе сегодня не виделись? Катюха ведь заезжала из аэропорта в Зималетто.
- Да мы… эээ… разминулись. А вопрос очень важный. Вот и пришлось мне сюда ехать. Чтобы документы показать.
- Так вы что, под окнами у нас торчите?
- Именно так.
- Ну, так что ж вы сразу не сказали! – хохотнул Пушкарев. – Поднимайтесь, выпьем пока!.. Чаю, в смысле. Код на двери восемнадцать – тридцать пять.
…Так. Все чертики в трусиках этим сногсшибательным вечером решили вам подсобить, Роман Дмитрич. А вы не гордый, вы от помощи не откажетесь.
- Спасибо, - проникновенно поблагодарил я в трубку. – Уже иду.

Встречали меня в прихожей аж трое. Нет, рядом с супругами Пушкаревыми стояла не Катя – плеск воды за закрытыми дверями ванной возвещал о том, что моя ненаглядная всё еще там. Третьим был нажевывающий что-то сдобное господин Зорькин с ехидным выражением на челе.
- Какииие люди, - протянул он иронично. – Прямо как банан на блюде.
- Коля, - с упреком осадил его Валерий Сергеевич, - юмор у тебя какой-то подзаборный. Человек по делу пришел, по вопросу безотлагательному. С документами разобраться.
- С какими документами? – живо среагировал Николай и оглядел мои пустые руки. – Где документы?
…Мда, Роман Дмитрич, вам явно слава Штирлица покоя не даёт. Вы балансируете на грани провала.
- При мне документы, - нашелся, однако, я. – На флэшке.
И хлопнул себя по карману на брюках.
- Правда? – иезуитски разулыбался Зорькин. – Ну, так что нам Катьку ждать, когда она там наплещется. Я насчет всех документов Зималетто и Никамоды в курсе – пойдемте к компьютеру, разберемся.
…Кажется, юноша вознамерился устроить мне проверку на вшивость, уж больно высока степень блескучести под очками. Или что-то конкретное против меня имеет?.. Или насчет чего-то в курсе?.. Очень интересно.
- Коля, ну что ты пристал, - вмешалась добрейшей души Елена Александровна. – Человек после работы, надо чайку попить, а уж потом за дела. Я как раз чайник поставила!
- Ну, вот пока чайник закипает, - проявил восхитительное упорство Коля, - я на документики и гляну – вдруг чем подсоблю. Пойдемте, Роман Дмитриевич, пойдемте!
Он буквально впихнул меня в Катюшину комнату, не слушая возражений Пушкаревых-старших, и тем самым совершил не меньшую ошибку, чем Валерий Сергеевич, когда упомянул про ванную.
…Праведные силы, держите меня. Эта комната. Эйнштейн, Леннон – молчаливые свидетели нашего с Катей безумства под патриотические песни, несшиеся из-за стены. Плюс Мышак на диване – хитроглазый, хитроусый. Тайный сообщник и соглядатай. Свет от настольной лампы. Тепло, тонкий цветочный аромат. Окно, за которым – путь через пожарную лестницу. 
Я и сам – пожарный. От слова «жар». В нем и пребывал.
Что же я, негодяй, творил в этой светлой квартирке порядочных людей?.. Как в том анекдоте: «О, не выносите эту люстру, поручик был такой затейник!»
И ведь не жалею, вот караул. Ни капли.
- Флэшку давайте, - Зорькин протянул ладонь, взирая на меня с коварной улыбочкой.
- Может, на «ты»? – душевно внес я предложение.
- Круто, - оценил он. – Можно и на «ты». Спорим, никакой флэшки у тебя нету?
- Ты голова, - похвалил я. – Никогда не сомневался в твоих способностях.
- Значит, ты проник сюда обманным путем, - с удовлетворением констатировал Коля. – Цель?..
- Перед допросом, - напомнил я, - обвиняемому зачитывают его права. Между прочим, я имею право хранить молчание до прибытия моего адвоката.
- А я имею право, - не остался в долгу Николай, - переживать за свою подругу и защищать ее.
- Имеешь, - согласился я, развернул стул поудобнее и сел. – Теперь давай разберемся, от кого ты ее защищаешь.
- Какие мы недогадливые!
- От меня?
- Беру свои слова назад. Какие мы догадливые, - Зорькин плюхнулся на диван и по-хозяйски на нем развалился, потеснив Мышака Модестовича. – А то я не знаю, кто ты такой есть! Я ведь собирался воспитывать твоего ребенка.
- Что?.. – я чуть со стула не навернулся.
- Что слышал!
У меня напрочь пропала способность к устной речи. Наблюдая за моей борьбой с ошеломлением, Коля откровенно наслаждался, теребя Мышака за ухо.
- Катя беременна?.. – выдохнул наконец я.
- Катя?! – испугался Николай и быстро перекрестился на портрет Эйнштейна. – Нет. Надеюсь, что нет! Я… это… я Вику имел в виду.
И покраснел.
- Вику?..
- Викторию Аркадьевну Клочкову, - тихо подтвердил Николай. И с горечью добавил: - Конечно, где ж тебе всех упомнить! Поматросить и бросить – вот твой жизненный принцип! Но учти – Катьку в обиду не дам.
- Вон оно что, - до меня начало доходить, и я стал нервно смеяться. – Значит, говоришь, Виктория Аркадьевна Клочкова. Ну, теперь мне всё ясно. Ох, Коля, Коля. Умел бы молиться - я б за тебя помолился. Чтоб поскорее тебя отпустило.
- Что отпустило?..
- Оно и отпустило. В смысле – Виктория Аркадьевна Клочкова. Поверь мне, из всех тупиковых вариантов этот – рекордсмен. Нет, если ты станешь ворочать миллионами долларов, то бодяга может длиться и до конца жизни. Но никем, кроме худого дойного быка с печальными глазами и длинными ветвистыми рогами, ты являться не будешь.
- Ты наговариваешь на нее, - жалко попытался воспротивиться истине Зорькин. – Потому что ты перед ней виноват и тебе так легче. Ты ей изменял! Ты не хотел брать на себя ответственность! Ты готов был отказаться от собственного ребенка! И такой тип крутится теперь около Катьки?!
- Умерь пафос, - тепло посоветовал я. – Во-первых, ребенку, который существовал только в воображении Виктории как средство затащить меня в загс, я собирался дать свою фамилию. Во-вторых, изменяют тому, кому хотя бы взглядом, хотя бы намеком обещали верность, а я таких обещаний данной особе не раздавал. В-третьих… Коля, если девушка крутит тебе «динамо» или в упор тебя не замечает, как единицу в пространстве, не стоит искать виновных среди ее бывших любовников. Ты их хоть всех подряд на дуэль вызови и перестреляй – не поможет.
- А что поможет? – горестно вырвалось у страдальца.
- Деньги, Коля. Если ты хочешь с Викой переспать – деньги.
- Это цинично! – возмущенно воскликнул Николай и стал багровым, как закат перед сменой погоды. И тут же в смущении полюбопытствовал: - А сколько денег?..
- Много. А самое главное – регулярно, если ты рассчитываешь не на одноразовый сеанс.
- А ты разве ей платил?..
- Нет. Но на меня и ставка была другая – бракосочетание, - растолковал я. – А это в представлении Вики уже джек-пот.
- Я не хочу так, - подавленно пробормотал Зорькин. – Я хочу стать ей близким человеком. Верным, надежным! С которым ей было бы хорошо и спокойно.
Я тяжко вздохнул и пересел со стула к нему на диван. И даже приобнял за плечи. Пребывающий в растрепанных чувствах Николай возражать против такого панибратства не стал.
- Иными словами, ты хочешь, чтобы Виктория Клочкова оценила твою красивую душу? – сочувственно уточнил я. – И ставишь это своей жизненной целью?.. Коля, есть куда более гуманные способы самоубийства.
Зорькин набрал было воздуха в легкие, чтобы, видимо, горячо мне возразить, но тут открылась дверь и на пороге своей комнаты возникла Катя.
Она была в длинном пушистом халатике и с распущенными влажными волосами. Это вызвало во мне еще одно, третье по счету дежавю – сумасшествие в моей квартире в день распития «опиумного вина».
Третий удар по моим измотанным натянутостью нервам – это реально перебор.
- Я не помешала? – озорно спросила Катюша. И выразительно глянула на мою ладонь на Колином плече, которую я так и не убрал вследствие частичного паралича.
Мы с Зорькиным синхронно очнулись и столь же синхронно вскочили с дивана.
- А у тебя гость, - ляпнул Николай. – С флэшкой… хм. В брюках.
- Вижу, - еще пуще развеселилась она. – Да и родители предупредили. Кстати, они вас ждут к столу и уже обижаются. Пойдемте пить чай.
…Палыч, ты ничего не перепутал? – ошалело подумал я. Катя тебе отказала из-за меня?.. Катя постоянно думала обо мне?.. Да она глядит на меня так и мило и спокойно, как на собственного дедушку!
Или Жданчик ошибся, или… она гениально защищается.
Моя девочка защищается от меня?.. Похоже.
От меня, порочного, поверхностного, легковесного. Пропитанного мириадами ароматов чужих духов. С целым табуном чертиков, восседающих на моих плечах и коварно похихикивающих. Со шлейфом бесконечных побед над девицами и последующего выщелкивания каждой из них из моего необременительного бытия.
Господи, да она не поверит мне никогда.
- Что вы застыли? – Катюша скрестила руки на груди, переводя строгий и одновременно смеющийся взгляд с меня на Зорькина. – Быстро на кухню, пирожки стынут! А мне надо переодеться.
- Пошли, - резво среагировал на пирожки Коля и пихнул меня локтем. – А то тетя Лена переживать будет.
…Пришлось идти. Пришлось садиться на кухне за стол и улыбаться. И нахваливать угощение.
- С документами-то разобрались? – поинтересовался Валерий Сергеевич.
- Угу, - откликнулся Николай, не очень тщательно спрятав иронию.
Он вообще был заметно взбудоражен нашим с ним разговором о Клочковой и, вероятно, вследствие этого стал налегать на самопальное зелье.
А Катя, облачившаяся в знакомый мне домашний костюмчик, пила чай мелкими глотками и рассказывала родителям о Праге. Рассказывала с восторгом.
- Дочка, - расчувствовался Валерий Сергеевич, - ты у нас весь мир посмотришь. Мы вот с матерью не сподобились, так хоть ты.
- А мы возьмем и вместе поедем, - живо заявила Катюша. – Весной, когда там всё цветет!
- Весной здорово идти по Карловому мосту, - подал голос я. – Над рекой.
…Я смотрел на моё чудо и представлял, как мы по этому мосту с ней идем. И обязательно дурачимся, потому что Катя смешит меня, а я смешу ее, и мы это любим делать. И всё так просто, всё так понятно. И при этом до жути волнительно.
- Роман Дмитрич, - задумчиво произнес Пушкарев. – Вы сегодня очень странный.
- Почему? – встрепенулся я.
- Уже который пирожок надкусываете и рядом кладете. И следующий берете.
- Может, не любите с картошкой? – огорчилась Елена Александровна.
- Да что вы, - поспешно возразил я. – Обожаю. Это я от рассеянности. День, знаете… тяжелый выдался.
- А еще и на свидание надо с вашей девушкой, да? – вспомнил вдруг подробности моего предыдущего «официального визита» Валерий Сергеевич.
Катя тихонько прыснула, уткнув нос в кружку с чаем. Я глянул на нее, яростный и поверженный, мечтая укусить насмешницу за ее восхитительную попку. И вежливо ответил:
- Моя девушка в последнее время свиданиями меня не балует. Я даже бояться стал – вдруг другого себе нашла.
- Даже так? – сочувственно ахнул Валерий Сергеевич. – Непорядок! Тут понастойчивее быть надо!
- Валера, что ты взрослому человеку советы раздаешь? – пожурила его жена. – Сам разберется.
- Настоящие джигиты, знаете, как поступали? – и ухом не повел он. – Мешок на голову – и через седло!
- Вы думаете? – крайне заинтересовался я.
- Ну а то! Вот у нас в Забайкальском военном округе случай был…
- Пап, - поспешно перебила его Катюша. – Не начинай.
- Вот вечно так, - проворчал Пушкарев. – Только расслабишься в приятной компании, только захочешь побеседовать по душам, так тут же и рот затыкают.
- Мешок… на голову… и… через седло, - повторил вдруг Коля заплетающимся языком, подперев ладонью подбородок и осоловело глядя куда-то в пространство. – Отличная идея, дядь Валер. Вот только у меня или конь споткнется, или мешок порвется, или я сам из седла вылечу. Невезучий я.
И икнул.
- Опаньки, - обратил на него пристальное внимание Валерий Сергеевич. – Колюня, ты когда так набраться-то успел?..
- А не надо было бутылку на стол выставлять! – с упреком заметила его супруга. – Решили же, что чай пьем!
- Так я ж думал – по пятьдесят грамм, для аппетита!
- Вот Коля и принял по пятьдесят грамм, - вздохнула Катя. – Десять раз подряд.
- Я не пьяный! – гордо заявил Зорькин, потянулся за пирожком и ушел в кривую траекторию, промахнувшись мимо блюда.
- Ну да, ты не пьяный, ты очень сильно утомленный, - хохотнул Пушкарев. – Что делать-то теперь с тобой? Тут спать не положу, и не мечтай!
- Мы проводим его. С Романом Дмитриевичем, - сказала вдруг Катюша. – Довезем до подъезда. Правда, Роман Дмитрич?..
…Моё несчастное сердце сделало рывок и врезалось в ребра с отчаянностью камикадзе.
- Конечно, - поспешно ответил я.

По ступенькам Коля спускался с очаровательной грацией хромого гиппопотама и почему-то периодически опирался на меня, хотя еще недавно демонстрировал стойкую к моей персоне настороженность. При этом рот у него не закрывался:
- Рома… Скажи мне, Рома… Почему так всё несправедливо в жизни?.. Почему женщины не ценят в мужчинах порядочность и верность?.. Почему им всем крутых мачо подавай?.. Крутые мачо – они… приходят и уходят. Причиняют боль, разбивают сердца. Неужели все женщины мазохистки?..
- Неправда, Коля, - опередила меня с ответом Катюша. – Женщины очень ценят и порядочность, и верность. Если это не глупые женщины.
- Ты, Пушкарева, вообще молчи, - проворчал Николай. – Ты, Пушкарева, уникум, женщина-загадка. Тихой мышкой была, теперь принцесса, глаз не отвести… И без всякой подготовки! Без объявления войны! Может, тебе кто ведьминого зелья по блату достал?.. Чех-то этот тоже в тебя втюрился? Признавайся!
- Какой еще чех? – вырвалось у меня.
- Да этот, - Зорькин взмахнул рукой и едва не рухнул на перила, я его удержал. – Как его?.. Ну, с которым она о показе договорилась… Бандуил Пузак?..
- Богумил Плацак, - смеясь, поправила Катя. – Ты пьяный болтун, Колька. Этот чех разве что в Милко втюриться может. Про ориентацию Плацака всем в мире моды всё известно.
- Тоже мне, нашла панацею – ориентацию! – ничуть не смутился Николай. – Это дело такое… не стационарное. В смысле… не пожизненное. Всякое бывает. Верно, Рома?
- Верно, - не смог не согласиться я. – Иногда влюбляется даже не тот, кто другой ориентации. А тот, кому вообще влюбиться было не дано.
- Круто сказано! – восхитился Коля, не вписался в поворот, и мне опять пришлось спасать его от вольного скольжения вниз по лестничному пролету.
На свежем воздухе голову Зорькина повело окончательно. Он оперся на мою машину и жалобно проскулил:
- Почему она такая недальновидная?..
- Кто? – терпеливо поинтересовалась Катя.
- Вика. Почему она не способна заметить, что я могу стать ей отличным спутником в жизни?..
- Спутник, давай потом пофилософствуем, - предложила Катюша. – А то ты шибко от орбиты сейчас отклонился.
- Я нормальный! Никуда я не отлокни… отколни… от-кло-нил-ся!
- Слушай, Коля, - посетила меня оригинальная мысль, - я Вике три тысячи долларов обещал дать на выкуп ее машины. Хочешь, ты это сделаешь вместо меня?
- Как это?.. – он изумленно заморгал.
- Ну как, обыкновенно. Я ей откажу – заявлю, что передумал. Деньги передам тебе. Ты явишься – весь такой скромный и благородный, выложишь перед ней заветные бумажки, гордо откланяешься и ничего взамен не потребуешь. Да ты поразишь ее воображение! Меня, гада, она проклянет, а тебя – вознесет до небес.
- Но эт-то же… - заикал Зорькин. – Эт-то же будет нечестно…
- Коля, кристально честная борьба за любовь случается очень редко, преимущественно в сказках. Да и то там добрым молодцам вечно какая-то посторонняя сила помогает – то меч-кладенец, то Сивка-бурка. Брось комплексовать по этому поводу.
- Н-не знаю… - колебался он, ухватившись за дверцу. – Н-надо подумать…
- А лучше сделать еще красивее, - попер из меня креатив. – Машину я выкуплю и к тебе подгоню. Ты приедешь на ней, изящно затормозишь перед Викой, желательно на глазах у женсовета. Выйдешь и вручишь ей ключи с великодушной улыбкой Бэтмена-освободителя.
- Отпааад! – впал Николай в крайнюю степень восторга.
- Ничего, что я тут стою и все ваши коварные планы слышу? – возмутилась Катюша. – Может, поедем уже, авантюристы?
…В ее вишенках мерцали острыми лучиками таинственные звезды, и я постыдно боялся думать, что это означает и чем мне грозит.

Измученного нарзаном Колю мы доставили домой молниеносно.
- Рома, - пролепетал он напоследок, - я тебе позвоню. Насчет этого вопроса. С Викой. Стоп. У меня нет твоего телефона. Стоп. Я узнаю его у Пушкаревой. Стоп. Она мне твой телефон не даст.
- Смотри-ка, у тебя не пропало логическое мышление, - похвалила Катюша. – Тему отложим до завтрашнего утра, когда явишься хлебать огуречный рассол.
Зорькин покорно кивнул и поплелся в подъезд.
Мы остались с моей девочкой вдвоем.
Отчаянный момент истины.
- Катя…
- Давай отъедем куда-нибудь, - тихо попросила она.
- Куда?
- Да вон, хотя бы за дом, там аллея…
- Хорошо.
…Я остановил машину у безлюдной аллейки, заглушил мотор. Взял Катину ладошку, стал осторожно, но горячо ее целовать. Катя руку не отнимала, и я взял вторую ладонь, погрузился в них лицом, продолжая осыпать поцелуями и боясь верить тому, что происходит. Меня не отталкивают, не обдают презрением и негодованием, не говорят гневных и обвинительных слов?..
Почему от этого еще страшнее?.. Может, потому, что ненаглядная моя молчала. Только дышала глубоко и прерывисто.
- Кать. У меня не было ничего с Кирой. Клянусь тебе. Это спектакль. Кирин спектакль перед Ждановым. Ну, и немного мой – перед тобой. Когда вы вошли, у меня с головой что-то запредельное сделалось. Это ревность, Катя. Тупая и жестокая.
- Ромка, прекрати…
- Ты не веришь мне?
- Я верю, верю. Это действительно было очень похоже на спектакль. Но ты не должен клясться передо мной, считать себя обязанным оправдываться. Ты же свободный человек. Свобода – это твоё. И я тебя таким принимаю.
- Ох, Катя…
- Ну, что – «ох, Катя»? Я хочу, чтобы тебе было хорошо, комфортно. Чтобы тебя ничто не напрягало. А еще я очень-очень хочу, чтобы вы не ссорились с Андреем из-за меня.
- Это сложно. Ты не понимаешь, что мы соперники?..
- Уже нет, - ее реснички дрогнули. – Я не могу… с ним. Я с тобой.
Кажется, я перестал дышать на несколько секунд. А потом вместе с выдохом вырвалось:
- Ты моя?..
Она тихо рассмеялась.
- Вообще-то нет. Вообще-то я гражданка Российской Федерации.
- Шутки шутим? – я притянул ее к себе, от ликования пьяный поболее Зорькина, и губы наши встретились.
Вместе с погружением в поцелуй стала нарастать лихорадка.
Мы умопомрачительно реагировали друг на друга. Загорались, как от искры пересушенный лес в ураган.
- А как же наша дружба?.. – смутно вспомнила Катюша, с наслаждением принимая прикосновения моих губ и рук.
- Провалилась с треском.
- Немножко жалко…
- Нет, я неправильно сказал. Мы еще и друзья.
- Ура. И коллеги.
- И соратники, - продолжил я список.
- Соратники по революционной борьбе?
- Соратники по всему.
- Мне нравится…
- Я очень люблю тебя, - прошептал я, добравшись поцелуями до ее шеи, а ладонями – до холмиков груди под пальто.
Катя вздрогнула, простонала:
- Я соскучилась.
- Я тоже. Безумно.
- Хочешь, поедем к тебе?..
- Сейчас?.. – я не поверил.
- Погоди, я думаю… погоди… Я без телефона. Он так и валяется в дорожной сумке, разряженный. Дай мне свой.
Я протянул ей мобильник.
- Мама… - бормотала Катюша, набирая номер ходящими ходуном пальцами. – Мамочка, возьми трубку… Пожалуйста, возьми трубку ты, а не папа… Прошу тебя… Алло!.. Алло, мам!.. Да, Колю проводили, всё в порядке. А папа что делает?.. Решил не оставлять недопитое Колькой?.. Здорово… В смысле – понятно! Мам, я хочу в кино… На последний сеанс… «Хроники Нарнии», мама! Это великолепный фильм, он вот-вот сойдет с экранов, а я так и не посмотрела… Ну, не одна, конечно, Роман Дмитрич тоже… очень хочет посмотреть этот фильм. О чем волноваться?.. Он же привезет меня… Ложитесь спать спокойно, я с ключами. Целую, пока!
Она вернула мне телефон и стиснула меня за шею.
- Ром, поехали. Скорее.
- Это что сейчас было? – посмеиваясь и блаженствуя в аромате ее волос, спросил я.
- Враньё, - ответила Катя виновато.
- А как же наша хваленая честность?
– Мне стыдно, но не очень. Ромка, я полна тобой, я хочу к тебе...
…После этих слов, напрочь околдованный, я уже ни о чем не мог говорить и думать – только схватился за ключ зажигания.
От одной мысли, что сейчас буду с ней, совсем с ней, целиком с ней… оставалось только опасаться за свой рассудок и радоваться, что на дорогах уже не такое плотное движение. Правда, уколола какая-то тонкая игла – что что-то определенно не совсем так… Но это ощущение утонуло и растворилось в бешеной эйфории.   

…Эта ночь была ветреной и простирающейся над землей ясным небом. Обнаженную Катюшу опутали лунные лучи сквозь окно.
Она хотела меня так сильно, словно заново училась дышать после длительного удушья.
Я не мучил ее для того, чтобы она возжелала меня еще больше, чтобы умоляла. Но я медлил, даря ей близость по капле. Долго-долго едва касался краешками губ ее тела – по частичке. По изгибу, по складочке.
Я не знал, откуда во мне такой океан терпения. Я заткнул пасть своему жадному зверю и творил колдовство.
Мой язык приступил к самому интимному из всех таинств.
Почти безмолвно Катюша плакала от наслаждения.
Я был медленным, и ее взлет к вершине экстаза тоже получился медленным, и только в финале – взрыв из частых, острых сокращений.
По-прежнему плача, но уже от благодарности, она притянула меня к себе и целовала, захлебываясь, моё лицо.
«Скажи, что любишь меня! – взвыло вдруг во мне. – Скажи это!..»
Свою мольбу я не озвучил. И Катя горячо прошептала совсем другое:
- Ты потрясающий!.. Я хочу тоже. Для тебя…
- Подожди, милая, - я успокаивал ее легкими поцелуями. – Не торопись, отдохни.
Она послушно замерла, положив полыхающую ладонь мне на бедро. Я прижал к себе ее разгоряченное тело, откинув в сторону одеяло. Нас укутывала только луна.
Я был безмерно переполнен. Это было что-то бездонное, звездное.
- Ромка…
- Что?
- Ты очень-очень красивый.
- Это правда, - нескромно согласился я.
- И ты волшебник.
- Воистину.
- И ехидный насмешник!
- Ну, это уж как дважды два четыре.
- А уже можно?.. – ее ладошка съехала с моего бедра.
- Что можно? – сделал я вид, что не понял, хотя всё понял, и мышцы мощно содрогнулись в предвкушении.
- Ты знаешь, что.
- Кать. Ты действительно этого хочешь?..
- Да! Да!
- А вдруг тебе будет неприятно?
- Не будет, - сказала она с пламенным убеждением. – Я только совсем не умею. Но хочу. Ну, пожалуйста.
…Господи, ребенок она еще. Так просят леденец на палочке.
- Обещай не делать того, что тебе не понравится, - шепнул я ей на ухо, а самого уже колотило от возбуждения. – Это важно. Обещай мне.
- Обещаю… 
Я перевернулся на спину и закрыл глаза. И повалился в затяжной обморок.
Моя девочка, зараженная мною лихорадкой слишком откровенных ласк, была дерзкой и смелой. И трогательной.
Катя, Катя, Катя… Катя… Катя… Моё тело не выдержит. Моё сердце не выдержит. Катя… Катюша!..
…А потом был миг, который уже ничего не мог изменить.
Я умер, наверное. Как выключился от ядерной разрядки.
Начал воскресать, когда Катины губки в ликовании покрывали поцелуями моё лицо. Я сдержал ее порыв, обхватив ладонями ее щечки. Близко заглянул в ее торжествующие и потрясенные глаза.
- Люблю, - выдохнул я.
- Тебе было хорошо! – Катюша сияла таким горделивым восторгом, что оставалось только смеяться и зацеловывать ее.

- Кать, а «Хроники Нарнии» - длинное кино?
- Не знаю.
- Ну, будем считать – серий пять, не меньше.
- Родители спят наверняка. Папа к тому же выпил.
- Это к вопросу о пользе алкоголя в умеренных количествах.
…Мы хихикали и лакомились виноградом из вазы. А потом взахлеб обсуждали Катины подвиги в отношении Богумила Плацака.
- А почему ты нарядная такая была? Костюм отпадный, и эта тесьма в косичке…
- Так я ж с одним из главных мировых гурманов моды встречалась. Конечно, пришлось бежать в магазин и к стилисту.
- Впечатление произвести?
- А как же. Продемонстрировать гармонию внутреннего и внешнего. Для Плацака это кредо. Я ж всё про него разузнала. Готовилась и чистила перышки.
- А почему сразу по приезде – ко мне?..
- Порадовать хотела новостями. Это же твой проект.
- А Жданов просто шел за тобой?..
- Ну… шел, да. За мной. Ром, не ревнуй…
- Работаю над этим. Пока успех переменный.
- Глупый ты…
- Да дурак дураком.
…А потом мы опять занимались любовью.
- Учи меня всему, Ром. Всему, что тебе нравится, - сражала меня Катюша горячим шепотом.
Меня потрясало ее жадное желание открытий. Стремление освободиться от прежних детских стеснений, доставить мне как можно более острое удовольствие. И получить его самой.
Я вылепил для себя богиню из плоти и крови, да еще и смышленую, и веселую. Которая не только изумляла дивной женственностью, но и морила потешными фразочками.
- Ромка, я нашла определение. Мы друзья, соратники и коллеги, которые периодически об этом забывают. Потому что сумасшедшие!
- Супер. Наконец-то я понял, кто мы такие.
- Ну, правда! Вот только что у тебя были глаза вице-президента Зималетто. Когда я рассказывала о перспективах сентябрьского показа! И бац – они у тебя уже совсем другие.
- Какие – другие?
- Ну, такие… хитрые. С безуминками.
- С безуминками? Это новое слово в русском языке.
- Я люблю всё изобретать. И слова тоже.
- Ты моя изобретательница.
- Ой. А сейчас у тебя глаза – «дядя Рома в умилении».
Я тихо хохотал. Переполненный варевом невероятных по силе эмоций, привлек Катюшу к себе, и сорвалось:
- Давай встречаться.
- А мы что делаем? – вроде бы искренне не поняла она.
- Не так.
- А как?
- Как взрослые люди. Открыто. Ну, например, если в Зималетто возле лифта я обниму тебя за талию, то не надо будет шарахаться от меня в ужасе, как от носителя бубонной чумы. И родителям твоим пора быть в курсе.
- В курсе чего?..
- В курсе того, что фраза «Мама, я хочу посмотреть «Хроники Нарнии» на самом деле означает «Мама, у меня есть мужчина». Ну, или «бойфренд». Как тебе больше нравится?
- Ромка… - в Катином голосе я уловил признаки паники. – На работе – согласна, уже не скроешь, а вот родители мои... Им не надо пока знать.
- Почему?
- Ну… взгляды у них… особенно у папы… В общем, дикие для тебя. Не из двадцать первого века. И даже, местами, не из двадцатого.
- Да это я понял. Но приучать-то как-то надо. Ты у меня совершеннолетний ребенок. Я уж молчу, что финансовый директор Зималетто.
- Ром, - жалобно пробормотала Катюша. – Не торопи, пожалуйста.
- Кать.
- Ну, пожалуйста-препожалуйста.
- Ладно, - смирился я, очарованный этим прелестным «препожалуйста». Но ощутил, как вновь уколола игла тревоги – что-то не так?..
- Кстати, - тихонько фыркнула вдруг она, - а я действительно хочу посмотреть «Хроники Нарнии».
- Ну, так какие проблемы? Пойдем и посмотрим. Приглашаю.
- На последний ряд?..
- Как догадалась?
Мы смеялись и целовались.
- Рома, мне пора.
- Еще чуть-чуть.
- Нельзя засыпать.
- А кто засыпает? Никто не засыпает. Сейчас отвезу. Еще немножко.
- Ладно…
…Через несколько секунд мы вырубились, приятно измотанные наслаждением. Одновременно. Не размыкая объятий. На полувдохе. Заснули – как провалились в теплые облака.
А стрелки жестокосердно двигались по циферблату, возвещая о том, что все мыслимые сеансы во всех кинотеатрах Москвы закончились давным-давно…

8

- Ромка! Рома! Роман! Скажи адрес!
Оболочка моего крепкого сна надорвалась. Я ощутил Катино дыхание на своем лице и машинально, еще пребывая в неге отключки, протянул к ней руку. И наткнулся на рукав ее кофты. Моя девочка была одета и сидела на краешке кровати, склонившись надо мной.
- Рома, скажи адрес!
- Какой адрес?.. – ничего не понимая, пробормотал я, силясь разлепить неподъемные ресницы.
- Ну, свой, разумеется. Я ж его не знаю!
Я на автопилоте назвал адрес, и Катюша тут же повторила его кому-то в трубку.
- Что ты делаешь? – никак не доходило до меня.
- Такси вызвала с твоего мобильника. Рома, кошмар. Половина шестого утра. Мы всё-таки заснули! Где у тебя какая-нибудь расческа? У меня черти что на голове!
- В ванной.
Она метнулась в ванную, а я заставил себя сесть на постели. Окликнул:
- Кать!
- Что? – глухо раздалось из-за двери.
- Зачем такси? Я тебя отвезу.
- Не надо, поспи еще.
- Да что за ерунда? И зачем вообще спешить? Ну, уснули и уснули, поздно сокрушаться. Можно спокойно выпить кофе.
- Ты чудовищные глупости говоришь, - Катя появилась из ванной, скалывая расчесанные волосы в аккуратный хвостик. – Я без телефона, утро, меня нет дома! А если родители не спят? А если уже ближайшее отделение милиции на уши подняли?! Господи!
Дикая паника в ней зашкаливала.
- Кать, успокойся, - я добрался до своего халата, натянул его на себя. – Во-первых, твои спят, скорее всего. Во-вторых – они же в курсе, что ты со мной.
- Ну конечно, и это их невероятно утешает! Я даже не знаю, что придумать в оправдание… Скажу… скажу, что твой мобильник разрядился, а мы после кино катались по Москве.
- И обсуждали художественные достоинства фильма, - кивнул я. – А еще правдоподобнее – обсуждали новую коллекцию Зималетто. Так увлеклись, что не заметили, как утро наступило. Вот только неувязочка – а вдруг обнаружат, что ты на такси приехала? А куда же тогда я со своей машиной делся?.. А, ты скажешь, что у меня спустило колесо на Новом Арбате.
- Ром, давай сейчас без сарказма, пожалуйста.
Я подошел к ней, обнял. Моя девочка была колючей, сжавшейся в струнку. Крайне перепуганной.
- Катюша, не надо идти по такому пути.
- По какому - такому?
- По пути сочинения сказок. Мы взрослые свободные люди и ничего предосудительного не сделали. Ну, давай я поговорю с твоими родителями.
- Ради бога, оставь эту идею! – воскликнула она в ужасе.
- Да почему? В чем дело? – рассердился я.
Вместо ответа Катя вдруг приникла ко мне. Потянулась ласково, прижалась сладкими губами к моим губам.
- Рот затыкаешь? – вмиг сдавшись, прошептал я, отвечая на поцелуй.
…Завопил мой мобильник, возвещая о прибытии такси, и Катя выскользнула из моих объятий. Послушав диспетчера, рванула в сторону прихожей. Напяливала сапожки и пальто с быстротой, восхитившей бы самого придирчивого из прапорщиков, натаскивающих молодняк на скоростное одевание.
В дверях я задержал ее за руку.
- Поцелуй еще.
Она стремительно клюнула меня в щеку.
- Скажи, что тебе было хорошо.
- Мне было бесподобно, - искренне, хоть и нервно улыбнулась Катюша.
- Скажи, что ты…
- Ромка, такси ждет, - перебила она умоляюще. – Увидимся на работе!
И упорхнула, будто вспугнутая птица. Растворилась в пространстве.
«Скажи, что ты любишь меня», - именно это, не выдержав, хотел я попросить.
Именно этих слов у нее для меня не было.
И именно это кололо меня вчера иглой посреди сплошного радужного блаженства.

Можно было еще поспать пару часов, но сна уже ни в одном глазу. Я пошел на кухню сделать себе кофе и устроил привычное хихиканье над самим собой. Оно никогда меня не подводило.
…Что-то вас, Роман Дмитрич, на трепетность по отношению к своей персоне пробило. «Люблю» вам подавай. Это судьба – королева всех ироний – потешается над вами, не иначе.
Именно это слово всегда было моим самым тоскливым кошмаром при общении с женским полом.
Я стал припоминать, от кого его слышал в последний раз.
Тропинкина?.. Нет, она талдычила что-то вроде «ты самый лучший мужчина в моей жизни», прежде чем развести меня на страстное заваливание на стол и подставить перед Викой.
Вика. Эта говорила про любовь, но не мне, а окружающим напоказ. «Я не могу бросить моего любимого человека». А значит – не могу ехать в Милан, в котором на фиг, кстати, никому не нужна, а буду продолжать здесь плести сеть вокруг Малиновского. Уже не с помощью лжебеременности, а с помощью чего-то еще, не менее грандиозного по размаху.
Кто же был последней из впрямую признавшихся?..
О. Алена. Точно. Модель, недавно из Зималетто уволившаяся. Вот пример самого что ни на есть тоскливого кошмара, или кошмарной тоски.
Мы переспали с Аленой на вечеринке, в одной из комнат роскошного особняка какой-то из мажорных Алениных подружек. Я до этого выиграл пять партий в бильярд, был в меру пьян, не в меру весел, целовался совсем с другой девицей, но потом ее стало тошнить от цистерны употребленного шампанского, и я переключился на Алену.
Проснувшись утром, вспомнил, что ее зовут Алена, с третьего раза (колебался между Аленой, Алиной и Аллой) и свалил из особняка по-быстрому.
И вот этот «прелестный замес» почему-то стал поводом для данной особы атаковать меня любовными признаниями. Плакала она очень выразительно, кинематографично, по щекам текли черные от туши крупные слезы. «Я тебя люблю, Ромочка!». «Почему?» - тупо спросил я. «Любовь не поддается объяснению!». «Зря, - опечалился я. – Всё должно поддаваться объяснению». «Любовь – это аксиома!» - воскликнула она пламенно. «Ненавижу аксиомы, - вздохнул я. – Они меня напрягают – с какой стати я должен их слепо принимать? Предпочитаю четкие и ясные доказательства».
В общем, было много рыданий, нервотрепок, ноль толка, тонна раздражения и усилившееся моё неприятие всяческого «люблю». Мне даже казалось, что от этого слова я чешусь, как от аллергии на цветочную пыльцу, чихаю, кашляю, впадаю в депрессию и хуже начинаю относиться к обожаемому мной сексу.
Это слово обладало подлым свойством – оно будто вешало на его услышавшего какой-то долг. Тебя любят, приятель, и это не хухры-мухры. Будь добр – проникнись торжеством момента, воздай ему должное. Не смей пренебрегать, не смей отмахиваться, изволь соответствовать. Тебе сказали «люблю» - и ты уже не принадлежишь себе полностью, ты избранный, так убери с морды насмешливую гримаску!..
Как же меня это бесило.
…И вот пожалуйста. Мир перевернулся с ног на голову. Я жажду этого слова, как верблюд в пустыне жаждет родника, тащась под раскаленным солнцем по бесконечным пескам. Мало того, что сам признался – жадно желаю признания в ответ. От девушки, которая, кажется, меньше всего к этому расположена.
Ирония судьбы – это самая изумительная, самая хлесткая и изобретательная дама на свете.
…Попивая крепкий кофе, я решил не расстраиваться, а философски поулыбаться, чтобы не давать Госпоже Иронии повода считать себя моей победительницей. В конце концов, Катюша моя – со мной, и это главное. Мы провели вместе изумительную ночь. Мы впервые спали в объятиях друг друга, и всё у нас замечательно.
Я уже по ней скучал. Странные новые ощущения – будто кровь в венах останавливалась, закисала и превращалась в болотную жижу.
Скорее бы увидеть. Пусть на работе, среди тьмы сотрудников. Где угодно и как угодно.

В девять часов я отправился на работу, и едва вырулил на оживленное шоссе – раздался звонок от Клочковой. Вот черт. Три тысячи долларов. Забыл напрочь.
- Доброе утро, Ромочка! – промурлыкала она слаще блаженствующей кошечки. – Ты помнишь про меня?..
- Вика, я тебя не слышу.
- Алло, Ромочка, алло!
- Ничего не слышу – шум на дороге. Скоро буду в Зималетто.
- Рома, подожди, Рома!
Я надавил на отбой и быстро набрал Катин мобильник. Длинные гудки. Значит, подключила аппарат.
- Да, - прозвучал ее приглушенный голос.
- Кать, всё в порядке?
- Да, - торопливо повторила она, явно от кого-то таясь и не желая быть услышанной. – Повезло сказочно – родители крепко проспали всю ночь. Даже не поняли, когда я пришла!
- Вот видишь, а боялась, трусишка. Еще собираешься?
- Ага, собираюсь, но практически на пороге.
- Может, мне заехать?
- Ты что, такой крюк. Не надо, я уже выхожу.
- Ладно, упрямица. А Зорькин не там случайно?
- Тут. Рассол пьет, как я и предполагала.
- Дай ему трубочку, пожалуйста.
- Зачем?.. А! – тут же вспомнила Катюша. – У вас же дела по охмурению Вики, и вы решаете, кто именно будет охмурять.
- Всё не так, не передергивай, - со смехом упрекнул я.
- Я шучу, Ром. Сейчас передам трубку.
- Кать, - остановил ее я. – Соскучился до смерти.
- За три часа?..
- Сразу, как только дверь за тобой закрылась. Думаешь хоть обо мне?..
- Каждую минуточку, - едва слышно созналась она.
…Ну вот, всё хорошо, всё прекрасно. Дело и впрямь не в словах.
Вскоре я услышал скрипучий голос похмельного Коли:
- Алло.
- Привет влюбленному от влюбленного, - сказал я бодро.
- Это ты-то влюбленный? – кисло отозвался Зорькин. – Так я и поверил!
- А что, не похож? Коля, для справки – не все влюбленные заливаются алкоголем и тоскливо воют потом на луну. Ладно, отставим лирику, вопрос встал ребром – будешь Бэтменом или нет?
- Ты про деньги для Вики?.. Нет, не буду, - грустно отозвался он. – Это обман. Покупка иллюзии. Мне надо, чтобы она любила меня.
- Уверен?
- Ага.
- Что ж. Ты, наверное, прав. Окей, лечи голову и улыбайся. «Вся жизнь впереди – ну, заяц, погоди». Это девиз, если ты не понял.
- Роман, - задумчиво произнес Зорькин.
- Что?
- Спасибо.
- Я ж ничего не сделал.
- Зато не ржал надо мной. Хотя я для ржанья – на первом месте по подходящим поводам.
…Коля отсоединился, а я подумал: ну вот, и ему нужно заветное «люблю». Как-то без этого заколдованного слова теряются для некоторых людей все прочие смыслы.

В дороге я задержался. Во-первых, не сразу нашел исправный банкомат. Во-вторых, в портфеле лежали подготовленные письма с рекламными проспектами клиентам – решил сразу отправить с почтового отделения, а не гонять потом с этим Шурочку. Провозился довольно долго, и когда приехал в Зималетто, Катюша была уже там. Стояла у ресепшена, перебирала конвертики. Вокруг маячило приличное количество народу – Милко в окружении своих «девОчек» разливался соловьем, Урядов менторским голосом что-то выговаривал Тропинкиной, которая активно дерзила в ответ, и ей с энтузиазмом помогали Амура и Федор. В общем, жизнь била ключом.
Поравнявшись со столом, я мягко ухватил увлеченную созерцанием конвертов Катю за пояс и увлек за собой:
- Девушка, на минуточку можно вас?..
- Тише, с ума сошел? – она быстро оглянулась в сторону наибольшей концентрации публики.
- Во-первых – да, сошел с ума, от тебя. Во-вторых, мы, кажется, договорились на работе не скрываться?
- Это проверка, умею ли я отвечать за базар?
Она улыбнулась мне бегло, но так ласково, что у меня растеклось в груди что-то горячее, мешающее ритмичному дыхательному процессу.
Я склонился и коснулся губами мочки ее уха:
- Вот именно, проверка на прочность. Стоим так пять минут, мило общаемся у всех на глазах. Ты заботливо поправляешь мне воротник на рубашке, а я таращусь на тебя с физиономией блаженного идиота.
- Что-то мне эта картинка напоминает, - Катюша подавила улыбку, напрягая память. – А! «Служебный роман», утро после вечера признаний. Главные герои вот так же себя ведут, и на них пялится весь коллектив статистического учреждения.
- Да-да, - я тоже смутно припомнил. – Там герой еще, кажется, за билетами в цирк побежал?
- Точно.
- Ну, я легко могу соответствовать. Пойдешь со мной в цирк?
- Обязательно, - не колеблясь отозвалась она. – А ты в каком отделении будешь выступать, в первом или во втором?..
- Ох ты ж острая моя на язычок, - давясь от тихого смеха, констатировал я. – Мне самонадеянно кажется, что блестящим чувством юмора ты заразилась от меня. Как гриппом. А была такая серьезная девчушка. Что же я, окаянный, наделал?
- Да кошмар просто, - подхватила Катя. – Одним философом теперь в мире меньше, одной ехидной больше. Давай расколдовывай меня обратно!
- Не могу. Это необратимый процесс. Но ты зацени преимущества – отныне ты неуязвима. Человеку с чувством юмора ничего не страшно.
- Совсем ничего?
- Абсолютно.
- То есть если, например… - она секундочку поразмыслила. - …например, сейчас сюда подойдет одна из вон тех моделей, которые окружили Милко, приобнимет тебя и скажет: «Ромочка, что ты завис возле этой кикиморы, поедем лучше в ресторан»… то мне, обладающей чувством юмора, как следует отреагировать?..
Как меня не порвало от внутреннего хохота, я не представлял, но отозвался хладнокровно:
- На это твой вежливый ответ должен быть примерно таким: «Слышишь, ты, жертва дегенерации головного мозга, в ресторан с тобой поедет хромой дебил Сенька из Кривоколенного переулка, да и то если ты его крепко напоишь. Убери руки от моего парня. Быстро. Кстати, тамбовский волк тебе кикимора».
- Ромка, что ты делаешь… - Катюше смех сдержать не удалось, она почти в голос простонала, схватившись за живот. – Люди же кругом!
- Проверка пройдена, - крайне довольный, я быстро поцеловал ее в щеку. – Обедаем вместе, и это не обсуждается.
Катя не успела ответить – полились звонки с ее телефона.
- Да, Коль, что?.. Ну, конечно, на работе… Роман? – она покосилась на меня. – Да, здесь. Держи, - протянула мне аппарат, весело попеняв: - Обменялись бы вы уже номерами, что ли, а то я чувствую себя вашей общей секретаршей.
- Рома! – взбудораженно закричал Зорькин. – Ты еще не передал деньги Вике?!
- Нет, не успел.
- Уфф, слава богу! Я передумал! Я заеду за ними вечером! И обязательно верну тебе всю сумму, не сомневайся. Просто не сразу.
- Ты так удачно опохмелился, что круто поменял решение? – удивился я. – А как же «хочу, чтоб любила»?
- А пусть не любит, - с достоинством ответил Коля. – Зато я увижу, как она обрадуется. Доставить любимому человеку радость – что может быть лучше? И ничего мне от нее не надо взамен. Вот так.
- Обалдеть, - я был реально поражен. – Ты достиг небывалых высот в развитии величия духа, причем в рекордно короткие сроки. Хватило всего полбанки рассола. Или сколько там было?.. Шучу, не обижайся. Горжусь тобой.
- Ты гордишься Колькой? – озадачилась Катя, когда я вернул ей мобильник. – Вы меня пугаете. Оба. Что замыслили?..
Теперь у меня не оказалось возможности ответить – в непосредственной от нас близости внезапно возникла Кира. Строгая, бледная, с легкими тенями под глазами. Подошла, сминая-разминая тонкие пальцы.
- Простите, что помешала, - произнесла она сухо, но вежливо. – Ром, можно тебя на пару слов?.. Вы меня извините, Катя?..
- Конечно, - Катюша кивнула. – Мне еще письма надо разобрать.
Воропаева отвела от меня в сторонку, выпалила:
- Друг, называется.
- В чем я провинился?
- Почему я обо всём узнаю последней? В компании на всех углах шушукаются, что у тебя роман с Пушкаревой.
- Да ты что? – изобразил я величайшее изумление. – Быть того не может. Вот бы у нас отдел прогнозирования так блистательно работал, как отдел разведки и шпионажа.
- Ром, не до перешучивания мне! Почему не сказал? Я как дура душу тебе раскрыла. Я была уверена насчет Андрея и Кати. Я же мучилась!
- Кир, не горячись, - примирительно попросил я. – Понимаю, как это невероятно для тебя звучит, но я тоже мучился.
- Ты?!
- Да-да, апокалипсис в действии. Я боялся, что она выберет его.
- О господи. Так вы оба…
- Оба.
- И что получается? – еле слышно пробормотала Кира. – Андрей у разбитого корыта?..
Я промолчал – что тут было отвечать. Воропаева растерянно провела ладонью по лбу.
- Бред какой-то, - добавила она почти шепотом. – Ром, ты что… У тебя что… У тебя серьезно, что ли? К Кате?..
- Если я скажу «да» - ты поверишь?
Кира помолчала в замешательстве и отрицательно покачала головой.
- Тогда какой смысл мне что-то говорить? Пойду лучше делами займусь.
- Погоди, - нервно остановила она меня. – В голове не укладывается, прости. Я не о том хотела… Андрей, наверное, сейчас в ужасном состоянии. Моё сочувствие ему даром не нужно, и не собираюсь я к нему соваться. Может, ты к нему зайдешь?
- Вот уж чье сочувствие он точно видал в гробу в белых тапочках – так это моё, - вздохнул я. – Но всё равно зайду. Кир, может, наладится у вас?..
- Вот эту мысль, - холодно сказала она, - сразу выбрось из головы куда подальше. Между нами всё разбито вдребезги.
- Всё разбито, а ребенок целый.
- Пошлая мелодрама, - поморщилась Воропаева, ее даже передернуло непримиримо. – Ребенок ни при чем. Еще не хватало – делать ставку на ни в чем не повинное крошечное существо, если два взрослых человека просто взяли и убили всё, что у них было. Пока, Ром. У меня тоже дела.
Она повернулась и пошла от меня куда-то в сторону мастерской – прямая, легонькая, несгибаемая.

В приемной президента восседала Викуся в прикиде под названием «Я светская львица, у меня дела зашибись, обзавидуйтесь мне все черной завистью». Идеальная укладка, идеальный макияж, умопомрачительный костюмчик, видимо прибереженный с былых замужних времен для особых случаев.
- Ромочка, ну наконец-то! – воскликнула Клочкова при виде меня с выражением такой эйфории на лице, словно я был моряк дальнего плавания, а она меня ждала на берегу тридцать лет и три года. И дождалась.
- Вика, - торжественно проговорил я, приблизившись к ней и нависнув над ее столом, - видит бог, я собирался выкупить твою машину, но меня опередили.
- Как?! – завопила она в безмерном горе.
- Тихо, - строго сказал я. – Из тайных и достоверных источников известно, что машину выкупили для тебя и не сегодня - завтра доставят под твои страждущие очи.
- Кто?.. – пролепетала Виктория ошалело. – Кто это сделал?.. С какой стати? На каких условиях? Это Воропаев, да?.. Это он гадость задумал?.. Чтобы я участвовала в его темных делишках?! Не на такую нарвался! Да я ему…
- Вика, Вика, - остановил я ее укоризненно, - ты, видимо, не в курсе, что на этом свете проживают и воистину благородные мужчины. Правда, их очень мало. Штучный товар.
- Конечно, откуда мне быть в курсе, - буркнула она, - если мне всё время безответственные кобели попадаются, вроде тебя.
- Надо же, - рассмеялся я. – А когда ты думала, что я несу к твоим ногам три тысячи долларов, ты смотрела на меня как на Данко, осветившего тебе путь во тьме собственным сердцем. Значит, разница между Данко и кобелем выражается в денежных единицах?..
- Хватит мне мозги парить! – взмолилась Клочкова. – Объясни внятно – у кого моя машина?
- Не смею произнести имя этого святого человека, - добил я ее таинственным тоном и спокойно кивнул на президентскую дверь: - У себя?
- А? – Вика пребывала в ауте.
- Твой шеф у себя?
- А. Да. У себя.
- Один?
- Один.
- Благодарю, красавица. Сиди и жди своего счастья. Смотри не спугни.
Я вошел в кабинет, внутренне готовый ко всему. Что: а) на меня заорут; б) запустят тяжелым предметом; в) вежливо и равнодушно попросят выйти вон. Последняя перспектива была самой неприятной. Бушующий Палыч – это ничего, много раз пройдено и довольно легко поправимо. А вот застывший до каменного состояния Палыч… это скверно.
Жданов прохаживался по кабинету и разговаривал по мобильнику. Выглядел хорошо, почти безупречно. По крайней мере, ни признаков запоя, ни признаков депрессии.
- Да, пап, - размеренно произносил он в трубку. – Февральская коллекция станет событием зимы. Нет, это не я тешу себя наполеоновскими планами, это объективный анализ… Пап, мы закрыли сорок процентов долгов, мы идем с опережением антикризисного плана… Нет, конечно, не расслабляемся. Какое расслабление… Да, да, хорошо. До встречи через две недели.
- Привет, - дружелюбно сказал я, дождавшись окончания его разговора с отцом. – Извини, вчера срочно пришлось уйти. Не дал тебе додолбить оконное стекло моей головой. Можешь продолжить сейчас, одна просьба – не калечить. А то я обещал Лебедева в ближайшем матче подменить – подводить не хочется.
- А что с Лебедевым? – проявил неожиданный интерес Жданов, скользнув по мне сумрачным взглядом. – Почему он матч пропускает?
- Ты не в курсе, что ли? Бракосочетание у него и медовый месяц.
- Ах, бракосочетание, - усмехнулся Андрей. – Ах, медовый месяц. Причина уважительная. Так ведь ты слабоват в защите, Малиновский. Ты хороший нападающий, а защитник – так себе.
- Ну, лучше так себе защитник, чем никакого защитника. Тем более мини-футбол в крытом помещении – это совсем не то, что большой футбол. Не тот уровень, не та значимость.
- Ну да, «мини» - это не твоё. Тебе бы всё по максимуму да с размахом.
- Может, закончим обмен любезностями? – мирно предложил я.
- А ты что, по душам пришел поговорить? – Жданов вернулся к столу, сел на своё кресло. – Не думаю, что это удачная идея.
- То есть шансов остаться друзьями – никаких? – спросил я прямо.
Некоторое время он помалкивал, перебирая папки и угрюмо борясь с глубинной ломкой. Затем честно ответил:
- Не знаю, Ром.
- Андрей, я не уводил у тебя девушку.
- Я это понимаю.
- С Кирой я не спал. Это был фарс.
- Я догадался.
- Катю я люблю.
Жданова болезненно передернуло. Головы не поднимал.
Я подошел к столу, оперся на него ладонями, выискивая взгляд друга.
- Не веришь?
- Да вроде как должен поверить, - отозвался он, сделав над собой очевидное усилие. – После того, как ты вчера выгребался из этого кабинета, пятясь как рак, с невменяемой физиономией, круша мебель на своём пути.
- Должен поверить, но не верится?
- Могу я напрямик? – Андрей соизволил посмотреть мне в глаза, и весьма твердо.
- Конечно.
- Я тебе просто передам свои ощущения. Ты можешь над ними поржать, отмахнуться, можешь ударить меня – имеешь право. Что такое ощущения? Дым. Их к делу не пришьешь, и доказательная база из них – никакая. Но по этим ощущениям Катя – моя женщина. Исконно моя, в высшем, космическом плане моя. Предназначена мне, понимаешь?.. Извини, меня самого корежит от пафоса, но я не знаю, как это проще сказать… чтоб с тем же смыслом. Мне кажется, Катя чувствовала то же самое. Очень долгое время. И в том, что у нас с ней всё закончилось, даже не начавшись, не виновата ни она, ни ты. Я один виноват. Я – не разглядел вовремя. Я – упустил. Я был слепым кретином и наказан за это. Биться башкой о стену не собираюсь, собираюсь жить. Правда, еще не знаю как.
Он замолчал, а я медленно выпрямился, оторвав от стола ладони. Разумеется, я улыбался. Как же иначе.
- Круто, Палыч. Предназначенность, космический план, высший смысл. Это реально круто. Тут я действительно никто супротив тебя. Нахожусь на более низкой ступени эволюции. Хотя и чуть повыше питекантропа – за счет того, что плотно увяз в дебрях маркетинга и возглавляю по нему отдел.
- Ох, Малиновский… - как-то неопределенно вздохнул Андрей, пристально изучая меня из-под ресниц.
- Кстати, о маркетинге, - легко добавил я. – Пойду займусь своими непосредственными земными обязанностями.
- Ром, подожди, - он поднялся. – Прости, я не должен был нести всю эту неуместную высокопарность. Просто я…
…Просто он был раздавлен. Я это видел. У него были глаза вмиг повзрослевшего и до предела растерянного человека.
- Андрюха, мне жаль.
- Меня? Не надо, - сразу отсек он. – Со мной всё в порядке. Ее не обижай. Катю… 
…От этой фразы, произнесенной абсолютно не пафосным тихим тоном, и впрямь повеяло чем-то космическим, с налетом предназначенности. Так явственно повеяло, что мне стало худо.
Но я себя не выдал. Только кивнул и пошел к выходу. 
В дверях притормозил.
- Еще один вопрос, Жданчик. Ты совсем не жалеешь, что расстался с Кирой?..
- Нет, - ответил он, не колеблясь. – С ней у нас уже ничего не было, кроме пустоты.

…Черт знает, что со мной случилось. Будто затянул сознание плотной пеленой дурман Палычевых «высших ощущений». Я призывал свой неизменный веселый оптимизм, а он не призывался. Видимо, куда-то отправился погулять, отбившись от рук.
Так я и двигался в одиночестве по коридору, покинутый вечным шалуном – моим внутренним стерженьком.
Мне виделся какой-то вселенский театр теней. Белые крылья судьбы, готовые соединить предназначенных друг другу Катю и Андрея. И моя черная тень, врывающаяся в эту дивную белоснежность, играючи и посмеиваясь.
Еще почему-то виделась худенькая, распрямленная спина Киры Воропаевой, упомянутой в связи с определением «пустота».
Все эти образы так абсурдно переплелись в моей дурацкой голове, что, когда я достиг Катюшиного кабинета, то пребывал в кромешном, густом непонимании происходящего.
Катю я застал за прелестным занятием – стоя у стола, она крошила булочку на лист бумаги.
- Что ты делаешь?..
- А ты не видишь?
- Вижу, - я подошел ближе. – Со зрением у меня пока ничего, у меня с соображаловкой беда.
- Хлебушек, - пояснила Катя простодушно. – Птицам.
- Ах, птицам. Какая прелесть. Правильно. Надо покормить белую птицу судьбы.
- Кого?..
- Которая соединяет крыльями тех, кто друг другу предназначен.
Екатерина Милосердная посмотрела на меня широко открытыми изумленными вишнями, которые, впрочем, тут же вспыхнули искорками веселья.
- Ром, это какой-то очень сложный юмор. Я его не поняла. Что за птица судьбы?.. Вообще-то я для воробушков.
- Да не обращай на мой бред внимания, - я взял ее ладони в свои, поднес к лицу, стал целовать. Теплые ее пальцы дивно пахли хлебом и жалостью к голодным птахам.
Катюша наблюдала за мной с удивлением и улыбкой, по-детски сморщив от недоумения нос.
…Господи, что в ней, а? Что в ней такого, что я совсем теперь пропащий?..
Я знал, что на этот вопрос нет ответа, да он мне был и не нужен. Мне нужна была Катя.
- Я люблю тебя, - сказал я.
Она молча взяла ладошками мою руку и тоже ее поцеловала. А потом прижалась к ней щекой.
- Ты не можешь мне ответить тем же, да? – спокойно спросил я.
Катя явственно растерялась, замешкалась. Легкая волна дрожи пробежала по ее плечам.
Резко загудел интерком.
- Кать, Вячеслав Семенович на первой линии, - раздался голосок Светланы.
Она метнула на аппарат смятенный взгляд.
- Возьми трубку, - посоветовал я. – Это важно.
- Ром…
- Возьми, а я пойду. У меня со своими делами завал.
- Рома, подожди. Я быстро, - Катюша схватила трубку. – Да, Вячеслав Семенович!.. \
Она оживленно заговорила с директором банка, а я покинул ее кабинет.
На автомате отправился в бар, попросил виски. Зря, конечно, по-идиотски, по-мальчишески. Ну и пусть.
На соседнем табурете восседала и потягивала через соломинку вишневый сок модель Римма, с которой у меня до постели так и не дошло. Поизучала меня с минуту и вкрадчиво полюбопытствовала:
- Алкоголь в такую рань? Какую печаль запиваешь, Ромочка?
- В уссурийской тайге вымирают тигры, - ответил я. – Просто катастрофически. Сегодня по радио объявили.
- Да ты что? Кошмар какой.
- И не говори. Как жить дальше на этой поганой планете – не представляю.
- Ромочка, - хихикнула Римма и игриво принялась счищать с моего пиджака какие-то невидимые соринки-пылинки, - пожалей своё сердце. На всех тигров его не хватит.
- Какое сердце? У меня его отродясь не было. Это мой мозг проблемой озадачился.
- Ну, у тебя есть еще другие скрытые достоинства, - промурлыкала девушка, продолжая возиться с моим пиджаком. – По крайней мере, ходят такие слухи.
- Достоинства на месте, - согласился я. – Что есть, то есть. Даже из врожденной скромности отрицать не буду.
- Поужинаем сегодня?..
Ответить на сей раз я не успел.
- Убери руки от моего парня, - прозвучал совсем рядом идеально вежливый голос Кати.
Я чуть бокал не выронил, а Римма от неожиданности полученного распоряжения дрогнула и послушалась.
Катюша подошла ко мне и прижалась. И шепнула на ухо:
- Вот не хочешь ты пожалеть мою глупую голову. А я ведь до сих пор поверить не в состоянии.
- Во что поверить?..
- В то, что тебя люблю. ТЕБЯ.
Я даже сглотнуть не смог. Так и остался с комом в горле. В груди заходило ходуном, как паровозный поршень при разгоне.
- Повтори.
- Я вас люблю, Роман Дмитрич. Так люблю, что самой страшно. Вот я попала.
Я кое-как сумел выдохнуть и обнял ее. Глаза жгло нещадно, будто резко среди тьмы вспыхнул свет.
Я был ослепший и обезумевший.
На нас глазели в остолбенении все, кто в это время на этаже находился.
- Танечка, - невозмутимо сказал я торчащей перед ресепшеном, оккупированном другими женсоветчицами, Пончевой. – Будьте милосердны, отступите – девочкам плохо видно.
Катюша фыркнула и тихо рассмеялась, уткнувшись лицом в моё плечо.

0

12

Часть четвертая 

1

Две недели спустя

Если в день показа по Зималетто с утра пораньше раздаются истерические выкрики Милко – значит, всё в порядке, всё идет как по маслу и мероприятию обеспечен успех. Примета, проверенная годами.
У меня дел было невпроворот, я бежал мимо мастерской гения, но не притормозить не смог.
- Увольняюсь! – вопил маэстро. – Нет, я умираю! Дайте мне веревку! Дайте мне яду! Нет, дайте мне пистолет!
Посмеиваясь, я свернул налево и просочился за тяжелые бархатные портьеры. Испуганные модели сбились в углу в стайку, Ольга Вячеславовна невозмутимо развешивала платья по плечикам, а Вуканович лежал на диване раскинув руки в стороны, как распятый мученик, только распятый не вертикально, а горизонтально.
- Милко, дорогой, - сказал я весело, - такая величина, как ты, всегда умирает после показа, а не до него. Давай не будем нарушать наши славные традиции.
Дизайнер покосился на меня и страдальчески взвыл:
- Еще один клоун на мою голову! Ромио, я тебе запрещаю приходить на мои похороны! Ты и там устроишь шоу разврата и отвлечешь на себя всё внимание!
- Побойся Бога. Где я, и где разврат. Да я самый серьезный человек на свете, - строго сообщил я.
Милко резко сменил позу с лежачей на сидячую и вдруг потребовал:
- Серьезный человек, а ну раздевайся.
- Вот так сразу?.. А как же узнать друг друга получше, поговорить сначала по душам?..
- Снимай пиджак и рубашку! – страстно воскликнул гений. – Немедленно!
- Ну, давай хотя бы остальных попросим выйти, - меня распирал хохот. – Я, конечно, шибко комплексами не обременен, но…
- Ромио, не мели языком! – Вуканович вскочил в нетерпении. – Все в этой компании желают моей смерти, так хоть ты стань приятным исключением! Этот несносный Жданов заявил, что моя линия мужской пляжной одежды пойдет не сейчас, а только к лету! Безумие! К лету! Мода меняется как вихрь, и я должен свои шедевры держать несколько месяцев в темнице только потому, что этому тирану кажется – еще не сезон! Бред! Наши клиенты круглогодично летают на жаркие острова! Пляжная одежда актуальна во все времена года!
- Всё верно, Милко, - попытался я его утихомирить. – Но, во-первых, твои мальчики-модели запросили бешеные гонорары, а у нас сейчас режим экономии. А во-вторых, пляжная одежда не вписывается в общую идею сегодняшнего показа, зачем же громоздить всё в одну кучу.
- Раздевайся! – завопил он. – Я сейчас на тебе покажу, какие шедевры ты называешь «кучей»!
- Хорошо-хорошо, - смеясь, смирился я. – Девочки, отвернитесь.
- Девочки, не отворачивайтесь! – тут же приказал маэстро. – Совершенство должны созерцать все без исключения!
- Ладно, - я пожал плечами, скинул пиджак и следом рубашку.
Девушки восхищенно выдохнули. У Милко заблестели глаза. Ольга Вячеславовна многозначительно хмыкнула.
- Ромио, - очнулся Вуканович. – И почему ты гетеросексуал?.. Нет справедливости в этой жизни!
- А потрогать можно?.. – прожурчал прелестный голосок Анжелы. Она там у них самая смелая.
- Можно, - машинально откликнулся Милко, приковавшись ко мне задумчивым взором.
Не успел я сделать замечание, что неплохо бы и у меня самого спросить разрешения, как шалуньи окружили меня с воркованием, касаясь проворными пальчиками моих мышц.
- Олечка, - спохватился маэстро, - подай ему одну из пляжных рубашек. Пчелки мои, отлипните от сладкого, хорошенького помаленьку!
Но «пчелки» отлипать не спешили, а в следующую секунду портьеры раздвинулись и заглянула Катя.
- Ольга Вячеславовна, - азартно прошептала она Уютовой, стоящей с краю, у манекена, - там вас девочки зовут экстренно, сможете подойти?.. Ой.
Это «ой» вырвалось у Катюши, когда она обнаружила очаровательную картину – меня полуобнаженного в окружении стайки прелестниц.
- Пушкарева, - грозно нахмурился Милко, - я свою помощницу никуда не отпускаю! Так и передай этим хищницам из женсовета!
- Ага, - обморочным голосом согласилась она, моргая так, будто ее ослепили, и продолжая зачарованно разглядывать, как наманикюренные пальцы «пчелок» бегают по моему телу.
- Не пугайся, - нежно сказал я ей. – Ничего страшного не происходит, обычное групповое изнасилование. Кстати, нимфы, кто еще не в курсе – это Катя, моя девушка.
- В каком смысле – твоя девушка? – пролепетала хорошенькая шатеночка Соня. Она только накануне вернулась из Милана, буквально с корабля на бал, и не во все зималеттовские новости была посвящена.
- В таком смысле, что любимая, - спокойно объяснил я.
- Какая?.. – никак не получалось врубиться Соне в мой «китайский язык».
- Милко, - с умилением произнесла Катюша, любуясь «групповым изнасилованием». – Правда, у меня классный парень? Правда, ему бесподобно идут все женщины мира, висящие на его плечах?..
У нее был самый серьезный, самый горделивый вид на свете, но я-то видел, всё видел – и покусывание края губки, и прыгучие искорки из-под ресниц.
- Другая бы на твоем месте, Пушкарева, - хмыкнул Милко, - уже минуты две как лупила бы этого «классного парня» по голове манекеном.
- За что?! – изумилась и возмутилась она так убедительно, что это заслуживало не меньше, чем престижной театральной премии «Золотая маска».
Вуканович добросовестно попытался что-то понять, но ни черта не понял и только глубокомысленно закатил глаза. 
- Так, а ну кыш! – уже конкретно отогнал он распалившихся девчонок от моего торса. – Ромио, держи рубашку!
Катюша направилась к выходу, и я ее окликнул:
- Милая, подожди меня.
- Я буду в баре, - бросила она мне через плечо.

Закончив с примеркой и вдоволь навосхищавшись изделиями маэстро, чтобы хоть сколько-то потешить его раненое сердце, я пошел в бар.
Катя пила кофеек и листала журнал. Я сел рядом и тоже попросил чашечку кофе. Вспомнил, что вообще-то спешил, но вся важность моих дел резко поблекла – моё сокровище рядом со мной. Читает что-то с таким трогательно-серьезным видом. Я на седьмом небе.
- Кать, - понизил я голос до шепота.
- Да?
- Четыре дня уже. Я озверел.
- Знаю, - она очаровательно приложила палец к губам. – Я не виновата. Позавчера у мамы давление. Вчера родственники нагрянули проездом, меня десять лет не видели. Надо было сидеть и улыбаться.
- Сегодня после показа? – с отчаянной надеждой спросил я.
- Но всё ведь поздно закончится.
- Так мы можем сбежать пораньше.
- Придется общаться с покупателями, - вздохнула Катюша. - Приедет Фредерик Келлер. Андрей Палыч предупредил, что Фредерик на мне, из-за моего немецкого. А на тебе – эстонцы. Забыл?..
- А мы натравим Келлера на эстонцев, - осенила меня идея. – Замкнем их друг на друге – и только нас и видели. Кать, я не могу больше…
Я нашел ее ладонь, сжал ее под барной стойкой незримо от окружающих.
- Маньяк, - строго сказала она, пряча смех за нахмуренным лбом, искры за ресницами и нежность – в сомкнутых губах.
- Он самый, - согласился я, не отрывая глаз от волнующего марева ее щек. И придвинулся к ней ближе. - Счастье моё, поревновала бы ты меня хоть, что ли. Всё утешение в разлуке.
- К кому?
- Ну, например, к девчонкам из мастерской. Или к Милко.
- Да я жуть как ревновала!
- Ни фига не убедила. А где пух и перья?.. Выдранные клоки волос?.. Общипанные бакенбарды господина Вукановича?..
Катюша начала тихо постанывать от смеха, закрыв лицо журналом, и я невольно обратил внимание на обложку.
«Мать и дитя» - значилось на нем крупно над фотографией пухлого карапуза с соской во рту. 
- Кать… - пробормотал я.
- Что?
- Ты… - я запнулся, окунувшись в какой-то странный жар.
- Что – я? – удивилась она потере мной способности сформулировать мысль.
- Ты беременна?..
- Я?! С чего ты взял?..
Тут же она проследила за моим взглядом, приклеившимся к обложке журнала, и всё поняла. И засмеялась.
- Да просто валялся тут журнал, вот я его и взяла. Господи, ты даже побледнел, бедный. Не беременная я, не бойся.
- Я не боюсь.
- Ну, конечно!
- Вот что ты за Фома такая неверующая, а? Всё про меня знаешь лучше меня самого!
- Я же помню, какой ты ходил по коридорам, когда «беременной» была Вика. Шарахался от всех углов, как будто на тебя оттуда привидения выскакивали.
- Не сравнивай, пожалуйста.
- А в чем разница?
- Между тобой и Викой?.. Ну, примерно как между Ваном Клиберном и пьяным гармонистом Степкой из деревни Кривые Заборы.
- Ром, мы же с тобой серьезные товарищи, - Катя метнула взор в сторону бармена и, убедившись, что он возится с бутылками возле шкафа, тихо продолжила: - Мы же осторожничаем. Вернее, ты – осторожничаешь. Ты в этом плане ответственный человек и большой молодец. Тебя жизнь научила, - не удержавшись, подколола она меня последней фразочкой.
…Странно, что меня так задел этот, в общем-то, невинный треп. Буквально взвел.   
- Между прочим, - заявил я с вызовом, - мне даже интересно узнать, всё ли у меня в порядке с репродуктивной функцией.
- Правда, что ли? – ахнула Катя. – А с чего это вдруг?..
- Ну… допустим, я решил обратить пристальное внимание на своё здоровье.
- Это действительно похвальное стремление, - одобрила она. – Но почему ты вздумал начать именно с репродуктивной функции? Как правило, начинают с флюорографии.
- Ну, вот смотри, - пустился я в рассуждения. – Клочкова довела меня своей мнимой беременностью практически до галлюцинаций. А вдруг я бесплоден? И если бы знал об этом своевременно, то не подвергал бы такому риску свой рассудок. Я уж молчу об экономии на противозачаточных средствах!
- Логично, - признала Катя. – Ну, если тебе так любопытно, сделай спермограмму.
- Что сделать?..
- Спермограмму. Обычный анализ, как с кровью. И тебе там всё сразу расскажут про твою репродуктивную функцию.
- А, - сообразил я, - это такой милый медицинский кабинетик, где дают пластиковый стаканчик и порнодиски? А лучше бы предоставляли симпатичную медсестру.
- Да, - прыснула Катюша, - очень славное заведение. Слушай, Ром! – озарило ее. – А это же у нас в здании, на втором этаже! Ну, там, где медицинский центр! Я, когда кровь сдавала, видела табличку на лабораторной двери.
- Предлагаешь отправиться туда прямо сейчас?..
- А почему бы нет?..
Мы переглянулись, и нас накрыло волной хохота. Бармен таращился в нашу сторону в глубоком замешательстве.
- Ладно, я согласен, - я заговорщически подмигнул. – Но только если ты пойдешь со мной.
- А я-то там зачем?
- Как зачем? Для моральной поддержки. Не в качестве возбуждающего средства, не переживай.
- Пошли! – в детском азарте Катюша соскочила с табурета.
…Дурдом, подумал я, но мы уже резво неслись к лифту.
Мы с моей девочкой обожали плескаться в двух стихиях – в безудержной страсти и в веселом дурачестве. Как-то сразу так повелось, сложилось. И нам обоим это нравилось.
В кабине лифта мы переглядывались и снова давились смехом, а вокруг было столько скучных и сосредоточенных лиц. И нас это веселило еще больше.

- Какая удача, - шепнула Катя, когда мы заглянули в чистенькую приемную, - тут есть симпатичная медсестра.
Внутри помещения действительно сидела милая девушка в белом халатике и что-то быстро-быстро писала в толстой регистрационной книге.
- Ничего, - оценил я. – Думаешь, она помогает при процессе?..
- Думаю, тебе она не откажет, - съязвила Катюша.
Девушка, услышав наши перешептывания, подняла глаза и улыбнулась:
- Вы к нам?
- К вам, - широко улыбнулся я в ответ. – Мы поспорили на ящик текилы, способен я к зачатию или нет.
- Он шутит, - пожалела девушку Катя, дернув меня за рукав пиджака.
- Проходите, пожалуйста, - вежливо предложила медсестра, на бейджике которой было написано «Инга».
- Уважаемая Инга, - сказал я проникновенно. - Желаем знать правду. Вся надежда только на вас.
- У вас проблемы с зачатием?..
- Нет, - быстро ответила Катюша.
- Да, - отстал я от нее на полсекунды.
Девушка обескураженно моргнула и пролепетала:
- Я схожу за врачом.
Она выскочила за дверь, а Катя сердито спросила:
- Почему ты сказал – «да»?
- Ну, должна же быть какая-то убедительная версия, чего я сюда приперся. Ладно, скажу, что ты отказываешься со мной спать, пока не убедишься, что я здоров.
- Это тоже неправда! – Катю трясло от смеха.
- Милая, если мы начнем говорить правду, что явились с дури, потому что пошалить захотелось, нас выставят отсюда взашей.
- Ром, это платный кабинет. Тут никого не интересует, зачем тебе нужен этот анализ. И совсем не с дури, человеку свойственно хотеть знать, что у него внутри.
Ответить я не успел – открылась дверь и вошел сухонький мужчина лет пятидесяти. У него были веселые глаза и очки на носу. Инга просочилась следом.
- Добрый день, молодежь, - поздоровался врач. – Меня зовут Борис Терентьевич. Люблю, когда молодые супруги ответственно относятся к планированию семьи.
- Мы не супруги! – поспешно воскликнула Катюша.
- Мы соратники по революционной борьбе, - поддержал я.
Борис Терентьевич растерянно похлопал ресницами и обратил взор на меня:
- Значит, желаете сдать анализ?
- Желаю.
- А вы условия соблюдали?
- Эээ… какие?
- Во-первых, половое воздержание не менее двух суток.
- О, тут я молодец, - кивнул я мрачно. – Соблюдал безоговорочно, - и с укором покосился на Катю.
- Уверен?.. – тихонько уточнила она.
- Укушу, - спокойно ответил я.
У врача очки сползли с носа, но он их подхватил и бодро продолжил, скрыв недоумение:
- Алкоголь в течение недели принимали?
- Нет.
- Сильнодействующие лекарственные препараты?
- Тоже нет.
- Тепловые процедуры, такие как баня и солярий, были?
- Не было.
- Инфекционные, простудные заболевания?
- Ничего подобного.
- Ну что ж, вы идеальный пациент, - подвел итог Борис Терентьевич. – Медсестра вас проводит в специальное помещение и выдаст всё необходимое. Но сначала запишет ваши данные. Исследование платное, цена на прейскуранте. Зато быстрое – в течение двадцати минут, максимум получаса получите результат. Вас всё устраивает?
- Простите, а «всё необходимое» - это что? – вкрадчиво поинтересовался я.
- Ну, у нас есть журналы, есть большой выбор видео…
- Ясно, - прервал я и вздохнул, покосившись на медсестру. – Эх, уважаемая Инга, а я так надеялся.
Девушка вспыхнула до корней волос и опустила голову, кусая губы, чтобы подавить улыбку. Катя рядом со мной по той же причине уткнулась лицом в ладошку.
- В общем, не надо мне ни журналов, ни видео, - добавил я. – У меня хорошее воображение.
…Еще бы у меня не было хорошего воображения, ёлки с палками. Я страстно влюблен, а часы близости у нас так садистски редки.
- Удачи, - коварно шепнула мне моя озорница.
- Молись за меня, соратник, - попросил я строго.
И Борис Терентьевич конкретно обалдел, на нас глядя.

…Когда я вернулся из «тайной комнаты», Катюша мило и увлеченно беседовала о чем-то с врачом. Посмотрела на меня почему-то с тревогой.
- Я жив, - успокоил я ее. – И даже не ранен.
- Погуляйте, молодые люди, минут двадцать или чуть больше, - предложил Борис Терентьевич. – Придет результат из лаборатории – я вас приглашу.
Мы пошли с Катей поболтаться по холлу медицинского центра, изучали всякие предупредительные плакаты на стенах, потешались над карикатурами.  Потом зашли в буфет, купили по мороженому, сели в кресла, и Катя с превеликим удовольствием меня поддразнивала:
- Ром, а ты кого из моделей представлял? Или всех сразу?..
- Честно?.. Я представлял Валентину Моисеевну.
- А кто это?
- Завучем была в нашей школе. Всегда носила наглухо застегнутые серые или черные костюмы. Классический вариант первостатейной, непробиваемой стервы и синего чулка.
- Так ты ей сейчас, я так понимаю, отомстил?..
- Почему отомстил? Дал понять, что в жизни есть другие удовольствия, кроме как орать на учеников и называть их клиническими дебилами.
- А какого она была возраста?
- Ну… лет сорок, наверное.
- Совсем-совсем некрасивая?
- Да вполне она была бы на уровне, если б не характер. А ты почему с таким серьезом расспрашиваешь? – я оживился. – Ревнуешь меня? К Валентине Моисеевне?!
- Нисколечко!
- Ты ревнуешь! – восхитился я. – Ну наконец-то. Бальзам на душу!
- Ревность – гадкое, разрушающее чувство, - с важным видом заявила Катя и проворно мазнула меня мороженым по щеке. И тут же это место поцеловала, слизнув языком сладость.
- Знаю, - вздохнул я. – Это вообще детский сад – «раз ревнуешь, значит, любишь». Я пытаюсь расти, но плохо получается. К тому же ты меня всё время смешишь.
- Я?! Это ты меня всё время смешишь.
- Хорошо, это обоюдный процесс. Думаешь, мы совсем безнадежные? В плане серьезности?
- Я всю жизнь была серьезной… - пробормотала Катюша в раздумье. – Очень-очень серьезной. Нет, мы шутили с Колькой. Но не так. Не в таких масштабах. Серьезности было куда больше. И печали было так много. И холода.
Она сунула ладошку мне в руку, и я сжал ее пальцы.
- Мне тепло, - шепнула Катя. – Мне сейчас тепло.
Я сглотнул. Я был в эйфории. При этом подвел итог:
- Я – твоя большая, раскрашенная забавными картинками батарея. Мне нравится эта должность. Уволюсь, на фиг, с поста вице-президента. Хотя зарплата там неплохая… Тебе придется предложить мне достойную альтернативу, работодатель. Бартер я тоже рассматриваю.
- Ну, ты и болтун. Тысяча слов в секунду, - фыркнула она и уткнулась лбом мне в плечо. – Ты правда представлял Валентину Моисеевну?..
- Кать, ты с ума сошла? Тебе прямым текстом разъяснить, кого я представлял и как представлял?..
- Молчи-молчи-молчи…
- Молодые люди! – позвал нас от дверей кабинета Борис Терентьевич. – Зайдите.
- Может, ты один? – спросила Катюша.
- Нет уж. Вместе в авантюру вляпались – так уж вместе до конца.
Мы пошли в кабинет и уселись напротив врача. Борис Терентьевич держал в руках бланк заключения.
- Соратники по революционной борьбе, говорите? – хмыкнул он, переводя взгляд с меня на Катю.
- Да! – дружно и бодро отрапортовали мы.
- И я могу свободно изъясняться?
- Конечно, - подтвердил я. – У соратников нет секретов друг от друга.
- Ну-ну, - хихикнул доктор. – Роман Дмитриевич, у вас очень качественный биоматериал. Объем – норма, водородный показатель – норма, количество и концентрация сперматозоидов – норма, лейкоциты – норма. Но самое главное – подвижность. Процент активноподвижных, то есть сперматозоидов группы А, у вас пятьдесят. Это много. Очень много. Даже двадцать пять процентов уже считается нормой, а у вас пятьдесят.
- Это плохо? – не понял я.
- Ну, смотря для кого, - разулыбался Борис Терентьевич. – Если для того, кто желает от вас забеременеть, то это очень хорошо ввиду высокой вероятности зачатия. А вот если кто-то из… эээ… соратников… этого не желает, то надо тщательно предохраняться. Очень тщательно.
Врач вручил мне бланк с результатами и добавил:
- Еще раз хвалю за внимание к своему здоровью. Что бы вас на это ни подвигло.
…Мы вышли с Катюшей из кабинета какие-то до чертиков задумчивые и долго молчали. Мне почему-то было жарко и волнительно. Я не понимал, что чувствую. И поражался, что же нас дернуло пойти на эту шалость.
- Ты опасный человек, Ром, - сказала Катя уже возле лифта.
- Сам в шоке, - согласился я. – Может, мне колокольчик на шее носить надо? Ну, вроде опознавательного знака – лучше обходить этого типа за несколько метров, а то мало ли что.
Видимо, Катюша в красках представила меня с колокольчиком на шее, поскольку ее накрыло очередной волной веселья. Подошла кабина, мы оказались в ней с моей хихикающей девочкой вдвоем, и я тут же схватил ее в объятия.
Мы стали лихорадочно целоваться. При этом Катя шутливо отбивалась и повторяла:
- Ты опасный, опасный, опасный!
- Боишься меня, да?..
- Еще бы!
…Моя ненаглядная, ты шутишь, конечно, но ты меня и впрямь побаиваешься. Того фривольного ореола, который меня окружает, моей коварной притягательности, огоньков порочности в моих глазах, вереницы женщин за моими плечами, которые как будто никуда и не исчезли – так и витают, овевая меня интимными шепотками и тонкими ароматами духов. А теперь ты, видимо, опасаешься и моих гиперактивных сперматозоидов, словно они гуляют не внутри, а по поверхности моего тела, так и норовя на кого-нибудь перепрыгнуть.
…А я прикован к тебе одержимо и крепко, я счастлив с тобой, плыву по этому морю – и прочего как будто не существует, какой-то далекий фон, смутные декорации.
- Любишь? – спросил я в сотый раз, не унимая своих бесстыдных рук и губ.
- Люблю…
Кабина остановилась, дверцы поехали в стороны, и мы с Катюшей успели отпрянуть друг от друга. Правда, ладошку ее я не выпустил.
Целая группа на смену нам собиралась войти в лифт, и среди прочих – Жданов. Хладнокровный, подтянутый, при параде.
- Пять часов до показа, - сухо бросил он мне на ходу. – Ты разве не должен уже быть в отеле?
- Собираюсь ехать, - доложил я, не демонстрируя признаков раскаяния и сжимая Катины пальцы.
Андрей кивнул и шагнул в кабину.
Я покосился на Катю и увидел, что личико ее потускнело.
________

…Отель «Венсан» бурлил. Только что закончился показ, зал тонул в цветах и звенел овациями.
Я уже пообщался с не менее чем десятком гостей – прежних и новых партнеров, в том числе и с эстонцами, и издалека поглядывал на Катюшу. Ее оккупировал Фредерик Келлер – буквально не отлипал в течение всего вечера. Моя девочка что-то быстро и оживленно говорила ему по-немецки и светилась небесным вдохновением. У Фредерика на физиономии застыло блаженное выражение тайного сластолюбца.
Да чтоб тебя, петух гамбургский, остеохондроз разбил – не очень любезно пожелал я ему мысленно.
Хотя нет, с остеохондрозом он еще час с места не сдвинется. Лучше пусть живот прихватит.
Наверное, моя мысль сумела материализоваться – через минуту Келлер рассыпался перед собеседницей в извинениях, поцеловал ей руку и куда-то умчался. Я проводил его взглядом, напророчив вдогонку длинную очередь в туалет, и подошел наконец к Кате.
- Еще немного, - произнес я, – и я бы напугал этого говоруна громким «Хенде хох!» из-за спины. К сожалению, это всё, что я знаю по-немецки. А, ну, еще «Гитлер капут».
- Он по-русски тоже немного понимает, - Катюша обдала меня смешливой волной из-под ресниц. – Только сильно путается в падежах и согласованиях.
- Ну, в таком случае жаль, что я не спросил у него чисто по-русски, почему на новую коллекцию Зималетто он пялился меньше, чем на тебя.
- Неправда, - вступилась за партнера справедливая моя девочка. – Келлер очень внимательно изучил коллекцию. Собирается приобрести крупную партию.
- Да?.. Ладно, я немного смягчился, но еще его не простил. Едем ко мне?..
- Только в этом случае ты беднягу простишь окончательно? – она очаровательно сморщила нос.
- В этом случае я прощу всех и за всё. На двести лет вперед, - тихо ответил я. – Едем?..
- Ром, а ведь у тебя уже было сегодня… с Валентиной Моисеевной, - коварно напомнила Катюша. – В тайной комнате врача-андролога.
- Так, - меня распирали смех и веселое негодование. – Это уже изощренное издевательство. Сейчас будем целоваться прямо посреди этого столпотворения.
- Беру свои слова назад! – испугалась она.
- Поздно, милая.
Я положил руку ей на талию и склонился к ее губам.
- Какая прелесть! Члены руководства Зималетто чудно расслабляются после трудов праведных, – раздалось вдруг за моей спиной.
Особью, незаметно к нам подплывшей и с нами заговорившей, оказался Сашка Воропаев. Да не один явился. Тут же стоял Андрей с непроницаемым, жестким лицом, а чуть поодаль – Кира, бледная-бледная, но красивая.
- Что случилось? – я сразу почуял подвох, да и Катя рядышком притихла, насторожилась.
- Роман, - ухмыльнулся Александр. – Не могу не донести приятную весть до тебя, ты ведь тоже акционер. Ну, и Екатерина Валерьевна может послушать, как мозговой центр компании. Собственно, не в курсе останутся только Павел с Маргаритой, но их я порадую попозже – пусть сегодня спокойно пообщаются с гостями. В конце концов, этот праздник они заслужили больше, чем кто-либо из нас, как основатели. Кто знает, может, это вообще последний праздник подобного рода?..
- Слишком долгое вступление, - заметил я. – Можно покороче?
- Он забирает свои акции из Зималетто, - вмешался Жданов. – И Кристина тоже. Сразу после окончания судебного процесса.
- А… - ошеломленный новостью, я почему-то прежде всего посмотрел на Киру.
- А моя сестренка Кирочка забирать свою долю не желает, - правильно прочел мой взгляд Воропаев. – Ну, это ее дело, неволить не могу. Помолвка разорвана, и все наши договоренности аннулированы. Свои деньги и деньги Кристины я вложу в выгодное дело, а вам, ребята, придется туго. Очень туго. Но жизнь – жестокая штука, и каждый выбирает свою дорогу. Пенять не на кого. Да, и спасибо за показ – всё было устроено на высшем уровне. За сим разрешите откланяться.
- Александр Юрьевич, - подала вдруг голос Катюша.
- Да? – удивился он ее обращению к своей персоне.
- Не делайте этого.
- Что, простите?
- Не делайте этого, - повторила она твердо. – Не забирайте акции. Вы прогадаете.
Преодолев изумление, Саша рассмеялся сухим, колким смехом.
- При всём уважении к вам, Екатерина Валерьевна, позвольте мне самому решать, где я прогадаю, а где выгадаю, - с холодной насмешливостью заявил он.
- Я вам докажу, - не дрогнула Катя. – Докажу, что вы собираетесь обокрасть не только самого себя, но и Кристину Юрьевну. Забрать акции вы всегда успеете – до конца судебного процесса еще не один месяц. Ну так уделите мне час своего времени. Если не боитесь.
…Тут охренел не только Сашка, охренели все. Включая меня.
Воропаев смотрел на Катюшу, сощурившись. Буквально жег пламенем глаз. Смотрел и медленно расплывался в хищнической улыбке.
- Любопытно, - промолвил он и выразительно облизнул губы. – Ну, собственно, я действительно ничего не теряю. Хорошо, давайте встретимся. Завтра в семь в ресторане «Бон-аппетит». И приходите одна, без адвокатов и… - Александр сделал многозначительную паузу и скользнул взглядом по мне. - …и без любовника. Надеюсь, вы согласны с тем, что условия встречи диктую я?
- Согласна, - ни на миг не заколебалась Катя, стойко не среагировав на слово «любовник».
- Значит, до завтра. Приятного вечера, господа и дамы.
Когда Воропаев удалился, Кира повернулась к Жданову и спокойно произнесла:
- Прости, я не смогла его разубедить. И Кристина полностью под его влиянием. Как видишь, она даже на показ не приехала.
- Я понимаю, - откликнулся он, тоже ничуть не изменив лица-маски. – Всё понимаю, кроме одного – почему же ты не забираешь акции вслед за братом и сестрицей?..
- А у меня своя голова на плечах, - с равнодушной отстраненностью ответила Кира. – Я ни под кого не подстраиваюсь – сама себе хозяйка.
- Ясно, - Жданов оторвал от бывшей невесты довольно долгий задумчивый взгляд. - Прошу всех пока ничего не говорить моим родителям. Я должен подумать.
- Андрей Палыч… - начала было Катюша, но он сдержанно ее остановил:
- Катя, вы зря затеяли это. И, я полагаю, бессмысленно.
Андрей и Кира отошли, каждый в свою сторону, а я всё еще выплывал из горячего густого болота ошеломления, в которое бултыхнулся с размаху. А выплыв, вонзил в храбрую воительницу за целостность Зималетто взор разъяренного леопарда.
– Только через мой труп, ты меня поняла?..
- Неа, не поняла. Ты о чем?
- О Воропаеве!
- Ром, тише, - она с беспокойством огляделась по сторонам. – Тут не место это обсуждать, давай мы потом…
- Ты права, не место, - перебил я и взял ее за руку. – За мной.
- Да куда ты меня тащишь?..
- В кабинет переговоров, черт побери.

За зеленой зоной из растений в зале располагалась ниша, завешанная тяжелыми портьерами и ведущая в небольшой узкий коридорчик, который, в свою очередь, перетекал в коридор широкий, открывающий запасной выход в холл отеля. Сейчас в данном закутке было абсолютно пусто, и именно туда я привел мою упрямицу, надежно скрыв нас от посторонних глаз и ушей.
- Ну что, что ты так смотришь? – сходу накинулась на меня она. – Я знаю, как убедить Воропаева! Или ты мне не доверяешь?..
- Я тебе доверяю, - у меня была беда с чувством юмора, как отрубило. – Тебе – доверяю! А вот ему – нет. Ни на грамм! Сашка ничего не делает просто так и способен на любую мерзость!
- Ну, ты еще скажи, что ему слава Джека-потрошителя покоя не даёт! Что он мне сделает в ресторане, при скоплении народу?..
- Это было только первым его условием. Где гарантия, что не придумает чего-то еще, изобразив, что заинтересован твоим предложением? Например – продолжить обсуждение в какой-нибудь приватной обстановке! По крайней мере, данная мысль была написана на его самодовольной масляной роже. И тот факт, что он потребовал, чтобы ты пришла одна, тоже тебе ни о чем не говорит?..
- Ни на какую приватную обстановку я не соглашусь! – вспыхнула Катя. – Да этого и не понадобится, не делай из Александра сексуального маньяка! Он очень даже практичный человек, и как только уразумеет, о чем я толкую, вмиг забудет о глупостях! Тебе напомнить, как я обработала Северцева?.. А Богумила Плацака?.. Рома, очнись!
- Северцев и Плацак – порядочные люди! – и не подумал я угомониться, а заводился еще больше. – А Воропаев – сволочь! Простая логика, простейшая! Нельзя пытаться договориться со сволочью, потому что вы не на равных позициях: ты будешь вести честную игру, а он – нет!
- Я не позволю с собой нечестно играть! Как ты не понимаешь, выем из активов капиталов сразу двух акционеров – это будет катастрофа для компании, которая только-только выйдет из кризиса! И я буду ужасно себя чувствовать, потому что… потому что свадьба расстроилась и по моей вине тоже! Я не могу не попытаться изменить ситуацию!
- По какой вине, Катя? – у меня сел голос. – О какой вине ты говоришь?.. В чем ты виновата? В том, что Жданов бросил Киру, потому что в тебя влюбился?!
- Не кричи… - шепотом взмолилась она.
Я и не кричал. Я говорил очень тихо. Это был внутренний крик.
Катюша ткнулась щекой мне в пиджак и всхлипнула:
- Я должна поговорить с Воропаевым. Я должна. Я не могу иначе. Пойми.
Раздувшийся шар ярости лопнул во мне с треском. Я обнял мою храбрую и совестливую дурочку, прижал к себе.
- Кать, что ж ты делаешь… Веревки из меня вьешь…
Она потянулась ко мне, стала обжигать моё лицо поцелуями.
- Мой хороший. Мой любимый. Поедем к тебе. Поедем…
Я катастрофически пьянел от ее слов, дыхания, губ. Всё исчезло. Чьи-то имена, физиономии, реплики, события, разборки.
Никого и ничего, кроме нее.
- Поехали, - выдохнул я.

2
                 
…Я вдыхал запах Катиных волос, Катиной кожи. Накрыл ее тело своим телом. Терзал мою девочку глубокими искусными поцелуями.
Я скучаю по ней. Я жаден. Я в нее врастаю. Я не знал о таком процессе.
Она в ответ загоралась, раскрывалась. Но обожгла мне ухо одним словом:
- Опасно…
Моя рука на ощупь потянулась к ящику тумбочки. Привычным до автоматизма движением пальцев я отодрал квадратик упаковки от целой ленты таких же.
- Хочешь сама надеть?..
- Хочу! – почему-то по-детски обрадовалась Катюша. Словно ей, крохе, впервые разрешили самолично нацепить ёлочную игрушку на ветку.
Раскрывая упаковку, Катя расшалилась:
- А он прочный?..
- Ну, судя по цене, обязан быть качественным. Откуда сомнения?..
- От зловещей цифры.
- Какой цифры? – искренне не понял я.
- Пятьдесят процентов активноподвижных, - напомнила Катюша со смехом.
- Думаешь, прорвут оборону?
- Да запросто могут.
- Ты боишься этого?..
- Я… не знаю…
…Я почувствовал, что она смятенно испугалась вопроса. Этот вопрос и для меня был ошеломляющим. Он вел меня в непостижимую область непознанного. Я не представлял, что сказать. Как сформулировать ощущения. Как объяснить вот эту горячую, распирающую переполненность в груди.
Я сам – как младенец. Как пещерный человек, выбравшийся на берег другого мира. У меня всё впервые.
Я утопил Катюшу в ласках. Помог ее пальчикам натянуть тонкое эластичное изделие. Овладел сладко манящим Катиным телом, и моя пленница застонала подо мной, забывая обо всём… обо всём…

…Глубокая ночь, предрассветный покой. Счастливо измотанная Катюша блаженствовала в моих объятиях и мужественно боролась со сном.
- Ромка, пора ехать…
- Останься до утра.
- Я не могу, ты же знаешь.
- А что ты сказала родителям?
- Что надо проводить Фредерика Келлера в аэропорт. Это же такой важный для Зималетто партнер…
По ее голосу я почувствовал, что она опечалилась. Ее тяготило враньё.
- Кать, давай поставим твоих в известность.
- В какую известность?
- Ну, не делай вид, что не понимаешь. В такую известность, что мы не просто коллеги. Что мы встречаемся. Что мы – вот кошмар – спим друг с другом.
- О боже мой…
- Боже в этом вопросе не очень поможет. Милая, ты взрослая девушка, ты занимаешь солидную должность. Тебе не кажется, что скрываться – смешно?
- Смешно, - согласилась Катя, вздохнув. – Всем, кроме моего папы. Мама бы поняла. Наверное…
- А может, всё не так страшно? – я улыбнулся, склонившись над ней и тихонько целуя ее в губы, в щечки, в ресницы. – Может, Валерий Сергеевич всё примет гораздо легче, чем ты думаешь?
- Я боюсь рисковать. У него сердце.
- Ну, вот если бы мы с тобой ограбили банк, уложив пару охранников, - тогда да, признаться сложно, и как тут за сердце твоего папы не побеспокоиться. Но мы с тобой чтим Уголовный кодекс. Мы просто любим друг друга. Почему мы должны этого стесняться?
Катюша обхватила меня руками за шею, и в глазах ее заиграли обожаемые мною хитринки. Стопроцентная готовность выпалить какое-нибудь ехидство.
- Ром, а у тебя сколько пап на счету?..
- В смысле?
- Ну, папам скольких из двухсот твоих девушек ты делал подобные признания?
- Не было признаний. Ни одного.
- Почему?
- Не любил никого, - легко ответил я.
- И даже влюблен не был?
- Ну… наверное, считал, что был. Особенно в юности. Но всё быстро проходило. Не успевал опомниться – уже другая. У пап не было никаких шансов со мной познакомиться.
- Вооот, - многозначительно протянула Катя и чмокнула меня в нос. – Опять не успеешь опомниться – и всё у тебя пройдет. Зачем же зазря баламутить моего бедного папулю?
- Ты правда так думаешь? – напряженно спросил я.
- Не обижайся, - встревожилась она и погладила меня ладошками по лицу. – Я просто тебя дразню. Хороший мой, не сердись.
- Не подлизывайся, котенок, - проворчал я. – Не веришь ты мне.
- Верю-верю-верю!
- Врешь и не краснеешь.
- А тут темно, ты не видишь, покраснела я или нет. Сам врешь!
- Ребенок ты, - не выдержав, рассмеялся я, привлекая ее к себе поближе. – Что мне с тобой делать, а?
- Веселиться и радоваться, - последовал немедленный ответ.
- Ну, это само собой. Я имею в виду – что делать с твоей склонностью прятаться в партизанской землянке. Кать, я – за комфорт. Во всех жизненных сферах. Ну, напрягает тебя враньё родителям – давай с этим покончим.
- Давай я их сначала подготовлю, - живо внесла она альтернативное предложение. – Сама.
- Ну, давай, - поразмыслив, согласился я. – Надеюсь, подготовка не затянется на месяц?
- А сколько вы времени мне даёте, товарищ начальник? – фыркнула Катюша.
- Два дня, - сурово определил я.
- Неделю, - потребовала она.
- Господи. Ты им по слову в день говорить собираешься?..
- Ну, Рооомочка.
- Подлиза.
Катя засмеялась. Ее смеющийся рот я немедленно закрыл поцелуем. Ладони потянулись к ее груди.
- Ромка, что ты делаешь?
- Хочу тебя.
- Мне же пора…
- Ты в аэропорту, провожаешь на самолет господина Келлера. А этот чертов рейс… всё откладывают и откладывают…
…Теплая, сладкая, удивительная. Я разучился от нее отрываться. Из восхитительного моря я не хотел выбираться на берег и не отпускал Катюшу. После длительных ласк мы отключились, обессиленные и окончательно потерявшие временную ориентацию.

…Утром, практически не приходя в сознание, мы вылетели из дома, приводя себя в порядок буквально на ходу.
- Кошмар, - повторяла Катя. – Просто кошмарный кошмар!
Ее паника была вполне объяснимой – рабочий день, она в вечернем платье, родители наверняка извелись. Но я всё еще пребывал в «морской» эйфории, и все осложнения казались мне ничего не значащей чепухой.
- Милая, успокойся, мы с тобой начальство – не опаздываем, а задерживаемся.
- Ром, останови машину не у моего подъезда, а за углом.
- Полный бред, - категорически воспротивился я. – Как раз подозрительно будет выглядеть, если твои обнаружат, что ты бежишь своим ходом. Мы с тобой вместе были в аэропорту, я тебя привез переодеться – что тут нелогичного?
- Ох, - только и выдохнула Катюша.
Глубочайшее смятение на ее личике меня и умиляло, и сердило.
- Счастье моё, ну не надо доводить всё до абсурда. Не нервничай, спокойно иди и переодевайся, я тебя подожду.
- Нет, Ромочка, пожалуйста. Ты поезжай, я сама доберусь.
- Да почему?
- Я долго провожусь. Пусть хоть кто-то из нас приедет на работу относительно вовремя. Ну, пожалуйста-препожалуйста.
Этим прелестным «препожалуйста» она меня без ножа резала.
- Боже, что со мной стало, - шутливо воззвал я к небесам. – Я иду на поводу у этой жестокой девушки, как покорный теленок!
- На покорного теленка ты похож меньше всего, - рассмеялась она.
Я остановил машину у подъезда, притянул к себе Катю, не дав ей сразу выскочить. 
- Поцелуй меня.
Катюша нежно коснулась губами моей щеки.
- Не пойдет, - строго сказал я. – Взрослые люди целуются по-взрослому.
- Ром, время…
- Сама же его тянешь.
Она сдалась и приникла к моим губам. Сладкая моя девочка. Я опять пил ее с жадным самозабвением.
…Когда увижу тебя?.. Когда?.. На работе – понятно… Но вот так, как этой ночью – обнаженную, близкую, совсем мою, до ресничек, до ноготков… Когда?.. Без тебя уже – как без кислорода…
- До встречи, - Катя едва сумела вырваться от меня, открыла дверцу, выбралась из машины… и застыла.
- Доброе утро, дочка, - услышал я голос Валерия Сергеевича.
Это был всем голосам голос. Сдержанно-грозный, как клокочущий из глубин океан. Минут за пять до смертоносного шторма.
- Пап… - испуганно пролепетала Катюша.
Я заглушил мотор и тоже вышел из машины. Не прятаться же трусливо в салоне.
- Здравствуйте, Валерий Сергеевич.
Он приковал ко мне тяжелый расстрельный взгляд из-под бровей. На приветствие не ответил.
- Пап, пойдем домой, - торопливо сказала Катя.
Но Пушкарев не двигался и не спускал с меня глаз. Я не знал, видел ли он, как мы с его дочерью целовались, поэтому слабо представлял, как себя вести.
- Долгое, значит, было мероприятие, - медленно проговорил он. – Вечерняя смена, потом ночная смена. Пока то, пока сё. Понятно.
- Пап! – взмолилась Катюша. – Пойдем! Я всё объясню.
- Что ты мне объяснишь?.. Может, оба соизволите объясниться?.. А, Роман Дмитрич?..
Мне стало его жалко – осунувшийся, посеревший, испереживавшийся. Скорее всего, всё увидел, всё уразумел. Поздно отпираться и что-то сочинять. Я в этом был убежден. А вот Катя – явно нет. Она явно погибала от страха и желала немедленно увести отца домой. Подальше от меня. Чтобы что-то там ему напридумывать-наплести.
Мощный протест заволок во мне все прочие мысли и сорвал с тормозов.
- Валерий Сергеевич, - произнес я. – Я люблю вашу дочь.
Катя посмотрела на меня так, словно ушам не верила – что я посмел. Дерзнул. Не спросив ее разрешения. А потом закрыла глаза ладонью.
- Так, - хладнокровно, по-военному мужественно принял информацию Пушкарев, только еще больше потемнел лицом. – Значит, скрывали. И намеревались скрывать дальше. Врали и планировали продолжать.
- Нет, - сказал я. – Ничего скрывать я не хотел.
- Папа, пойдем домой, - тихо попросила Катя. – Мне холодно.
Я отчаянно ловил ее взгляд, но больше моя девочка в мою сторону не глядела.
Валерий Сергеевич сник. Вероятно, его подбило то, что дочка пожаловалась на холод.
Ни слова больше не произнеся, они пошли к подъезду.

…Я ехал в Зималетто, раздираемый мучительной тревогой. Я задавал себе вопрос – в чем, собственно, был неправ и что сделал не так, но не находил четкого ответа.
Чего Катя хотела от меня?.. Чтобы я отпирался перед ее отцом и отрицал очевидное?.. Тупо помалкивал в тряпочку?..
Уже подъезжая к Деловому центру, я вдруг понял. Меня осенило.
Никакого поцелуя Пушкарев не наблюдал. Катя была в этом уверена, потому что выбралась из машины раньше меня. Наверное, на ее глазах Валерий Сергеевич и вышел из подъезда. Именно поэтому она и не собиралась немедленно признаваться в наших с ней близких отношениях. Она просила у меня неделю, чтобы подготовить родителей.
А я всё решил за нее. И это ее рассердило донельзя.
О, черт.
Ну, не сориентировался. Ну, ляпнул, прежде чем подумать. А что мне было делать? Пожилой человек стоял и требовательно смотрел мне в глаза! Мне надо было ему сказать: «Извините, мы тут с Катей отойдем в сторонку, быстренько согласуем нашу с ней общую версию»?.. Так, что ли?!
Наверное, она желала, чтобы я просто промолчал. Предоставил ей право объясняться. А меня занесло.
…Катя, Катюша, не злись на меня уж слишком. Не хотел я тебя подставлять. Но ничего ведь страшного не произошло. Просто начинаем выходить из сумрака. Разве ж это неправильно?..

Прибыв на работу, я места себе не находил – ждал Катю. И дождался, только не ее, а Жданова. Он вошел в мой кабинет и с разбегу огорошил:
- Малиновский, ноги в руки, едешь в Звенигород.
- Куда?!
- Куда услышал. Там гуляет Капитонов со своими ребятами, усадьбу сняли на реке. Завтра с утра улетают в Штаты, а это надолго бодяга. Так что надо подписать с ними контракт сегодня. Ты с Капитоновым вчера на показе общался – вот и довершай процесс.
- Блин, Палыч! – воскликнул я в сердцах. – Что за хрень? Они там водку на берегу кушают с утреца, а я к ним – на поклон за чертову тучу километров поеду, как та гора к Магомеду?!
- Твой лепет не принимается, - Андрей сурово сдвинул брови. - Мы не в том положении, чтобы пальцы гнуть. Контракт на два миллиона долларов! И есть договоренность о стопроцентной предоплате. Нам сейчас деньги позарез нужны, отовсюду. Поэтому поедешь как миленький, а еще и шашлычки с ними пожаришь и анекдоты потравишь.
- Да я весь день на это угрохаю!
- Ну, не неделю же. Чего так загрузился-то?
- Да потому что… - начал я в сердцах и умолк. Не выкладывать же, по какой причине сижу и одержимо жду Катю. А ее всё нет и нет. Света Локтева предупреждена – сразу даст сигнал, когда ее начальница появится.
- Потому что – что? – Жданов вперил в меня въедливый взгляд.
- Ничего, - буркнул я. – Просто у меня были другие планы.
- Твои планы завтра с утра в Америку не улетают. В отличие от Капитонова. Так что давай не тяни. Раньше сядешь – раньше выйдешь.
- Спасибо за совет, - я резко хлопнул крышкой ноутбука. – А вопрос можно?.. Мы с тобой еще друзья или как? Всё не сориентируюсь. Не подскажешь?
Лицо Андрея не смягчилось – с маской он в последние дни не расставался.
- А тебя это волнует? – спросил он в свою очередь.
- Нет, просто так языком мелю, лишь бы помолоть, - рассердился я. – Я же такой – меня же вообще ничего в этой жизни не волнует!
- Ну, почему «вообще ничего», - не согласился Жданов. – Тебя волнует Катя. Правда, ты слишком очевидно это показываешь, в том числе и в публичных местах, во время многолюдного мероприятия.
Я встал. Несколько секунд мы молча изучали друг друга.
- Мне извиниться? – тихо осведомился я.
- За что?
- За то, что слишком очевидно показываю, что люблю девушку, с которой встречаюсь.
У Андрея заиграли желваки на щеках. В карих глазах плескалась чернота. Тем не менее вполне спокойно он ответил:
- Не надо извиняться. Просто желательно держать себя в руках. Ничего занудного о правилах приличия я тебе говорить не буду. Сам разберешься, если сочтешь нужным.
Мне вдруг стало его остро жаль. Казалось – прилипшая к Жданчику маска изводила и жгла его, но содрать ее он был не в состоянии.
- Палыч, прости.
- Всё в порядке.
Он покинул мой кабинет, а я упал обратно в кресло.
Да никакого, на фиг, порядка! Как-то обвально пошел день. И это после такой сказочной ночи.   

Тяжко смирившись с перспективой так и не увидеться в течение рабочего дня с Катюшей, я сел в машину и погнал прежде всего к заправке залить полный бак. По пути попытался дозвониться Кате на мобильник. Недоступен. Наверное, разряжен, так про него и не вспомнила.
Или не желает со мной разговаривать.
Последнее предположение я горячо отверг своим упрямым оптимистичным сердцем. Моя ненаглядная на меня сердится, конечно, но вряд ли до такой степени.
Пришлось катить в Звенигород, даже не услышав ее голоска в трубке.
Этот день получился длинным и резиновым, как деревенские сапоги для слякотного бездорожья.
Капитонов с приятелями взяли меня в оборот по полной программе, и мне пришлось стать тем, кем я всю жизнь охотно и являлся, - душой компании. Над моими шутками гоготали так, что у меня в ушах ломило. А еще я подал геройский пример – разделся и нырнул в прорубь в Москве-реке. Следом полезли остальные.
С подписанным контрактом на руках я гнал обратно, с досадой понимая, что попаду в столицу не раньше половины девятого. Нечего и надеяться застать Катю в Зималетто.
Я опять набрал номер ее мобильного. Недоступен. Да что ж такое-то?..
И тут я вспомнил. Вспомнил и похолодел.
Встреча с Воропаевым. Моя самоотверженная воительница за целостность компании отправилась встречаться с этим предводителем вурдалаков, а я еще черт знает где.
Проклятье!..
Кажется, встреча была назначена на семь. По-любому я не успевал даже к шапочному разбору, но всё же увеличил скорость, молясь об отсутствии пробок при подъезде к Москве.
В результате пробки имели место, но не такие фатальные. К ресторану «Бон-аппетит» я подкатил без двадцати девять.
- Господин Воропаев? Да, здесь. Вон он, - метрдотель указал мне на дальний столик в глубине зала.
Александр пребывал в гордом одиночестве, попивал красное вино, весь из себя непроницаемый. Еще один человек-маска.
Ну и что бы это значило?.. Катя не явилась на встречу?..
- Простите, господин Воропаев один ужинает? – поинтересовался я у метрдотеля.
- Нет, ужинал с девушкой, приятной такой, - охотно поделился со мной тот. – Ушла только что, минут пять назад.
Тут Сашка поднял глаза и обнаружил меня. Ухмыльнулся, кивнул, предлагая приблизиться.
Я подошел, сел напротив, светясь легкой улыбкой.
- Шпионишь, Роман Дмитрич? – насмешливо спросил Воропаев. – Из-за угла подглядываешь?.. Ай-яй-яй. Ну да ладно, прощаю. Закажешь что-нибудь?
- Холодной воды без газа, - сказал я подскочившему официанту.
Саша рассмеялся.
- Рома, у тебя жар? Срочно требуется остудиться?
- Еду издалека, - ответил я вежливо. – Иссох в пути.
- Вот оно что. И сразу сюда рванул? Переживал, а не поужинаю ли я Екатериной Валерьевной вместо мяса нутрии под сметанным соусом?..
- Конечно, - я невозмутимо кивнул. – Ты же из племени людоедов – это всем известно. Как прошла встреча?
- Занимательно прошла, - неопределенно отозвался Александр, срисовывая с меня глазами портрет как-то уж очень тщательно. – В частности, я сделал вывод – наконец-то у господина Малиновского появилась женщина, которая бросит его первой.
…Я был привычен к воропаевскому яду и убежден, что у меня против него стойкий иммунитет – вампиру моей крови не достанется. Но уж больно нервный выдался денек, и взвело меня стремительно и нехорошо.
Виду я не подал – улыбнулся шире и похвалил:
- Вывод колоссальный. Но как же хочется проследить подробно за витиеватым ходом твоей смелой мысли.
- Пожалуйста, - великодушно согласился он «расшифроваться», глотнул еще вина и промокнул углы губ салфеткой. – На тему того, что же вообще могло соединить двух таких несоединимых людей, как ты и госпожа Пушкарева, я долго не размышлял – тут всё понятно. Секс. Я ничуть не сомневаюсь, что ты смог ей предоставить очень качественный секс – уж что в тебе есть, то есть, отрицать глупо. Столь внезапное раскрытие этой девушки, ее превращение из несуразного птенца в белую лебедь тоже говорит за то, что физиологически ты ее удовлетворил на высоком уровне. Но ведь это – первый этап, ясельная группа. Дальше она полетит без тебя, и полетит, я думаю, очень высоко. Екатерина Валерьевна – поразительная женщина, слишком хороша для этого мира в принципе. Она – Явление с большой буквы. А ты, Ромочка, - нет. Не обижайся. Да, и еще открою секрет – качественным сексом на этой земле умеешь заниматься не только ты.
…Хорошо, что ярость во мне заблокировало. Исправно сработал рычаг тормоза. Неспешно, всё с той же улыбкой я достал сигарету, выщелкнул из зажигалки огонь, затянулся. Дым выпустил изящным колечком. Отвечать не торопился.
- Придумываешь ехидную фразу в ответ? – полюбопытствовал Воропаев.
- Нет, подбираю слова для выражения сочувствия. Похоже, Екатерина Валерьевна не клюнула на твои знаки внимания.
…Александр усмехнулся, но всё же что-то дернулось в его лице, и я понял, что попал в яблочко. Этот гад подкатывал к ней. К моей девочке. К моему «несуразному птенцу», которым она для меня и осталась, несмотря на ее лебяжьи перышки.
Кровь в моих венах, по ощущениям, была стоградусной температуры, но я сидел внешне холодный, смешливый и наглый. И выпускал дымные колечки в сторону Сашки.
Только бы хватило сил.
- Да, она бесконечно порядочный человек, - подтвердил Воропаев иезуитски-уважительным тоном. – Она ведь еще с тобой, поэтому другие кандидатуры пока не рассматривает. Но я уверен, что это ненадолго.
- Меня восхищает твоя уверенность, Сашенька, - галантно наградил я его комплиментом. – Особенно уверенность в том, что именно ты – воистину птица Катиного полета.
- А почему бы нет? – он пожал плечами. – Правда, раньше я думал, что ее заберет себе во владение Жданов, недаром же он бросил мою сестру. Но, видимо, ты оказался пошустрее в плане сексуального просвещения, действительно необходимого юной девушке. Ты молодец, Роман Дмитриевич, ты безупречно сделал своё дело.
…А вот интересно, в этом чинном, заунывном и дорогом ресторане когда-нибудь случались безобразные потасовки уровня темной подворотни? Желание взять Сашку за горло и пробить его головой поверхность стола прямо сквозь изящную фарфоровую посуду было таким всеобъемлющим и жгучим, что я поразился прочности своего тормоза. Правда, он трещал, дымился и готовился выйти из строя, но еще функционировал на аварийном резерве.
- За нашей увлекательной беседой на сексуальные темы, - произнес я вкрадчиво, - я совсем забыл спросить – а что у нас с акциями, любезный Александр Юрьевич?.. Ты их забираешь из компании или нет?..
- Нет, не забираю, - с вызовом сообщил он. – Екатерина Валерьевна гениально провела операцию под названием «Переубеди Воропаева». Против ее доводов не существует контраргументов. Я оказался поверженным на обе лопатки. Ты не представляешь, как меня это завело. Приходится сидеть и гасить возбуждение легким вином и милым трепом с тобой.
- Иными словами, - смеясь, добавил я, – сливать излишки яда, накопленного в неравной борьбе. Желаю тебе удачи, возбуждение без разрядки – штука неприятная и неполезная для здоровья. Мой тебе совет – пригласи девочку по вызову класса люкс. Она тебе поможет. Хорошего вечера.
Я поднялся и направился к выходу. Лицо горело невыносимо, и сплошные фейерверки перед глазами.
На улице я несколько раз глубоко и жадно вдохнул сырого февральского воздуха, словно выбрался из бескислородной камеры. Сел, в машину, повернул ключ зажигания, одновременно тыкая в кнопки мобильника.
…Катя, ответь. Катюша, ответь мне. Прошу тебя.
О чудо, ее телефон оказался включенным – полились длинные гудки и вскоре сменились любимым голоском:
- Да?
- Где ты? – спросил я без вступлений.
- В автобусе. Еду домой.
- Далеко еще?
- Пять остановок.
- Не знаю, догоню ли я твой автобус, но если нет – подожди меня во дворе дома, пожалуйста.
- Ром…
- Я всё равно приеду, - прервал я на взлете всяческие ее возражения. – Я знаю код на подъезде, я знаю путь через окно, меня сейчас не остановить. Просто – подожди меня, это ведь лучше, чем все мои дурацкие выходки, правда?
- Ладно, - кратко согласилась она.
     
…Мы встретились с Катей во дворе ее дома, тускло освещенном фонарями. Моя волшебница, только что с легкостью спасшая компанию Зималетто от раздела на куски, сидела на качелях и носком сапожка по-детски сбивала уже почерневший предвесенний снег в маленькую горку.
Я подошел и съехал перед ней на колени, прямо в этот унылый снег, губами припал к ее рукам.
- Ромка, с ума сошел, встань, - испугалась она, склонившись ко мне.
- Неа, - ответил я с отчаянной веселостью, переполненный чем-то вулканическим.
- Но ведь снег холодный и мокрый.
- Да плевать мне, - я целовал ее ладони.
- Ром… а Воропаев не будет забирать акции.
- Знаю.
- Откуда?..
- Имел счастье пообщаться с ним сейчас в «Бон-аппетите».
- А зачем же ты туда поехал?
- А затем, что моя девушка сегодня с ним ужинала. Но этот проклятущий Звенигород находится так далеко. Милая, ты у меня гений. А я у тебя дурак. Сердишься за утро?..
- Немножко сердилась, - со вздохом созналась Катюша. – Папа же ничего не видел! Не было никакой нужды его вот так огорошивать. Но я всё уладила.
- Правда? Каким образом?
- Ром, встань.
- Мне так удобно, - заупрямился я. – Рассказывай, как и что ты уладила.
- Только не хихикай надо мной, - она смущенно улыбнулась.
- Не буду.
- Я сказала, что да, ты за мной ухаживаешь. Просто ухаживаешь. Ты мой поклонник. Понимаешь?..
- Пока не очень, - честно ответил я. – Что это означает?
- Что нет у нас еще ничего.
- Прости?..
- Ни-че-го, - задорно повторила Катюша и поглядела на меня с подозрением. Ждала моего смеха.
Правильно ждала. Я стал смеяться.
- Так и знала. А обещал не хихикать!
- Миллион извинений, - я даже закашлялся. – Кать, но это бред какой-то. Не может быть, чтобы Валерий Сергеевич был настолько наивным человеком. К тому же… у тебя ведь уже был парень, чтоб ему провалиться. Разве твой папа…
- Я рассказала только маме, - тихо прервала меня Катюша, - про то, что произошло в общежитии в День святого Валентина. Папа, конечно, понял, что Денис меня очень обидел, но как и чем… Мне кажется, мой бедный папа будет обманываться и горячо и свято верить до последнего, что я…
Она запнулась.
- Что ты – что? – у меня в голове не укладывалось. – Никогда не станешь спать с мужчиной? А в монастырь тебя Валерий Сергеевич случайно не планирует отправить?
- О господи, Рома, - не выдержав, Катя рассмеялась. – Пока замуж не выйду – буду невинной! Что тут непонятного? Ну вот такой он человек. Гений упрямства, который чуть что хватается за сердце. Не знаю, может со временем что-то изменится, что-то стронется у него в голове – очень на это надеюсь. Но пока – надо просто учитывать, что он такой, и быть похитрее. Вот поэтому я и тянула с «разоблачениями», на которых ты настаивал. Но мы всё равно будем встречаться, - она нежно провела рукой по моим волосам. – Не переживай. И поднимись уже, наконец, с этого снега!
- Подожди… - у меня был полный караул в голове. То есть буквально – катастрофа планетного масштаба, метеоритная бомбежка. – Подожди, Кать. Раз всё так, то… зачем хитрости изобретать? Давай поженимся.
- Что ты сказал?..
Глобальное недоумение в ее глазах тут же сменилось звонким смехом. В этом заливистом веселье она была очаровательна и как никогда искренна, поскольку, видимо, всё приняла за хохму.
А я сквозь грохочущий дождь из метеоритов в моём несчастном сознании продолжал ничего не понимать, вернее – мало что понимать, кроме одного – передо мной стоит задача не свихнуться.
- Я сказал - выходи за меня, - произнес я и услышал, что жутко охрип.
Катюша перестала смеяться. Видимо, в моём давшем сбой голосе было что-то исключающее потеху.
- Что ты делаешь? – спросила она с неподдельной тревогой.
- Предложение, - ошеломленно пояснил я. – У меня и поза сейчас подходящая.
- Встань! – в смятении потребовала Катя уже категорически.
Я поднялся, и она отряхнула мне от снега пальто. Между нами повисла пауза весом тонны с три.
Моя девочка не поднимала на меня глаз и кусала по привычке губы. Я не соображал, рассержена она, или расстроена, или поражена. Но то, что отнюдь не на седьмом небе от счастья – это сто процентов.
А я пребывал всё в том же «метеоритном» хаосе из эмоций, которые никак не желали укладываться во что-то более-менее ровное.
- Кать.
- Что?
- Я не шучу. Выходи за меня замуж.
- Пальто… - в панике пробормотала она. – Пальто у тебя мокрое…
- Ты меня не слышишь?
- Слышу, - быстро и нервно откликнулась Катюша. – Знала бы я, что ты так отреагируешь… не стала бы рассказывать тебе о причудах моего папы. Я это сделала не для того, чтобы ты придумал для себя жертву.
- Какую жертву?..
- Роман, умоляю, очнись. Ты не в себе.
- Какую, к черту, жертву?! – мой голос вырвался из оцепенения, избавился от хрипотцы и взлетел к верхушке ближайшего дуба.
- Тихо! – перепугалась она окончательно и оглянулась на окна своей квартиры.
Я легко поднял ее с качелей и, взяв за плечи, переместил к дубу, прижал к его широченному стволу. Бедняжка потеряла возможность шевелиться под моими ручищами. А я, кажется, потерял последние ошметки способности справляться с тем, что бушевало у меня внутри.
- О какой жертве ты говоришь, Катя? – я не кричал, я говорил шепотом, однако, похоже, это было посильнее крика. – Или ты еще не поняла, как я люблю тебя? Или ты сама в себе засомневалась? Или я просто – тупо не тот, кто тебе по жизни нужен? Я этап, да?.. Начальный этап, через который ты собираешься перешагнуть?..
…Гулом в моей голове звучал злорадный хохот Сашки Воропаева.
- Что ты несешь? – с ужасом пролепетала Катюша. – Ромка, да ты заболел! У тебя жар. Наклонись ко мне. Пожалуйста, наклонись.
Я машинально качнулся к ней. Она губами проверила мой лоб, щеки, осторожно, ласково превращая прикосновения в легкие поцелуи. Я тут же поплыл от этого невесомого, скользящего блаженства – стал целовать ее в ответ.
- Глупый какой, - шептала Катя всё еще испуганно, но с нежностью. – Что на тебя нашло? Такое впечатление произвело личное средневековье моего папы?
- Да при чем тут твой папа, Кать!
- Тише, тише, мой хороший. Не шуми. Как же – ни при чем? Ты ведь еще полчаса назад не собирался делать никакого предложения. Ну только скажи, что это не так!
…Это было так. Не собирался. Даже не думал об этом. Накрыло, как астероидом. Так легко. Так стремительно.
Вот же оно. Вот чего я хочу. Единственно верное. Единственно ценное.
Я же даже мыслить об этом не умел. Я умел только вешать лапшу девушкам на уши, что мой отец женился в семьдесят лет и что это у нас семейное. У меня полный крах со внятностью, с правильными словами, я всё говорю и делаю не так.
А девочка моя пела меж тем для меня успокаивающую колыбельную:
- Ну, что ты?.. Всё же хорошо. Я с тобой. Я тебя люблю. Мы будем встречаться. А хочешь, правда пойдем в цирк?.. Ты звал меня в цирк… И можно в театр. И в кино. Тебе же понравились «Хроники Нарнии»?.. А можно еще на «Гарри Поттера»…
…Я стал смеяться. Буквально хохотал, только очень тихо. И зацеловывал мою мучительницу. А потом поднял голову и пожаловался темным февральским небесам:
- Эта девушка меня в могилу сведет без шанса воскреснуть. Я ей говорю, что хочу жениться на ней, а она мне радостно в ответ: «Лучше пойдем на «Гарри Поттера».
- Но мы же совсем недавно вместе! – жалобно воскликнула Катя.
- Правда? А моих сгоревших нервов, однако, на пару жизней хватит. Ты выйдешь за меня?
- Папа! – пискнула вдруг она.
- Что – папа?
- Вон, в окне.
- Он нас не видит. Мы под дубом.
- Двор освещен. Ром, я побегу. Мы потом… поговорим… потом!
- Подожди.
- Ромочка, пожалуйста, - в суете, в лихорадке Катюша выскользнула из моих рук, сорвала с качелей свою сумочку, тут же ее уронила, подняла, едва не поскользнулась на наледи и стала пятиться от меня с умоляющим выражением бездонных своих вишен. – Мы потом… Сейчас поздно… И папа там… Ну, пожалуйста-препожалуйста!
…Повернулась и помчалась к подъезду.
Я горстями снега студил полыхающее лицо и не мог его остудить.

0

13

3

Следующее рабочее утро было колоссальным по продуктивности – я сидел в своём кабинете в кресле, закинув ноги на стол, скатывал бумажные листы в шарики и обстреливал ими шкаф. Мне не жалко было: а) уборщицу, которой всё это безобразие предстояло убрать; б) Шурочку, на которую я рыкнул, что кофе недостаточно горячий; в) себя, потому что я хронический кретин с обострениями, а таких надо не жалеть, а мягко изолировать от приличного общества.
После ночи, проведенной в прерывистом сне, под самое утро ко мне вернулось моё неубиваемое чувство юмора. Оно хромало, шепелявило, оглушительно кашляло, страдало мигренью и зубной болью, но тем не менее вполне бодрствовало и помирать не желало.
…Итак, Малиновский, ты сделал любимой девушке предложение, с бухты-барахты, не помышляя об этом, поддавшись озарению и внезапному сильному порыву. Сделал ты это предложение почти классически – стоя на коленях, правда не в зале ресторана под лирическое пение скрипок, а на рыхлом снегу темного двора у ржавых качелей.
…На это твоё предложение, Малиновский, любимая девушка сначала звонко смеялась, потом проверяла у тебя температуру, а потом сбежала от тебя со спринтерской скоростью, скользя по наледи и теряя сумочку.
Сценка, достойная пера какого-нибудь хорошего, едкого, легкого на слог писателя-сатирика.
…Вывод, Малиновский? Любимая девушка, может, и любит тебя в ответ душевно, нежно и страстно за твои красивые глаза, веселый нрав и постельное мастерство, но всерьез тебя не рассматривает даже в бредовых сновидениях.
…Так ли уж ты был неправ, Александр Юрьич? Тебя ж иногда прибить охота – до чего ты бываешь дьявольски прав. Ты единственный был скептично настроен относительно грядущего счастья Киры и Андрея – и ты единственный угадал, что этому счастью не бывать.
Я крутанулся в кресле и переключился со шкафа на оконное стекло, расстреливая бомбочками из бумаги блики от солнечных лучей. При этом я улыбался (потому что делаю это всегда) и раздумывал о том, не завещать ли мне свой лыбящийся череп палеонтологическому музею.
За моей спиной хлопнула дверь, и раздался гневный, резанувший мне по барабанным перепонкам голос Клочковой:
- Роман! Чего он от меня хочет?..
Я неспешно развернул кресло вместе с собой и скрестил руки на груди, вперив в бывшую любовницу ласковый взор не позавтракавшего каннибала.
- А вот интересно, - проникновенно промолвил я, – где моя секретарша?
- Откуда мне знать! – нетерпеливо отмахнулась Виктория. – В курилке, наверное, как обычно!
- Если моя секретарша, - всё тем же напевно-зловещим тоном продолжил я, - отсутствует на своём рабочем месте, это не повод врываться сюда без стука, как на собственный огородный участок. А также не повод обращаться ко мне панибратски и не по отчеству. И мы, кажется, выяснили это, Вика, давным-давно!
- Да ладно тебе, Роман! – она подлетела к столу и плюхнулась в кресло напротив. – У тебя гадское настроение – и это тоже не повод срывать его на мне! Ну, объясни ты мне по-человечески – чего он от меня хочет?! Он же до белого каления меня доведет!
- Кто – он?
- Зорькин! Этот… дружок… вернее, бывший жених твоей Пушкаревой!
- Внятно объясни суть претензий! – прикрикнул я.
- Он выкупил для меня машину!
- Я в курсе. Дальше!
- Принес вместе с ключами букет роз!
- Дальше!
- Всё!
- Всё?
- Именно – всё! – возмущенно подтвердила Клочкова. – И ничего не потребовал! И не попытался назначить свидание! Да даже с комплиментами не полез! Бегает теперь к Пушкаревой с судебными бумажками, вежливо мне кивает издалека – и всё, всё!
- Действительно, - изобразил я глубокое потрясение. – Какой подлец. Мерзавец. Антихрист.
- Не издевайся! – взвилась Вика. – Я же понять хочу! Что он замышляет? Что у него на уме? Для чего он так поступил? С какой целью?
- Может, любит? – насмешливо предположил я.
- Чего?.. – ошалела она. – Чего делает?..
- Любит. Любовь, Викуля, - это такое чувство. Его описание можно найти в художественной литературе. Я, как посвободнее буду, набросаю тебе списочек авторов, которые в своих произведениях этой темы касались. Ты почитаешь, изучишь за годик – за полтора, еще пару годиков покумекаешь – и всё поймешь, и перестанешь нервничать, красавица.
Лицо Клочковой покрылось легким зеленоватым налетом смешанного с растерянностью бешенства.
- Язва ты и зараза! - выпалила она с обидой. – Говоришь со мной, как с идиоткой! Чушь какую-то впариваешь! Любовь! Если Зорькин любви от меня хочет – чего ж ходит мимо меня с такой мордой, будто ему по фигу? Да прямо! Хотел бы – подкатывал бы!
- Подкатывают, Вика, - вздохнул я, до чертиков утомленный этой дамой, - когда хотят секса. Вот когда его хотят – тогда и подкатывают. Чем сильнее желание – тем круче подкат. Всё тут просто и логично. А в любви не ищи логики. Не дай бог голову свою хорошенькую сломаешь в бесплодных поисках.
- Ты тоже от меня хотел только секса?.. – похлопав ресницами в попытках осмысления, спросила она, щедро наделив голос трагичностью.
- Да, - не стал я смягчать удар. – Да, именно его я от тебя и хотел. Кстати, недолго.
- Сволочь! – театрально всхлипнула Виктория и кинулась прочь.
- Совершенно верно! – весело крикнул я ей вслед. – Я сволочь! И заметь – в отличие от господина Зорькина!
В дверях разгневанная Клочкова чуть не сбила с ног свою подругу Киру, которая как раз направлялась ко мне. Смена караула.
- Эй, поосторожнее, - подивилась такой Викиной стремительности Воропаева. – Вы чего тут, подрались, что ли?..
Виктория не удостоила ее ответом – поскуливая, умчалась зализывать раны уязвленной гордости и глобального непонимания.
- Что происходит? – с веселым недоумением спросила Кира, и я невольно к ней присмотрелся.
Надо же, какие поразительные с ней метаморфозы. Лицо светлое, глаза искрятся, и будто помолодела. Нежно-голубое платье – не помню у нее такого, новое? Ассоциации с чем-то небесным, солнечным, легкооблачным.
- Всё в порядке, Кирочка. Хотел с Викой ликбез провести, а ей почему-то не понравилось.
- Ликбез на тему?
- На тему любви.
- Ооо, тема моя любимая! – она по-птичьи раскинула руки в стороны и продекламировала: - «Что есть любовь?.. Безумье от угара?.. Игра огнем, ведущая к пожару?.. Воспламенившееся море слез?.. Раздумье необдуманности ради?.. Смешенье яда и противоядья?.. Что есть любовь?..»
- Это что? – изумился я.
- Это Шекспир, - рассмеялась Кира. – Правда, не уверена, что правильно цитирую.
- Да я не про стихи. С тобой – что? Не узнаЮ.
Она приблизилась ко мне, склонилась над столом и шепотом ответила, сияя глазами:
- Я его люблю.
И тут же, без перерыва, живо заметила, подняв голову:
- Ой, Ром, у тебя жалюзи наверху запутались, можно я поправлю? А то непорядок!
Не дожидаясь ответа, поэтичная птица с легкостью метнулась к подоконнику и взобралась на него.
- Кого ты любишь? – обескураженно спросил я. – Шекспира?..
Воропаева прыснула в кулачок.
- Андрея?.. – выдвинул я вторую версию.
- Ребенка! – она расхохоталась со своей высоты. – Ребенка, конечно! Я была на УЗИ. Мне сказали, что всё хорошо. Я слышала стук его сердца. Это… это… Рома, я передать тебе не могу. Я будто не иду, а плыву. По теплому-теплому морю. Я вот только теперь почувствовала, что это всё – правда. Что это – во мне. Живое, бьется. Нуждается во мне. Ромааа! Это восторг!.. Ах вы, непослушные! Сейчас я с вами справлюсь!
Кира азартно принялась расправлять жалюзи, а я только моргал. Я реально никогда ее такой не видел. И не слышал. Она будто распрямилась. Разгладила лицо. Что-то с себя сбросила – сковывавшее, тянувшее к земле.
- Удивляешься? – словно прочла она мои мысли. – Я и сама удивляюсь. Может, это гормоны? Они, говорят, по-всякому на женщин действуют. Кто-то ревмя ревет, кто-то порхает в эйфории. Видимо, я из последних. Ром, что со мной было? Кто я была? Это же ужас был какой-то. Одна мысль в голове: где Жданов? С кем он? Врет или не врет?.. И когда прекрасно видела, ощущала – врет, всё равно себя обманывала! Я рылась в его мобильнике. Подслушивала его разговоры по телефону. У меня даже были мысли начать следить за ним. Поймать его с поличным. Представляешь? Я была его тенью, а не отдельным, самостоятельным человеком! Я была пус-то-той! А сейчас я так себя люблю!
- Ну и денек, - пробормотал я. – Со мной все говорят о любви, в разных ее вариациях. Бацилла, однако.
Ничего я вроде такого потешного не сказал, но Кира почему-то покатилась со смеху, вцепившись в жалюзи.
И тут открылась дверь и нарисовался третий визитер – Андрей Жданов.
…У меня сегодня что, день открытых дверей? Или прием по личным вопросам? Кто только не идет. Вот разве что Катюша моя – не стремится.
Кира на подоконнике так и хохотала – никак не могла угомониться. Потом попросила:
- Ром, помоги мне слезть. За то, что я тебе такую красоту навела!
- Да ты просто мастерица, - я вскочил и подал ей руку.
Она спустилась вниз, чмокнула меня в щеку и вполне дружелюбно кивнула Андрею:
- Пока, мальчики. Пойду немного поработаю.
Жданов проводил ее взглядом, в котором читалось что-то вроде «Девушка, мы с вами где-то встречались – никак не припомню где». Повернулся ко мне с прелестным вопросом:
- Что с ней?..
- А что не так? – включил я дурачка. – Кира как Кира. Прекрасно выглядит. Но с этим у нее всегда было без проблем.
Андрей подошел к окну, зачем-то потрогал расправленные бывшей невестой жалюзи.
- Дежавю, - произнес он задумчиво.
- Расшифруй, - попросил я.
- Она как будто лет на пять назад откатилась. Вот так же смеялась. В нее влюблялись даже прохожие.
Я только затылок почесал, боясь брякнуть что-то неосторожное.
Жданов посмотрел на меня странным сумрачным взглядом и вдруг сказал:
- Да.
- Что – да? – категорически не сообразил я.
- На вопрос твой вчерашний отвечаю. Насчет того, друзья мы еще или нет.
- Вон оно что, - я кое-как подавил улыбку. – Ну, я приятно удивлен, Палыч. Всего-то сутки ушли на размышления.
- Пойдем напьемся, - добавил он.
- Сейчас? В разгар рабочего дня?
- Нет. Вечером.
- Неплохая идея, - признал я. – А питьё у нас будет просто так или по поводу? Ну, чтоб мне настроиться.
- Да черт его знает, - Андрей пожал плечами, вскинул на меня полные глубинных огней глаза и подкосил еще раз: - А ты жениться случайно не надумал?..
- Надумал, - выбираясь из трясины изумления, ответил я.
- Понятно, - сохранил он восхитительное хладнокровие. – Сделал предложение?
- Ага.
- И что она?..
- Посмотрела как на чокнутого и сбежала.
Жданов прикусил губу. Из него со всей очевидностью рвался смех. Но я не обиделся.
- Значит, пьем по поводу, - подвел мой друг итог, сжал в воздухе кулак, возвещая о достигнутой договоренности, и вышел.

…Я покрутился еще в кресле, переваривая забавные мини-события этого нетривиального дня, и отправился к Кате.
Моя девочка сидела за своим столом и разговаривала с рыжим котенком.
Не с фарфоровым, не с пластмассовым и не с плюшевым, а с живым.
Котенок был тощий и гладкошерстный. У него были наглючие желтые глаза и длинный хвост-сосулька. Он путешествовал по столу и обнюхивал всевозможную рабочую канцелярию.
Ну, этого следовало ожидать. Если день стал развиваться в жанре драматического фарса, то так оно всё дальше и пойдет. Возможно, по нарастающей.
- Кто это? – спросил я.
- Петька, - ответила Катюша почему-то виновато.
- Очень приятно. Роман Дмитрич, - представился я.
- Его сейчас унесут, - пояснила она торопливо. – Я договорилась. У Ирины Сергеевны из планового отдела внук… Она для внука заберет.
- А откуда он взялся?
- Сидел под памятником Багратиону. Такой несчастный. Плакал по-котеночьи. Я ему дала пирожок с мясом.
- Плакал? – я издал сочувственный вздох. – Наверное, ему девушка отказала. Он ей предложил пожениться, а она ему в ответ: «Дурак ты, что ли, Петька?»
- Он маленький еще, - Катя жалобно на меня посмотрела. – У него нет девушки. Ромка, я люблю тебя. Но я…
- Кать, всё в порядке.
Она встала, подошла ко мне и прижалась. Котенок проследил за ней с живейшим любопытством, потом понюхал калькулятор и чихнул.
- Ромочка…
- Всё, не напрягайся, - сглотнув, добродушно проворчал я и обнял ее. – Занесло меня. Я погорячился. А на самом деле не дорос. Маленький, как Петька. Это ты его так назвала?
- Угу.
- А почему?
- Потому что сидел под Багратионом.
- Не понял?..
- А Багратион – Петр Иванович.
- Блестящая логика, - тихонько простонал я в восхищении. – Моя девочка лучше всех на свете. Я ее недостоин.
- Чушь, - она горячо дышала мне в свитер на плече. – Просто у меня что-то в голове. Какой-то блокатор.
- Правильный блокатор. Я же Малиновский. Можно пошлое выражение процитировать? Не оскорбит ушки?
- Не оскорбит, - заверила она храбро.
- Как говорил один мой знакомый, «репутация – не мастурбация, от нее не избавишься». Лично я свою годами зарабатывал. Так что всё закономерно.
- Ты обиделся?
- Нет.
- Мяу! – подал звонкий голос со стола Петька. Наверное, изобличал меня во лжи.
Вернее, в частичной лжи, поскольку обиды как таковой не было. Была какая-то тягучая горечь.
- Ты вкусно пахнешь… - прошептала Катя, зажмурившись.
- Я неплохо разбираюсь в парфюме, - небрежно отозвался я.
- Я соскучилась.
Моя проклятущая голова вмиг покатилась куда-то по наклонной плоскости. Горячая влага - на языке, на губах.
- Встретимся вечером? – продолжила Катюша.
«Да!!!» - завопило во мне из глубины.
- Нет, - сказал я. – Не могу. Иду с Андреем в бар.
- В бар?.. – она открыла свои обворожительные вишни, устремила на меня внимательный взгляд.
- В бар, - подтвердил я спокойно. – Там мы напьемся до поросячьего визга и уйдем в загул. Ну, сауна, девочки, цыгане, всё как обычно.
- Понятно. Будете кутить со всякими безобидными выходками, - Катюша задумчиво кивнула. – Надо убрать хлеб из овина, а то вы подожжете овин.
- Чего-чего?
- Так Король говорил в «Обыкновенном чуде». Почти так.
- Значит, ты не против?
- Нет, конечно, - она погладила меня по волосам. – Только не садись пьяным за руль. Очень тебя прошу.
- Быстрее дождаться от Петьки безупречного английского, чем от тебя – сцены ревности, - мученически пожаловался я и прильнул губами к ее губам.
Мы в совершенстве овладели искусством совместного поцелуя. Сливались, ощущая малейшее движение, малейшую вибрацию. Пламя разбегалось по коже огненными дорожками.
Еще секунда – и относительно планов на вечер я пошлю Жданова вместе с его баром в далекую Африку к зеленым крокодилам.
Но тут со стороны стола раздались глухое «бух» и звонкое «бамц». Это котенок сверзился на пол и утянул за собой пластмассовый стаканчик с карандашами и ручками. Дико перепугался содеянного и рванул на длинных тощих лапах под диван.
…Минут пять мы выуживали из-под дивана Петьку. Наконец Катя прижала его к себе – ошалевшего, с выпученными желтыми глазами, пыльного от кончиков ушей до хвоста. И стала гладить его глупую головенку.
- Безобразник! – произнесла она ворчливо и ласково. – А кому по попе?
Котенок понюхал ее пальцы и издал странный, тоненький, какой-то почти овечий звук:
- Мек.
…И я понял, что больше себя не обману, сколько бы ни кривлялся. Я хочу жить с этой женщиной. Я хочу от нее детей. И об этом кричат все пятьдесят процентов моих активноподвижных сперматозоидов. И даже те, которые малоподвижные, подвывают в унисон.
С этим надо было что-то немедленно делать, поскольку не повинная в моём сумасшествии Катя ничего не знала, гладила котенка и смотрела на меня весело, призывая над рыжим Петькой попотешаться.
- Я пошел, - сказал я и попятился к выходу. – У меня много дел.
- Ром, - растерянно окликнула она. – Ты хорошо себя чувствуешь?..
- Да супер просто, - нервно рассмеялся я. – У меня шикарные перспективы. Цыгане, девочки, сауна. Сама понимаешь.
- Обещаешь потом за руль не садиться?
- Обещаю, милая.
- И позвони, если сможешь, когда до дома доберешься.
- Окей, - пробормотал я и выскочил за дверь.
- С легким паром, - с доброжелательным ехидством пропела со своего места Локтева.
- Что? – очнувшись, грозно спросил я и ощутил, что волосы прилипли к влажному пылающему лбу.
Я окончательно пропал. 

* * *

…Мы сидели со Ждановым в «Леденце» и трескали вискарь. Именно трескали – внушительными порциями. Но как-то особо не пьянели, или этот процесс не был столь очевиден.
Мой друг мне нравился. Он был взлохмаченным, верхние пуговицы рубашки расстегнуты, и вроде как осточертевшая мне (и уверен, ему) маска принялась с его лица сползать. Карие глаза от лучей стали аж глянцевыми.
- Тридцатник, Малиновский, это рубеж, - промолвил он. – А тут так совпало – старое сломал, новое не создал. Чувствую себя почетным гражданином страны олухов.
- Не такое уж позорное звание, - подбодрил его я. – Гражданин-то все-таки почетный! Кстати, я в этой стране занимаю скромную должность площадного скомороха.
- Да брось. Катя любит тебя.
- Может быть. Но будущего не видит, - я приподнял бокал, предлагая чокнуться. – За что пьем-то?
- Видимо, за любовь.
- Ну и день, - заключил я насмешливо. - Со мной все говорят о любви. А я в ней как ни черта не понимал, так ни черта и не понимаю. Давай лучше за то, чтобы «Барселона» выиграла в Лиге чемпионов.
Я глотнул убойного высококачественного напитка. Андрей последовал моему примеру.
- Ром, вопрос можно?
- Валяй.
- Очень личный вопрос.
Я кивнул.
- Да неприличия личный, - предупредил он еще раз.
- Да задавай уже!
- А ты у Кати первый?..
- Нет, - я дернулся, помрачнел. – Почему тебя это заинтересовало? Всё пытаешься осмыслить – как она вот так смогла?.. Ну, вот так смогла. Цепочка случайностей, никакой предназначенности – ты верно заметил. Тоже извини за прямоту, но ей в этом плане хорошо со мной. А еще ей со мной весело, прикольно. Но на этом, видимо, всё. И это, видимо, тоже любовь. Только до определенного предела.
- Да не дави ты на нее, - тихо сказал Андрей. – Что ты как с цепи сорвался? Всё тебе сразу подавай. Вы сколько встречаетесь-то? Всего ничего.
- Сейчас ты что-то очень правильное говоришь, - затосковал я. – Типа, надо подождать, пообвыкнуться. Приглядеться, прислушаться, притереться и прочее. Короче, пройти проверку временем. Ну, и, разумеется, мне надо доказать, какой я серьезный товарищ, совершить сто ратных подвигов, записаться на курсы домоводства и вступить во всемирную экологическую организацию. Но вот шкурой чувствую… фигня это всё, Палыч.
- Почему? – напряженно спросил он.
- Не знаю. Шкура – она объяснять ничего не умеет. Чувствует и всё. То есть… не фигня, конечно, что надо, там, расти, меняться, учиться заботиться о близком человеке… Но вот проволочка – это фигня. Я не знаю, почему!
Жданов хотел что-то на это сказать, но тут нас прервала изящная брюнетка на фантастически длинных ногах. Материализовавшись неизвестно откуда, она наклонилась к моему другу, зажав в холеных пальцах сигарету, и мило промурлыкала:
- Огоньку не найдется?
- Не курю, - ответил Андрей и кивнул в мою сторону. – Это к нему.
- Почетный гражданин страны олухов, - тяжко вздохнул я. – Вечно ты медленно врубаешься. Девушка желает огонька именно от тебя, - и придвинул к нему зажигалку.
Усмехнувшись, Андрей поднес огонь к сигарете брюнетки. Та затянулась, легко отправила струйку дыма поверх Палычева плеча и тут же загасила сигарету в пепельнице, прозрачно давая понять, что огонек был только предлогом.
- Белый танец, - объявила она нараспев. – Я тебя приглашаю.
Жданов не стал сопротивляться, и они с брюнеткой уплыли на волнах томной мелодии.
Я наблюдал за красивой парой издалека и думал о том, что у моего друга скоро родится ребенок, а мать этого ребенка вдруг почувствовала себя вольной и счастливой. Просто потому, что есть в этом мире она, как самоценная личность, и есть этот ребенок.
А еще я подумал о том, как повезло рыжему Петьке, что его не бросили в холодном, голодном одиночестве под памятником Багратиону, что не уплелся он на Кутузовский проспект и не угодил там под колеса автомобиля.
А еще – о том, что страна олухов – не такое уж плохое место для проживания, по крайней мере в ней всё понятно – все олухи.
Больше я ни о чем подумать не успел, поскольку тоже оказался под прицелом женского внимания. Рядом возникла не менее длинноногая, но уже блондинка с очаровательным вопросом:
- Не скучаешь?..
- Нет, - ответил я искренне.
- Может, потанцуем?
…Да можно было, запросто было можно. Мне не жалко, не напряжно, привычно, знакомо и мило – вся эта извечная игра. Просто не хотелось прикасаться к чужой плоти, входить в ее ауру, принимать ее аромат.
- Извини, - душевно сказал я блондиночке. – Я много выпил и потерял чувство ритма.

Через полчаса мы со Жданчиком вывалились из бара в сырой, но удивительно теплый февральский вечер. Мой друг выглядел веселым и пьяным, и я ощутил, что тоже весел и пьян. Тянуло поржать, подурачиться, порыдать, опять погоготать, а потом рухнуть в снег и бессмысленно пялиться в черное небо.
Андрей утащил меня в небольшой сквер за «Леденцом», мы шли и пинали пустые скамейки, как два воспитанника интерната для трудных подростков. Потом Жданов втихушку слепил снежок и запулил им в меня, попав аккурат в лоб. Этим он запустил цепную реакцию – мы начали азартный обстрел друг друга и хохотали, скатившись с интерната для подростков в подготовительную группу детского сада.
- Слушай, Малиновский, - мой друг шутливым силовым приемом скрутил меня и толкнул к стволу липы. – Неужели ты готов иметь семью? Я же не верю тебе, Малиновский!
- Не готов! – смеясь, выкрикнул я ему в лицо. – Не го-тов! Но я хочу этого, Жданов, я этого хо-чу! Что важнее – готовность или желание?.. Ах, ну да! Ты же, гад, сейчас скажешь – важнее предназначенность! Предназначенность, чтоб тебя!
Я прорвал цепкое кольцо Палычевых рук и перешел в атаку. После короткой борьбы Андрей попался на мой хитрый маневр и был брошен мной на скамейку. Раскинулся на ней, задрав голову, будто выискивал в небесах звезды или какие-то божественные знаки судьбы.
- Ничего я, Ром, не скажу. Какая, на фиг, предназначенность? Какой космос и прочая абстракция? К чему всё это, если Катя – твоя?.. Ты пришел и взял ее, не думая, хорошо это или плохо, правильно или неправильно. Вообще ни о чем, обормот, не думая! Я бы мог побить тебя, ходок ты эдакий, но я ничего этим не изменю, и никакая предназначенность уже ничего не изменит!
- Да ты философ, Палыч! – поразился я и коварно сунул ему за воротник горсть снега.
Жданов взрычал и кинулся на меня. В результате мы, постанывая от смеха, всё-таки повалились в остатки сугроба, сильно съеженного от теплого воздуха.
А потом лежали на спинах и уже вдвоем глазели на распростертую над нами необъяснимую Вселенную.
- У меня странное чувство, что ты прав, - помолчав, сказал вдруг Андрей.
- В чем?
- В том, что не надо проволочек. Они бывают смертельными, эти проволочки. Надо было нам с Кирой пожениться сразу. Юными и влюбленными. Когда всё было взахлеб. Ну, присматривались мы. Приглядывались. Притирались. Во что это вылилось?.. Куда делась та девочка, которую я боготворил? Мне ведь в голову не приходило – предназначена она мне или нет, я просто был с ней счастлив. И не я ли ее убивал, день за днем, шаг за шагом?.. Конечно, вечной феерии не бывает. Но вдруг мы бы жили с ней по-другому, не калеча друг друга?.. Растили бы детей. Завели бы общий дом за городом, а не на каждого – по квартире. А еще - трех собак, двух хорьков, кошку и попугая в клетке. А вдруг мы смогли бы, Ром?..
…Потрясенный его словами, я сел на снегу. Мир кружился у меня перед глазами.
- Я сегодня ту, прежнюю Киру увидел, - добавил Жданов после паузы. – У тебя в кабинете. Мельком, как призрак. Как что-то, навсегда исчезнувшее.
- Андрюха, она… - вырвалось у меня, но всё же затуманенный алкоголем и изумлением мозг сумел в последнюю секунду выдать стоп-сигнал.
Черт, я чуть не проболтался. Чуть не нарушил слово.
- Что – она?..
- Она всё-таки решила уволиться, - нашелся я, как вырулить.
- Угу. Но тут уже ничего не поделаешь. Если Кира что-то решила – ее не остановишь. Да и нет смысла. Всё закончилось.
- Уверен?..
- Да, - отрубил он. Тоже сел и снегом протер лицо. И резко сменил тему: - Ты знаешь, что Воропаев оставляет акции в Зималетто? Катя на него повлияла.
- Конечно, знаю.
- Она уникальна.
- Я в курсе.
- Женись на ней, Ром. Не медли.
- Потому что она уникальна?..
- Нет. Потому что это любовь.
- Не сыпь мне соль на рану, Жданчик. Не хочет она за меня.
- А ты не сдавайся, боец.

…Вскоре мы покинули сквер и вернулись к сверкающему огнями проспекту. Мы были хмельными, порядочно ошалевшими, порядочно испачканными грязным снегом, держались на ногах не очень твердо. Но в целом это было что-то очень хорошее и светлое.
Не слушая моих возражений, Жданов поймал машину и впихнул меня в салон, заявив, что ему еще хочется пройтись одному.
- Приятель, я запомнил твой номер, - внушительно сказал он водителю – молодому парнишке. – А это мой лучший друг. Довези его, будь любезен, в целости и сохранности. Его любит самая прекрасная девушка на свете. Так что ни один волос чтоб не упал с его головы.
Андрей подмигнул мне и захлопнул дверцу.
Машина тронулась, огни поплыли навстречу.
- Куда доставить? – с почтением поинтересовался юноша за рулем.
Я назвал ему Катин адрес.
Я понимал, что нетрезв, что Катюша моему появлению не обрадуется, да и время не раннее. Но я не собирался к ней врываться – просто в голову пришла одна невинная, как мне казалось, шалость.
- Поехали через игрушечный магазин, - попросил я водителя. – Мне нужны Петька, веревка и стихи.
Паренек явно обалдел, но о чем-либо спрашивать не решился. Единственное уяснил – к нему в машину уселся конкретный неадекват.
Бедняга. Я утешу его крупной купюрой.

…Операция прошла как по маслу – недаром дуракам и пьяным везет. А я был и пьян, и дурак – в одном флаконе.
Я забрался по пожарке на уровень четвертого этажа и привязал к перекладине напротив Катиного окна мягкую игрушку – рыжего кота. Под веревку сунул открытку, в которой набросал стихотворные строки:

Здрасьте! Петькою меня
Кличет вся моя родня.
Меня Катя отыскала
У подножия коня.

А коню Багратиона
Мной заняться нет резона.
Так впустите ж милосердно
Мою рыжую персону.

Благополучно спустившись, я сел на лавочку у подъезда и набрал номер Катюшиного мобильника.
- Милая, - произнес я, услышав ее голосок. – Я звоню, как и обещал.
- Молодец, - похвалила она. – Ты добрался до дома?..
- Конечно.
- Сильно пьян?
- Никакущий.
- Ложись спать скорее.
- Спать?.. – я огляделся по сторонам и прилег на лавочку. – Ну, тут жестковато, но как скажешь, любимая.
- В каком смысле – жестковато? – не поняла она.
- Не загружайся, - посоветовал я нежно. – Сладких тебе снов. Да, утром выгляни в окошечко. Просто – выгляни.
- Ромка… ты что задумал? – спросила Катя с тревогой. – Ты точно дома?
- Я у дома. У твоего. А надо было из своего позвонить?.. Ну прости, ты не уточнила, вот я всё и перепутал.
- Ты… - Катюша задохнулась в гневе и замешательстве, а я давился от смеха, поглядывая на светлое окно на четвертом этаже.
Через секунду она в нем появилась. Разумеется, всё увидела. Сначала привязанного кота. Потом меня на скамейке.
- Ты поднимался по лестнице? В таком состоянии?! – горестно воскликнула Катя. – Ты не соображаешь, что имел все шансы сорваться?!
- Но не сорвался же, - примирительно сказал я.
- Ты чокнутый! – она всхлипнула. И вдруг с ужасом пробормотала: - Ром, папа ушел с мусорным ведром. Сейчас выйдет на улицу.
Реакции мои были заторможенными. Я, как лежал, так и остался лежать, а в следующий миг подъездная дверь грохнула и явила моему взгляду Валерия Сергеевича. А его взгляду – явила меня.

4

- Так, - произнес Пушкарев тоном военачальника, размышляющего о том, вытурить ему нерадивого подчиненного сразу взашей или навесить сначала десять нарядов – другим в назидание.
- Добрый вечер! – сказал я со всей сердечностью, оставаясь в лежачем положении вследствие стремительности нашей встречи.
- Добрым он был бы при других обстоятельствах! – громыхнул Катюшин родитель. – Снова спину ушибли, Роман Дмитрич? На этот раз об лавочку?
- Никак нет! – я вскочил настолько резво, насколько вообще был способен, и даже вспомнил военную терминологию.
- Мимо, значит, шли? Шли, шли и прилегли отдохнуть? Шибко утомились?
- Честно? – я виновато улыбнулся.
- Естественно! – грозно нахмурился он. – А то у меня впечатление, что вы давным-давно дурите мне голову… весь из себя деловой коллега моей дочери!
- Хотел увидеть Катю в окне, - с ангельским смирением поведал я. – Только увидеть.
- Очень трогательно. А алкоголем в соседней подворотне для храбрости накачались?..
- Почему в подворотне? В баре. В приличном, - заверил я, как будто это могло хоть как-то возвысить меня в глазах подполковника.
- Это в приличном баре вас так в грязи вываляли? – он оглядел меня с ног до головы, всё больше мрачнея. – Вас как будто по дороге катали экскаваторным ковшом!.. Что-то у меня закрадывается подозрение, что наконец-то я вижу вас в вашем истинном виде.
- Ну что вы, - принялся горячо уверять я, как назло не слишком хорошо владея речью. – Мой истинный вид… совсем не такой.
- А какой? – требовательно подступился ко мне Валерий Сергеевич. – Какой у вас истинный вид? Что вы за человек, Роман Дмитриевич?..
Я добросовестно откашлялся, чтобы спеть в свою честь оду, но тут из подъезда выскочила Катя в распахнутом пальто.
- Папа, отстань от него! – сходу потребовала она. Я даже поразился такой пламенной ее решительности.
- Да кто к нему пристаёт? – возмутился Пушкарев. – Ты погляди на него – он сам к кому хочешь пристанет! Такого встретишь в темном переулке – заикой останешься!
- О господи, - пробормотала Катюша, узрев мой «прелестный» облик в непосредственной близи. – Рома, давай поднимемся к нам и приведем тебя в порядок. А потом вызовем такси.
- А в прошлый раз, - зловеще произнес ее отец, - вы с коллегой, дочка, кажется были на «вы».
- А с прошлого раза, папа, - рассердилась она, - много воды утекло.
- Очень интересно. Давай-ка поподробнее – насчет «воды»!
- Хватит! – вспыхнула она. – Рома, пойдем. Пап, ты вроде мусор вынести собирался?..
Обескураженный Валерий Сергеевич ловил ртом воздух.
Похоже, в моей девочке проснулся неслабый бунтарский дух.
- Прости, - искренне покаялся я, когда мы поднимались с ней по лестнице подъезда. – Я не хотел ничего осложнять. Я только хотел сделать тебе сюрприз.
- У тебя получилось, - вздохнула она. – Но папа со своими нотациями бывает невыносим!
- Ну, ты же сама говорила – надо учитывать, что он такой.
- Я учитываю. Я только и делаю, что учитываю! Но иногда у меня заканчивается терпение. Можно подумать, сам он свою наливочку употреблять не имеет привычки. Иногда – в непозволительных дозах! Сидит и потягивает под патефон до утра, и никто ему не указ.
- Милая, что с тобой?
- Ничего, - ожесточенно всхлипнула Катюша. – Папа второй день читает мне морали, чтобы я была осторожной, чтобы тысячу раз подумала, прежде чем хотя бы чихнуть. Он ведь хорошо к тебе относился, но после твоего признания… ну тогда, утром, у подъезда… очень сильно напрягся. Как же – а вдруг его невинную девочку ты уже посмел погладить по руке, а она забыла гордо влепить тебе за это пощечину!
- Всё настолько запущенно?..
- Ну, я утрирую, конечно. Но поверь – недалеко ушла от истины.
…В прихожей нас встречали Елена Александровна и – вот тебе раз – Зорькин.
- Ты еще тут? – не удержался я от вопроса.
- Время детское – десять часов, - ответил тот с дерзостью завсегдатая этого дома. – Мы еще чай не пили!
- Что с вами случилось, Роман Дмитриевич? – ахнула Катина мама.
- С горки катался, наверно, - добродушно съязвил Коля. – В Центральном парке имени Горького.
- Давай пальто и иди в ванную, - распорядилась Катя.
- Там чистое полотенце! – торопливо добавила Елена Александровна.
…О боже мой. Ванная. Чистое полотенце. Все эти «культовые атрибуты» моего вопиюще грешного поведения. Мне бы протрезветь поскорее, а не пьянеть еще больше. Надеюсь, вода в кране ледяная.
Под эту ледяную воду я сунул голову и держал ее так минут пять, прогоняя хмель. Сознание и впрямь прояснилось.
Когда я вышел из ванной, моё пальто висело на плечиках почищенным.
- Да зачем же? – я сгорал от неловкости, и одновременно мне было чертовски приятно. – Я бы и сам…
- Ничего-ничего, - улыбнулась Елена Александровна. – Мы только чуть-чуть щеточкой прошлись, чтоб вам до дома в приличном виде добраться.
- Ага, даже пуговицы полировать не стали, - хихикнул Зорькин. Его явно пробило этим вечером на остроумие.
- Пойдемте пить чай! – гостеприимно пригласила Пушкарева-старшая. – Вам, Роман Дмитриевич, обязательно надо выпить крепкого чаю с лимоном.
- Спасибо, я лучше поеду, - предпринял я честную попытку проявить скромность.
Но тут неожиданно заупрямился Валерий Сергеевич:
- В этом доме не принято отказываться от приглашения к столу! К тому же волосы у вас еще мокрые. Идемте на кухню. Заодно и побеседуем!
- Никаких бесед, папа, - отчеканила Катюша.
- Не учи меня, дочь, что мне делать. Мала еще!
…Ой-ей-ей, подумал я, увидев, как яростно взметнулись ее ресницы. Кажется, бунт на корабле наращивал обороты. И опять я виноват – явился катализатором химической реакции. Хлебом меня не корми – дай воткнуться, куда меня не звали, и всех перебаламутить.
За столом я сидел тише воды ниже травы, как бедный родственник, пригретый из милости. Елена Александровна хлопотала, подсовывая всем свою выпечку, и пыталась завести невинный разговор о том, какие ранние нынче в Москве подступы весны. Но Пушкарев к «погодному трепу» был категорически не расположен.           
- Роман Дмитрич! – строго проговорил он.
- Можно без отчества, - вздрогнув, предложил я.
- Ладно, - грозно согласился Валерий Сергеевич. – Без отчества так без отчества. Вы сказали, что любите мою дочь.
- Пап! - попыталась остановить его Катя, но без толку.
- Что – «пап»? Слово не воробей, вылетит – не поймаешь!
- Че, прямо так и сказал? – восхитился Зорькин, повернувшись ко мне. – Дяде Валере?.. Круто! Да ты настоящий камикадзе.
И получил шлепок по затылку от Катюши.
- Всё верно, - я лучисто улыбался. – Я так сказал. Это правда.
- Я предпочитаю ясность, - Пушкарев нацепил на нос очки и взял с подоконника журнал «Стиль». – Вот здесь есть информация об осеннем показе мод и подробные справки на всех акционеров компании Зималетто!
- О боже, - сквозь зубы выговорила Катя.
- Валера, - попыталась в смущении удержать стихию Елена Александровна.
Но стихия неслась на всех парах, как революционный паровоз, у которого только в коммуне остановка.
- «Роман Дмитриевич Малиновский, - принялся зачитывать Валерий Сергеевич. – Должность – вице-президент, начальник отдела маркетинга. Двадцать девять лет. Холост…».
- Истинный ариец, - вмешался Николай. – Характер нордический. Беспощаден к врагам рейха.
- Помолчи! – рассвирепел Пушкарев, и Коля вторично получил по затылку, теперь уже журналом. – Я продолжаю! «Занимается силовыми видами спорта и футболом. Любит путешествия, отдыхает преимущественно на европейских курортах. Известен в светских кругах Большой московской тусовки как любимец дам и покоритель женских сердец. Придерживается вольных нравов в поведении, душа любой компании. Склонность к степенному образу жизни отсутствует. Его называют Казановой и вечным холостяком. На вопрос нашего корреспондента: «Что для вас жизнь? Ответьте не задумываясь и одним словом» - господин Малиновский ответил, как и требовалось, не задумываясь: «Свобода».
- А че, хорошо ответил, - вякнул Коля и на всякий случай прикрыл макушку ладонями.
Но на этот раз Валерий Сергеевич его реплику проигнорировал, а снял очки и воткнул в меня сканирующий взгляд:
- Ну, Роман? Как вам самому характеристика?..
- Кое-какие сведения соответствуют истине, - меня душил смех, но сохранял я полную невозмутимость. – Например, спорт, путешествия. А кое-что безнадежно устарело. Например, покорение сердец. Давно этим не занимаюсь.
- Давно? – хмыкнул Пушкарев и потряс журналом. – Это сентябрьский выпуск!
- Ну, так полгода почти прошло, - опять подал голос Зорькин. – Это срок. За полгода наши великую армию Наполеона из России выставили.
- Я сейчас тебя, Коля, из-за стола выставлю! – снова разъярился Валерий Сергеевич. – Если не прекратишь свои идиотские комментарии!
- Че они идиотские? – обиделся Николай.
- Может, хватит этого балагана? – гневно спросила Катюша.
- Подожди, Катерина, - ее родитель властно взмахнул рукой. – Вопрос серьезный. Вы уж меня простите, Роман, но свою дочь я воспитывал в строгости. Она, знаете, далека и от вольных нравов, о которых тут пишется, и от свободного образа жизни!
- Так это замечательно! – одобрил я в высшей степени воодушевленно.
- Она просто не способна, - добавил в тон строгости Пушкарев, - ни на какой легкомысленный поступок!
- Конечно! – поспешно согласился я.
- Поэтому меня настораживает несоответствие вашего привычного времяпрепровождения, - он опять потряс журналом, - с привычным времяпрепровождением Катерины. То, что я здесь прочел, никак для меня с моей дочкой не связывается. К тому же я прекрасно помню, как совсем недавно вы отсюда, из этой квартиры, спешили на свидание к какой-то девушке! И притом не единожды. И я совсем не удивлюсь, что девушки это были разные! Надеюсь, вы догадываетесь, что всё это мне совершенно не по нраву?..
- Разумеется, - признал я смиренно. – Но…
- Плюс сегодняшнее безобразие, - не дал подполковник мне договорить. - Вы явились под окна нашей квартиры черт знает в каком виде и улеглись на скамейку. Неужели вы всерьез решили, что это произведет впечатление на мою дочь? Что ей этот дешевый трюк понравится? Вы настолько ее не знаете? Тогда о какой любви с вашей стороны вообще может идти речь?.. Если это какая-то хитрая игра с вашей стороны, то учтите – Катерину подобные игры не интересуют!
Не успел я раскрыть рот, как за столом раздался оглушительный «звяк». Это Катюша бросила чайную ложку на блюдце.
- Папа, - выпалила она, сдув прядочку со лба, - а можно я сама за себя отвечу?
- Да, - подхватил Зорькин. – Неплохо бы выслушать начальника транспортного цеха.
- Так вот, папа, - у девочки моей задрожали губы, она была выведена из себя, и этот факт я отметил с крайним беспокойством. – Мне этот «дешевый трюк» понравился! Может, это ты меня плохо знаешь?.. Может, пора тебе уже со мной, настоящей, познакомиться?..
Пушкарев на какое-то время онемел, а Катя повернулась к Николаю и потребовала:
- Коля, иди отвяжи кота!
- Чего? – вытаращил он глаза. – Кого отвязать?
- Кота от лестницы!
- Мама родная, - пробормотал Зорькин. – А кто его к лестнице привязал? Бедное животное!
- Давай я сам, – я было поднялся, но Катюша воскликнула:
- Нет, Рома, ты останься! Коля, не тупи! Игрушечного кота – от пожарной лестницы! Открой окно и отвяжи. И принеси сюда!
- Там легко, - быстро подсказал я. – Только за бантик дернуть.
- Дурдом, - буркнул Николай и рысцой выбежал из кухни.
- Ничего не понимаю, - беспомощно пролепетала Елена Александровна.
- Как попал игрушечный кот, - прорезался у Пушкарева угрожающий голос, - на лестницу под окно моей дочери? Роман?..
- Это шутка! – заверил я торопливо. – Просто шутка!
- То есть вы… - он осип. - …с легкостью взбираетесь по этой лестнице и спускаетесь обратно? И как часто?..
- Редко, - вырвалось у меня, и я мысленно тюкнул себя по макушке. – Да почти никогда!
- Почти?! – Валерий Сергеевич посерел и тут же начал багроветь. – Вы сказали – почти?!
- Валера, тихо! – взмолилась Елена Александровна.
- Да что вы меня затыкаете? – взвился он. – Я в своём доме нахожусь!
- Но в этом доме и другие люди проживают! – Катины глаза наполнились слезами.
- А давайте успокоимся? – внес я бодрым голосом позитивное предложение. Однако отреагировать на него никто не успел, поскольку в кухню вернулся Зорькин с котом. На ходу он читал открытку и хихикал.
- Слушай, сам написал? Клево! Только где ты такое чучело откопал?
Я присмотрелся к коту – действительно, видок у животинки тот еще, я под хмелем толком и не разглядел. Пластмассовые глаза косили, одно ухо больше другого, усы набекрень. Облик одновременно устрашающий и комичный.
Катюша выхватила игрушку у Коли из рук и продемонстрировала ее отцу:
- Вот, папа! Мне нравится этот кот! Мне нравится, что он висел на лестнице! Мне нравится, что всё вот так неправильно! Я устала быть правильной! С чего ты решил, что это моё – вечно быть правильной?..
- Да при чем тут кот? – категорически отказался ее понимать тоже взведенный до крайности Пушкарев. – Ты сама не своя! Я понимаю, что ты выросла, что работаешь на солидной должности, но ты моя дочь! И как я могу спокойно смотреть, как некто превращает тебя в абсолютно другого человека? Более того – ведет себя неподобающим образом, а ты идешь у него на поводу!
Катя побледнела, сжала губы. Я не выдержал, взял ее за руку, просто для поддержки. Валерий Сергеевич дернулся на этот жест. А Катюша твердо произнесла:
- Папа, я очень тебя прошу – перестань читать нотации мне и моему мужчине.
За столом воцарилась галактическая тишина. Остатки опьянения, кажется, вмиг выдуло из моей головы.
Елена Александровна прижала к губам платочек.
Зорькин обвалился на табуретку.
Пушкарев застыл до такой степени, что перестал моргать.
- Твоему… кому?
- Ты правильно понял, папа.
- Простите меня, - кое-как вырвался я из немоты. – Я действительно люблю вашу дочь. Я хочу на ней жениться.
- А я считаю, что говорить об этом рано, - с отчаянной смелостью добавила Катюша.     
…Дальше началось светопреставление – продолжительное тяжелое молчание сменилось гвалтом.
Сначала Валерий Сергеевич кричал, схватившись ладонью за грудь, что отказывается принимать истину – его дочь сошлась с мужчиной и при этом заявляет, что о свадьбе говорить преждевременно. Ниже данного нравственного падения, по его мнению, ничего нет и быть не может.
Потом Валерий Сергеевич плакал, а Елена Александровна металась по кухне в поисках валокардина.
Потом Зорькин произнес пламенную речь по поводу того, что любовь падением никак не является, и получил от Пушкарева гневное указание на дверь. Но никуда не ушел, а бросился помогать Елене Александровне искать валокардин.
Потом плакала уже сама Елена Александровна и бормотала про то, как тяжела жизнь с таким ярым максималистом.
Потом «ярый максималист» закричал, что раз так, он уйдет из дома и никому не будет досаждать своими несгибаемыми принципами, и этим только усилил поток слез своей супруги.
Потом Коля пытался всех успокоить.
Потом всех успокоить пытался я, и мы оба потерпели в наших благородных порывах полное фиаско.
Не принимала участия в трагикомедийном балагане только Катюша. В ней как будто что-то выключилось или застопорилось. Защитные реакции организма заблокировали в моей драгоценной девочке любые проявления эмоций. Дождавшись, когда шум более-менее стих, она почти равнодушно проговорила:
- Рома, пойдем вызовем тебе такси. Кино закончилось. Завязка, кульминация, развязка – всё уже было.
Я не посмел перечить. Мы ушли с ней в ее комнату, и там Катя расплакалась, уткнувшись лицом мне в грудь. Я ее обнимал, успокаивал поцелуями.
- Ну, всё, всё, хорошая моя. Папа твой скоро смирится.
- Я не на него злюсь – на себя. С чего меня так понесло? Теперь сама же буду переживать за его сердце.
- У тебя приключился бунт. С послушными дочками упрямых пап это рано или поздно случается. Но пожениться, Кать, нам придется. Ничего иного твой отец не примет.
- Не придется! – вспыхнула она. – Мы взрослые люди! Что хотим, то и делаем! А не хотим – не делаем!
- Тише, тише, взрослый человек, - смеясь и не прекращая поцелуев, шепнул я. – Что ж ты в такую проблему это возводишь? Ну, отнесись как к формальности, которая нужна, чтобы успокоить твоих родителей.
- Почему мы должны под кого-то подстраиваться? Почему ты должен делать то, что противоречит твоей природе?! – выпалила Катюша.
- Что противоречит моей природе? – изумился я. – Жить с любимой женщиной? То есть ты даже малейшего предположения не допускаешь, что я действительно этого хочу? Крест на мне ставишь? Или сама жить со мной не желаешь?..
- Не кричи, - попросила она беспомощно и снова спрятала лицо на моей груди. – И не дави на меня. Пожалуйста.
- Давить не буду, силу применю. На руках в загс унесу, - проворчал я. – Как Валерий Сергеевич советовал? Мешок на голову и через седло. Пойти, кстати, ему напомнить, что ли?.. Правда, он графином в меня запустит. Из-под наливки…
Катя фыркнула и вдруг произнесла, мастерски копируя мои интонации:
- «Ты хочешь, чтобы я, просыпаясь утром, видел каждый раз одну и ту же женщину?! Жданов, ты садист!»
- Это откуда? – растерялся я и тут же с ужасом начал припоминать, когда и при каких обстоятельствах данный спич был озвучен.
- Я не подслушивала. Просто вы так громко разговаривали с Андреем Палычем во время обеда в его кабинете…
- Так он на Вике женить меня собирался! Это мыслимо вообще?
- Рома, не лукавь. Ты говорил о женщинах в принципе. А тот день под «опиумным вином» напомнить? Твоим первым условием было – чтобы, не дай бог, жениться не пришлось. Это ты – такой, какой ты есть. Настоящий.
- Да почем ты знаешь? – я так рассердился, что даже за плечи ее легонько потряс. – Почем ты знаешь, какой я настоящий? Да я сам этого, может, толком еще не знаю! Но я чувствую, понимаешь, чувствую, что мне нужна ты, ты одна, дурочка ты такая!
- Сам дурачок! – дерзко ответила Катя и быстро прижалась губами к моим губам.
Она гениально, непревзойденно научилась затыкать мне рот.
Но в этот раз я был взведенным, как разбуженный в неурочный час Вельзевул. После долгого лихорадочного поцелуя, зажегшего все мои нервные окончания и буквально вскипятившего кровь, я яростно сказал:
- Ты разозлила меня, любимая. Это тебе даром не пройдет.
- Ты отправляешься за конем и мешком? – спросила она с веселым любопытством. – А верхом-то умеешь ездить? А то прискачет один конь, и ищи потом, за каким пригорком он тебя сбросил…
- Хорошо смеется тот, милая, кто смеется последним, - зловеще улыбнулся я и вылетел из ее комнаты.
Пересек прихожую, распахнул дверь в кухню. Там по-прежнему бурлило и клокотало, Пушкарев размахивал руками, азартно сцепившись в словесном поединке с Николаем, а Елена Александровна звенела пузырьком о кружку, отсчитывая сердечные капли.
- Извините, ради бога, - скрывая бушующий внутри лесной пожар, с глубокой задушевностью промолвил я. – Забыл сказать – до скорой встречи. До очень скорой. Я вам по-настоящему сочувствую, я признаю всё, в чем виноват, но вот одного факта изменить никак не могу – вы от меня не избавитесь.
Никто не нашелся, что мне ответить, и я направился к выходу из квартиры.
- Ром, такси, - растерянно окликнула меня Катюша.
- Мой конь, - громыхнул я, – ждет меня за углом!       

Дверью подъезда я грохнул от души. Подошел к лавочке, пнул как следует по деревяшке ботинком. Нащупал пачку сигарет в кармане. От желания что-нибудь расколотить тряслись пальцы, но я сдержался, только выругался полушепотом. Кончик сигареты занялся огоньком с третьей попытки.
Подъездная дверь опять грохнула – следом за мной на улицу выскочил Зорькин. Распаренный и всклокоченный, как из бани, в распахнутом пальто. Тоже бедолаге досталось, и вообще ни за что ни про что.
- Остываешь? – деловито осведомился он у меня. – Правильно, свежий воздух мозги прочищает. Не горюй, дядя Валера оклемается.
- Правда? Когда? – отрывисто поинтересовался я. – Через годик, через два?.. Театр абсурда какой-то!
- Да ладно, не бушуй, - примирительно сказал Николай. – Он хороший, добрый, просто зацикленный на Катьке. Всю жизнь с нее пылинки сдувает да правильные истины внушает. Всё ему кажется, что она маленькая, а вокруг одни похотливые козлы… Извини.
- Я сильно на похотливого козла похож? – мрачно задал я вопрос, в общем-то понимая, что он дурацкий.
- Ну, есть немного, - честно ответил Зорькин и нахально разулыбался. Но тут же поспешно добавил: - С другой стороны, ты же предложение сделал. А от похотливых козлов его фиг дождешься.
- Вот именно! – продолжил кипятиться я. – А такое ощущение, что я беременную девушку бросил. Пришел и заявил ее родителям: заберите, достала уже, липнет и липнет! Вот меня и приняли – соответственно!
- А че, Катька и правда беременная? – Коля вытаращил глаза.
- Да нет, я для примера… А лучше бы беременной была, - вырвалось у меня. – Вот тогда уже точно – путь только один! Не до философствований!
- Не, - поразмыслив, вздохнул Николай. – Тогда бы они думали, что ты просто как честный человек поступил. А им надо, чтобы ее любили-обожали…
- Незаметно, что я ее люблю? – рыкнул я свирепо. – Совсем незаметно?!
- Да заметно, заметно, - вздрогнул он от моей грозности. – Мне заметно. Думаю, и тете Лене тоже. А дядя Валера сейчас только одно видит – добрачное надругательство над непорочностью. Ну вот хоть кол теши ему, упрямцу! Это он еще не знает, что у Кати уже было с одним типом… Ой… - спохватился Коля и испуганно на меня зыркнул.
- Я в курсе, - жестко отозвался я. – Даже имел счастье лицезреть эту гниду.
- Да ты что? Дениса?! Где, когда?..
- В ресторане. Мы обедали с Катей, и тут он… с бутылкой шампанского, мать его. Ей-богу, убил бы, прямо этой бутылкой. Не знаю, как сдержался.
- Ну да, свинья он, - угрюмо согласился Зорькин и в недоумении пожал плечами. – Непонятно только, чего с шампанским полез. Наоборот, должен бы был свалить по-быстрому, на глаза не попадаться.
- Ну, тебе непонятно, зато мне понятно, - гневно усмехнулся я. – Такую девушку из-за кретинского спора потерял. Все локти себе изгрыз – по морде видно.
- Хочешь сказать, он ее любил?.. – пробормотал Коля озадаченно.
- Хочу сказать, что мне это по хрену, - рассердился я. – Пусть только помаячит еще перед ней. Пусть рискнет башкой.
- Ревнивый ты, - улыбнулся Николай и сел на лавочку.
Я признал эту истину кивком и сел рядом.
Мы сидели и почему-то таращились вверх, в черное небо. И молчали.
- Ко мне хоть не ревнуешь? – нарушил Зорькин затянувшуюся паузу.
- Да живи, покуда прилично себя ведешь, - разрешил я и потер виски подушечками пальцев. – Так, Коля. Всё это лирика, но надо что-то делать.
- Слушай… - в смущении промямлил он. – Ну, тут по-скорому точно не получится. Я-то дядю Валеру получше тебя знаю. Да и Катька расстроилась. Помириться им надо для начала друг с другом. Оттаять. Ты уж, это… зажмись как-то, не суйся пока, не береди раны. Потерпи.
- Не годится, - решительно отмел я. – Бред это в крайней степени, и не хочу я бреду потакать. Я, знаешь что… Я своим родителям позвоню.
- У тебя есть родители?.. – почему-то удивился Зорькин.
- Нет, блин! – насмешливо ответил я. – Из пены я возник, как бог морской! И сразу во взрослом состоянии! В смысле – в полной боевой готовности! Девки в испуге по всему берегу разбежались!
- Эээ… ну, в смысле, я же не знал, - Коля заёрзал на лавочке. – А они у тебя иногородние, да?
- В Ярославле живут.
- Ну, так близко совсем! Часто видитесь?
- Не очень. Бизнес там у них хлопотный, сеть ресторанов… - я отвечал машинально, а сам улыбался, выстраивая в сознании стратегию.
Мои родители! Надо знать моих родителей. Что ж я сразу-то не сообразил?..
Пока я размышлял, Зорькин ерзал рядом, тяжко вздыхая и не решаясь о чем-то заговорить. Наконец выдавил:
- Слушай… Что мне с Викой делать, а?..
- В смысле? – кое-как отвлекся я от своих дум.
- Ну… я хочу ее куда-нибудь пригласить. Как думаешь, уместно?
- Коля, определись с целями. Сейчас ты держишь Викторию в состоянии крайней заинтригованности, поскольку выступил в роли бескорыстного мецената. Как только ты пойдешь на сближение, как бескорыстный меценат рухнешь в ее глазах. Это не значит, что она тебе откажет куда-то пойти, но налет тайны испарится. И она станет думать, как тонко и изящно начать тебя доить, дразня туманными обещаниями и как можно дольше не подпуская к телу.
- Ну почему! – горестно проскулил Николай. – Почему ты исключаешь возможность, что она меня полюбит? Я что, урод? Бесперспективный кадр? Да у меня голова на плечах! У меня золотое будущее!
- Верно, - терпеливо согласился я. – Ты парень хоть куда. Но тобой, как выдающейся личностью, нельзя расплатиться в спортклубе, погасить счета за коммуналку и обновить гардероб. А для Вики это главное. Это настолько заполняет всё ее сознание, что на отношения с мужчинами она смотрит как на средство достижения материального благосостояния и по-иному смотреть не умеет. Мой тебе совет – не торопись брать своё. Потяни интригу. Организуй ей, например, годовой абонемент в самый крутой фитнес-центр Москвы. Положи ей на стол в ее отсутствие, вместе с цветами и со своей визиткой. И всё. И не надо выразительных взглядов в ее сторону, держись отстраненно.
- Да не умею я всех этих игр, - тоскливо произнес Коля. – И потом, если я всё время буду на расстоянии, как она узнает, какой я человек?
- Кажется, ты посчитал, что для счастья тебе достаточно доставлять ей радость милыми сюрпризами, - напомнил я.
- Ну да, - уныло подтвердил Николай. – Но что поделать. Я всё равно продолжаю мечтать о ней. Почему у тебя всё получается влет, сходу, а у меня – не получается? Разве ты ухаживал за Викой? Ну, прежде чем… - он угрюмо умолк.
- Нет, - со вздохом признался я.
- А за Катькой?.. Ну, тоже прежде чем…
- Нет, черт меня возьми.
- Вот видишь! А ведь это Пушкарева!
- У всего есть оборотная сторона медали, Коля. Зато теперь единственная девушка, чье доверие мне нужно, мне не доверяет.     

* * *

До дома я добрался на попутке к половине первого ночи. Но для моих родителей это еще не время отдыха, мы все хронические совы.
Несколько продолжительных гудков в трубке сменилось привычным:
- Кто обидел моего ребенка?.. Имена, явки, пароли, быстро! Приеду – порву.
…У мамули моей удивительно юный и певучий голос. Ей пятьдесят пять, а говорит, как задорная девчушка. Да и выглядит очень молодо для своих лет, и без особых усилий – природа, гены хорошие. Прелестная зеленоглазая шатенка, мужики до сих пор дохнут. Если бы не папино уникальное чувство юмора – сошел бы уже давно на нет от ревности.
- Твой ребенок, мам, сам кого хочешь обидит, - отозвался я. – И без всяких на то дурных помыслов. Невезучий я у тебя.
- Ты чего это заприбеднялся? – весело удивилась она. – Невезучий он у меня, ну как же! Баловень судьбы, весь в отца!
- Стереотип, - вздохнул я.
- На работе проблемы? – сразу деловито обеспокоилась мама.
- Нет. Ты сядь, - посоветовал я.
- Сижу, - тут же легко доложила она. – Одна на диване, смотрю концерт, ем персики. День был адский, а сна ни в одном глазу! Ну, так что случилось?
- Мам, я жениться собрался.
…Мертвая тишина в трубке. Я улыбнулся. Я так и знал.
- Так… - отрешенно проговорила наконец мамуля. – Она твой бизнес-партнер? Это стратегия такая? Взаимовыгодные условия?
- Нет.
- Хуже?.. Ты от нее зависишь?!
- Нет, мам.
- Беременная?
- Нет.
- Слушай, - рассердилась она. – Что за игры, я не понимаю!
- Никаких игр. Я просто ее люблю.
…Тишина не замедлила возобновиться. Еще более затяжная.
- Мам, ау, - позвал я.
- Что ты ее… прости? – спросила она глухо, как из глубокого колодца.
- Люблю, - отчетливо повторил я.
- Погоди, я за коньяком, - быстро проговорила мамуля. – Погоди, погоди. Где-то у меня был коньяк. Ага, вот он. Наливаю. Так. Давай с начала. У меня реально был кошмарный день. Общалась с оптовиками – непроходимые тупицы. Немудрено, что слуховые галлюцинации... Мне почудилось, что ты женишься.
- Я сказал – собрался.
- Собрался. Потому что ты ее…
- Люблю, - меня потряхивало от смеха. – Мам, ну приходи в себя уже. И закуси коньяк лимоном.
- А ты сам не пил? – поинтересовалась она с подозрением.
- Уже протрезвел.
- Ты… влюбился?..
- Да.
- Еще раз. Сын, ты влюбился?!
- Да, мама, да!
- Она модель? К вам наконец-то явилась самая сногсшибательная из всех сногсшибательных моделей, и ты решил, что сногсшибательнее уже не будет?
- Нет, она финансовый директор компании Зималетто.
- Эээ… дама в возрасте? Финансовый директор?.. Ты всё-таки попал на деньги? Признавайся!
- Мам, - я смеялся уже в открытую, - ей двадцать четыре года, и никуда я не попал. Ну, вот такая уникальная и талантливая девушка. Уже финансовый директор.
- М… москвичка? – пролепетала мама.
- Москвичка.
- И… из хорошей семьи?..
- О, из замечательной семьи военного.
- П… простая девушка, москвичка, из хорошей семьи, финансовый директор?..
- Именно так.
- Н… не крутится по подиумам, не использует тебя как денежный мешок?.. Может, она еще скромная?..
- Скромная и милая.
- Сон, - прошептала моя мамуля в трубку. – Это сон! Нет, я переработала. И твой отец, как назло, в бильярдной. Кто мне вызовет скорую?.. Так, погоди. Погоди! В чем подвох? В чем-то обязательно должен быть подвох, потому что я разговариваю со своим сыном! А он не может всего этого произносить! Вот того, что сейчас произносит! Я смотрю в окно, и там конца света не наблюдается. А значит, всё неправда!
- Светлана Алексеевна, - я старался унять хохот, – что ж вы такая трудная-то сегодня в плане умозаключений? Я люблю эту девушку. Я хочу на ней жениться.
- На простой девушке, москвичке, финансовом директоре, из хорошей семьи, скромной и милой?.. Не по залету, не по принуждению, не на спор, не для розыгрыша?..
- Сколько раз мне еще повторить, мам?
- Господи! – всхлипнула она потрясенно в трубку. – Господи, господи! Я должна позвонить твоему отцу. Я должна позвонить тете Соне! Еще Верке с Наташкой. Нет, мне надо в церковь! Меня услышал Господь! Он существует! Он снял с нас проклятье! А ведь я не верила. Даже когда свечки ставила, не верила! Так, думала, поставлю на всякий случай, хуже-то не будет… Но не верила! Потому что речь о моём сыне!
- Ну, про папу тоже все так думали, - напомнил я. – Но женился же на тебе.
- Сравнил! У него выбора не было! Я же собиралась уехать с тем моряком на Север, твой отец просто не мог этого допустить! Самолюбие!.. Погоди, или твоя тебе тоже моряком грозила?..
- Если бы моряком. Придушил бы я этого моряка и всё. Нет, проблема в том, что она мне не верит. А ее отец меня не желает видеть.
- Как?! – воскликнула мама возмущенно. – Почему?!
- Потому что речь о твоём сыне, мама. Ты сама только что назвала причину.
- Но ты же лучше всех на свете! – закричала она негодующе.
- Абсолютно с тобой согласен. Но все почти тридцать лет своей жизни я усердно доказывал обратное.
- Стоп, стоп. Твоя девушка не хочет за тебя выходить?
- Она опасается.
- Молодец! – возликовала мамуля. – Значит, умная девушка и порядочная, а не охотница за одним из самых завидных женихов Москвы. Ой, я ее уже обожаю!.. Так, сын, это нельзя пускать на самотек. Бог мне дал один шанс из миллиарда! Черт, раньше пятницы не получится. Но в пятницу мы с отцом у тебя! И даже не возражай!
…Я и не думал возражать, поскольку именно такого эффекта и добивался. Только счел своим долгом заметить:
- Мамуль, да неудобно вас беспокоить…
- С ума сошел! – немедленно взвилась она. – Беспокоить ему неудобно! Неудобно суп вилкой хлебать! Да я всю Москву на уши поставлю, если понадобится! Ты давай продержись эти несколько дней и не напортачь, не накосячь, ради бога!
- Да я уже. И напортачил, и накосячил.
- Больше не портачь! Сверх того, что уже натворил, шалопай! Поумерь темперамент, достойный сын своего отца! И жди нас в пятницу!
- Хорошо, - с удовлетворением улыбнулся я.
…Ну, вот как-то так, дорогие мои Пушкаревы. Придется вам принять стихию уровня торнадо под названием «семья Малиновских». И рад бы я вас пощадить, да вы мне сами выбора не оставляете.

0

14

5       

- Живой? – спросил я, заглянув следующим утром в президентский кабинет.
- Лучше бы умер, - мрачно ответил Жданов, глотая минералку.
- Ты что, еще потом добавил?
- Лучше бы добавил.
- Не томи. Что случилось?
- Встретил Изотову.
- Где?!
- Ну, «где», «где», - Андрей поморщился. – Шел пешком, домой не хотелось. По пути попался клуб. Зашел просто посидеть. А там Изотова. А я пьяный.
- Ой-ёй, - предугадал я дальнейшее развитие событий. – Пьяный, в растрепанных чувствах, сто лет секса не было. Гремучая смесь. Неужели к себе повез?
- Повез.
- Ну и что в этом такого ужасного? Или ты… не пугай. Не справился?..
- Лучше бы не справился.
- Палыч, - рассмеялся я, - а ты не мог бы повнятнее изложить суть проблемы?
- Тоска, - кратко определил он.
- Тоска от самого процесса?
- Тоска после процесса. Так погано мне еще в жизни не было. Малиновский, это что… всё?..
- В каком смысле – всё?
- Конец молодости?
Я сел в кресло и покатился со смеху.
- Ну, естественно, как Малиновскому не поржать. Во всём повод найдет, - вздохнул Андрей и снова припал к минералке.
- А как мне еще на твой «конец молодости» реагировать? Заплакать, что ли? Жданчик, тебя просто перестал удовлетворять неодухотворенный секс. Твоя жизнь осложнилась, зато наметились новые перспективы. Тебе надо найти свою женщину. Одну-единственную. О боже, я произношу эти слова?.. – сам себе поразился я. – Еще три месяца назад я бы дал в морду тому, кто приписал бы мне авторство подобного постулата.
- Свою женщину, говоришь? – мой друг прошил меня выразительным взглядом. – Одну-единственную, говоришь? А мне, знаешь, показалось, что я ее нашел. Но прискакал один обаятельный пройдоха и умыкнул ее у меня из-под носа. Не догадываешься, о ком это я?..
- Спорим, больше не поссоримся? – парировал я с веселым вызовом. – Не один ты считаешь, что я Кате не пара и что всё это – казус, ошибка, природная аномалия. Мне по фигу, кто и как это называет. Мне до высокой лампочки. До фонаря. До сиреневой звезды. Катя – моя.
- Извини, - устало улыбнулся Жданов. – Я ведь уже признал твою победу. Просто паршиво себя чувствую.
Дверь открылась, и в кабинет вплыла Клочкова. Вся из себя обиженная на этот немилосердный к ней свет. Красивым жестом кинула на стол лист бумаги.
- Что это? – осведомился Андрей.
- Заявление об увольнении, - процедила Вика.
- Неужели? – хмыкнул мой друг. – Нас постигло невиданное бедствие. На кого ж ты нас покидаешь?
- Это не моё заявление, - Викуся горестно надулась. – Пока не моё, но чую – я тоже долго здесь не протяну. Меня сживут со свету, ведь Киры не будет рядом, некому будет защитить.
- Заявление от Киры? – Жданов взял в руки лист, быстро пробежал глазами по строчкам. – Хм. С сегодняшнего дня?.. Что-то слишком резко.
- Она предупреждала, - напомнил я.
- Да, но неофициально, точные сроки не обговаривала. Вообще-то так не делается. Свистунов еще не во все тонкости Кириных дел посвящен. В конце концов, я имею полное право задержать ее на две недели. По Трудовому кодексу.
- Что-то мне подсказывает, что чихала она на Трудовой кодекс.
- Может, поговоришь с ней еще раз? – предложил Андрей. – Ты же гений дипломатии. Меня она точно слушать не станет, да и нет у меня моральных прав размахивать перед ней кодексом.
- Поговорю, - я пожал плечами. – Но случай почти безнадежный даже для моей гениальности.

Кира в своём кабинете выгребала мелочевку из ящиков и напевала песенку.
- Привет! – обрадовалась она мне. – Сама хотела к тебе зайти, позвать пообедать. А потом вспомнила, что ты теперь не тот вольный селезень, что был раньше. Куда скатился этот мир?.. Ром, шучу, я рада за тебя. Если ты счастлив, конечно. Ты счастлив?
- Счастлив, - кивнул я, улыбаясь. – На девяносто семь процентов.
- И что это за три процента, которые посмели омрачить твоё блаженство?
- Первый процент – упрямство моей девушки, второй – упрямство ее папы, третий – упрямство Киры Воропаевой, - перечислил я.
- Интересно, - фыркнула она. – Давай начнем с упрямства твоей девушки и ее папы. В чем оно выражается?
- Я, Кирочка, предложение сделал и получил в ответ что-то вроде: иди проспись, Малиновский, и впредь тяжелыми наркотиками не балуйся.
- Да ты что? – она сначала изумилась, потом расхохоталась. – Ну, это анекдот года.
- И не говори. Сам смеюсь и не могу остановиться.
- Тебя что, реально отвергли?
- Меня – нет. Только предложение.
- Может, это к лучшему? Зачем торопиться? Время всё расставит по местам, оно мудрое.
- Мудрое, - согласился я. – И да, всё всегда расставляет по местам. Но когда оно заканчивает это делать, оно уходит.
- Гениально, - задумчиво пробормотала она. – Значит, нельзя медлить? Надо жить здесь и сейчас?
- Я не Господь Бог. Просто слушаю интуицию. Давай перейдем к упрямству Киры Воропаевой, - мягко перевел я. – Ты всё-таки решила сбежать?
- Рома, у меня живот скоро начнет расти. Вариантов нет, - отрезала она. – На мою московскую квартиру нашелся покупатель, и с жильем на новом месте я определилась. Это потрясающее место! Жду не дождусь.
- Мда. Жестоко ты наказываешь Андрея.
- Я тебя умоляю! – Киру аж передернуло. – Даже не думала я его наказывать, наоборот – всей душой желаю ему счастья! Вот нисколько не лукавлю. Сегодня с утра Изотова к бывшим подружкам по подиуму забегала – стояла возле лифта, взахлеб рассказывала, что провела ночь со Ждановым. Так что я рада, что он не впал в депрессию, а всё у него привычно, обычно и на своих местах. Исключая меня, ну так невелика потеря.
- Ох, Кира, Кира, - я вздохнул. – И ведь вроде умная ты женщина. Неужели всерьез считаешь, что Изотова – это показатель того, что у Андрея всё благополучно? Да он сейчас более одинок, чем когда-либо.
- Очень трогательно, - голос Воропаевой похолодел, обрел созвучие с резкой по металлу. – Я бы обязательно пошла пожалела его, но увы, увы, я не мать Тереза.
- Разлюбила? – спросил я напрямик.
Она с грохотом задвинула ящик в стол и прострочила меня пулеметным взором. И насмешливо ответила:
- Почему же, люблю. Светлой, очищенной от собственничества любовью. Более того – премного ему благодарна! Он мне такой подарок сделал на прощание. Надеюсь, это будет девочка. А то вырастет еще один Андрей Жданов и вот так же разобьет кому-нибудь сердце.
- Девочки это тоже умеют, Кирюша. Сердца разбивать.
- Ром, ты меня на что уговаривать пришел? – Воропаева обнаруживала явные признаки близкой потери терпения. – Чтобы я осталась, чтобы побежала обрадовать Андрюшу насчет ребенка? Давай ты не будешь тратить ни своё время, ни мои нервы. Бес-по-лез-но.
…По ее лицу, по ее сверкающим металлинкой глазам я понял, что действительно бесполезно.
- Ладно, прости за попытку давления, - смирно повинился я. – Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь, и будешь счастливой.
- И тебе, Рома, бескрайнего счастья.

Хм. Я покинул кабинет Киры, весь из себя задумчивый, и действительно отправился на поиски своего «бескрайнего счастья», а именно – выяснить местонахождение моей стойкой девушки, бесценной моей мучительницы. Как-то напряженно и воинственно мы вчера с ней расстались, и я опасался непредсказуемых процессов в умной, но упрямой головке Екатерины Неуступчивой.
Апартаменты финансового директора пустовали, отсутствовали и Локтева с Пончевой. А время еще не обеденное. Дисциплина на грани фантастики.
Я вырулил к ресепшену и обнаружил за красным столом «вечного заместителя» - скучающего Федю. Значит, женсовет сгруппировался в одном месте, скорее всего в курилке, а туда мне ход закрыт. А может, отправились дружным коллективом куда-то за пределы здания.
Расшатанное воображение нарисовало зловещую для меня картину: Катюша моя намеревается податься в бега, поскольку, с одной стороны, рассорилась с папой, с другой – решительно не собирается со мной в загс. Пребывание между двумя огнями ей порядком осточертело, и вот она уже в аэропорту, у стойки контроля. Самолет готовится унести ее на белоснежных крыльях в какую-нибудь из продвинутых европейских стран, где умную и упрямую головку поджидают с нетерпением, распростертыми объятиями и зарплатой в евровалюте. Женсовет плачет и машет платочками, провожая подружку в путь к новым берегам.
Полноценно испугаться я не успел – затрезвонил в кармане мобильник. И звонила мне, о чудо, именно Катя.
- Ты где? – спросила она таинственно.
- Мотаюсь по офису, как леший по бурелому, и ищу тебя, - ответил я строго. – Поэтому встречный вопрос: где ты?
- Ромка, ты мне нужен! – сообщила Катюша с энтузиазмом.
- Слава богу, - обрадовался я. – От сердца отлегло, а я уже такого навоображал… Ты выйдешь за меня, милая?
- Ну перестань! Ты мне нужен для реального дела. И не только мне, но и моим подругам!
- Знаешь что, - рассердился я. – Я, как настоящий Новосельцев, не собираюсь жениться на твоих подругах.
- Да не надо ни на ком жениться, надо отвлечь Милко! Мы хотим украсть манекен.
- О господи, - пробормотал я. – Счастье моё, ты как-то совсем уж фатально уплываешь из-под контроля и скатываешься в уголовщину. Неужели и это – следствие моего на тебя влияния? Что же я, окаянный, наделал?
- Ромочка, подойди, пожалуйста, к мастерской! – ласково взмолилась она. – Мы всё тебе объясним!
- Ладно, но заметь – я чту Уголовный кодекс, это моя слабость.
…Вскоре я стоял у зеленых портьер «чертогов» маэстро и вникал в суть авантюры.
Оказывается, женсовет собирался праздновать день рождения Амуры. Был задуман сюрприз – нарядить манекен в одежды африканского вождя и посадить в кресло гадалки, подождав, когда она отлучится. А когда появится – включить диск с барабанным боем и окружить именинницу с криками и поздравлениями. Закавыка заключалась в одном – Вуканович сидел в мастерской безвылазно, и осуществить воровство манекена не представлялось возможным. В качестве потенциальных уголовниц, помимо Кати, выступали Локтева, Пончева и Тропинкина.
- Ольга Вячеславовна на больничном! – горестно растолковала мне Татьяна. – Она бы нам помогла! Роман Дмитрич, вы начальство, вас Милко послушает. Уведите его куда-нибудь минут на пять.
- Пожа-а-алуйста! – хором добавили Света и Маша.
А Катюша просто очень нежно мне улыбалась. У нее были веселые глаза с искорками, как у пятилетнего проказливого ребенка. На финансового директора Зималетто она сейчас была похожа примерно как Потапкин – на приму-балерину Большого театра.
Но вот бедовая моя душа – я от нее от любой был без ума.
- Дамы, - сурово произнес я, усилием воли не выпуская смех наружу, - делаю вывод, что вас накрыло массовое помешательство. Во-первых, манекен в мастерской – безголовый.
- У нас есть для головы тыква и шляпа! – быстро поведала Светлана.
- Во-вторых, манекен этот – женский. Какой африканский вождь?
- Будет незаметно под одеждой, что женский! – заверила Мария. – Это будет настоящий вождь по имени Дядюшка Сэм!
- В-третьих, - не сдавался я, - если Милко сейчас творит, его не уведет из святилища даже сирена, возвещающая о бомбежке здания.
- Сирена не уведет, а ты уведешь! – продемонстрировала Катя вдохновенную веру в мои способности.
- А что мне за это будет? – тут же решил я коварно воспользоваться своим «служебным положением».
- Всё! – легкомысленно пообещала она, но мигом спохватилась: - Ну, то есть не совсем всё…
- Время идет! – укоризненно поторопила нас Локтева. – Мы ничего не успеем приготовить!
- Ладно, дамы, - проворчал я. – Но учтите – в суде я заявлю, что на меня было оказано давление. И еще у меня условие: операцию будут осуществлять только двое – я и Катя. Остальные – кыш с глаз.
- Почему это? – воспротивилась Тропинкина.
- Потому что нечего тут светиться всем батальоном – это может вызвать подозрения. Живо растворитесь в толпе по одиночке!
Маша, Таня и Света нехотя подались восвояси, а мы с Катюшей затаились возле портьер.
- Милая, будешь носить мне передачи в камеру? – тихо спросил я, заглядывая в просвет между тканями.
- Какие передачи? Я же в соседней камере буду сидеть.
- Неужели данная затея того стоит?
- Амура обожает всякие эффектные штуки. А манекен мы потом вернем!
- Тоже с помощью меня?
- Об этом мы еще не думали.
- Потрясающе, - я привлек ее к себе ладонью за талию. – За риск от мероприятия Амура просто обязана нагадать тебе скорое бракосочетание.
- Ромка… - Катя тихонько рассмеялась, подышала мне в щеку и быстро в нее поцеловала. – Никогда не думала, что ты на этой теме зациклишься. Ты!
- Я тоже, счастье моё, не думал, что ты не в ладах с уголовным законодательством. Мы каждый день открываем друг друга с новых сторон. Разве это не здорово?.. Кстати. Я так и не спросил. Ты помирилась с отцом?
- Нет, не разговариваем, - она опечалилась. – В доме пахнет валерьянкой и тоской смертной. Но давай об этом потом. Пора начинать операцию.
- Операцию «Ы», - вздохнул я. – Чтобы никто не догадался. А если Милко решит, что я к нему клинья подбиваю, и вознамерится пылко на это откликнуться, ты меня ему отдашь с потрохами?
- Ни за что! – возмутилась Катя.
- Ну, хоть на этом спасибо.
               
- Ромио, - Вуканович отреагировал на моё появление кислой усмешкой, - задерни шторку с той стороны и испарись. Гений занят.
- Гений, - проникновенно промолвил я, - одолжи манекен. Ненадолго.
- Чего? – опешил маэстро.
- Очень надо. С меня – шелк и бархат от «Сати-Стайна» в будущем квартале.
…Вот такой я негодяй – с первых шагов открыл карты и похоронил интригу. Честность – мощная дама, против нее порой бессильны многоходовые комбинации. Уж мне ли, стратегу и тактику, об этом не знать.
- Шантажист! – воскликнул Милко. – Знаешь, с чем подкатить! Тогда не только шелк и бархат, но и крепдешин!
- Договорились.
- Ты меня пугаешь, Ромио. Зачем тебе манекен? Решил перейти на женщин из папье-маше? – маэстро захихикал. – Ну правильно, так безопаснее.
- Остроумно, - одобрил я и подхватил манекен. – Свою новую подружку верну после обеда в целости и сохранности. Не переживай, девочке понравится.
- Ох, Ромио, - Вуканович покачал головой. – Веселый ты парень, и из себя хоть куда. Один вопрос остаётся без ответа – почему гетеросексуал?
- Тоже иногда сожалею, Милко, - я обвел его выразительным взглядом и направился к выходу.
- Балабол! – крикнул гений мне в спину.

- Как?.. – пролепетала Катюша, увидев меня с манекеном. – Он сам тебе отдал?.. Он же даже иголку из своих владений не позволяет вынести!
- Моё непобедимое обаяние, - сказал я низким, бархатным голосом, - способно крушить города. А ты не ценишь, милая.
- Ценю! – просияла она и выхватила у меня трофей из рук. – Надо бежать готовить сюрприз!
- Стоять, - велел я. – А обещанная награда?
- Ты ничего конкретного не попросил!
- Для начала – поцелуй.
- Здесь? – Катя огляделась по сторонам. – Здесь люди ходят.
- Нет никого, - безжалостно возразил я и, поскольку закуток действительно был пуст, 
утянул мою божественную и расшалившуюся девочку в многослойный лабиринт портьер, прикрывающих вход в мастерскую.
Мы стали лихорадочно целоваться. При этом Катюша одной рукой продолжала удерживать манекен, и он оказался притиснутым к нам вплотную, как третий лишний между двумя сумасшедшими.
Правда, недолго. Под напором моих губ Катя ослабела. Целиком, вместе с руками. Манекен выскользнул и с грохотом обрушился на пол. Да не просто так. При падении он открыл часть пространства между портьерами.
- Так, - прозвучал голос Жданова.
Невесть когда и откуда взявшийся, он стоял, скрестив руки на груди, и взирал на грохнувшееся к его ногам «тело». – Что это такое?..
- Это Дядюшка Сэм, - бодро пояснил я, пряча за своей спиной Катюшу.
Андрей еще раз с мрачной обескураженностью оглядел «Дядюшку Сэма», лежащего выпуклой девичьей грудью вверх, и скупо распорядился:
- Малиновский, иди за мной.
Катя быстро сжала мою ладонь, прежде чем я от нее оторвался.

- Ну, прости… - начал я, когда мы дошли с другом до бара и уселись на табуреты.
- Что за дурдом, Роман? То ли детский сад, то ли пансионат для умственно отсталых!
- Не нагнетай. Женсовет резвился, а там, где резвятся, всегда мелькает моя физиономия.
- Лично я женсовет не видел. Я видел тебя, Катю и куклу! Сцену на троих!
- Тихо, тихо, Палыч…
- Я всё понимаю, - опять перебил он. – Я понимаю даже, когда в рабочее время в запертом кабинете. Но у входа в мастерскую, за шторкой?!
- Да мы просто целовались! – стойко держал я оборону. – Ну, извини! У меня трудный период. Моя девушка выясняет отношения со своим папой сложным путем – кто кого перемолчит! Вот я и жду. А это не моё любимое состояние. Это вообще не моё состояние!
- А что за конфликт? – хмуро спросил Жданов. – Из-за чего?
- Причина конфликта сидит перед тобой. Катин папа от меня в глубоком шоке. Его, как бы это поделикатнее выразиться… весьма удивило, что я не соблюдаю обет целомудрия, пока у меня в паспорте штамп не пропечатан. Штамп сам себе пропечатать я не могу, а Катя сопротивляется, и бороться с ее упрямством – всё равно что бросаться лбом на двери противоядерного бункера. Тупик, однако!
- Ясно, - Андрей усмехнулся и немного смягчился. Сменил тему: - Как с Кирой поговорил?
- Миссия провалена, - признался я. – Она увольняется и ни на день задерживаться не собирается.
- Как-то мне не по себе, - произнес он вдруг, и я даже вздрогнул от его тона.
…Палыч, Палыч, неужели ты что-то чувствуешь? Неужели в твоём обросшем потерями бытии произошло болезненное обострение интуиции? Мне жаль тебя, дружище, и как ни крути, а вину перед тобой я ощущаю. Чем черт не шутит – возможно, я вмешался в судьбу, поспорил с самим провидением? Но что я могу сделать?.. Чем помочь?..
- Андрюх, - осторожно сказал я. – Ну, поговори ты сам с Кирой. Вы же не чужие люди.
- Да, пожалуй, - неожиданно легко согласился он. – По крайней мере, надо узнать, какие у нее дальнейшие планы, чем собирается заниматься. Но есть проблема – ни слушать меня, ни отвечать мне она, скорее всего, не станет.   
- А ты попробуй. Попытка не пытка.
- Поедешь со мной? – Жданов устремил на меня острый взор.
- Куда? – насторожился я.
- К Кире. Вечером. Я у нее некоторые вещи еще не забрал – вот и повод.
- Не-не, Жданчик. Я-то зачем нужен? Ни к селу, ни к городу.
- Наоборот, Ром. Тебя она не выставит. А если я явлюсь один – кинет вещи и дверью хлопнет перед носом. Ну, пожалуйста.
- Без ножа режешь, - вздохнул я. – Ладно, уболтал.
А про себя подумал: черт, черт, черт. Тревожные предчувствия.

…Трюк с Дядюшкой Сэмом прошел на ура, и восторженная Амура пригласила подруг продолжить празднование после работы в модном клубе «Единорог».
Я зашел к Кате в кабинет, когда она поправляла возле зеркала волосы. Обнял сзади, поцеловал в шею и голосом ревнивого самодура заявил:
- Никуда ты не пойдешь. Никаких мотаний по клубам без меня. Еще чего не хватало!
- Что?.. – в караульном изумлении выдохнула она.
Я не выдержал – рассмеялся и сдал себя с потрохами:
- Шучу. Отдыхай, развлекайся. Мне надо с Андреем смотаться по одному делу, а потом я за тобой заеду.
- Да зачем? Я и сама доберусь.
- Девушка, - я страдальчески поморщился, - у вас бойфренд есть. Официальный. Что ж вы никак к этому не привыкнете и ведете себя, как председатель общества «Синие чулки Москвы и Московской области»?.. В общем, я заеду.
Катя хихикала над «Синими чулками», а я развернул ее к себе лицом, жадно ловя ее смех, дыхание, искры вишневых глаз, таких сейчас шальных, а умеющих быть самыми серьезными на свете.
…Я уже перестал поражаться, почему это стряслось со мной и почему при этом земной шар неизменно продолжает вращаться. Вопросы отпали неразрешенными и потеряли значение. Какая разница. Есть факт – я в глубоком омуте и выбираться оттуда не желаю.
- Если кто-то будет приставать, - сказал я строго, - говори, что твой парень каратист, псих, у него три ходки за нанесение увечий и крепкие связи в криминальных кругах. Окей?
Катюша задумалась и вынесла встречное предложение:
- Лучше я скажу, что у меня нет парня, а есть девушка. Это так современно и сразу снимет ко мне все вопросы.
Пропадая от хохота, я прижал к себе смелую фантазерку и потрясенно произнес:
- Счастье для Валерия Сергеевича, что он еще не до конца осведомлен об обширности кругозора своей дочери. Кстати, Кать. С папой надо мириться.
- Я подумаю об этом, - устало прошептала она.
…Думай, сокровище моё, думай. Желательно до пятницы. А то в пятницу прибудет боевой десант из Ярославля, и тогда… ой-ёй-ёй.     

* * *

Киры дома не оказалось. На звонки последовал один-единственный ответ – равнодушная тишина.
- Я не понял, ты не предупредил, что ли? – удивился я.
- Нет, - вздохнул Жданов. – Решил не давать шанса придумать причину для отказа.
- Ну поздравляю, в результате визит удался.
- Вышла, наверное, ненадолго, - уверенно заявил он и достал из кармана ключ. – Ничего, подождем.
- Ни фига себе, - я присвистнул. – Ты еще и ключи не сдал?
- Один сдал, второй, запасной, остался.
- Неосторожно со стороны Кирюши. Странно, что всех возможностей несанкционированно к ней проникнуть она тебя не лишила.
- Да забыла она наверняка про этот второй ключ.
Мы вошли в квартиру. Светлую, тщательно прибранную, но какую-то поблеклую. В центре – две дорожные сумки на колесиках. На широком ложе, заправленном сиреневым атласным покрывалом, – стопки каких-то бумаг, пачки фотографий.
Грустное зрелище, как любой финал чьей-то истории.
- То ли я себя взломщиком чувствую, - проворчал я, - то ли участником поминок.
Андрей как застыл возле сумок, так с места и не сдвинулся. Спросил:
- Это что такое?
- Сумки, - я опять ощутил тревогу и не придумал ничего лучшего, чем прикинуться болваном.
- Вижу, что не авоськи. Куда она собралась?
- Откуда мне знать. Может, съездить отдохнуть решила.
- И ничего тебе не сказала за время беседы?
- А должна была?
Жданов не отозвался. Сел на кровать, взял в руки стопку снимков, стал медленно их перебирать.
Я плюхнулся в кресло.
- Вся наша жизнь, - он потряс фотографиями. – Выбросить надумала? Четыре года – на помойку?
- Неуместный пафос, - хладнокровно ответствовал я. – Развесить по стенам свидетельства былых счастливых времен и рыдать, на них глядя, – тоже стрёмный выбор.
- Зачем по стенам? Просто сохранить. Не выбрасывают же люди школьные, студенческие альбомы, хотя нет прежнего общения и все давно куда-то канули.
- Некорректное сравнение. Это не былое студенческое братство. Ты Кирины надежды похоронил. Прости.
- За что простить? Твоей вины нет. Я сам принимал решение.
Гордый и справедливый мой друг огляделся по сторонам. Будто искал что-то и не находил. А я чувствовал себя всё неуютнее.
- Слушай, Палыч, с чего ты взял, что она скоро придет? Может, в гостях где, в театре, в ресторане ужинает. А мы ее тут ждем, как кретины.
- Я ей позвоню и выясню.
Он набрал номер, и тут же понеслись переливчатые звуки с трюмо. Там лежала Кирина бархатная сумочка, расшитая бисером. Андрей взял ее, вытряхнул на кровать. Вместе с мелочевкой оттуда выпал и мобильник.
- Еще и без телефона ушла, - встревожился мой друг. – Куда она могла пойти без телефона?.. Да и без сумки?..
Я не успел выдвинуть никакое предположение – из-под пудреницы Жданов достал вчетверо сложенную бумажку и развернул ее. Вглядывался в какие-то буквы, чернел и заострялся лицом.
«…!» – родилось во мне нечто исчерпывающе нецензурное. Моя хваленая, мать ее, интуиция.
- «Воропаева К.Ю., - сипло прочел Андрей. – Ультразвуковое исследование плода».
- Палыч…
- Что это за чертовщина? – перебил он яростно.
- Палыч, сядь.
- То есть ты даже не прикидываешься, что не знал?!
- Так, сядь, я сказал, вдохни и выдохни! – повысив голос, распорядился я.
- Я сначала придушу тебя, Малиновский, - тихо и убийственно проговорил Жданов, и ходящие ходуном его пальцы не удержали, выронили медицинский бланк. – А потом сяду. Причем по фиг, что сяду сразу в тюрьму.
…Хлопнула входная дверь, и появилась Кира.
Она меня опять поразила видом – легкая, летящая, в струящемся и свободном брючном костюме белого цвета. Волосы завиты в крупные кольца и перехвачены такой же белой лентой.
- Мать честная, - при созерцании незваных гостей глаза Воропаевой похолодели и при этом повеселели, а на губах угнездилась насмешливая улыбка. – Это что, кража со взломом?.. Ах, ключ, - она хлопнула себя по лбу. – Запасной ключ!.. Ну правильно, еще же целый пакет твоего барахла остался, Жданов. Сейчас принесу.
Она крутанулась на каблучках и устремилась в завешанную шторкой нишу.
Мы с Андреем стояли неподвижно, как два столба на пустынном шоссе. Мой друг пребывал в болевом, омертвляющем шоке – это чувствовалось на энергетическом уровне. Я одновременно клеймил себя за неизменный талант оказываться в вопиюще идиотском положении и думал, как всю эту очередную хренотень разруливать.
- А я у соседки была, - оживленно заговорила Кира, нарисовавшись с пакетом в руках. – Подарила ей свой цветок, она давно такой хотела. Он как раз стрелочку выпустил. Ну, мы еще поболтали немного. Вы тут не скучали, мальчики? Могли бы и бутылочку откупорить, зря застеснялись. А чего стоите, как швабры проглотили?..
- Так парализовало от твоей красоты, - жизнерадостно заверил я, поскольку надо было хоть что-то произнести. – И чую я, Кирюша, ослепительная, что мне пора. Всей кожей чую – пора мне сваливать отсюда очень-очень быстро.
- Почему это? – весело удивилась она. – Как раз тебя, Рома, я очень рада видеть. А вот этот манекен с лицом убийцы, - кивнула в сторону бывшего жениха, - меня напрягает. На вампира похож, которому крови недодали. Что, склад с новой коллекцией Зималетто сгорел?..
- Хуже, - сознался я. – Произошел случайный, незапланированный досмотр твоей сумочки.
- Что? – всё еще ничего не понимая, веселилась Воропаева. – Так это всё-таки кража? Вы искали мелочь на метро? Неужели реально так плохи дела в компании?..
Она осеклась. Бросила быстрый взгляд на кровать с распотрошенной сумкой. Потом на пол, куда улетел медицинский бланк. Гневно сдвинула брови, закусила губу.
- Я пошел! – радостно объявил я и сделал шаг к выходу.
- Стоять! – сквозь зубы приказала Кира, перегородив мне путь. – Один ты отсюда не уйдешь. Только с ним!
- Кира, прекрати, - прорезался, как сквозь ржавый и едва стронувшийся механизм, голос Жданова.
- Кир, ну правда… - начал я, но она с отчаянием перебила:
- Предатель!
- Да ничего я ему не говорил! И сумку твою не трогал! – разозлился я. – Откуда мне было знать! Меня сюда на аркане притащили! Нашли пацана для битья, оба! Как дети малые! У меня такое ощущение, что этот мир вообще удобно устроился – у всех всегда и во всём Малиновский виноват!
- Прости, - Воропаева на удивление быстро взяла себя в руки. – Стой здесь, никуда не уходи, сейчас уйдете оба. Андрей, - она обернулась к нему, вновь засияв идеальной улыбкой. – Расслабься. Это не твой ребенок.
- О боже, - тихонько вздохнул я.
- Попрошу без дурацких реплик, - рыкнула она в мою сторону и снова обратилась к Жданову: – Андрюша, не переживай, ты не у дел. У меня новая жизнь, новый мужчина, я от него беременна и собираюсь сменить место жительства. Кстати, завтра утром у меня самолет. Жаль, конечно, что Катя тебя отвергла, Ромку предпочла. Но ты знаешь, я думаю, она правильно поступила. Я б теперь тоже Ромку выбрала. А что! А он веселее тебя. И не клянется в любви и верности, если ни того, ни другого хранить не способен. И не обещает обвенчаться с одной девушкой, только что выбравшись из постели другой. Так что, мальчики, счастлива была вас повидать, тысячу вам поцелуев и нежных слов. Быстро подхватились, пакет со шмотками в зубы – и вон отсюда!
Закончив маленькую пламенную речь, Кира взмахом руки выразительно указала на дверь.
Жданов медленно провел ладонью по лицу и обвалился на кровать.
- У меня будет ребенок, - сказал он и с силой зажмурился. В нем сквозило что-то предынфарктное.
Воропаева растерянно моргнула.
Я вздохнул и посочувствовал:
- Кирюш, отличный монолог, прочла убедительно. Но Жданов со Станиславским всё равно не поверили, вот заразы.
- Да мне всё равно, - встрепенулась она. – Я устала, у меня завтра рейс. Оставьте меня в покое!
- Кир, - я сверкнул оптимистичной улыбкой. – А давай так: ты меня побьешь вон той бронзовой образиной, а с Палычем - поговоришь. Каждый получит своё, и никому не будет обидно.
- За что мне тебя бить?
- Да ни за что, просто должность у меня такая, – гордо напомнил я. – Бери образину – и колошмать от души. Ну полегчает, гарантирую!
- Малиновский, - решительно произнес Андрей. – А ну исчезни.
- Ну, наконец-то, - возликовал я и опять устремился к двери. И вновь был остановлен Кириным пламенным, металлическим и грозным:
- Роман, ты не слиняешь отсюда без своего друга, ты понял? Хочешь моего нервного срыва? А ты забыл, что я беременна и мне нервничать противопоказано?
- Запрещенный приём! – возмутился я, но вынужденно замер, не достигнув спасительного выхода.
- Кира, - Жданов поднялся, - ты ведешь себя как дитя. Давай успокоимся и отпустим Романа. Это наше с тобой дело!
- Нет, Андрей, - неожиданно мягко возразила она. – Это прежде всего – моя квартира, и я тут решаю, кому уходить, кому оставаться. Это моя жизнь, которую ты сам отрезал от своей жизни. И это моё тело, которое только мне теперь и принадлежит. Я знаю всё, что ты мне скажешь. Что ребенок не виноват в нашем расставании, что это общая ответственность, что надо договариваться о совместной опеке – бла-бла-бла, вся эта правильная тоска. Я знаю все эти тягомотные и принятые в таких ситуациях фразы, и меня от них тошнит хуже, чем при токсикозе. Поверь – я не упрямлюсь ради упрямства, не мщу, не желаю тебе зла! Ты можешь настоять на своём – у тебя есть все для этого права. Но я прошу тебя… если хочешь, я тебя заклинаю – не поступай так со мной. Не надо этой мутной мелодрамы. Ради того хорошего, что было. Оставь меня, пожалуйста. Я ведь всё пережила. Я пережила то, что ты избавился от меня, как от тянущей ноши, даже не убедившись, отвечает ли тебе взаимностью твоя новая возлюбленная. Я пережила это состояние выброшенной тряпки и осознание, что ты спал со мной по инерции и собирался жить со мной по инерции – обманывая и изменяя, если бы не влюбился. Ну, будет у тебя своя жизнь, будут дети. А этого, случайного… я тебя прошу… оставь мне. Я прошу, прошу, прошу!
…Изумленный, я уже и рыпаться к двери перестал и вообще забыл, как двигаться. А Кира опять совершила что-то невероятное – подошла к Андрею вплотную, взяла его тяжелую ладонь и поцеловала ее. Она была удивительно красивой в белоснежном одеянии, как птица, искупавшаяся в пруду и вернувшая сияние перьям.
- Пожалуйста, - повторила она и смиренно, покаянно улыбнулась. – Ради «Чижика-пыжика». Помнишь?..
Жданов не ответил. У него было каменное лицо и черные, вместо карих, глаза. Он тоже напоминал птицу, только противоположного окраса. И тоже поцеловал ладонь бывшей невесты. Медленно. Невесомо. Несколько раз. С осторожностью человека, боящегося обременить запоздалой близостью.
Пространство комнаты было густо наполнено горечью утраты.
Про «Чижика-пыжика» я ничего не понял, только знал, что это такой веселый пернатый, который «на Фонтанке водку пил». Наверное, он был связан с чем-то далеким и счастливым. С тем, что смыто безжалостной волной целой череды ошибок.
Я наконец отмер и попятился к выходу, боясь излишне громко вдохнуть-выдохнуть. Выскользнул из квартиры, бесшумно прикрыл за собой дверь. Кажется, никто этого не заметил.   

…Господи, подумал я, заводя машину. Дальше мысли не шли. Я просто был потрясен. Перед глазами так и стояла картина – Кира и Андрей, застывшие рядом. И эти холодные, замедленные прикосновения губ к ладоням. И погибший «Чижик-пыжик». И тишина.
…Я ехал по вечерней, всё еще пробочной Москве и не мог преодолеть оцепенение. Как в коконе каком-то пребывал.
Чертова жизнь, глупые люди. Не умеют хранить, разбрасывают самое дорогое, а потом удивляются, почему вокруг только удушающая пустота.
К клубу «Единорог» я подкатил всё тем же под завязку загруженным и спохватился – не хватало еще Катюше настроение испортить.
…Малиновский, верни легкость выражения на морду, а то с непривычки тебя испугаются.
«Единорог» был моден в определенных московских кругах – немного странный выбор для «ромашкового» женсовета.
Я вошел в просторное, грохочущее, щедро залитое цветомузыкой помещение и стал скользить взглядом по столикам, отыскивая знакомые лица. Сходу никого не углядел и двинулся дальше, вглубь, обогнув один, второй, третий стол.
И тут на меня кто-то налетел сзади и повис, ухватившись за шею. А потом быстро и шаловливо закрыл ладонями мне глаза, предлагая угадать – кто же это.
Твердо я знал только одно – это не Катя. В жизни она на меня вот так не запрыгнет, как бы я об этом, может, страстно ни мечтал.
Поэтому я настойчиво, хотя и мягко, без грубости, отлепил от своего лица чьи-то пальцы и обернулся, отвергнув игру.
О боже правый. Эмилия. Та самая «ночная бригантина». Полторы наши бурные ночи, пока ее муж нас едва не застукал.
- Ромочка, - она пронзила меня своими черными глазами-океанами, - ты загнал меня в игнор?.. Мне там не нравится. Мне там вообще не место! Неужели ты еще не понял?..
…Я не успел ничего ответить. Да ей-богу, я даже рот не успел открыть! Всё потому, что Эмми по профессии стриптизерша. Она умеет быть дьявольски гибкой, внезапной и стремительной. Вот и сейчас даже мига не прошло, как она повторила свой трюк. Только запрыгнула на меня уже не со спины, а сбоку. И цепко обхватила меня длинными стройными ногами, будто я – шест на подиуме, ее привычный атрибут, и на мне можно так же вольно выделывать акробатические трюки.
- Обожаю тебя, зверь! – проворковала она томно.
…И у меня опять не образовалось времени. Чтобы, во-первых, вежливо и решительно пантеру с себя снять. А во-вторых, запретить называть себя зверем – ей и заодно всем прочим.
- Ромааан Дмииитрич! – раздался совсем рядом, справа, голос Тропинкиной, которая почему-то усиленно налегала на растяжку гласных звуков. – Смотрите, люди, кто пришел – Ромааан Дмииитрич! Кать, смотри!..
…Вот ведь зараза. Еще одна. Ну, обязательно надо было обратить на «прелестную картину» Катино внимание. И именно Машке, разумеется!.. Ох, ревность и зависть, а также уязвленное самолюбие – страшные гидры.
Женсовет уютно восседал за круглым столиком за бокалами и рюмками. Почти в полном составе, исключая приболевшую Ольгу Вячеславовну.
Катюша моя перекинула хвостик из струящихся волос себе на грудь и почему-то была чуть-чуть очаровательно растрепана. И с личиком подрумянившегося персика. А еще она зачем-то сняла очки, и как-то неспешно и плавно поднимались-опускались ее ресницы. Как в таинственном замедленном кино. И вишенки поблескивали, как космические альфы и омеги.
- Я вижу, - ответила она Маше весело. – Это Рома. Это мой парень!
- Ты очки-то на нос верни! – покатилась Тропинкина. – Твоего парня другая подруга оседлала!
- Я вижу, вижу! – буквально расцвела моя ненаглядная и ласково разулыбалась. – Так это же естественно!
Яростный и обескураженный, но внешне невозмутимый, я довольно резко стряхнул с себя Эмилию.
- Эмми, в себя приди, - строго проговорил я. – Вон моя девушка!
- Ну и что? – искренне изумилась пантера, обняв меня рукой за шею и проведя по ней ноготком. – Меньше чем с двумя одновременно я тебя вообще не припоминаю! А про твои отжиги в «Аквамарине» по Москве легенды ходят! Ромочка, несравненный, у тебя повсюду девицы, но это не повод со мной как следует не поздороваться.
- Э, дамочка! - полезла, как всегда, в бой моя верная помощница Кривенцова, грозно сдвинув брови в сторону стриптизерши. – Коней своих вороных притормози! Это реально – девушка Романа, самая настоящая!.. Э… то есть Романа Дмитрича. Простите, Роман Дмитрич!
И приобняла Катюшу, будто давала ей своё покровительство и защиту от злобных разлучниц всего мира.
Я мысленно пообещал Шурочке внеочередную квартальную премию и отпуск в теплое время года.
А Катя мило посмеивалась, подперев щеку ладошкой.
- Погодите, - озадаченно пробормотала Эмилия. – В каком смысле – настоящая девушка?.. В смысле – «мальчик с девочкой дружил, мальчик дружбой дорожил»?.. В таком, что ли?! Да хорош меня разводить!
- Эмми, - я подарил пантере лучезарную улыбку проголодавшегося людоеда, - разводят кретинов в лохотроне, а ты у нас вроде как безмозглостью не отличаешься. Пальчики свои от меня отцепи. А то зарычу.
- Рома, зачем ты так грубо? – ужаснулась Катя. – Эмми, он погорячился, он не со зла. Идите за наш столик, выпейте с нами. Мы добрые, честное слово!
- Ой, не могу, - Мария чуть под стол не скатилась. – Катька, я с тебя балдею! Твоему мужчине при тебе на шею вешаются, а ты потом эту вешалку вместе выпить зовешь. Офигеть! Может, ты вообще его гаремом руководить будешь? На должности матушки-настоятельницы?..
Вот ведь язва – вспыхнуло во мне пожаром, но сказать я опять ничего не успел – Катюша опередила.
- Руководить женским коллективом, - заявила она, подняв торжественно указательный палец, - очень почетно и безумно интересно! Они у меня все по струнке ходить будут. Ни одна без очереди в спальню к султану не прорвется. Только строго по разнарядке!
…Тут я стал хохотать. Ну просто как ненормальный.
- Кать, - сказал я, приблизившись и склонившись к ней. – Выходи за меня замуж. Умоляю.
Все вокруг застыли.
- Ты и правда зовешь меня руководить гаремом? – спросила Катюша радостно, подняв на меня чуть-чуть хмельные глаза.
- Да на фиг он нам сдался, этот гарем? Отправим его в Саудовскую Аравию чартерным рейсом.
- Почему в Саудовскую Аравию? – от растерянности задала самый идиотский на свете вопрос так и болтающаяся возле столика Эмилия.
- Можно в Арабские Эмираты, - живо предложила скорая на креатив моя девочка. – Говорят, в Дубае такой потрясающий парк цветов!
- Иди сюда, - я потянул ее на себя, поднял и утопил в объятиях. И стал осыпать поцелуями.
Было всё равно, что мы в толпе. Было вообще всё равно – всё, кроме Кати.
- Текила, - пожаловалась она мне на ухо, - такая крепкая.
- Еще бы. Термоядерный напиток.
- Отвезешь меня домой?
- Конечно. А ты женой моей будешь?
- Лучше возьми меня руководительницей гарема. Я и финансы буду вести. Чтоб всем бриллиантов досталось поровну. Я не подведу, - пообещала Катя жалобно и потерлась носом о мою щеку.
…Я только смеялся в бессилии и думал о том, как же мне оторваться, отклеиться от нее хоть на секунду, чтобы двинуться вместе к выходу из клуба.
А еще я подумал, что не потеряю ее, не отдам, не выпущу, и мы не застынем друг возле друга мертвыми скульптурами, пытаясь согреться прикосновениями холодных губ к таким же холодным ладоням. Никогда. Никогда.

0

15

6

Пятница.
Каким-то образом в моей голове, наполненной не слишком глубокими и в некоторых областях достаточно обрывочными знаниями, сохранилось, что этому дню покровительствует Венера и что он символизирует Женщину, Любовь и Красоту.
У меня скептичное отношение к астрологии и всевозможным символам и приметам. Но сегодня я готов был поверить в то, что сурок предсказывает весну, что если предъявишь растущей луне купюру – станешь миллионером и что если дорогу перебежит заяц и ты не прочитаешь «Отче наш», то тебе каюк.
Я ехал на работу и одержимо присматривался к знакам.
Девушка пересекает тротуар с угрюмым бультерьером на поводке и оглядывается у светофора на мою машину – это что-то зловещее?..
Парень на ходу достает из кармана сигареты и роняет перчатку – это к потере?..
Хмурый мужичок у афишной тумбы клеит плакат с рекламой какого-то эпатажного концерта под названием «Поцелуй черной мамбы» - это, надо понимать, полный трындец?..
В конце концов я дико на себя разозлился и приказал распоясавшемуся воображению прекратить паниковать.
Ну да, сегодня приезжают мои родители, и я не сказал об этом Кате. Не предупредил.
Ну да, я смутно представляю характер этой встречи и совсем не представляю ее итога.
Ну да, я совершил самоуправство, я нервничаю, и меня постыдно потряхивает перед неизвестностью.
Ну и ладно. Надо привычно настроиться на позитив и сконцентрироваться на том, что пятница – это символ Женщины, Любви и Красоты.
Сейчас я успокоюсь и разгляжу совсем другие, добрые знаки.
Вот приеду в Зималетто – и там меня встретит что-то хорошее, мирное и светлое. И на меня тут же снизойдет лучистая благодать.

В ожидании лучистой благодати я вошел в лифт и вышел из него на офисном этаже.
И первое, что увидел, - сцену из мексиканского триллера с помесью индийского боевика.
Виктория Клочкова лупила Николая Зорькина.
Букетом цветов.
По голове.
Делала она это с таким вдохновением и самозабвением, которым позавидовала бы группа воинствующих сектантов-фанатиков.
Цветы были простенькими, цыплячьего цвета, с мелкими лепестками. Они усыпали волосы несчастного Коли подобно диковинным хлопьям из сказочной страны нетающих желтых снегов.
- Что вам надо? – кричала Вика дрожащим, пронзительным голосом. – Что вам от меня надо?! Это что, новая забава для богатеньких буратин – издеваться над человеком, попавшим в трудное положение?.. Всё про меня знаете, да? Всё обо мне вычислили?.. Зачем?! С какой целью?! Кто вы такой?! Что замышляете?! Может, вы втайне занимаетесь работорговлей?.. Работаете на крупного турецкого сутенера?!
Застывший у ресепшена женсовет с открытыми ртами стоял на собственных нижних челюстях.
Привлеченные шумом сотрудники подтягивались к эпицентру событий, шепотом спрашивая друг у друга, что стряслось.
И только Зорькин внимал агрессивным выпадам в свою сторону с такой блаженной физиономией, словно его не хлестали букетом, а покрывали жаркими поцелуями.
- Вика, замри! – отчетливо скомандовал я. – Смирно. Руки по швам. Задержи дыхание. Сосчитай до пятидесяти. Хотя это сложно для тебя... Сосчитай до десяти.
- И ты тоже – сволочь! – выпалила она мне, всё-таки значительно умерив децибелы. – Но ты хотя бы сволочь понятная! А этот… этот…
Клочкова всхлипнула, отшвырнула от себя огрызок букета и умчалась прочь.
- Дамы и господа, - с улыбкой обратился я к собравшейся публике, - шоу закончилось. Предлагаю всем разойтись по рабочим местам.
Народ нехотя стал рассасываться, продолжая возбужденно перешептываться. Я отодрал Николая от точки, на которой он застыл, принимая удары с мужеством плененного диверсанта, и повлек его к бару.
- Садись, - мрачно велел я, подтолкнув Зорькина к табурету. И попросил бармена: - Газировку «Буратино» ему, пожалуйста. Холодную!
- Чего это – «Буратино»? – обиделся поверженный рыцарь. – Я могу и виски глотнуть.
- Потому что, Коля, твоя дама сердца тебе только что к «богатеньким буратинам» причислила. А виски ты будешь глотать тогда, когда эта же самая дама кинется к тебе на шею с воплем «Любимый!».
- Она не кинется, - скорбно признал Николай и стал покорно пить газировку. И тут же тихо и восторженно констатировал: - Сколько в ней темперамента. Сколько огня!..
- Объясни мне природу этого «огня», который от тебя чуть головешки не оставил. Что ты натворил, что вверг Викусю в такую ярость?
- Мобильник ей подарил.
- Мобильник?.. – озадачился я.
- Ага. Я услышал, как она жаловалась господину Вукановичу, что осталась без телефона. Вот и подарил. Положил ей на стол, как ты советовал, вместе с визиткой и букетом. На розы мне, правда, не хватило, все деньги ушли на сотовый. Купил цветы попроще. Но покинуть здание не успел – Вика меня догнала и…
- …и выразила нежную благодарность, - со вздохом закончил я. – Как старший товарищ, вынужден честно посоветовать тебе прекратить эксперименты.
- Почему?
- Потому что опасаюсь за твоё здоровье. А если в следующий раз она возьмет в руки более тяжеловесное оружие, чем букет?.. Викино недоумение по поводу твоего странного поведения ползет к опасной черте. Оно тебе надо? Я же тебе сразу сказал – цели пробудить ее душу ты не достигнешь, поскольку нельзя пробудить то, чего нет. А если согласен на цель заполучения тела в постель – то можешь переходить к традиционным мужским подкатам. С условием: ты будешь отдавать себе отчет, что отныне ты – дойный бык черно-пестрой породы, и это наряду с финансовым директором Никамоды твоя официальная должность.
…Зорькин вздернул голову, поджал губы и стал похож на забавного фавна, пронизанного лирикой и печалью.
- Я считаю, никому нельзя отказывать в наличии души! – заявил он пафосно, но проникновенно. – Ты-то сам давно эту субстанцию у себя обнаружил? Тоже, поди, демонстрировал полное ее отсутствие?..
Хм, я абсолютно не нашелся, что ответить этому усыпанному желтыми лепестками доморощенному философу. Воспользовавшись моей заминкой, Коля допил газировку, гордо за нее расплатился последними мятыми десятками и пошел к лифту.

В приемной президента Клочкова, шмыгая носом, подкрашивала тушью ресницы. Новенький телефон – виновник случившихся возле ресепшена боев без правил – лежал перед ней, посверкивая гладким корпусом.
- Отличное выступление, Викуля, - похвалил я. – Все великие и уже усопшие трагедийные актрисы мира перевернулись в своих гробах.
- Иди к черту, - ответила она ледяным тоном.
- Да я-то пойду. А вот ты почто достойного человека к пособникам турецких сутенеров причислила?
- Знаю я вас, «достойных человеков», - произнесла она с неожиданно довольно искренней скорбью. – Никто в этом мире ничего не делает просто так. Только подходцы разные. Этот Зорькин меня выбесил. Строит из себя загадочного и благородного. А на уме – всё то же самое!
- Что ж ты, красавица, подаренным мобильником в него не запустила? – поинтересовался я вкрадчиво. – Это добавило бы эффекта твоему пламенному монологу и молотьбе букетом по голове.
- Мне действительно необходим телефон! Я вынуждена его принять! И это так унизительно! – горестно признала она, швырнула на стол тушь и зарыдала по новой, с подвыванием.
Я задумчиво смотрел на воющую Вику, по лицу которой от ресниц опять потекли черные дорожки.
Вот черт возьми. А мне так нужны были сегодня добрые знаки.
Может, хоть Палыч не подкачает?..

В кабинете президента гулял аромат виски.
…Утро, которое мой друг встречает алкоголем, - это паршивое утро.
И слабозаметная щетина, покрывшая щеки Андрея, светлого оптимизма не внушала.
При всём при том он еще и рычал в трубку:
- А я виноват, что в Барнауле погода нелетная? В договоре ясно сказано – мы не несем ответственности за задержку продукции, если она уже покинула стены Зималетто! Звоните в небесную канцелярию, справляйтесь там, когда будет разрешен вылет!
- Тихо, тихо, Жданчик, - я присел с беспокойством напротив. – Не пугай покупателей, они души трепетные, а главное – деньги нам платят.
- Извините, - заставил он себя выдавить. – Да-да, будем надеяться, в ближайшие сутки всё разрешится. До свидания.
И брякнул трубку на рычаг.
- Мда, - осторожно сказал я. – Судя по всему, хеппи не случился.
- Какой еще хеппи? – Андрей отвинтил крышку на бутылке.
- Который «энд». Палыч, завинти обратно крышечку. Очень тебя прошу.
- У меня зуб болит, - он набрал в рот виски, пополоскал, подержал жидкость за щекой.
- Зуб? А к стоматологу обратиться не пробовал?
Жданов проглотил порцию, окинул меня тяжелым взором и саданул кулаком по стопке папок. Лежавший сверху степлер подпрыгнул и улетел на пол.
- Да вижу, вижу, - кивнул я сочувственно. – Плохо вы вчера с Кирой поговорили.
- Да почему, - он сдавил голову ладонями, словно ее тоже разрывало от боли. – Нормально поговорили. Цивилизованно. Кира сказала правильную вещь – нам надо успокоиться и во всём разобраться. Вдали друг от друга. А пару часов назад она села в самолет и улетела.
- Куда?
- Понятия не имею. Заявила, что это не моё дело. Точно знаю только, что не в Барнаул. Там сейчас погода нелетная.
- Но хоть какой-то контакт оставила? Номер телефона?
- Емейл, - невесело усмехнулся Жданчик, уставившись в одну точку, куда-то за моё плечо. – Емейл у нее прежний. Ну, еще сказала, что сама позвонит. Когда сочтет нужным.
- В смысле – когда родит?
- Надеюсь, что раньше.
- Жданов, - не выдержал я, - ну, хоть что-то позитивное ты ощущаешь? Согласен, нескладно всё вышло, не так, как в кино, которое любят домохозяйки. Но всё-таки ты папашей станешь. Помнишь, Романовичами меня дразнил?.. А Андреич раньше появится. Или Андреевна. Чем плохо?
- Ничем, - признал он. – Это хорошо, наверное. Видишь, я честен. Я не скачу от счастья. Я вообще не знаю, что чувствую. Вчера Кира просила, чтобы я не вмешивался в ее жизнь и в жизнь ребенка. А я даже не возмутился – что за фигня, да как же это так, да я отец! Понимаешь? Я даже этого не сделал, потому что не знаю, что с моей проклятой головой. Мне не хотелось изображать благородное негодование перед Кирой. Это за долгое-долгое время… был первый правдивый вечер в нашей жизни. Мы не кривлялись, не лгали, ничего не изображали. Нам было трудно, стыдно, больно, непонятно. Вокруг валялись наши фотографии – обрывки счастливого прошлого. У Киры были взрослые глаза. А больше я ничего не запомнил.
…Жданов смотрел в окно, освещенное каплей солнца, и глаза у него тоже были взрослыми. А потом он сморщился и схватился рукой за щеку.
- Палыч, - бодро сказал я, - начни со стоматолога.
- Чего-чего?
- Новую осмысленную жизнь – начни со стоматолога. Это вполне конструктивное начало – зуб даю… Ой, тысяча извинений за невольный каламбур.
- Малиновский, - он слабо улыбнулся, - иди к черту.
- Меня туда сегодня так и посылают, так и посылают. Тенденция, однако.
…Эх-эх, пятница, пятница. Символ Любви, Женщины и Красоты. Верилось в это всё меньше.
…Катя, Катюша. Ты – последняя надежда.

Голос Екатерины Спасительной я услышал, подойдя к дверям ее кабинета.
- Я выставлю тебя вон, к чертям! – воскликнула она звонко. – Ты этого добиваешься?!
…Я даже замер, не поверив ушам. И тут отправляют всё по тому же адресу? Еще даже меня не увидев, а только почуяв приближение?..
Кажется, это не Варфоломеевская ночь, а Варфоломеевское утро самого катастрофичного дня в моей жизни.
- Заходите, Роман Дмитрич, что вы вдруг застеснялись, - с лукавинкой во взгляде разрешила мне Локтева.
- С кем она там разговаривает?
- С мужчиной, - хихикнула Света. – Вы только не кидайтесь, пожалуйста, сразу в драку, всё-таки это офисное помещение.
- Сегодня это неактуальный совет. Сегодня дерутся все и со всеми, - заметил я мрачно и толкнул дверь.
Фантасмагория продолжилась – кабинет пустовал. Только мелкие пылинки летали над полом.
- Кать, - растерянно обратился я к неживому пространству.
- Я здесь, - раздалось из-под стола.
- Что ты там делаешь?
- Пытаюсь выудить этого негодника, а он забрался под тумбочку!
…Ну, по крайней мере неизвестный мне «негодник» мелкий и я с ним справлюсь по причине пребывания в другой весовой категории.
Я обошел стол и присел на корточки. Катюша расположилась на полу, перед ней валялся истерзанный лист бумаги.
- Он истрепал гарантийное письмо в «Макротекстиль»! – негодующе пожаловалась моя ненаглядная. – Стоило мне только отвлечься на телефонный разговор с «Ллойд Моррисом»!
- Кто – он?
- Петька!
- Как? Еще один Петька?..
- Да всё тот же! У внука Ирины Сергеевны обнаружилась аллергия на кошачью шерсть, а еще этот мелкий безобразник писал у них в тапочки. Вот она и сдала котенка обратно мне… Ой, вон он, показался!
Я углядел в узком подтумбочном пространстве кусочек рыжей морды с розовым носом и грозно скомандовал:
- А ну вылезай, подлый трус!
Петьке явно не по нраву пришлась попытка задавить его волю авторитетом, и он сиганул в глубину своего укрытия.
- Кать, что ты собираешься с ним делать?
- Домой заберу.
- А что скажет Валерий Сергеевич?
- Ничего не скажет. Он по-прежнему со мной не разговаривает. Ну и пусть, - Катюша горько и непримиримо повела плечами. – Сам мучается, меня, маму мучает – но не сдвинешь его и не заставишь признать меня взрослой и самостоятельно выбирающей, как мне жить!
…Кажется, тучи этого дня окончательно сгустились над невезучей моей головой. Я представил, как Петька писает в тапки Валерия Сергеевича, добавляя последнему «радужного» настроения, а потом появляются мои родители, и мне реально стало худо.
Меж тем котенок хитро покинул «бункер» с другой стороны тумбочки и ломанулся к дивану, провоцируя нас на игру под названием «Поймай меня, если сможешь». Всё опять закончилось возней вокруг диванчика, хохотом, пыльным Петькой, который в процессе операции по поимке успел укусить меня за палец и поцарапать Кате ладонь. Плюс у девочки моей выпала заколка из волос, пряди разметались, и она долго не могла вспомнить, где оставила очки – на столе, под столом, на тумбочке или на шкафу между папками.
- Финансовый директор Зималетто, ты еще дитя, - произнес я с нежностью. – Хотя и бесконечно умное.
- На себя посмотри, - засмеялась она. – Лохматый и глаза, как у Петьки!
- Ну и ладно, - я придвинулся к Кате, утонувшей в уголке дивана вместе с хулиганистой животинкой, и обнял их обоих. – Мы можем быть и дюже серьезными.
- Еще скажи – «зело серьезными».
- Ты в нас не веришь? – спросил я напрямик.
- Я нас обожаю, - шепнула она в ответ и потянулась ко мне.
…Я всё понял, отвечая на ее поцелуй. Обожала, но не верила. Не могла осознать, принять. Слишком быстро. Слишком стремительно. Разум подавал сигналы – это опрометчиво. Это легкомысленно. Это черт знает что такое, потому что это – Малиновский. Этот тип и сам растерян и ведется на порывы. Его надо угомонить и затормозить.
- Я тебя люблю! – горячо воскликнула Катюша, будто прочла мои мысли, и обхватила меня рукой за шею. – Очень-преочень! Но мне страшно. Почему ты торопишься?..
- Не знаю, - я сглотнул, стараясь не выдать смятения. – Во мне завелся барабашка и наяривает «Свадебный марш» круглыми сутками. Что я могу поделать?
- Громко петь другие песни, - живо предложила она. – Хочешь, пойдем завтра в караоке-бар? А хочешь, поедем к тебе и будем смотреть «Тома и Джерри», все сезоны? А хочешь – что-нибудь из Феллини? А еще я могу нажарить блинов. Хочешь блинов? А фруктовый салат с сахарной пудрой? А картошку с грибным соусом? Я умею! Хочешь?..
У меня закружилась голова от того, что меня всегда поражало в моей волшебнице, – сочетания несочетаемого. Караоке-бар, «Том и Джерри», Феллини, блины, грибной соус. Гений-финансист, покровитель зверят. Божественная женщина и ребенок.
- Хочу, - прошептал я, целуя ее. – Всё хочу.
- Мя-я-я-я! – пискляво напомнил о себе Петька, стиснутый между нами.
- «Макротекстиль»! – воскликнула, опомнившись, Катя, порозовевшая и растрепанная от моих ласк. – Надо восстановить письмо, его же ждут в срочном порядке! Ромка, хороший мой… Ну, всё, всё…
Через миг вырвавшийся на свободу котенок унесся опять под стол, задрав хвост трубой, а я был выставлен Катюшей из кабинета в состоянии наркотического опьянения.
Света Локтева уже никак моё обличье не прокомментировала. Только выразительно закатила глаза.
…Я шел по коридору и тыкал в кнопки мобильника.
Мне всё было ясно. Я тороплюсь. Я давлю на мою любимую. Я просто схожу с ума. И ее свожу. Переполошил коллег. Катиных родителей. Моих родителей. Несусь как бешеный, будто толкает меня кто, и мой разум в рабстве у этой гонки.
Я чертов эгоист, я стал стихийным бедствием, и имею ли право себя не обуздать?..
- Алло! – ударил мне в ухо голос мамы – я и не заметил, что уже жму на вызов. – Ребенок, принимаю только хорошие новости, с плохими – не ко мне, я глухая и ничего не слышу!
- Мамуль, такое дело… Я, наверное, погорячился.
- Что? – перепугалась она. – Что ты сделал?!
- Погорячился, что вас взбаламутил. Не надо вам никуда срываться.
- Ты передумал жениться?! – с ужасом вскричала мамуля.
- Да нет, господи. Не передумал я. Еще больше этого хочу.
- Уф! – выдохнула она с облегчением. – Ну, это главное. Про остальное потом доплачешь, а то на этом участке шоссе связь неважная!
- На каком участке шоссе? – встревожился я.
- Погоди, отец трубку вырывает…
- Ребенок! – тут же услышал я веселый тенорок папы. – Не знаю, что ты там лепечешь, да только мы уже в часе езды от Москвы.
- Как?..
- Как, как, на колесах моего «Рендж Ровера»! Я хоть и люблю разбрасываться купюрами, но бензин нынче дорог, так что обратно не поверну – не надейся!
- Пап, что ж вы в такую рань? – пробормотал я. – Я же на работе!
- Ну и работай себе на здоровье, кто против? Мы едем на твою квартиру. Ключи у консьержа?
- Д-да.
- Девчушек по шкафам попрятал или по домам разогнал?
- Каких, на фиг, девчушек?
- Чувство юмора проверяю! – захохотал он. – Хреновое! Это симптом! Короче, до вечера. Поближе созвонимся, договоримся, где встречаемся перед штурмом крепости.
- Пап, подожди…
- Ребенок, я за рулем, мне шестьдесят пять лет, рядом твоя мать – масса поводов для стрессов! Побереги ценного родителя. Пока.
…Как там на афишной тумбе было написано? «Поцелуй черной мамбы»?
Вспомнив, что черная мамба – это одна из самых ядовитых в мире змей и что знаки – это наше всё, я только в бессилии закрыл глаза.

* * *

Родители заехали за мной вечером в Зималетто, когда Катя уже убежала – ее утянули за собой подруги. Она усадила Петьку в кошачью переноску и успела только ласково мне улыбнуться, а я не успел ей признаться в самоуправстве.
Хотя, если честно, не был уверен, что признался бы. Мне было до чертиков страшно.
Начали мои дорогие предки, разумеется после объятий и восклицаний, с критического досмотра меня как человеческой единицы в пространстве.
- Похудел! – встревожилась мама.
- Зато мышцы наросли! – оценил папа. – Здоровый образ жизни ведешь? Хвалю! – и с удовольствием сунул в рот сигарету.
Отец старше матери на десять лет. Но моложав и красиво, ненавязчиво сед, поскольку исконные волосы – светлые. Глаза веселые и с огоньком, это непобедимо. Царственно галантен с женщинами. По нему томно вздыхают сорокалетние.
- Дима, у него неприкаянный вид! – страдальчески заявила мамуля. – Ты погляди, погляди!
- У него холостой вид, - засмеялся папа. – Привычный, несокрушимый холостой вид. Роман Дмитриевич, а ты нас, часом, за нос не водишь, а? Может, разыграть решил? Как-то уж больно всё стремительно.
- Нет, Дмитрий Викторович, я вас не разыгрываю. Я категорически пропал.
- Она прекрасна, как Мисс Вселенная? – полюбопытствовал он.
- Она лучше.
- Как Мисс Межгалактическое Пространство?!
- Куда масштабней.
- Ёлки, - впал в крайнее оживление папуля. – Значит, Мисс Межгалактическое Пространство И Даже Больше! Я хочу ее видеть! Кстати, где она? Вы ведь вместе работаете.
- Уже уехала.
- Хм. Ускользнула, значит.
- Угу. Это ее привычное состояние, па. Она всё время куда-то ускользает.
- Ну, так правильно делает! – обрадовался он. – Не с тобой же рядом постоянно сидеть и в глаза твои красивые глядеть. О, да я стихами заговорил! Короче, поехали знакомиться. У нас полный багажник еды и выпивки!
- Может, на завтра отложим? – занервничал я.
- Никаких завтра! – пламенно заявила мама. – Немедленно! У нас с собой лучшие дары нашего ресторана, и до завтра они не дотерпят. И я не дотерплю!
- Катя и ее родители не в курсе визита, - сознался я.
- И прекрасно, - еще пуще оживился отец. – Неожиданность вторжения – пятьдесят процентов гарантии успеха операции. Да ты не дрейфь, Роман Дмитрич, сейчас всех обаяем, всех в себя влюбим, не сомневайся.
- Валерий Сергеевич в тебя не влюбится, - сказал я с иронией. – Даже не рассчитывай. Ну, вот разве что в мамулю.
- Ради твоего счастья, ребенок, я согласен – пусть в нее влюбляется. Разумеется, только созерцательно. Ну, а как там мама твоей девушки? За ней можно поухаживать? Ну, в смысле - как из себя, ничего еще?..
- Малиновские, - рассвирепела мамуля, – вы меня достали оба. Что один, что второй! Старшего женили со страстями и скандалом, теперь с младшим какая-то фигня! Хватит чушь нести, поехали на дело. Тьфу!.. С греха с вами пропадешь. Я имею в виду – делать дело! И спрячьте куда подальше ваши казановские замашки. Не позорьте меня!

В дороге меня наперебой донимали вопросами о Кате и ее семье, и причинах конфликта. Я с предельной честностью ничего не утаивал.
- Основная вина, которую тебе инкриминируют? – деловито поинтересовался отец.
- Ну… я неправильно ухаживал за Катей.
- Это как?
- Это так, как ты, Дима! – колко ответила вместо меня мама. – Он же весь в тебя, он же сначала что-то вытворяет, а потом думать начинает – что это такое сейчас было? Вот и произвел на порядочных людей неизгладимое впечатление! Отец девушки – строгий, принципиальный, из военных. Так что давай там без смешочков дурацких, ладно? И вообще, больше помалкивай. Говорить буду я.
- Не собираюсь я молчать! – возмутился папа. – Я тебя обожаю, Светка, но я не бессловесное к тебе приложение. Мне тоже есть что сказать!
- Дима, ты не хохмить не умеешь в принципе, а сейчас это будет неуместно!
- Ничего, я буду хохмить с серьезным видом. Ребенок, не дергайся, прорвемся. Пусть увидят, что и у тебя есть семья, которая за тебя горой!
- О боже, - вырвалось у меня.
- А как ты хотел? – хихикнул отец. – Отхватил себе Мисс Межгалактическое Пространство И Все Его Окрестности – терпи! И желательно – со скромным и виноватым видом. Типа, ты осознал, раскаялся и больше так не будешь.
…Машина свернула в Катин двор, и мне совсем поплохело.
Выбравшись из салона, я полез в карман за мобильником, чтобы набрать мою ненаглядную. Родители тоже вышли из машины и стали с любопытством осматриваться.
- Хороший двор, - констатировала мама с удовлетворением в голосе, словно этот факт тоже имел значение в дальнейшей судьбе ее сына.
- Детвора птиц кормит, - добавил отец. – Прямо тимуровцы!
Я машинально бросил взгляд в сторону «тимуровцев», и меня обожгло. Я увидел, как ребятишки возраста от пяти до двенадцати облепили девочку постарше в шапочке с помпончиком. Задрав голову и высунув от усердия кончик языка, она увлеченно сыпала раскрошенную булку в кормушку.
Это была моя «Мисс Межгалактическое Пространство И Его Окрестности». Это была моя Катюша. Смешная и сострадательная старшеклассница-отличница. Любовь моя, погибель моя.
Окружившие ее дети жадно дергали Катю за старенькое пальто, видимо надетое специально для кормежки пернатых, и кричали наперебой:
- А снегири прилетят?
- А жаворонки прилетят?
- Не, воробьи всё сожрут!
- И голуби всё сожрут!
- А мы Зойку кормить будем?..
- Конечно, будем, - Катя поправила сползшую на лоб шапочку, и помпончик забавно свесился над левым ухом. – У нее же щенки! А где она?
Полезла в карман и достала два бутерброда с колбасой, завернутые в салфетку.
- Зойка, Зойка, Зойка! – азартно завопила ребятня.
И вмиг, как черт из табакерки, возникла типичная двортерьериха, правда достаточно внушительных размеров. Она мчалась через двор по аллее, свесив язык, отталкиваясь мощными лапами и едва не взлетая на реактивной скорости. И не подумав затормозить, обрушилась в прыжке на Катю.
Под таким напором моя девочка не удержалась на ногах и бухнулась в сугроб на спину. Шапочка с помпончиком слетела с ее головы.
Наглая псина, стоя передними лапами на Катюшиной груди, радостно хавала бутерброд.
Катя смеялась взахлеб. Детвора повизгивала от ликования.
Я умирал от нежности.
- Ма, па, - сказал я. – Это моя Катя.
- Как?.. – пролепетала мама.
- Ну, вот как-то так.
- Финансовый директор Зималетто?..
- Она самая.
- Действительно влюбился, - потрясенно произнес папа. – Не врал. Эта девочка не отсюда. Она из Туманности Андромеды.
- В точку, па.
- Гав! – первой обнаружила присутствие чужаков во дворе Зойка. – Гав, гав, гав!
Хвостатая негодница ревностно охраняла от нас бутерброд и Катюшу, как свою личную кормилицу. И угадала, что мы на ее достояние каким-то образом хотим посягнуть.
- Ой, - сказала Катя, увидев неожиданных визитеров и продолжая лежать на спине в сугробе.
Ну а что, надо хранить наши добрые традиции. Меня Валерий Сергеевич тоже впервые созерцал именно в такой позе и почти на том же самом месте.
Я попытался к ней подойти, но опять был остановлен ревнивой Зойкой.
- Гав, гав, гав, гав!
- Знаешь что, - рассердился я. – Это моя девушка!
- Гав, гав, гав, гав, гав! – выразила яростное несогласие псина.
Катюша села на почерневшем снегу, машинально комкая в ладони изгвазданную шапочку, и тихо велела:
- Зойка, фу.
Поразительно, но собака послушалась. Поворчав, взяла осторожно зубами второй бутерброд и отошла жевать его в сторону. Хотя и косилась на меня недовольным глазом.
Я протянул Кате руку, она поднялась, и я стал отряхивать ее пальтишко.
- Кать, - сказал я, маскируя виноватые интонации за обыкновенным, прозаичным тоном, - познакомься. Это мои родители.
- Здравствуйте, - ей почти совсем отказал голос, а щеки залило краской.
Я огорченно понял, что вверг ее в сильное смущение и наверняка очень расстроил. Свою несчастную шапочку она судорожно продолжала сминать-разминать, а глаза-вишенки подернулись смятенным блеском. Конечно, прилюдно Катюша не позволила себе никаких упреков, никакого возмущения. Только губу слегка прикусила.
Но как же дивно она была в этот момент хороша, моя маленькая инопланетянка, моя Мисс Всего На Свете.
И тут очнулась мама. Уж не знаю, что там она почувствовала, ощутила. Она моя мама, она в первую очередь всегда чувствует меня. Скорее всего, просто уловила глубину моего «погружения». Так или иначе, но моя эмоциональная мамуля расплакалась. Не шумно, а просто слезы потекли.
Потом она подошла к Кате, обняла ее и расцеловала в раскрасневшиеся щеки. И выдала потрясающую первую фразу:
- Только не бросай его, Катенька, умоляю!
Мы с отцом в обалдении переглянулись, изумляясь, как лихо мама одним махом сломала все барьеры, обратившись с такой прелестной просьбой и сразу на «ты».
Пораженная не меньше нашего Катюша от растерянности даже улыбнулась. И вдруг ответила не менее очаровательным вопросом:
- А если он меня бросит?
- Ага, бросит он! – захохотал папа. – Вы поглядите на него, люди, - парень пропащий совсем. Скорее нас с матерью бросит, эту страну и эту планету.
Он тоже приблизился и приложился губами к Катиной ладошке. Галантность в отце умрет только после него самого.
- Вот эта сентиментальная плакса, забывшая представиться, - моя жена Светлана Алексеевна, - объявил он. – А я Дмитрий Викторович. Ты нас извини, Катя, что мы вот так, по-простому и без предупреждения. Романа не ругай, это мы на него давили. Ну, ты уж попробуй нас понять. Он в последний раз собирался жениться в детском саду на девочке из группы, но через час уже передумал, как только понял, что ему придется делиться с ней игрушками и конфетами. И потом всё, как отрезало. Мы уже и крест поставили, и рукой махнули. И вдруг такое чудо. Ну, не могли мы не примчаться. Извиняешь?..
Она кивнула в легком испуге и тут же пробормотала:
- Но я думаю, не надо торопиться.
- В плане женитьбы? – догадался мой родитель.
- Ага.
- Катя, не совершай моей ошибки, - папуля широко улыбнулся. – Я вот точно так же Светке сказал – давай не будем торопиться. В результате мне пришлось влетать на ходу в поезд, на котором она с одним хмырём в далекую даль намылилась, и стоп-кран дергать. Я вывихнул плечо, ушиб бок, получил в морду сначала от проводника, потом от Светкиного хмыря, потом от пассажиров, потом от машиниста состава. Вот к чему могут привести попытки отодвинуть судьбоносные решения на потом.
- Беда в том, - сдерживая смех, скорбно произнес я, - что если я сяду в поезд с какой-нибудь хмырихой, Катя в уходящий вагон не ворвется. Помашет вслед платочком.
…Я специально ее поддразнил. Я знал, что она возмутится. И Катюша меня не подвела:
- Еще чего! Вы с хмырихой даже порог вокзала переступить не успеете, как я вцеплюсь!
- В кого? – засмеялся отец. – В него или в хмыриху?
- В обоих!
…Милая моя меня не отдавала. Она только никак не могла полностью доверить мне свою жизнь.
- Катенька, - проникновенно сказала мама, - по хмырихам эти Малиновские – большие спецы. Что один, что второй. Но есть нюанс. Если любовь пришла – это всё. Это на всю жизнь.
- Подтверждаю, - кивнул папуля и подмигнул Катюше.
Бедняжка моя совсем растерялась, моргала в замешательстве. Я отметил в ликовании – мои предки в нее втрескались стремительно и безоговорочно.
– Роман, доставай пакеты из багажника – и вперед! – решительно велел отец. - Да, мы наглые и непрошеные гости, но мы за мир во всём мире и за дружбу между народами. А еще у нас своя еда и выпивка. И это нас хоть немного, да оправдывает!
Поднимаясь по лестнице, мы с Катей пропустили моих родителей вперед, и она улучила возможность мне шепнуть:
- Ромка, убью.
- Знаю. Готов.
- Ну, почему не предупредил?
- Боялся, убьешь еще раньше.
- Не представляю, что сейчас будет. Папа ведь так и молчит!
- Что бы ни было, надо двигаться, а не топтаться на месте.
Катя беспомощно вздохнула. Я видел ее заострившиеся скулки и большущие встревоженные вишни и так остро хотел ее успокоить, утешить, прижать к себе. Но при этом я оставался непреклонен – лучше идти в огонь и пытаться что-то спасти, чем безвольно наблюдать за пожаром из кустов.
…На площадке четвертого этажа Катюша выронила ключи – пальцы не слушались. Может быть, это тоже был знак. Но я уже ничего ни в каких знаках распознать не пытался…

7

Катя открыла дверь ключом, и мы вошли в прихожую. И сразу наткнулись на Валерия Сергеевича. Он стоял у стены и вбивал в нее гвоздь. У его ног лежала отлетевшая полочка.
Пушкарев был в майке и растянутом трико. Хмурый, сосредоточенный. И с молотком в руке.
У прибывшей же группы из оружия были только набитые снедью пакеты. Ну и безмятежная улыбка моего отца, с которой он и начал приветствие:
- Вечер добрый! Тысяча извинений за вторжение!
Валерий Сергеевич, постукивая молотком по ладони, окинул незваных гостей взглядом, весьма далеким от ответной тирады: «Наконец-то, как же я вас заждался!» На мне задержался на полсекунды, на моих родителях – чуть подольше. Выдержка, достойная легендарных защитников Бреста. Ни один мускул на лице не дрогнул.
- Здравствуйте, - спокойно промолвил он.
Из кухни вышла Елена Александровна. Обомлев, похлопала ресницами и неуверенно улыбнулась. И тоже пролепетала:
- Здравствуйте…
- Мы – родители Романа, - певучим голоском сообщила моя мамуля.
- Несложно догадаться, - откликнулся Пушкарев и хорошенько саданул молотком по гвоздю.
- Раздевайтесь, проходите! – опомнилась Елена Александровна. – У нас не очень чисто, мы гостей не ждали, вы уж не обессудьте…
- Да-да, - невозмутимо подхватил Валерий Сергеевич. – Пыль по всем углам, пылесос сломался, кран в ванной еще не починил, полка оборвалась, шторы нестираные. На кухне я банку с вареньем опрокинул. Прямо на скатерть. Мой парадный смокинг в химчистке. Моя дочь притащила с работы рыжее шкодливое недоразумение. Я еще подумал – и к чему бы это?.. А оно вон к чему. К вечеру визитов. 
Это было произнесено самым мирным из всех возможных тонов. Но от которого – реальные мурашки по коже.
Катюша завелась. Я это физически ощутил.
- Родители мои, - звонко и с вызовом представила она. – Папа, Валерий Сергеевич. Мама, Елена Александровна.
Из кухни высунулся Николай с неизменным куском пирога в зубах. На плече у него висело «рыжее шкодливое недоразумение», вцепившись коготками в свитер.
- Ждрашти, - получилось у Зорькина выговорить сквозь пережевывание.
- Коля, мой друг, - не меняя интонации, продолжила Катя. – Петька, мой котенок. Зорькин, а ну быстро изобрази радость. Хоть ты не подкачай! Петька, а ты вежливо мяукни!
- Катенька, ну что ты, - забормотала Елена Александровна. – Мы рады, мы растерялись просто!
- А может, не будем ломать комедию? – Пушкарев с грохотом бросил молоток на тумбочку, развернулся и поглядел прямо в глаза моему отцу. – Вот, в частности, к вам предложение, как от отца семейства – к отцу семейства. Вас как по имени-отчеству?..
- Дмитрий Викторович! – живо откликнулся папа и горячо подхватил: - Согласен абсолютно! Обожаю комедии. Так зачем же их ломать? Пусть остаются целыми!
- Дима! – попыталась осадить его мама.
- Отлично, Дмитрий Викторович, - и бровью не повел Катин родитель. – Остроумие – хорошее качество, с ним жить легче. Так вот, как отец отцу: в чем цель вашего прихода? Только не подумайте, что я выставляю вас вон. Я реально хочу сразу всё понять.
- А можно с пафосом ответить? – спросил папа с потрясающе искренним проникновением.
- Попробуйте, - грозно разрешил Пушкарев.
- Цель нашего прихода, - торжественно произнес папуля, - счастье наших детей.
- Цель благородная, - не дрогнул Валерий Сергеевич. – А в чем, собственно, проблема? Кто мешает их счастью? Вы считаете, я? Вы ошибаетесь. Они взрослые люди. Хотят жениться – пусть женятся. Не хотят – пусть не женятся. Дочь моя вообще уверена, что с этим можно и не спешить. Что можно жить и в гражданском браке или просто жить как попало. Как это называется?.. Присматриваться друг к другу, прислушиваться и прочее. Это модно, это современно, а всякие там обычаи и устои безнадежно устарели. Вы, я так понимаю, прогрессивные люди, люди с достатком, все эти новые веяния вам близки. Ну и чудесно. Я никому своего мнения не навязываю. Я ни у кого на пути не стою. Я только душой кривить не умею. Вот за это – простите. Я человек военный. Я человек чести. Я не могу быть тем, кем не являюсь!
…Видимо, после этой речи всем полагалось почувствовать себя тем самым гвоздиком, вбитым Валерием Сергеевичем в стену почти по самую шляпку. Но никакие эмоции толком обозначиться не успели – этому вдруг помешала Елена Александровна.
- Ну слава богу, - у нее удивительным образом окреп голос, никакого невнятного лепетанья. – Высказался, человек чести! Красиво высказался! Теперь и к столу можно. Давайте-ка проходите на кухню, что ж вы всё в верхней одежде? Коля, помоги, поухаживай! У меня щи сварены, у меня пирог с рыбой. Кому руки помыть – вот сюда.
- А у нас угощений полные пакеты! – обрадовался папа. – Но я хочу щей. Я страшно хочу щей!
…И тут всхлипнула моя мама. Так прелестно всхлипнула.
- Боже, как это прекрасно, - сказала она глубоко, нежно и трогательно, взирая изумрудно-хрустальными глазами на Пушкарева. – Какие замечательные слова. Как вы мне напомнили моего отца, генерала Лукьянова! Ну просто один в один!
- Генерала Лукьянова?.. – Пушкарев слегка пошатнулся на своём недосягаемом пьедестале правоты и истины. – Алексея Степановича?.. Героя войны?..
- Да, да, - рассеянно подтвердила мамуля и достала из сумочки носовой платок. – Как я сожалею, что мой сын не пошел по его стопам! Вы правы – эти современные тенденции!.. Это поверхностное отношение к жизни!.. Как всё изменилось!.. Во имя чести люди были готовы на всё! Шли на любые жертвы, на подвиги!.. А теперь!..
Не успел я в обалдении уразуметь, что в моей маме погибла великая актриса, как в центр арены резво и неожиданно выскочил Зорькин, спустив на пол Петьку.
- Да ваш сын, - темпераментно заговорил он, помогая ей снять пальто, - начистил рыла пятерым придуркам только за то, что они вскользь о Катьке сказали плохое слово! Между прочим, впрямую не оскорбляли – она этого не слышала! И он перед ней не выставлялся и силой не хвастал! Просто взял и уложил, один – пятерых! Я сам видел! Случайно увидел! Вот так!
Коля сиял такой гордостью, словно это он всех победил, причем человек двадцать, причем одной левой, причем будучи смертельно раненным.
- Да ладно, - меня реально сковала неловкость. – Ерунда какая.
- Ерунда?! – вскричала моя мама. – Тебя могли убить!
- Эту заразу не убьешь, - папа хлопнул меня по плечу. – Живучий, как вирус гриппа! Катюша поцеловала меня в щеку и объявила:
- К столу!
- Да-да, к столу! – подхватила Елена Александровна и, подбоченившись, повернулась к мужу. – Ну, а если кто не желает – то была бы честь предложена. Ты вешай, вешай полочку, что-то она у тебя криво зафиксировалась!
…Мне стало жалко Валерия Сергеевича. Он стоял неподвижно, не находя слов в ответ, и снова балансировал на краю своего несокрушимого пьедестала. Известие о моём родстве с генералом Лукьяновым и о моих дворовых «подвигах» явно поколебало в Катином отце равновесие и внесло сумятицу в его строгий и правильный мир. Однако не настолько, чтобы капитулировать. Чуть сгорбившись, он повернулся к полочке и продолжил с ней возиться с достоинством стойкого воина, оставшегося в одиночестве нести свой дозор на вверенной ему боевой точке.
А остальные веселым табуном устремились на кухню.
Сначала мы с Зорькиным резво снимали со стола заляпанную вареньем скатерть.
Потом мама и Елена Александровна накрывали стол заново.
Потом мой папа, отвинчивая крышку на бутылке виски, опять кричал, что он страшно хочет щей, а мамуля пыталась заткнуть ему рот.
Потом Катя резала ресторанную колбаску пяти сортов, а я подошел и обнял ее за талию, и коснулся губами ее шеи, ничего не боясь и пьянея от вседозволенности. Правда, Катюша тут же приставила мне ножик к горлу, но это было невинной забавой, и Коля с удовольствием хихикал.
Петька путался у всех под ногами.
Наконец, сели и выпили по рюмочке за знакомство, и было так просто и тепло. Папуля мой, не умолкая, сыпал такими тонкими и одновременно забойными остротами, что у Елены Александровны от смеха дрожали слезы на ресницах.
Образовалось три милых тандема: мы с Катей сидели в полуобнимку, сплетая-расплетая пальцы рук; Зорькин галантно ухаживал за моей мамой, отец – за Еленой Александровной.
Но при этом все думали о Валерии Сергеевиче. Все без исключения, это ощущалось. И так получалось, что в море веселья и беспечности вливались волны печали и сожаления.
- Вы его извините, - сочла наконец своим долгом сказать Пушкарева-старшая. – У него золотое сердце. Сам страшно переживает, но ничего не может с собой поделать. Принципы.
- Да разве ж мы не понимаем! – в сильном волнении откликнулась моя мама. – Он редкий, особенный человек! И дочь ваша – особенная, чудесная девушка!.. А наш сын – свинтус.
- Приехали, - вздохнул я.
- Даже не возражай! – полыхнула в мою сторону взором-клинком мамуля. – Вот ничему сейчас не возражай, жуй и помалкивай! И желательно – голову повинно опусти и глаза нахальные спрячь! Особенно если сюда войдет Валерий Сергеевич.
- Кстати, да, - воодушевился отец. – Ромка, я тебя при нем тоже буду всячески крыть, типа, с воспитательными целями. Так надо, стратегия такая!
- Да говорите что хотите, - разрешил я. – Катю только за меня замуж отдайте.
- Она сама за тебя не торопится, - ехидно поддел меня папа.
Катюша вздрогнула, покраснела и пробормотала:
- Это потому, что я еще маленькая.
Я поймал взглядом ее глаза и подмигнул со всей силой своего нахальства, проявлять которое мне за этим столом только что запретили.
- Ничего, маленькая, - сказал я, плавно вплывая в самую убийственную из своих улыбок. – Выращу до взрослой. В рекордные сроки. Я знатный садовод.
- Угу. У него лейка хорошая, - добавил Зорькин. Получил щелчок по затылку от Елены Александровны и возмутился: - А че, я только садоводческую тему продолжил!
Через секунду подзатыльник заработал и мой отец – от мамы, потому что впал в приступ тихого хохота и никак не мог его побороть.
И тут в кухню ворвался Пушкарев. Пожалуй, с такой скоростью и прытью завоеватели Рейхстага стремились водрузить на нем Знамя Победы.
Знамени в руках подполковника не было, зато имелось кое-что другое. Груда каких-то папок и сверху квадратная коробочка. Всё это Валерий Сергеевич с размаху водрузил на стол, едва не снеся вазочку с грибами и кувшинчик с соусом.
- Вы можете считать меня старой облезлой калошей! – громыхнул он. – Вы можете смеяться надо мной, сидя за моим столом в моей квартире! Меня это не заденет нисколько – над чудаками ведь смеяться принято! Никто не обязан меня понимать, учитывать мои чувства. Моя дочка… она… она самая лучшая. Всегда была самой лучшей. И не потому, что отличница и умница! Даже не поэтому!..
Пушкарев горестно ткнул пальцем в гору папок. Выдернул одну из них, другую, раскрывал и укладывал рядом одну на другую в развернутом виде, приговаривая:

- Вот, вот и вот! Пятерки, сплошные пятерки!.. Красный диплом!.. Школьный, университетский!.. Грамоты!.. Да ими можно всю комнату обклеить!.. А тут, - раскрыл коробочку. – Золото! Золотая медаль!.. Но не в этом даже дело! Повторяю – не в этом! Она просто – самая лучшая, самая добрая. У нее сердце… у нее уникальное сердце! Она… вечно жалела слабых, она заботилась о других, она… была такой ранимой и чистой!.. Ее обижали, а она не ломалась, она у меня стойкая. И гордая. Всегда была…
Оратор быстро выдохся, сник. Тяжело осел на табуретку.
В наступившей тишине Катюша тихо всхлипнула, но не проронила ни слова.
- Вы правы, Валерий Сергеевич, - язык едва меня слушался. – Она лучшая. Вы считаете, я ее недостоин?..
- Конечно, недостоин! – бойко отозвался мой папуля, задавливая лукавую улыбку. – Голову мне только пеплом посыпать, даром что и так седая. Что я в ответ предъявить могу? Твой школьный дневник за десятый класс с замечанием, как ты практикантке сорвал урок, на спор спев под окном ее класса серенаду Пьеро?..
- Виноват, - смиренно признал я. – Просто она волосы синькой подкрашивала, и у нее прозвище было – Мальвина. Так я же и пострадавшим остался – завуч узнала, что у меня есть музыкальный слух, и заставила солировать в школьном ансамбле.
Катя улыбнулась сквозь набухшие на ресницах слезы. Зорькин прыснул, но смог молниеносно вернуть выражение смертельной серьезности на физиономию.
- Да-да, сынок, отец верно говорит, - блистательно включилась в игру мамуля. – Что мы можем предъявить? Ты всегда был безобразником! Ну, разве что являлся чемпионом школы по боксу. Тоже мне, заслуга – кулаками махать!
- А как директриса от его выходок стонала и валокардин глотала? – скорбно вздохнул папа. И тут же задумчиво добавил: - Правда, на выпускном она почему-то плакала и причитала – какой ужас, Малиновский уходит, свет померк.
- Это из-за того, что он был великолепным капитаном команды КВН! – напомнила мама. - Однажды во время конкурса капитанов он чего-то такого нашутил, что беременная учительница биологии от смеха начала рожать прямо на концерте. И сына, между прочим, назвала Романом!
- Но я тут ни при чем! – поспешно заверил я. – В смысле – я виноват только в том, что шутил. А вообще-то у нее муж был, наш физрук.
- Я бы всё-таки на месте физрука тест на отцовство сделал, - ввинтил Зорькин. – Ну, так, на всякий случай… Да че я такого сказал-то, теть Лен, что вы на меня салфеткой машете!
…Катя кусала губы – не помогало. На смену слезам из нее рвался смех. Мой папуля набил рот колбасой – тоже чтобы не покатиться. Блистательнее всех вела свою линию мама.
- Кстати, этого физрука, - живо продолжила она, - Рома тащил на себе из школьного сада пьяного, поскольку физрук рождение сына отмечал. И не выдал его директору!
- Более того! – подхватил папа. – Физрука спать положил в спортзале на матах, а сам с ребятами к биологичке в роддом рванул с цветами! Ну, чтобы ее успокоить и заверить, что мужа срочно на соревнования вызвали.
- Они там пели под окнами «К сожаленью, день рожденья только раз в году!» - добавила мама. – И роженицы в палате у биологички интересовались, откуда у нее столько юных и певучих мужей.
- А я потом нехилый штраф платил, - вздохнул отец. – За то, что наш певец всю клумбу в сквере оборвал!
- Ну, у него денег на цветы не было, - вступилась мамуля. – Он же вечно всех угощал – то в столовой каждому по пирожному, то в кино всех скопом!
- А однажды он был лишен карманных расходов на два месяца, - встрепенулся папа от еще одного приятного воспоминания. – За то, что сфотографировался в парке с мартышкой в сарафане. Ну, знаете, бывает – тащат фотографы в оживленные места всякую живность, чтобы ребятня с ними фоталась…
- А че тут криминального? – озадачился Коля.
- А то, - пряча огоньки в глазах за нахмуренными бровями, отозвался мой родитель, - что в школе у них было задание – сделать снимок на тему «Я и мой старший родственник»! И приложить к сочинению!
- И в чем я был не прав? – горестно задал я риторический вопрос. – Теорию Дарвина еще никто не отменял.
- Угу, а также никто не отменил кошмарную запись в дневнике об издевательстве над учительницей, - хмыкнул отец. – А больше всего ее взбесило, что в Ромкином сочинении о жизни древних обезьян не было ни одной орфографической ошибки.
Зорькин гоготал так, что закашлялся, а Катя вообще прикрыла лицо ладошкой.
- Да хватит, – проворчал Пушкарев и подавленно мотнул головой. – Что я, сам не вижу?.. Веселый парень, боевой. Всеобщий любимчик. Вот именно – всеобщий! Вечный центр внимания, публика, тусовки, мишура. Но моя дочка… С ней же нельзя было, как с кем-то там… Она… она…
Подполковник запнулся, смешался. Губы и руки затряслись.
…Он ведь ничего не мог знать – как, при каких обстоятельствах всё у нас с Катюшей случилось в первый раз. С чего всё завертелось и понеслось. Не мог! Но будто всё видел и понимал своим уникальным отцовским сердцем. И пропадал от скорби.
- Простите! – воскликнул я покаянно. – Я не сориентировался. Спутал очередность. Ну… что за чем должно происходить! Я не нарочно. Я больше не подведу. Теперь всё всегда будет правильно. Обещаю!
- Рома, что ты говоришь! – со всей искренностью испугалась Катя. – Ты не можешь быть кем-то другим! Каким-то там «правильным»! Это же будешь уже не ты!
Я замешкался с ответом, а прочие за столом притихли.
- Вот, - проговорил в этой тишине Валерий Сергеевич, подняв на меня глаза. – Вот, Роман, в чем закавыка – вы ведь сами с моей дочерью не можете договориться. Она желает видеть вас таким, какой вы есть, но при этом она не решается связывать с вами, с таким, свою жизнь. Не я перед вами – препятствие. Это вы друг для друга – препятствие.
- Пап, - у Катюши надломился голосок. – Мы встречаемся всего несколько месяцев.
- Я твоей матери сделал предложение на третий день знакомства, - величественно откликнулся Пушкарев. – И она согласилась.
- Валера, - Елена Александровна смутилась. – Не надо никого ни с кем сравнивать. У каждого – свой путь.
- Они разберутся, Валерий Сергеевич, - мягко добавила моя мама. – Но они любят друг друга, это же очевидно. 
Пушкарев заплакал и слабым голосом попросил:
- Налейте выпить.
- Это мы вмиг! – мой папа схватил бутылку виски.
- Не эту синтетическую дрянь! – отмахнулся подполковник. – А моё, натуральное!
- Сейчас! – Елена Александровна прытко вскочила, звякнув тарелкой о бокал. – Сию секунду, Валерочка!..
- Так, молодежь, - быстрым шепотом проговорил мой отец. – А ну в темпе свинтите с кухни, взрослые люди тут будут разговаривать.
- А можно мне остаться? – Зорькин с солидным видом поправил очки. – Как независимому эксперту?..
- Можно, - смерив его взглядом, разрешил папа. – Один представитель «поколения некст» нам не помешает.

…В прихожей Катя как-то стремительно и нервно ко мне прижалась и предложила:
- Пойдем погуляем?
- Пойдем, - согласился я, наблюдая за тем, как Петька, вытянувшись худым тельцем в длинную сосиску, пытается достать лапой свисающий с вешалки шарф.
Что-то со мной случилось, что-то накрыло. Нет, не темное и не тяжелое – это был звук, грохот цимбал.
Мы с Катюшей одевались, обувались, она что-то быстро и ласково произносила, Петька потешно охотился за шарфом, а во мне так и звенело – вибрация от удара не унималась.
И когда мы вышли во двор, наполненный дивными весенними запахами, я был всё тот же, оглушенный.
Я ничего принципиально нового не услышал, и тем не менее слова Валерия Сергеевича ввели меня в эту пронзительную, «цимбальную» звуковую частоту.
Мы шли по дорожке через двор, и Катя вложила ладонь мне в руку. Я сжал ее пальцы.
- У тебя замечательные родители! – сказала она нежно.
- Да.
- И, кажется, они вот-вот начнут нормально общаться с моими. Ну, с мамой – уже начали. А теперь и с папой!
- Да.
- А Коля там очень уместный – напряжение снимает. Он это умеет!
- Да, - в третий раз выразил я согласие.
- А я тебя люблю, - пробормотала Катюша почему-то с отчаянием. Шагнула вперед, развернулась, перегородив мне путь, потрясла меня цепкими кулачками за отвороты пальто. – Ромка, ну что ты такой, как замороженный! Ну хочешь, давай поженимся, хочешь?..
Я улыбнулся и сдвинул к ее уху упрямую прядь, забавно перекрывшую лицо по косой линии, через нос.
- Чудо моё, Екатерина Великодушная. А вы случайно в Сибирь за мной мужественно не рванете, если меня туда сошлют?
- Легко! – обрадовалась она моему привычно шутливому тону. – Тоже мне, напугал Сибирью. Я в Сибири родилась!.. Ром… Я на всё ради тебя готова.
- Боже ты мой, - я выразительно посмотрел в черные небеса. – Ты это слышишь, Вселенная? Она на всё ради меня готова. Даже в загс. Это самая самоотверженная девушка во всём мироздании.
- Ну правда, правда, правда! – веселясь, Катя легонько колотила кулачками по моей груди. – Давай, давай поедем в этот загс, если ты так хочешь. Давай! Хоть завтра!
- Безумству храбрых поём мы песню! – еще раз обратился я к космосу и легко подхватил мою девочку на руки.
- Что ты делаешь? Куда ты меня несешь?! – она беспечно смеялась.
Я водрузил ее на качели, сохранившиеся со старых времен, - с двумя сиденьями друг напротив друга, и сам в них забрался.
- Мы будем качаться? – поразилась Катюша. – Ой, это будет как в том фильме! Ну, где песня такая красивая звучит: «Мы долгое эхо друг друга». Знаешь?..
- Смутно припоминаю, - я встал на перекладину и принялся методично раскачивать проржавевшее скрипучее сооружение. – Песня там весьма романтическая, а мы с тобой хреновые романтики, милая. Ты вечно хихикаешь надо мной, я тоже хихикаю над собой, а для комедийного жанра больше подходит песенка про трын-траву. Которую зайцы в полночь косили.
- Да! Или хор бабок-ёжек! – зафонтанировала идеями Катя. – «Я была навеселе и каталась на метле, хоть сама не верю я в эти суеверия».
- Грандиозно, - одобрил я, усиливая темп раскачки. – Видишь, какое действие я оказал на твою светлую, умную, лирическую головку. Просто разрушительное.
- Ну и пусть, пусть, пусть! – она вцепилась в железные держатели и запрокинула голову. – Мне хорошо! Ром, давай сильнее!
…Удивительная моя. Смеялась взахлеб и опять напоминала птицу, рвущуюся в какие-то высокие просторы. Качели скрипели, стонали и ходили ходуном, а сырой весенний ветер перехватывал горло.
Мы хохотали, будто дурашливые малолетки, вспоминая потешные песни, и я был рад, что Катюше неведомо, как же меня кромсает изнутри.
Кромсало меня знатно. Вдоль, поперёк, сверху-вниз-наискосок – полноценная «резня бензопилой в Техасе».
Мне абсолютно не свойственно самобичевание, но я объемно осознавал, что захватил в плен Божью искорку, девушку-звезду, захватил варварским методом дерзкого, бездумного наглеца. Играючи, выпустил свою липкую паучью сеть – в тот самый момент, когда сел напротив Кати в каморке и уставился на ее губы, определяя возможность или невозможность контакта.
Мне тогда захотелось пошалить. И никакая праведная сила меня не остановила.
- Ой… - Катюша вдруг медленно съехала на сиденье, и личико ее стало белым.
- Что? – мгновенно испугался я, резко затормаживая качели. – Плохо?!
- Нет, нет… Голова немного… закружилась…
Я добрался до нее, обхватил ладонями щеки, в страхе заглянул в глаза:
- Кать! Ну вот зачем просила посильнее? И я тоже, дурак!
- Да ничего, ничего, - она бодро улыбалась, часто сглатывала и делала глубокие вдохи. – Сейчас пройдет. Уже проходит.
- Может, ты всё-таки беременная?
- Нет.
- Точно?
- Точно, точно, - Катюша погладила меня по волосам, нежно рассматривая мои пряди. И поддразнила: - Мы же с тобой бдительные-пребдительные.
- Ну и что? А пятьдесят процентов активноподвижных – нахальные-пренахальные. А вдруг?..
- Говорю же – нет, - она взглянула с всё той же очаровательной и почти укатавшей меня в блин недоверчивостью. – Ромка, неужели ты правда этого хочешь?..
Я не заорал «Да!!!», потому что мысленно двинул себе по губам, и строго ответил:
- Слушай мою команду, счастье моё. С этой минуты то, чего я хочу, не имеет никакого значения.
- Как это? – возмутилась Катя.
- Вот так. Будет иметь значение только то, чего мы оба хотим. Вместе. Понимаешь?
Она кивнула в легкой растерянности.
- Так что никаких самопожертвований «ради меня», - добавил я еще строже. – Не приму.
- Хорошо. Но это должно быть обоюдно! – славно озарившись, заявила Катюша. – Например, если я дико захочу рассказать тебе биографию Вильгельма Лейбница, а тебе эта биография до круглой лампочки, то ты честно об этом скажешь!
- Согласен, - смеясь, кивнул я. – И если я в очередной раз возжелаю на тебе жениться, а тебе это надо, как кузнечику – штангенциркуль, ты безоговорочно пошлешь меня подальше. Договорились?
- Ты лучший, - сияя вишенками, она приблизилась ко мне и стала согревать невесомыми поцелуями моё лицо. – Ром, ты самый лучший.
…Я закрыл глаза в безмерном блаженстве, забыв благородно возразить, что вообще-то я бессовестное чудовище.
Этот странный день. Пятница. Символ Женщины, Любви и Красоты. Всё верно. Со мной сейчас женщина, красивая и любимая. И мы плывем на уже тихо покачивающихся качелях, нам тепло, и пахнет весной.
И все глупые знаки этого дня, которые я выискивал – и бультерьер, и черная мамба, и Клочкова, вооруженная букетом, и Палычев больной зуб – всё разбилось и рассыпалось, как не имеющее смысла.
И пусть многое осталось запутанным и мы с Катей по-прежнему либо боимся своих желаний, либо желаем разного, либо вообще не понимаем, чего хотим, - мы с ней сейчас оголтело счастливы. А ржавые качели, скрипящие и дышащие на ладан, - это самое дивное место на земле.
- Кать, - я привел свои губы в движение, начав отвечать на ее тихие поцелуи. – Я дремучий валенок, я не помню, кто такой Вильгельм Лейбниц.
- Знаменитый математик, - шепнула она со смехом.
- Точно. А я забыл. Зачем тебе такой дремучий валенок сдался?
- Ну, зато тебе знаком такой важный предмет, как штангенциркуль.
- Какой-то слишком жалкий плюс в мою пользу. Нет-нет, хочу услышать от тебя биографию знаменитого математика.
- Врешь.
- Не вру. Но с условием – математик пойдет у нас… эээ… восьмым пунктом.
- Восьмым? А первые семь?..
- Сначала секс. Потом «Том и Джерри». Потом опять секс. Потом Феллини. Потом снова секс. Потом блины и фруктовый салат под сахарной пудрой. И еще секс. Ну и сразу после него – Лейбниц… Девушка, прекратите хихикать, когда с вами планами на жизнь делятся!
- Ромка, - Катя со стоном уронила голову мне на плечо, - ты невозможен!..
В моем кармане ожил мобильник. Звонил Зорькин.
- Докладываю, - произнес он таинственным, приглушенным голосом. – Дядя Валера размяк под наливкой, Катькины грамоты, дипломы и детские фотки пущены для просмотра по кругу на второй раз. Твой папа попросил третью тарелку щей и сказал тете Лене сорок восемь комплиментов, половину – по поводу щей, половину – по поводу самой тети Лены. Дядя Валера не ревнует, потому что размяк и потому что внимает рассказам твоей мамы о генерале Лукьянове. Петька сожрал целую миску куриных хрящиков, перевернул в прихожей всю обувь, но в туалет сходил правильно – в лоток. В общем, обстановка мирная, боевые действия приостановлены.
- Молодец, Коля, - посмеиваясь, похвалил я. – Спасибо за оперативный шпионаж.
- Да, самое главное! – спохватился он. – Поженитесь вы с Катькой летом, гулять будете два дня, день в Москве, день в Ярославле.
- Это что, всеобщее собрание постановило?
- Это постановил дядя Валера после пятой рюмки, и на лбу у него горит табло «Никаких гражданских браков!». Естественно, с ним никто не спорит – самоубийц нету. Ну и, понятное дело, все ночи до свадьбы Катька будет проводить исключительно в своей девичьей светелке. Данный пункт у дяди Валеры – на особом контроле.
- Боюсь, - я покосился на Катю, - с этим будут проблемы.
- Что? – встревожилась она. – Что он говорит?.. Дай мне трубку!
Катюша выхватила у меня телефон и некоторое время слушала, о чем вещает ей друг детства. Слушала и воспламенялась обворожительным негодованием.
- Ага, щас! – закричала она. – Мы не собираемся ничьим сценариям соответствовать! Мы свободные люди, а не овцы в стаде! Мы будем жить так, как захотим, ясно?!
- Тихо, тихо, - я забрал у нее мобильник. – Зорькин, ау, ты не оглох? У нас тут продолжается бунт на корабле, то есть на качелях.
- Я уже понял, - хмыкнул он. – Пушкарева записалась в революционЭрки. И ты терпишь?
- А у меня есть выбор?
- Вы, ребята, чокнутая парочка, - подвел итог Коля.
- Да, - легко признал я.
- Что сказал напоследок? – воинственно поинтересовалась Катюша, когда я сунул аппарат в карман.
- Что мы чокнутая парочка.
- Ну и пусть, - она обвила меня руками за шею, прижалась щекой к щеке. – Пусть, пусть, пусть! А зато мы с тобой свободные. Самые свободные на свете.
…Я подумал о том, что в жизни так не отстаивал свою вожделенную и проклятущую свободу, как это делала сейчас моя веселая бунтарка.
А еще я подумал, что мне всё равно. Вот вообще уже – всё равно. Лишь бы Катины слегка озябшие нос и губы ткнулись мне в ухо и шепнули то, что я хочу услышать.
Пожалуйста.
И я услышал:
- Люблю тебя, Роман Малиновский. Я тебя люблю.

* * *

…Понедельничное совещание с участием всех руководителей отделов грянуло как-то внезапно и к вящей моей досаде. Я все выходные провел с родителями и теперь изнемогал от нетерпения увидеться и пошептаться с Катей. Но на это не оказалось ни одной свободной минуточки. Когда я ворвался в конференц-зал, все уже заняли места, и Катюша сидела между Урядовым и Свистуновым, двумя бойкими ходоками по женской части, да чтоб им обоим не кашлять.
Пришлось мне занять кресло напротив. Моя ненаглядная мучительница посмотрела на меня с такой озорной и многообещающей ласковостью, что во мне вмиг полыхнула каждая клетка.
«Соскучился безумно и украду тебя», - сказал я ей глазами.
Ей-богу, она меня поняла и согласно кивнула, сдержав улыбку.
Я быстро набросал на листе блокнота тарелку и ложку и украдкой показал Кате, как знак: «Обедаем вместе».
В ответ она выразила сомнение, ткнув в наручные часики, - мол, неизвестно, сколько продлится совещание.
Тогда я сложил выразительную комбинацию из трех пальцев, означающую: война войной, а обед по расписанию.
Еще переброс взглядами.
«А вечером? Увидимся?..» - «Да, да, да!»
- Малиновский, - услышал я голос Андрея, - соблаговоли обратить внимание на меня.
Я честно обратил – с самым что ни на есть скромным и смиренным видом.
Жданов выглядел спокойным, как все сфинксы мира, запертым на двести замков и сосредоточенным.
- Итак, - начал он, - я собрал вас…
- Чтобы сообщить пренеприятное известие? – вырвалось у меня весело.
- Именно, - мой друг не дрогнул и даже не сделал мне замечание, что перебиваю. – В чем-то приятное, а в чем-то и пренеприятное. Наша упорная и методичная работа по выходу компании из кризиса идет хорошими темпами. Хорошими, но они могут быть еще лучше. В мае у нас запланирован показ новой коллекции, и к этому времени судебный процесс между Зималетто и Никамодой должен быть завершен, а значит – погашены все долги. По расчетам, сделанным Екатериной Валерьевной, выходит, что на конец апреля при очень благоприятных обстоятельствах мы долги закроем. Однако делать ставку только на обстоятельства я считаю недостаточным и намерен перестраховаться. Это означает, что я сдвигаю сроки намеченных на будущее командировок по продаже франшиз.
- Сдвигаешь? – я похолодел. – На какой месяц ты их сдвигаешь?
- На сейчас, - хладнокровно ответил Андрей. – Командировки начнутся сейчас. Планы утверждены, города распределены, секретари получили задание о заказе билетов и гостиниц. В командировки отправляемся я и Роман Дмитриевич. Протяженность поездки для каждого – примерно месяц.
…Месяц.
Мне показалось, что из конференц-зала через какое-то тайное отверстие мигом выкачали весь кислород.
Месяц!..
Я опять увидел Катины глаза. Темные, панические.
- Андрей Палыч, - подала она тихий голосок, - по моим расчетам, продажа франшиз – тоже не гарантия выплаты долгов непременно к концу апреля. Это тоже зависит от многих факторов. Нам необязательно стремиться именно к этому сроку.
- Необязательно, Катя, - мягко согласился Жданов. – Но желательно. Я намерен форсировать завершение судебного процесса не из-за прихоти, а из-за того, что дал обязательства банкам. Презентация новой коллекции должна стать нашим триумфом и началом новой эры компании Зималетто.
За столом все благоговейно и уважительно молчали, а мы с Катюшей глядели друг на друга и ничегошеньки не понимали.
…Расстаться сейчас. На долгую жизнь расстоянием в месяц.
Каждую горящую клетку – в кромешный лед и ад.
Немыслимо.
- За время моего отсутствия, - добавил после паузы Андрей, - исполнять обязанности президента компании будет Екатерина Валерьевна Пушкарева.
На меня с высоты подъемного крана как будто свалился бетонный блок.
Катя не поднимала глаз от своих сцепленных пальцев.
Часы на моей руке отсчитывали секунды мерно, насмешливо и безжалостно.

0

16

Часть пятая, она же эпилог

1

Месяц спустя

…Мой слух взорвал потрясающий голос Луи Армстронга. Его животворящая хрипотца потребовала:
- Лет ма пипл го!
Короля джаза обожает мой отец, и меня когда-то подсадил. Всё замечательно, но какого лешего давно усопший орет над моим ухом, когда я ресниц поднять не в состоянии?..
Голова. Что с моей головой? В ней определенно бушевала третья мировая война с применением ядерного оружия.
Я ничего не понимал. Меня окружала тьма. Похоже, наступил апокалипсис. Высшие силы провожали меня в мир иной. Под сопровождение Луи Армстронга.
- Лет ма пипл го! – настаивал джазовый бог, что означало: «Освободи мой народ!»
Ну, так там вроде Моисей к фараону обращался, я-то при чем?.. Я и собственное сознание-то не мог освободить, чтобы разобраться, что происходит.
Еще полкуплета понадобилось, чтобы дошло – вот черт, это же меня дернуло установить песню Луи на входящие вызовы моего мобильника. Я это сделал совсем недавно, буквально… сколько? День, два назад?.. И еще не привык.
Надо было в кромешной темноте добраться до телефона и ничего не своротить, и мне это каким-то волшебным образом удалось.
- Алло…
- Малиновский! – громом прошил мне барабанную перепонку голос Жданова, и я страдальчески сморщился. Лучше бы пел Армстронг, и лучше б меня продолжили выносить под эту песню на руках из черной пустоты к светлым далям.
- Палыч. Я тебя умоляю. Говори тише. В три раза тише. Нет, лучше в четыре.
- Размечтался! – и не подумал внять друг моей мольбе. – Ты сутки на связь не выходил, я чего уже только не передумал! Где ты?..
- Понятия не имею, - ответил я с предельной искренностью.
- В каком смысле? – испугался Андрей.
- В прямом. Тут темно, и я не представляю, где хоть какой-то осветительный прибор, - я с трудом приподнялся, силясь разглядеть контуры хоть чего-нибудь.
- То есть ты не помнишь, где заночевал?!
- Жданов, не кричи, - простонал я.
- Город назови, бестолочь. В каком ты городе?
- Не знаю! – рыкнул я в ответ и тут, о чудо, увидел на стене над кроватью что-то смутно похожее на бра.
Пока Андрей потрясенно безмолвствовал в трубке, я сумел добраться до этого «чего-то» и нашарить рычажок.
Свет вспыхнул, полоснув резью мне по глазам, и я инстинктивно зажмурился.
- Малина, - произнес мой друг с угрозой, - ты обалдел? Тебе напомнить, что ты в деловой поездке, а не в круизе под названием «Гори всё синим пламенем»?
- Я помню, - разозлился я и попытался открыть глаза. – Я, между прочим, по контрактам план перевыполнил! Или ты мои отчеты не получал?
- Отчеты получал, хвалю. Но, по-моему, за последние двадцать четыре часа ты перевыполнил план по вливанию в себя высокоградусных напитков.
- Один раз, Палыч! – вспыхнул я. – За всю командировку – один раз сорвался, и ты морали мне читаешь? А может, у меня нервы не выдержали? А вдруг я не железный? Ты этой мысли не допускаешь?!
- Ладно, не кипятись, - проворчал он уже мягче. – Ты хотя бы разобрался, где находишься?
Мои глаза уже более-менее привыкли к свету, я огляделся и сообщил:
- Номер в гостинице.
- Ну, слава богу, уже что-то. Осталось узнать название гостиницы и город, в котором она расположена. Иди справься у дежурной по этажу. Знал бы я, как тебя понесет, я б к тебе какой-нибудь маячок прицепил, чтоб отслеживать по навигатору.
- Хорош издеваться!
- А ты вообще… в номере-то один? Может, в ванной кто плещется?..
- Дурак ты, Палыч, - вздохнул я. – Не может у меня в ванной никто плескаться, разве что «белочка» хвостик под душем моет. Но за разовый срыв белую горячку не заработаешь. Погоди, сейчас я всё вспомню. Наверное…
- В окно посмотри, - посмеиваясь, посоветовал мне друг.
Я сполз с кровати, добрался до окна, отодвинул штору.
…Огни. Бесконечные, одинаковые ночные огни этих бесконечных, одинаковых населенных пунктов. То крупных, то не очень. С проспектами и узкими улочками, с неоновыми вывесками и рекламными баннерами. С вереницами людей на тротуарах, с миллионами лиц – разных, и при этом абсолютно идентичных, будто отпечатанных под копирку.
Планета теней. Планета призраков. Я плыву среди них, словно путешествую по электронным просторам, нацепив виртуальные очки. Я в этом плавании – целую вечность.
- Ну? – поторопил меня Андрей.
- Гну, - мрачно отозвался я. – Я – человек без имени в городе без названия.
- Да черт тебя возьми, Малиновский. Вспоминай по этапам! Где начал пить, как начал пить, с кем!
- Стоп, - меня обнадежило смутное шевеление в голове. – Вокзал. Вокзал в Тольятти. Там начал. Один. Задерживался поезд, я сидел в баре.
- Так. А из Тольятти ты у нас куда двигался?
- В Йошкар-Олу.
- Надеюсь, ты в ней?
- Тоже надеюсь. Только вот дорога… дорога стерлась.
- О боже мой.
- Спокойно, - не сдавался я. – Я же заселился в гостиницу. На автопилоте, но заселился. Точно, Йошкар-Ола! Я еще пристал к администраторше, как называют жителей этого славного города. Йошкаролинцы и йошкаролинки? Или йошкаролинчане и йошкаролинчанки?
- Ты посмотри, какие сложные слова выговариваешь! – восхитился Жданов. – Здоровье у тебя слоновье, завязывал бы ты его гробить.
- Бутик-отель «Стоун»! – настигло меня еще одно озарение. – Вот как гостиница называется. И ресторанчик тут вполне приличный.
- Ну, хорошо хоть под крышей набрался, по улицам не шарахался. Ну, а чего ты раскис-то? Насколько я помню, Йошкар-Ола – это последний пункт твоей командировки. Еще два дня – и Москва.
- Москва? – усмехнулся я. – А что, реально есть такой город?.. Не верю я тебе, Жданчик, а верю Остапу Бендеру. Нет никакого Рио-де-Жанейро, и нет никакой Москвы. И вообще, последний город на Земле – это Шепетовка, о который разбиваются волны Атлантического океана.
- Скучаешь? – тихо спросил он.
- Молчи. Вот про это – молчи, ради бога. Лучше скажи – ты сам-то где?
- В Киеве.
- Ну, правильно. Это у кого было из сатириков?.. «Как Париж – так он, как Нижние Мымры – так я». Ну и как там киевляночки? Все твои или через одну?
- Хвала господу, Малиновский в себя приходит, знакомый базар попёр, - хмыкнул мой друг.
- Ты на вопрос не ответил.
- Что тебе ответить? Ну, познакомился я с девушкой. Очень перспективный для нас партнер.
- Как звать?
- Надя. Надежда Ткачук.
- Какое замечательное имя. А главное – редкое. Ну и… насколько всё… ммм… перспективно?..
- В плане взаимовыгодного сотрудничества? Всё очень перспективно.
- В плане твоей пребывающей в застое личной жизни, остолоп!
- Нет, - кратко ответил Андрей.
- Что – нет? То есть – совсем нет, категорически? Так она не умница и не красавица?
- И умница, и красавица.
- Тогда что тебя тормозит?
- Не знаю, - ответил он задумчиво. – Наверное, Кира.
- Да ты что?.. – оживился я. – Да неужели?
- Не в том смысле, в котором ты подумал! – почему-то разозлился Жданов. – Она выматывает меня своим поведением! Пишет мне… неизвестно откуда веселые электронные письма! О том, как всё у нее хорошо, как осваивает какие-то там дизайнерские курсы. Увлеклась флористикой, представляешь?
- Ну и что? В чем криминал?
- Да в том, что это идиотизм – скрывать место своего пребывания! Зачем? Я не собираюсь ее контролировать, но случись что с ней, не дай бог, – я ведь не знаю, куда кидаться, где искать. Она, черт возьми, ребенка моего носит!
- Тихо, тихо, Палыч. А с родителями твоими она тоже не созванивается? Уж с Маргаритой-то?
- Представь себе – нет. Всех нас отрезала скальпелем. Пишет коротенькие послания, рисует смешные картиночки. И всё. Стойкое ощущение, что она счастлива.
- Тебя это бесит?
- Меня не это бесит, Ром. Кира меня простила, обид не держит – это искренне, я чувствую. А прячется почему – хоть убей, не понимаю!
- Андрюха, ну… значит, так ей надо, так ей комфортно, период такой. Расслабься и попробуй тоже получить от жизни удовольствие.
- Спасибо за совет, советчик, я сам разберусь. Ты когда в Москву вылетаешь?
- Через два дня на третий.
- А, ну, значит, возвращаемся день в день. До встречи.

Я выпил целую бутылку минералки и рухнул обратно на кровать, забыв выпустить из руки мобильник.
Через два дня.
Сознание не принимало данный факт. Москвы нет. Москвы не существует. Есть только это бесконечное перемещение – из ничего в никуда.
Я превратился в лесного зверя, рыщущего по голодным и холодным тропам глухой, непролазной тайги.
Моё командировочное расписание было настолько плотным, что вырваться в столицу хоть на полдня не представлялось никакой возможности.
У Кати дела обстояли не легче – она погрузилась с головой в президентские обязанности, возвращалась домой поздно и падала в сон. И разговоры у нас по большей части получались обрывочными и на лету. Мы не совпадали. То в часовых поясах, то в возможности говорить без свидетелей.
И это была преисподняя.
Я держался. Не знаю, на каких резервах, но держался. Я шутил с Катюшей. Она смеялась и тоже шутила в ответ. Я пообещал ей привезти мягкую игрушку – синего зайца.
- Почему синего? – изумилась Катя.
- Я считаю, что в комплект к розовому Мышаку и рыжему косоглазому коту не хватает синего зайца. Синих же в природе не бывает. А я питаю слабость к невыполнимым задачам.
Самое смешное, что синего зайца я нашел – на одном из вещевых рынков одного из городов. Чудище то еще, но с заячьими ушами и синее.
В порыве тоски и жажды я купил Кате и кольцо. То самое, для которого она так судорожно боялась протянуть мне руку. Ну и пусть. Всё равно купил. Мне необходимо было питаться иллюзиями, как растению – солнечным светом.
Иногда я в страхе ощущал, что Катюша стала от меня далека. Не по километрам, а внутренне. Я внушал себе, что это: а) из-за помех в сотовой связи; б) из-за поглощенности моей девочки работой; в) из-за того, что там рядом чьи-то уши и приходилось сдерживать интонации. Всё это были весьма разумные объяснения, но ужас не исчезал, ужас рос.
- Кать, ты любишь меня?..
- Люблю.
…Треск, шипение в трубке.
- Ты ждешь меня?..
- Я жду тебя, жду. Как та несчастная Кончита со свечой у окошка!
…Ее смех на том конце нашей беспроводной связи. Наверное, она хотела меня подбодрить. А я упорно катился в панику, как в липкое болото.
Виду, конечно, не подавал. Пускался в беспечный треп. Поддразнивал:
- Кать, со мной кокетничают девушки разных форм, мастей и национальностей.
- Правда? Это замечательно. Значит, ты в хорошей форме.
- А поревновать?..
- Ну что ты. У меня через пять минут совещание. Я обязана быть морально устойчивой.
- Стойкий оловянный солдатик, я тебя люблю. Я так сильно тебя люблю.
- И я тебя... Ромка, мне по городскому звонят. Я должна ответить…
…И так постоянно. По кругу.
Я всё понимал. Я терпел. Но я выдыхался, как марафонец на дистанции, у которой нет финиша.
Что же случилось вчера, что я так слетел с катушек?..
Я стал вспоминать в подробностях, не щадя своего истерзанного нутра.

…Я закончил свои дела в Тольятти и приехал на вокзал. С вокзала позвонил Кате и с изумлением услышал совсем не ее голос:
- Привет, Ромочка.
- Простите, с кем я говорю?
- Не узнаёшь?.. Ура, богатой буду. Это Юлиана Виноградова.             
- Юлиана?.. А что с Катей? Почему ты отвечаешь на ее мобильник?
- Потому что она попросила меня ответить, если кто-то позвонит. Катя у стоматолога, а я ее жду. Присутствую для моральной поддержки.
- У стоматолога? А что с ней делает стоматолог?..
- Рома, - королева пиара звонко рассмеялась, - у тебя что-то неладное с воображением, или ты пересмотрел фильмов на пикантную тематику. Кате снимают брекеты. Всего лишь. Так что теперь ты будешь видеть ее сверкающую белозубую улыбку. Это же хорошо?..
Звон Юлианиного смеха продолжал не очень приятно царапать мне слух, и я понял, что именно меня задевает – в этом смехе было гораздо больше иронии, чем ее полагалось для дружественной беседы.
Но разве ж я себя выдам? Да ни за что на свете.
- Юлианочка, божественная, - произнес я вкрадчиво. – Новость просто замечательная. Один только нюанс беспокоит. Эту самую сверкающую Катину улыбку буду видеть не только я.
- Вот уж, действительно, неприятность! – веселью Виноградовой не было предела. – Роман Дмитрич, ушам не верю. Ты ревнив?
- Естественно. Я страшный собственник, а Отелло просто мальчик по сравнению со мной.
- Даже так? Ну, тогда тебе не позавидуешь, ведь Катя притягивает к себе пристальное внимание. В частности, сегодня вечером она моя и только моя.
Теперь рассмеялся я.
- Прости, несравненная, что ты сказала? Я, кажется, ослышался.
- Нет, драгоценный, ты не ослышался. Катя нужна мне как специалист в экономике с одновременным блистательным знанием французского языка. Такого уникального сочетания мне больше нигде не сыскать, а я жду очень важных гостей из Парижа.
…Вроде и не из-за чего мне тут было начать заводиться. Моя долгоиграющая командировка заканчивалась, а значит, подходила к концу и разлука с любимой девушкой. К иронично-снисходительной манере разговора со мной Виноградовой я давно привык. Кате предстоит нынче общаться с какими-то французами, да и бог с ними – в первый раз, что ли.
Но я был вымотан физически и морально и до предела обострен в восприятии любой информации, касающейся Екатерины Единственной. А Юлиана, которой, вероятно, скучно было сидеть у дверей стоматолога в ожидании, продолжила разглагольствовать:
- Жак и Себастьян – партнеры Доминик Дюбуа. Они затевают в Москве грандиозную выставку-продажу авторских драгоценностей. Очень милые и перспективные молодые люди, и мы с Катей ужинаем с ними сегодня. Так что после врача нам надо еще успеть к парикмахеру.
- Какая прелесть, - откликнулся я вежливо. – Юлианочка, а как же быть с такой мелочью, как исполнение Катей обязанностей президента Зималетто?
- Я знаю, что бессовестно пользуюсь ее добрым ко мне расположением, - легко согласилась пиарщица. – Но только на один вечер!
- Что ж, - я на миг прикрыл ладонью трубку и выдохнул, чтобы Виноградова не услышала моего грозного дыхания. – Желаю, чтобы вечер прошел максимально приятно и продуктивно.
- Спасибо, - вновь прозвучал ее непринужденный, с лукавинкой смех. – А что передать Кате?.. Что скучаешь и, разумеется, на посторонних девиц совсем не засматриваешься?..
…Надо мне было и эту тираду пропустить мимо ушей. Я же знал, что в глазах большинства окружающих я и верность – это такие же несочетаемые понятия, как балетные пуанты и ушастый тюлень, и что всерьез меня рассматривать такой девушке, как Катюша, ни в коем случае не стоит. Да наплевать, пусть думают что хотят. Но всё по той же причине – адской вымотанности – слова Виноградовой опять полоснули мне по нервам.
Конечно, я сдержался, только весело попросил:
- Передай Кате, будь добра, чтобы она мне позвонила.
…Далее я решил, что позволю себе перед посадкой одну порцию виски в баре. Всего одну – после месяца пахоты, сухого закона, исстенавшегося от отсутствия секса организма и милого, дерзкого голоска в трубке очаровательной кобры по имени Юлиана.
Я потягивал напиток, ждал Катиного звонка и посадки на поезд.
Поезд задерживался, Катюша со звонком тоже не спешила.
Виски закончился, и я заказал еще.
Потом еще.
Когда моя девочка наконец позвонила, голову мне от алкоголя уже повело – недостаточно для того, чтобы не владеть голосом, но достаточно для того, чтобы притупились сдерживающие центры.
- Ром, я буквально на бегу. Сумасшедший день.
- Да, я уже в курсе. Стоматолог, парикмахер, французы.
- Ага. Черт-те что.
- Ну, а зачем согласилась помогать Юлиане? Мало тебе в Зималетто проблем?
- Не мало. Но у Юлианы такая сложная ситуация сложилась, что…
- Кать, какая сложная ситуация? Она решила сэкономить на переводчике и финансисте – вот и вся ситуация. А то, что у тебя каторжный рабочий график, ее величество не учитывает.
…Зря я, конечно, за это зацепился, но в тот момент плохо мог фильтровать базар. Болтался у какой-то крайней черты. Я не создан для разлук. Я не создан для разлуки с Катей. Плюс богиня пиара разворошила во мне очаг пожара.
- Ром, она ведь тоже мне помогала, - в голосе Катюши прозвучал мягкий упрек.
- Чем? Брала в совместный шопинг и пиарила торговые точки?
- Да что с тобой? – спросила Катя уже строже.
- Ничего. Я не хочу, чтобы ты убивала свой вечер на каких-то недоделанных французов и улыбалась им своей новой красивой улыбкой.
- Ты ведь шутишь, да?
…Нет, я не шутил. Шутки юмора во мне атрофировались. Легкий и веселый Роман Дмитрич куда-то испарился. Вместо него в баре сидел некто мрачный и зловредный, с пятисотой, по ощущениям, сигаретой в зубах. Это было ужасно. Мне надо было немедленно вырулить на беззаботный тон и завершить разговор чем-то милым и ласковым. Но грань, перед которой я еще мог это сделать, увы, была пройдена.
- Я не шучу, Катя! – закричал я. – Я беспокоюсь о тебе! А еще я злюсь, как обычный, примитивный, тупорылый ревнивец! Презираешь меня, такого, да? Скажи прямо!
- Перестань, - прошептала она отчаянно.
- Что перестать? Говорить? Существовать? Надоедать тебе? Что?..
- Мне пора, - ее голосок сломался.
- Катя, подожди!
- Мне надо идти.
Она горестно выдохнула и отсоединилась.
Это была самая идиотская ссора на свете, и виноват в ней был я, я один. Ссора, замешанная на разорванной в лохмотья выдержке. 
Я очнулся на коротких гудках в трубке, очнулся, как после кошмарного сна в еще более кошмарной реальности, и осознал, как страшно это порой бывает: миг – и полное разрушение.
А дальше – только тишина и механический голос: «Абонент недоступен».
И сочувственная физиономия бармена, ставящего передо мной очередной бокал.
И вагон поезда.
И бутылка виски на столике в купе.
И проносящиеся в окне деревья, крыши станций и линии электропередачи.
А потом сознание выключилось и включился автопилот. И прервался этот провал голосом Луи Армстронга. «Лет ма пипл го». «Освободи мой народ».

…Больше я не заснул. Наградил себя двадцатиминутным ледяным душем, двумя чашками крепчайшего кофе, аспирином и словом «остолоп», произнесенным раз пятьдесят – пока брился и смотрел на себя в зеркало.
Дождался половины восьмого утра и позвонил на городской номер Пушкаревых. Наверное, это был очередной идиотизм, но тишины и «недоступного абонента» я уже выносить не мог.
Трубку взял Зорькин-зараза.
- Алло, - произнес он сердито и приглушенно.
- Коля? – уточнил я с убийственной нежностью.
- Роман? – удивился он в ответ.
- Он самый. А ты что, уже на завтрак к Пушкаревым прибежал или с вечера от них не уходил?
- С вечера не уходил, - ответил Николай с нахальным спокойствием. И сверху еще накрыл встречным вопросом: - А ты почему в такое время названиваешь, да на стационарный? Хорошо – аппарат у Кати в комнате, я сразу трубку схватил.
- Ах, ты еще и у Кати в комнате. В половине восьмого утра. А где она сама?
- Здесь, естественно. Катька у нас девушка порядочная, дома ночует.
- С тобой в одной комнате? Как мило. Дай ей трубку. Быстро.
- Не дам.
- Что?..
- Не дам, я сказал. Она еще спит.
- Правда? Прелесть какая.
- Ирония ваша неуместна, сударь. Катька пришла вчера с мероприятия и упала. Как подрубили. И будить я ее сейчас не собираюсь. Я не такой чертов эгоист, как ты!
- Если Катя спит, ты-то почему всю ночь там ошиваешься?!
- Во-первых, не ори, учись как я – полушепотом. Во-вторых, завязывай права качать, ты ей еще не муж, а я ей еще не любовник.
- Что значит – «еще»?!
- В-третьих, не перебивай, это невежливо. В-четвертых, я не ошиваюсь, а работаю. Катьке же и помогаю! Она тут совсем замоталась, ей некогда финансовые дела вести – ведет президентские. Плюс госпожа Виноградова к ней прилипла как банный лист. Плюс отчеты по Никамоде и по судебному процессу – их тоже никто не отменял. Ты бы лучше посочувствовал, деспот!
- Коля, я не деспот, - с меня вмиг схлынула агрессия, заменившись тяжким стыдом. - Я параноик. Меня клинит по-страшному. Я обидел Катю. Я не хотел, меня занесло. Наговорил ей всякой чуши. И теперь никак не могу до нее дозвониться. Она меня бросила?..
- Ну ты и дурень, - проворчал он. – Я б над тобой злорадно поржал, но не стану – сам такой. Любовь – страшная штука. Она человека возвышает и делает из этого же самого человека полного придурка. Ну как это возможно – и то и другое одновременно?.. Что это за жестокий эксперимент?.. Короче, я, представляешь… Я уже две недели в Зималетто не появляюсь, чтобы не нервировать Вику. Раз это ее раздражает – больше не буду. А это так мучительно - не видеть ее…
- Трогательно, - признал я. – Но ты на вопрос не ответил. Катя меня бросила?
- Да откуда я знаю! – буркнул Зорькин. – Попробуй спроси у нее что-нибудь – огребешься по полной программе. Тоже нервная вся, колючая, не подступись!.. А вообще-то она рубашку тебе купила.
- Какую рубашку?.. – встрепенулся я от жгучей надежды.
- Зеленую. Суперскую, кстати.
- Когда она успела при таком цейтноте?
- Так бутик-то на первом этаже Делового центра. Я позавчера за ней заехал, а она стоит у витрины над этой рубашкой и тихо рыдает, как дурочка. Только учти – я этого тебе не говорил! А то она меня укокошит… Эй, ты тут?.. Чего замолк?..
- Позавчера, - обессиленно повторил я. – Это было позавчера. А вчера я ее расстроил, кретин.
- Да ладно тебе, встретитесь – разберетесь, - подбодрил меня Зорькин. – Ты когда в Москву?
- Через два дня. Коля, когда она проснется, передай, что я жду ее звонка… Нет. Не передавай, она не позвонит. Я сам… Нет. Она может бросить трубку. Я лучше напишу ей на электронную почту… Нет. Она может до нее не добраться или не захочет открывать письмо, и мне тогда – хоть голову разбей о ноутбук.
Слушая, как меня ломает и кидает от одной версии к другой, Николай с опаской пробормотал:
- Эээ… Роман Дмитрич, учти, Катька за сумасшедшего замуж не пойдет.
- Да она и так не собирается.
- Если честно, я б за тебя тоже не пошел. Извини.
- Не верю, Коля. Я точно знаю, что я – твоя тайная страсть. Недостижимая цель. А Вика – это так, для отвода глаз.
- Иди ты на фиг, Малиновский!

* * *

…Перед возвращением в город-призрак Москву, в существовании которого я давно и всерьез засомневался, я всё-таки дозвонился до Катюши. Слышимость была отвратительная, в аэропорту – гвалт и грохот, в трубке – треск и мышиное попискивание. И сквозь всю эту какофонию я наконец уловил слабое и невнятное:
- Рома, я на улице. Тут так шумят машины…
- Катя, прости меня, идиота! Я виноват! Но я так тебя люблю!
Она что-то стала отвечать – однако грянул на весь аэровокзал треклятый голос диспетчера, возвещающий о прибытии очередного рейса.
- Катюша, я совсем тебя не слышу! Я вылетаю через час и сразу еду в Зималетто! Ты будешь там?
- Да, наверное, - ответила она как-то отрешенно. Или огорченно?.. Или растерянно?..
Я ничего уже не понимал. А может, окончательно спятил.
- Кать!..
- Ром, плохо слышно, - долетело до меня. – Тут еще дождь…
- Дождь?
- Да, первый дождь. Давай поговорим при встрече. Я…
…И связь оборвалась. С этой оборванностью я и остался. С ней и поднялся в воздух, покидая последний пункт моей командировки – Йошкар-Олу. Покидая йошкаролинцев и йошкаролинок, а заодно представителей и представительниц прочих городов земного шара – таких разных и таких одинаковых, как будто вышли из-под карандаша одного художника. Этот художник рисует лица по принципу «точка, точка, запятая, минус – рожица кривая», и все его человечки похожи друг на друга как две капли воды.
Я смотрел в иллюминатор и уже мог только беззвучно смеяться. Это и впрямь чертовски забавно – летит над облаками один чокнутый чувак, а внизу, под ним, - море нарисованных людей.     

…В Москве действительно лил дождь.
Я приехал в Зималетто около пяти часов вечера.
Ступеньки, вертушка, лифт.
Здрасьте, здрасьте. С прибытием. Спасибо. Как поездка?.. Великолепно.
Лица, лица. Всё тот же эффект нарисованности, неправдоподобности.
«Давай поговорим при встрече», - стучали во мне Катины слова, и я не представлял, что они означают.
Возможно, меня убьют при встрече уже другие слова и фразы, совсем страшные, невозвратные. Ключевым всё равно оставалось понятие «встреча».
Катя, ты существуешь?.. Тебя не нарисовали, не вывели грифелем по бумаге?..
Ресепшен. За столом – Федор и Маша. Целуются. Слава богу. Пусть будут счастливы.
Здрасьте, Роман Дмитрич. С приездом!.. И вам здрасьте. Спасибо.
- Роман Дмитрич! – уже в спину крикнула мне Тропинкина.
Я приостановился, обернулся.
- Все в конференц-зале! – бойко доложила она. – Андрей Палыч приехал час назад, собрал совещание.
…Совещание. Конференц-зал. Очень вовремя. Как нельзя кстати!
Но мне всё равно. Мне уже всё равно.
Я двигался по коридору с дорожной сумкой на плече и синим зайцем под мышкой. Из-под моей руки заяц таращился на меня черными пластмассовыми глазами как будто с испугом. Словно спрашивал: «Эй, бешеный тип, к которому я попал в плен, куда ты меня тащишь?.. А там, куда ты меня тащишь, мы кому-нибудь нужны? Или нас отправят в холодную Гренландию к полярным медведям?»
Всё равно. В Гренландию так в Гренландию. Синий уродец был обречен разделить со мной мою судьбу.
Я распахнул дверь в конференц-зал.
Совещание не проходило как обычное заседание – в помещении царили разброд и шатания. Жданов разложил на столе тьму каких-то пестрых буклетов и плакатов и что-то оживленно растолковывал, бурно жестикулируя. Ему в рот подобострастно заглядывал Урядов, рядом кивал с солидным видом Свистунов. Тут же болтался Милко, скрестив руки на груди и состроив снисходительную физиономию. Клочкова расставляла чашки с кофе и призывала всех сесть и оценить температуру доставленного напитка.
…Катюша чуть в стороне от всех возилась с какой-то тоненькой серой папкой – у нее рассыпались листы.
Изумительная, родная. Бледная, похудевшая. Что-то строгое и измученное в личике. Какая-то слабая до покачивания. При этом сжатая в тугую струнку, закрывшаяся.
Господи. Да она бросила меня, дурака такого.
- Роман Дмитриевич! – первым среагировал Урядов. – Брависсимо! Прекрасно выглядите!
Андрей поднял голову, обвел меня быстрым внимательным взглядом. Сдержался от комментариев.
- Ромио, что у тебя в руках? – ухмыльнулся Вуканович. – Надеюсь, это не новый эталон красоты и изящества для моих моделей?
Я так и не оторвал себя от двери. В следующий миг Катя выпустила из рук листы, которые до этого кое-как собрала, и бросилась ко мне. 
Еще ни во что не веря, я судорожно подхватил ее и стиснул в объятиях, уронив сумку и синего зайца с перепуганными стеклянными глазами.
- Ромка, - шепнула Катюша, всхлипнув где-то в области моей шеи, – женись на мне, пожалуйста. Ну, пожалуйста-препожалуйста.
После секундного паралича меня стало трясти от смеха, а сердце почему-то не остановилось – выжило даже от шока десятибалльной величины.
- Ладно, раз так просишь, - тоже чуть слышно отозвался я. - Не такое уж я бревно бесчувственное, могу и милосердие проявить.
- Здорово! – обрадовалась она. И еще тише, совсем на ухо, добавила: - Всё еще катастрофичнее. Я ребенка от тебя хочу.
Я молчал, потому что всё-таки умер. Хотя и дышал прерывисто и целовал Катино лицо. Группа коллег вокруг стола застыла без движения и напоминала композицию под названием «Земляне узрели пришельцев с Марса». Впрочем, композиция тоже была похожа на нарисованную, совсем нам с Катей не мешала, и мы продолжили тихий-претихий диалог.
- А можно я его Юркой назову? – спросила она.
- Кого? – реально не сообразил я, поскольку соображать не мог в принципе.
- Сына.
- Можно, - я смеялся, меня колотило. – А почему Юрка? В чью честь?
- Да ни в чью. Просто Юрка. Нравится. От слова «юркий».
- Ладно. А если дочка?
- Тогда Юлька.
- Это что, уменьшительное от Юлианы? – вздрогнул я.
- Нет! От Юлии. И от слова «юла».
- Согласен.
…Опомнившись, Катюша отстранилась от меня, поспешно подняла с пола синего зайца и, вцепившись ему в уши и покраснев, пролепетала, обращаясь к «группе землян»:
- Простите…
А я и не подумал ни перед кем извиниться. Я был убит, воскрешен, вознесен на небеса, пьян и счастлив.
- Катя, Роман, - услышал я теплый и немного грустный голос Жданова. – Идите уже отсюда, чтоб глаза мои вас не видели…

2

- Я неплохой человек, - сказала Катя. – Потому что, мне кажется, я добрый человек. А еще я хороший финансист. Потому что вроде как справляюсь с профессиональными задачами.  Но я, наверное, самая ужасная дочь на свете.
В голосе моей девочки не было раскаяния, и ошеломления не было. Было милое смирение с фактом, и оттого прозвучала данная тирада смешно и чуть-чуть растерянно.
Катя не желала ни каяться, ни огорчаться, ни изумляться своей «ужасности». Она хотела есть посыпанный сахарной пудрой грейпфрут, слушать Глорию Гейнор, поющую из музыкального центра, и снова и снова возвращаться в объятия ненасытного Романа Малиновского.
- Кать, ты замечательная дочь. Это я тебя вечно сбиваю с пути истинного. Хочешь, я исправлюсь?
- Не вздумай.
…Перевалило за полночь, и мы не выбирались из моей постели несколько часов.
До этого Катюша позвонила отцу и с ласковой твердостью произнесла в трубку:
- Папочка, дорогой. Рома вернулся из командировки. Я сегодня останусь с ним, потому что иначе я умру. Прости меня, пожалуйста!
Видимо, Валерий Сергеевич лишился дара речи. Пока он безмолвствовал, его дочурка нажала на отбой, а потом и вовсе выключила мобильник.
Мы с Катей оголтело и безрассудно отреклись от мира за окном, стали отступниками, изгоями, отщепенцами, бунтарями и в каком-то смысле диссидентами.
Дождь не прекращался. Москва рыдала – то ли от расстройства, что мы такие плохиши, то ли от приступа умиления с налетом зависти.
- Ром… - хрипловато проговорила Катюша после нашего первого после разлуки судорожно-блаженного «погружения». – Мы забыли…
- О чем? – я дышал тяжело и счастливо, нависнув над ней, и ничегошеньки не соображал, кроме одного: весь мир – это радуга со вкусом мармелада.
- О ком. Мы забыли о них.
- О них? В смысле – о родителях?.. Да почему, помним, просто от рук отбились.
- Ну, ты глупый. «О них» - в смысле о пятидесяти процентах активноподвижных.
- А, - дошло до меня. – Точно. Прости, я голову потерял.
- Я их чувствую, - смеясь, созналась Катя. – Это просто какая-то тяжеловесная атака целой армии на одну меня, маленькую и беззащитную!
- Я дико извиняюсь от имени всей армии, но, Кать… ты уж будь снисходительна. Столько времени в застое! Естественно, «армейцы» озверели.
- Сегодня опасный день…
- Так, - я съехал с ее дивного разгоряченного тела и устроился рядом, приткнув влажный Катюшин лобик к своему плечу. – А в чем, собственно, проблема? Ты, кажется, решила выйти за меня замуж и родить мне ребенка – я не ослышался? Да у меня целый совет директоров в свидетелях – отвертеться не удастся!
- Я не отверчиваюсь! Но ты папе моему пообещал не путать очередность. Помнишь?
- Помню, - вздохнул я. – Я опять глобально не прав. У нас всё, как всегда, не по порядку и вверх тормашками. Ты жалеешь?..
- Это кошмар, но нет, - созналась она, мерцая смеющимися вишнями. И тут же трогательно посерьёзнела: - Но если мы хотим исправиться, еще не поздно принять меры.
- Не надо, - я догадался, о чем она. – Не надо глотать всякую гормональную дрянь, ради бога! Тебе потом плохо от этих таблеток. Давай как будет, так будет. А?
- Так быстро…
- Быстро? – возмутился я. – Да я удивляюсь, как не состарился в этой чертовой командировке, не вышел на пенсию, не шепелявлю и не подволакиваю ногу! Лет девяносто прошло, не меньше. По ощущениям. О, великий Эйнштейн с его теорией относительности!
- Да, – согласилась Катюша и прижалась ко мне. – И даже не девяносто, а сто миллионов холодных лет. Знаешь, когда я поняла, что люблю тебя?.. Когда улетала в Прагу. Шасси самолета оторвалось от полосы – и началась ледяная пустыня. Мы с тобой разорвались по стихиям – ты на земле, я в небе. И я стала замерзать, буквально умирать. Я испугалась тогда.
- Чего? – я горячо целовал ее щеки, глаза. – Того, что объект твоей любви недостоин?
- Неа. Что что-то случится и не увижу тебя больше. Так и останусь в вечной мерзлоте. Дело ведь не в том, что ты такой… весь из себя искусный. Дело в том, что ты источник тепла. А еще я до тебя не умела быть радостной. Просто – радостной, без каких-то там особых причин! А я так этого, оказывается, хотела.
- А он?.. – вырвалось у меня. Не должно было, конечно. Но не совладал с собой.
- Кто?
- Андрей. К нему было – что?
- Ромка, ну зачем?..
- Прости. Не отвечай, если не хочешь.
- Ага, а ты будешь про это думать, - Катя провела ладонью по моему лицу, от лба, через нос к подбородку. И вдруг ответила потрясающе сложно и потрясающе просто: - Андрея нет, есть Андрей Палыч. Не случилось - Андрея. Понимаешь?..
…Я молчал, прижимая к губам ее пальцы. Едва ли я что-то отчетливо понимал. Почему и отчего стряслось так, а не эдак. Что предназначено, а что случайно. Где кончается судьба и начинается дерзкий с ней спор. Кто я – вор, отнявший чужое, или хозяин, пришедший и взявший своё.
У меня не было ответов. И я не хотел их искать. Москва плакала дождем, а Катя улыбалась в моих объятиях. И заявила:
- Хочу какой-нибудь фрукт.
Вот удача, в моём холодильнике лежал большой грейпфрут. Мы его порезали на дольки и посыпали сахарной пудрой. Катин профиль на фоне дождливого окна был непревзойденно очарователен – встрепанная нахохлившаяся птица с долькой грейпфрута в клювике.
…Если счастье положено заслужить, то мне его определенно выдали авансом. И теперь я обязан отметить стотридцатилетний юбилей, чтобы успеть оправдать доверие.
- Знаешь, почему я решилась? – Катюша будто уловила мою мысль. – Мне надоело бояться и стараться всё предугадать. Получится – не получится, выйдет – не выйдет. Я ничего не знаю, я просто хочу быть с тобой. Мне всё равно, мудро это или глупо, опрометчиво или нет. И если я тебе надоем и ты меня бросишь…
- Катя! – рассердился я.
- Не перебивай! – велела она строго и одновременно задорно. Подобралась ко мне поближе и сунула подслащенную сочную дольку грейпфрута мне в рот. – Жуй и слушай! Если ты меня бросишь, я умру, но быстро воскресну для новой жизни и вступлю в «Гринпис».
Я поперхнулся соком фруктового гибрида и долго кашлял, а моя непостижимая хлопала мне ладошкой по спине и ворчала:
- И ничего смешного! Это же ужас, что творится на планете! Горят леса и взрываются нефтяные платформы. А сколько видов фауны под угрозой полного уничтожения! Например, ты знаешь, что практически полностью вымерли листовидные кузнечики?..
Я повалился на подушку и мог уже только стонать, какой там смех. Но сумел выдавить:
- Милая, ты же гений финансов. Борьба за экологию – совсем не твой профиль.
- Еще чего – не мой! – вознегодовала она. – Я обожаю всё живое и ненавижу всё, что его губит! И сумею найти к этой работе экономический подход! Между прочим, любая серьезная экологическая акция имеет под собой бизнес-основу, и если всё правильно рассчитать… Да хватит надо мной потешаться!
- Тысяча извинений, - я потянул ее на себя и принялся глушить «гринписовский» энтузиазм поцелуями. – Но, боюсь, листовидным кузнечикам не повезло – я не собираюсь тебя отдавать в их цепкие зеленые лапки. Или какого они там цвета?..
- Бывают зеленые, а бывают серые или рыжие, - Катя, смеясь, шутливо от меня отбивалась. – Они принимают форму и окраску листьев! И их, бедняжек, осталось так мало!
- Я им очень сочувствую и местами глубоко сопереживаю. Ну, давай заведем одного в стеклянной банке и назовем его Василием. Это максимум, на что я способен в плане сражения за экологию на нашей бренной планете.
- А ты купишь мне собаку? – вдруг жалобно спросила Катюша.
- Да, - я улыбнулся в эйфории.
- А еще, наверное, придется забрать Петьку.
- Заберем Петьку.
- А кузнечику Василию потребуется подружка Василиса. Ром, беги от меня, пока не поздно!
- Не дождешься, - я перевернул ее на спину, накрыл собой. – Одна просьба – если ты вздумаешь взять под опеку какого-нибудь одинокого больного бегемота, то ты хотя бы за пару недель предупреди. Ему же просторный вольер понадобится.
Катин смех я сдержал губами, а она горячо обхватила меня руками за шею.
…Эта ночь призвана была не заканчиваться. Льющая слезы Москва заглядывала к нам в окно вместе с безымянной пока собакой, с Василием и Василисой, с Петькой и одиноким бегемотом. Всем было до жути любопытно за нами подглядеть, и только деликатное солнце не спешило всплыть над горизонтом и коснуться лучами мокрого оконного стекла.       
Измотанная ласками Катюша отключилась в моих руках, и только тогда я вспомнил про кольцо. Достал его из кармашка дорожной сумки и надел спящей подружке кузнечиков на палец.

* * *

…Разумеется, мы проспали до часу дня, благо это была суббота. Меня разбудили настойчивые звонки моего мобильника. Можно было проигнорировать, но пел не Армстронг, а оркестр Поля Мориа – мелодия, настроенная на номера моих родителей. Когда я это осознал сквозь полузабытьё, то кое-как сумел отодрать себя от постели. Это ж родители, мало ли что.
- Роман, - произнесла моя мама таким трагическим тоном, словно сгорел их самый любимый и самый доходный ресторан, - как у вас дела?
- Нормально. А мы на «вы»? – поразился я. – И давно?
- Я имею в виду – у вас с Катей. Уже проснулись?
- Не совсем еще, - машинально откликнулся я и тут, сообразив, обалдел еще больше. Откуда мамуле известно, что Катя сейчас у меня?..
Вопрос я задать не успел – меня опередили очередным крышесносом:
- Роман, просыпайтесь, собирайтесь и приезжайте к Пушкаревым. Как можно быстрее.
- А что случилось? – насторожился я.
- Он еще у меня спрашивает! – возмутилась мама. – В зеркало посмотри и догадайся, что случилось! С трех раз! В общем, мы вас ждем!
- «Мы»?!
- Да, да! Мы с отцом у Пушкаревых!
- Да… когда вы успели-то?..
- Когда, когда, утром! И отгадай, кто позвонил нам ни свет ни заря! И правильно сделал, что позвонил!
- О господи, - пробормотал я и оглянулся на Катюшу. Она сонно жмурилась и ничегошеньки не понимала. – Ма, ну ты не нервничай так. Сейчас приедем. А кофе можно выпить?
- Нельзя! – закричала она. – Уж с кофе как-нибудь потерпите!
В следующую секунду телефон у нее отнял папуля и со зловещей ласковостью произнес:
- Приезжай, ребенок. Будет тебе тут и кофе, будет и какао с чаем.
- Охренеть, - задумчиво проговорил я, уставившись в разразившуюся короткими гудками трубку.
- Что? – Катя приподнялась.
- Да ничего. Кажется, в твоём доме заседание инквизиции собралось. И хворост для костра уже собрали.
- В смысле?..
- Валерий Сергеевич вызвал в Москву моих родителей.
- Как?.. Он что, совсем с ума сошел?
- Ну, а чему, собственно, удивляться? Мы же нарушили все договоренности.
- Я! – пламенно воскликнула гневная моя девочка. – Я нарушила! Я у тебя на ночь осталась, сама осталась! Ну и ругал бы папа меня одну! Зачем он сорвал с места ни в чем не повинных людей?!
- Вероятно, ни в чем не повинными он их не считает, - засмеялся я. – Они же меня на свет родили – уже виноваты по умолчанию.
- Так ты-то тоже ни при чем!
- Ну конечно, счастье моё, я ни при чем. Ты просто нахально вломилась ко мне в квартиру и заявила, что останешься ночевать. А я так сопротивлялся, так сопротивлялся – пытался даже милицию вызвать… Короче, сидеть нам на скамье подсудимых по-любому обоим. Давай собираться. 
- Не хочу никуда, - простонала она и потянулась ко мне. Теплая, сонная, мягкая, шелковая.
Мы стали целоваться, и благие намерения свесились со скалы, грозя вот-вот разбиться вдребезги о дно пропасти.
Но тут Катя углядела кольцо на своём пальце.
- Это что такое?..
- Где? – спросил я невинно.
- Вот это!
- А. Ну, это прилетала ночная фея с зонтиком, как у Юлианы, и…
- Ромка!
- Хорошо-хорошо. Это я сделал тебе официальное предложение, и ты согласилась, - торжественно объяснил я и вдруг понял, что жуть как колотится сердце. Как будто сейчас, с наступлением дня, вернутся страхи и неуверенность, и сладкое наше безрассудство развеется дымом.
Но в Катюшиных глазах не было ни испуга, ни сомнений, а было веселое возмущение.
- Я согласилась? А почему я этого не помню?
- Милая, ты была в состоянии лунатизма.
- Врешь!
- Клянусь. Ты сказала мне «да», но прежде доела грейпфрут. Вот, шкурки – доказательство.
- Совсем не романтично, - вздохнула она, любуясь колечком. – Мало того, что я ничего не помню, так еще, оказывается, последние запасы съестного уничтожила.
- Да какая уж тут вообще романтика, когда нам публичная порка предстоит, - поддержал я. – И ждут нас не цветы и поздравления, а кандалы и рубища.
- Красивое, - шепнула Катюша, имея в виду кольцо. И подушечками пальцев пробежала по моей груди и животу.
- Кать… - я вздрогнул от этого гибельного прикосновения. - Еще немного, и мы точно никуда не поедем. Мои родители поселятся у твоих навечно, так нас и не дождавшись. А еще фатальнее – явятся сюда, все четверо, и вынесут входные двери из петель.
- Ладно, - покорилась она, - поехали…

…В квартире Пушкаревых обитали ароматы ванильного пирога и острая нервозность.
Самым спокойным, как всегда, был лопающий сдобу Зорькин. Ну и Петька, который дрых под табуреткой.
Впрочем, я тоже сиял жизнерадостностью, когда мы с Катюшей нарисовались в дверях кухни.
- Здрасьте! – бодро поприветствовал я восседающую за столом компанию, сжимая Катину ладошку. – Приятного аппетита!
- Красавец, - мой отец обрисовал меня выразительно-мрачным взором. – Солнце незакатное. Святая невинность.
- Ага, я такой, - скромно кивнул я.
- Не паясничай, - сурово потребовала моя мама.
- Садитесь к столу, - засуетилась Елена Александровна, вся разрумяненная то ли от плиты, то ли от эмоций. – Я вам чаю налью!
- Рыбьего жира им налей, - тоскливо произнес посеревший Пушкарев. – Для пользы тела.
- Папа, в чем дело? – пошла в вежливую, но пламенную атаку Катя. – Ты зачем устроил переполох? Что такого невероятного произошло?
- Она у меня спрашивает, что невероятного произошло! – громыхнул Валерий Сергеевич.
- Валера, - привычно попыталась остудить его супруга.
- А произошло то, - не внял он, - что ты, Катерина, перестала даже в медный грош ставить своих родителей. Вы оба – перестали это делать. Мы ничего сверхнепосильного от вас не требовали – только просили четко и ясно определиться с планами на будущее!
- А мы как раз определились, - сообщил я, сверкнув безгрешной улыбкой. – Мы с Катей поженимся.
- Всю ночь определялись, - тихонько ввинтил Коля.
- Слава тебе господи, - пролепетала моя мамуля себе под нос и тревожно взглянула на Пушкарева.
Валерий Сергеевич радости не выразил, а поджал губы и уточнил:
- Узаконить отношения – вот как теперь это будет называться!
- Ужас-ужас, - подытожил с ехидно-скорбной физиономией Зорькин. – Не видать тебе, Катька, белой фаты, и косу на две расплетать – поздняк метаться. Полиция нравов в шоке.
- Молчать! – взвился Пушкарев.
- Театр абсурда, - вырвалось у меня полушепотом.
Но Валерий Сергеевич услышал.
- Театр?! – взревел он.
- Папа! – сердито воскликнула Катя.
- Так, спокойно, - мой отец резво вскочил. – Роман, пошли-ка покурим. На лестничную площадку.
…За дверями квартиры папуля вытащил из внутреннего кармана пиджака фляжку. Заговорщически поинтересовался:
- Будешь?..
- Нет, благодарю, - я резко выдернул сигарету из пачки. – Недостоин!
- Ребенок, - примирительно улыбнулся мой родитель. – Ты неправ.
- Ну, разумеется, я неправ. Я всегда неправ!
- Ты послушай меня. Тебе тридцать скоро, а гибче быть не научился. Тараканы у твоего будущего тестя, конечно, забористую траву употребляют. Ну и что?.. Пожалеть чудака не пробовал?.. Он же от дочки ненаглядной сейчас отрывается, вернее ее от себя отрывает. Ну, тяжело ему это даётся, адски тяжело. Ну, вот такой человек! А ты что за человек, если слово своё не держишь?
- Па, какое слово? Я никому никакого слова не давал. Это вы тут вчетвером что-то решили и постановили – до свадьбы ни-ни, прикинемся, что ничего и не было! Тебе самому-то не смешно?
- Смешно, - легко признал он и отхлебнул из фляжки. – Но у меня нет дочери, и я не знаю, как бы повел себя на месте Валерия Сергеевича. А потому помалкиваю и краснею за сына, поскольку тебя покраснеть черта с два заставишь! Ну, важно ему это – всяким там правилам соответствовать. Тебе трудно пойти навстречу? У вас с Катей вся жизнь впереди!
- Да не планировал я… ничего такого. Спонтанно всё случилось.
- Во-во. У тебя сплошная спонтанность, бах-трах – явился из командировки и всё опять вверх дном поставил. А старый чудак потом ночь не спит и мечется из угла в угол.
- Папа, я тоже не железный! – повысил я голос. – Я месяц любимую девушку не видел!
- Ладно-ладно, всё ясно. Ты вот что. Если пожелаешь к моему совету прислушаться… В общем, сейчас возвращаемся, ты садишься и сидишь с повинной головой. И принимаешь всё, что тебе скажут. Любой «театр» и любой «абсурд». И повторяю – пожалей человека. Хотя бы потому, что он стар, а ты молод.
- Хорошо, - скрепя сердце, проворчал я.
…Когда мы вернулись на кухню, там все плакали. Кроме Зорькина, который хладнокровно нажевывал пирог.
Катюша, всхлипывая, уткнулась лицом в плечо Пушкарева, тоже хлюпающего носом. А обе мамы синхронно терзали и комкали в руках салфетки.
- Ну, это уж слишком, - озадаченно пробормотал мой отец. – Кого оплакиваем, господа и дамы?..
- Да в который уж раз – Катькину невинность, - смело брякнул в ответ Коля, за что немедленно получил рев от хозяина квартиры:
- Я тебя точно когда-нибудь на холодец пущу, говорун недоделанный!!!
Я восхитился пареньком – как лихо и самоотверженно он опять вызвал огонь на себя и взбодрил окружающих. И слезы как-то быстро у всех высохли, и мама моя тут же деловито заговорила:
- В общем, моё предложение – пусть немедленно подают заявление, и где-нибудь через месяц их поженим.
- Но через месяц – это будет май, - робко вставила своё слово Елена Александровна. – А в мае – вроде как плохая примета…
- Плохая примета будет, - хихикнул мой папуля, - если мы станем тянуть до июня и свихнемся на нервотрепке. Все, скопом. К тому же сына нашего придется посадить на цепь. Однозначно. Вы поглядите – их же разделить можно только бензопилой!
- Послушайте, - не выдержав, вмешался я. – Да мы завтра можем пожениться. В загсе тоже люди работают, с ними всегда реально договориться.
- Никакого завтра! – в ужасе задохнулся Валерий Сергеевич. – Надо, чтоб всё было официально и торжественно! Всё как полагается!
- Но… - начал было я и был остановлен пригвождающим взглядом моего родителя. Кое-как сдержался и продолжил: - Хорошо, не завтра. Если кого-то беспокоят приметы, то давайте через две недели.
- Но как же мы за две недели всё успеем подготовить? – ахнула мамуля.
- Ма, а ничего грандиозного и не надо готовить, - успокоил я. - Без фанатизма, окей?
- Правильно! – оживился мой отец. – Скромненько и со вкусом поженим – и выпихнем в свадебное путешествие с глаз долой. Вздохнем, наконец, с облегчением! Ох, и напьемся мы с вами, Валерий Сергеевич!..
- Ну, не знаю, - беспомощно выдавил он. – Как-то это… две недели… Как-то уж больно стремительно!..
…Бедолага всё еще внутренне цеплялся за какие-то оттяжки. Как будто он что-то в течении событий способен был изменить. Естественно, он желал Кате счастья. Сопротивлялась в его сердце та часть, которая хотела вечно качать на руках свою маленькую дочурку. И оберегать ее от непредсказуемого мира.
- Ну что, пришли к общему знаменателю? – быстренько решил закрепиться на достигнутой договоренности Малиновский-старший. – А детали обсудим в рабочем порядке!
- Кать?.. – я вопросительно на нее посмотрел.
Она смятенно моргнула и кивнула, улыбнувшись. К тому моменту она окончательно сдалась.
- Виват, - с удовлетворением заключил Зорькин и вернулся к трапезе.
- Но за эти две недели… - вдруг очень-очень внушительно и очень-очень грозно проговорил Пушкарев, воткнув в меня тяжеленный взор. – ЗА ЭТИ ДВЕ НЕДЕЛИ…
- Клянусь! – воскликнул я, всё сразу сообразив. – Даже близко не подойду!..
Всё-таки две недели – это по-божески. Тут уж выдержу. Наверное…
А Катя тихонько, почти незаметно фыркнула в кулачок.

* * *

…Самое забавное, что мы выдержали. Много факторов помогло, в том числе и Катюшины переживания за отца. А еще Жданов, который вернулся из такого же, как и я, затяжного марафона просто неимоверным по части трудовых подвигов и активно вовлек в пучину пахоты своих подчиненных.
Родители с обеих сторон суетились насчет свадебной церемонии, а мы с Катей самоотверженно работали и чтили воздержание как святую заповедь. Моей неуемной энергией можно было своротить парочку гидроэлектростанций.
Под вечер Катюша просовывала голову в мой кабинет и зависала в дверях, демонстрируя мне только один хитрый глаз-вишню и ровно половину лукавой улыбки. Я косился на нее, с умным видом тарабаня по клавиатуре ноутбука, и изображал из себя неприступный Форт Боярд. Диалог шел примерно следующий.
- Рооом.
- Да?
- А можно к тебе на две минуточки?
- Ни в коем случае. Я занят.
- А на минуточку?
- Ни на полминуточки!
- А на секунду?..
- Так. Что это за торговля, Екатерина Валерьевна? Что за легкомысленное отношение к делу? Вы по какому вообще вопросу?
- По личному.
- Хм. А вы записаны на прием у секретаря?
- Неа. А что, надо было?
- Естественно!
- Ну ладно, - печальный и протяжный вздох от двери. – Простите, пожалуйста. Не буду вам мешать. Пойду…
- Стоять. Отвечать за безответственные действия кто будет? Пушкин? Вы явились, сбили меня с мысли, похоронили мою гениальную маркетинговую идею и теперь безнаказанно удаляетесь? Еще чего не хватало! А ну подойдите.
…Через миг она была в моих объятиях. Хихикала и дышала мне в щеку.
- Не возбуждай меня, - следовала моя строгая и ласковая мольба.
- Я просто дышу.
- Этого достаточно. Дыши в сторонку!
Катя смеялась и тихонько терлась лбом о моё плечо, как смирный котенок-подлиза. А я замирал – в сильной неутоленной жажде и не менее сильном блаженстве.

…День накануне свадьбы был обычным рабочим днем. Я решал миллион каких-то последних неотложных дел и вопросов, временами застывая в непонимании: неужели правда?.. Уже завтра?.. И всё так буднично вокруг, всё обыкновенно – те же звуки, лица, голоса, события, телефонные звонки, смыкающиеся-размыкающиеся на этаже дверцы лифта?.. Кто-то с кем-то ругался, спорил, насмешничал, выяснял отношения – всё звучало ровным привычным гулом и переливалось знакомыми красками.
Моё обалдение росло. Были перебои с дыханием и проблема сообразить, с какого конца прикуривается сигарета.
Часов в пять вечера раздался звонок на мой мобильник с неизвестного номера, и я услышал голос, который меньше всего ожидал услышать.
- Рома, я знаю, ты завтра женишься. Это что-то из области фэнтези, но я хочу искренне пожелать тебе счастья.
- Кира?.. – я аж выпрямился в кресле. – Это реально ты?..
- Я, я, - рассмеялась она. – Вернее, мой акустический призрак.
- Ты сейчас где?
- В Караганде.
- Кир, эти тайны Мадридского двора уже притомили. Мне хотя бы скажи! Обещаю – не выболтаю.
- Прости, Ром, лучше не надо. Ты завтра расслабишься, разомлеешь, язык развяжется – и пиши пропало. Мне спокойнее, когда никто не знает. Жданов написал, что будет у тебя свидетелем – это правда?
- Чистая правда.
- Он молодец в этом плане. Всё-таки он был влюблен в твою Катю. Прости, что напоминаю.
- Кирюш, я помню, - мягко ответил я. – Но Андрей не тот, кто будет годами циклиться на несбывшемся. Мне кажется, он готов к новой жизни.
- В таком случае я очень рада за него, - непринужденно отозвалась Воропаева, и я не уловил в ее тоне даже нотки смятения или сожаления. Со мной говорил глубоко спокойный и гармонично настроенный человек. Как будто идеальный музыкальный инструмент.
- Кир, как твое самочувствие? Как ребенок?
- Всё замечательно. Ребенок активно шевелится. Как рыбка плавниками бьет, - вновь безмятежно рассмеялась она.
- Мальчик или девочка – узнала?
- Нет еще.
- Варианты имен подобрала?
- Тоже нет.
- А отчество с фамилией?..
- Ром, хватит воспитывать меня намеками. Не собираюсь я ущемлять отцовские чувства твоего друга, если они соизволят проявиться. Что делать, так вышло. Мне сейчас так хорошо, что думать о деталях совсем не хочется. Я живу в доме на берегу реки. Тут у меня свой маленький рай. И это пока всё, что я могу тебе сказать.
…Ее голос звучал музыкой, и к ней, такое впечатление, примешивались тихий шум воды и пение ветра. Чем-то царственным и умиротворенным веяло от Киры Воропаевой даже через телефонную трубку. Словно она получила от Воланда тот самый «дом, вечный дом», в котором оказалась одна, без Мастера, но совершенно не печалится по этому поводу, а «слушает беззвучие», приложив руку к животу.
Я сидел, до чертиков загруженный, размышляя об этом, когда в мой кабинет ворвалась запыхавшаяся Шурочка.
- Там… там… - выпалила она в крайней степени негодования. – Там Клочкова!.. Она… она… вообще трындец!
- Шура, - озадачился я, – успокойтесь. Может, присядете?
- Там Клочкова!..
- Где – там?
- У Кати в кабинете!
- Так, - я поднялся. - Что происходит?
- Клочкова – дура припадочная! У Кати в кабинете!.. – Александра никак не могла вырулить на более-менее связную речь.
Потеряв терпение, я направился в коридор. Кривенцова следовала за мной и торопливо излагала цепь событий, кое-как вернув себе способность внятно складывать слова в предложения:
- Андрей Палыч поручил Клочковой какую-то сводку составить! Ну, потому что Катя и так загружена и у нее завтра свадьба! Ну, в смысле – у вас с ней! А Клочкова заявила, что это не ее обязанность – составлять всякие сводки и что ей плевать, что у кого-то там свадьба. Совсем оборзела – так с начальником говорить! Тогда Андрей Палыч сказал, что если она… в смысле Клочкова… не способна на такое простейшее дело, то терпеть этот бесполезный балласт в компании он больше не намерен. Тогда Вика стала кричать, что с тех пор, как ушла Кира, все только и желают ее изгнания. Викиного, в смысле! А потом она взяла и ломанулась к Кате в кабинет! И принялась там вопить как резаная. Опять про то, что финансовые сводки – не ее компетенция и что это беспредел. Мол, вечно Катя на привилегированном положении, спихивает свою работу на бедную Вику! А потом вообще понесла всякую чушь… про вас, Роман Дмитрич, про свадьбу… Мол, Катя еще поплатится, что так над всеми возносилась, жизнь ее ударит фейсом об тейбл… Так и сказала! Вы только не расстраивайтесь, у Клочковой паранойя!
Я не расстраивался – я был в гремучем гневе.
В приемной финансового директора обнаружились две подслушивающие кумушки – Локтева с Пончевой. Они затаились сбоку полуоткрытой двери, усиленно стараясь не дышать, чтобы не пропустить ни слова.
Что-то не позволило мне ворваться в кабинет с разбегу. Наверное, тот факт, что воплей оттуда не раздавалось, а доносились вполне поутихшие, размеренные голоса. И первый – Викин. Правда, дребезжащий в горьком надрыве, но достаточно цивилизованный:
- Ты думаешь, что счастливый билет вытянула? Реально так думаешь? Да ты ничего не понимаешь в жизни. Не в финансах, не в экономике, а в жизни! Я не знаю, где там у Малиновского переклинило, что он тебя в загс ведет… но это неважно. Такие, как он, не меняются, их просто иногда шарахает. А потом всё возвращается на свои места. Я знаю, ты считаешь – я из ревности так говорю и из-за обиды. Но это не так. Ты вспомнишь, вспомнишь еще мои слова!
- Вика, - тихо ответила Катюша, - выпей воды. Валерьянки накапать?
- Не надо мне ничего. И жалеть меня не смей! Себя пожалей. Твой ненаглядный Роман уговаривал меня избавиться от ребенка – ты хотя бы насчет этого в курсе? Избавиться. Убить его. Ну и что, что это была выдумка – с беременностью! Малиновский-то об этом не знал! Ну и что, что он меня не любил! Что можно сказать о человеке, толкающем женщину, с которой спал, на аборт? Это его потом пробило – типа, заботиться будет… Ага. Просто испугался общественного давления. Это сейчас он с тобой другой. Ты хочешь вариться в иллюзиях? Варись, это твоё право! Но не надо думать, что ты умнее всех!
- Вика, - терпеливо повторила Катя, - попей водички. Мне кажется, у тебя давление поднялось. Давай я попрошу Свету принести тонометр?
- Ты совсем дура? – изумилась Клочкова.
Я не выдержал – толкнул дверь в кабинет. Мышцы рук почти отказали – как ватные.
Виктория распласталась в кресле, рассыпав по его спинке свою пышную гриву. Катюша стояла рядом со стаканом воды. Личико спокойное, только бледное.
- Прошу прощения, - выговорил я черт-те как, через сдавленность в горле. – Можно присоединиться к интересной беседе?
- Подслушивал? – вспыхнула Вика.
- Да.
- Ооо, значит, будешь сейчас утверждать, что я вру!
- Не буду.
- Как смело! – Викусю сорвало с кресла. – Просто сама честность – признаёшь себя мерзавцем!
- Признаю.
- Ну, так мерзавцы не становятся достойными людьми! – она подлетела ко мне вплотную, и я увидел в ее глазах крайнюю степень отчаяния. – Я не в сказке живу, Роман Дмитрич, это твоя Катя думает, что в сказке! Ну и пусть себе думает, только почему меня надо увольнять из-за того, что у нее теперь времени на все свои дела не хватает?!
- Вика, - Катюша подошла поближе и улыбнулась, - это была инициатива Андрея Палыча – поручить тебе эту сводку. Ты, вместо того чтобы кричать при нем, сразу обратилась бы ко мне, я б помогла. Там работы – на пять минут, больше шума вышло.
Впитывая ее мирный голосок, Клочкова медленно превращалась в соляной столб ошеломления.
А я не сводил глаз с Кати. Уставшей, встревоженной, со стаканом, зажатым в руке. Во мне всё взрывалось, вспыхивало и жгло. Что-то неимоверное. Что-то, заставившее меня заговорить, вообще не сдерживаясь и не анализируя уместность-неуместность.
- Кать, я действительно клинический мерзавец и идиот. Не хотел появления этого ребенка. Да пусть бы родился. Был бы старшим. Как считаешь?
- Да, - согласилась она горячим полушепотом. – Ты бы его любил, я знаю. А он бы играл с Юркой или с Юлькой. Иногда.
- И с Петькой, - вспомнил я.
- С Василием и с Василисой, - подхватила Катюша.
- Угу. С собакой и с больным бегемотом. Имен у них только еще нет.
Моя ненаглядная беззвучно засмеялась, чуть прикусив губу.
А я стоял и не понимал, откуда в клиническом мерзавце и идиоте столько любви к этой девушке и как у него выдерживает сердце.
И тут торчащая между нами с Катей Виктория заплакала. Тихим, апокалиптическим потоком. Она явно ничегошеньки из услышанного не поняла, особенно насчет больного бегемота, но ощутила, что пора зарыдать.
Так рыдают, встречая конец света или безвременно провожая свою неудавшуюся жизнь.
- Вика, успокойся! – воскликнула Катя в искреннем сострадании. – Всё наладится!
Клочкова издала стон раненой газели и неожиданно ткнулась мокрым лицом мне в грудь.
- Никого, - захлебывалась она, - никого у меня не осталось. Даже Кира уехала и не звонит. Даже этот урод исчез!
- Какой урод? – спросила Катюша с любопытством, совсем не возражая, чтобы моя бывшая любовница ко мне прижималась.
- Зорькин! – вскричала Виктория. – Дружок твой! Маячил-маячил со своими дарами – и сгинул! А мне и не нужны его дары!
- Ты влюбилась? – предположил я ошарашенно.
- Дурак, что ли?! – завопила она в ярости и еще пуще залилась слезами.
- Тогда чего ты хочешь?..
- Я не знаюууу! – жалобно выла бедолага. – Не знаюууууу!
…Вика, Вика. Она очутилась у края тусклой бездны под названием Глобальное Одиночество. Оказывается, чья-то безмолвная и нетребовательная к ней любовь была той примесью в окружающей атмосфере, которая позволяла Виктории держаться на плаву и верить. Хоть и незнамо во что.
Спустя минуту, всхлипывая и пошатываясь, разбитая в пух и прах воительница удалилась прочь.
Катя поставила стакан на стол и утомленно провела ладонью по лбу.
Я шагнул к ней, преодолев разрывающее нас крохотное состояние, привлек к себе.
- Люблю, - выдохнул я, измученный переполненностью.
- Знаю, - шепнула она, дыша мне в шею.
- У нас завтра свадьба.
- Помню.
- Ты выйдешь за меня?
- Да.
- Не сбежишь в последний момент?
- Я не трусиха.
- Смелая моя, - я еле сглотнул, придавленный тонной эмоций. – Ты у меня самой счастливой будешь. Веришь?..
Катя вдруг очаровательно фыркнула и заявила:
- Вообще-то я собираюсь взять с тебя расписку. Как ты с меня – в тот «опиумный» день.
- Легко, - пьянея, я путешествовал губами по ее щечке. – Что писать?
- Эээ… - она задумалась над текстом. – Пиши: «Вступая в брак с Екатериной Валерьевной Пушкаревой, я клянусь оставаться свободным, свободным и только свободным».
- Не понял?..
- Что непонятного? Ты будешь свободен, потому что это твоя суть, а не долги и не обязательства. Ты будешь со мной только пока этого хочешь. И помни – если что, у меня есть листовидные кузнечики!.. Рома, хватит надо мной смеяться. Пиши расписку!
- Я напишу, - кашляя от хохота, пообещал я. – Сейчас напишу, милый мой и креативный финдир, и даже глазом не моргну. Ни фига ты меня не подловила, потому что главного так и не усвоила.
- Чего – главного?
- Что ты и есть – моя свобода.
…Катя не нашла, чем возразить, только моргнула в замешательстве. А за дверями послышался шорох, возня и что-то грохнуло. Кто-то из женсовета переусердствовал в борьбе за завоевание удобного места для подслушивания и обрушил напольную вешалку.

0

17

3     

…Свадьба, свадьба. Наверное, я бы ее совсем не запомнил, плывя вольными гребками по густому и горячему туману. Но случилась масса забавных моментов, и они живыми картинками зафиксировались в моём сознании.
Первое – мы с Катей ненавидели нашу свадебную одежду, хотя все падали от восхищения, какие мы шикарные. Да, мы были шикарные, и моя любимая меня ослепила и почти лишила дыхания. Она была облачена в белое платье, которое они выбрали с Юлианой. Образец вкуса, но весьма жестокий образец, требовавший затянутости в тугой корсет. Мой же строгий черный костюм и сдавливающий галстук сидели на мне идеально и выразительно, но я чувствовал себя, как дикарь из вольного племени, засунутый в кольчугу средневекового рыцаря. А день разгорался очень теплый.
Когда я подъезжал к дому невесты, она мне позвонила и трогательно пожаловалась:
- Ром, я не хочу быть куклой Барби, на которую все пялятся в умилении!
- Надо потерпеть, счастье моё, а то родители решат, что мы еще недостаточно прониклись обетом целомудрия, - нежно утешил ее я. – Главное – расписаться и запечатлеться на свадебном фото, а потом переоденемся. Я тебе обещаю.
- Где переоденемся?..
- Я что-нибудь придумаю.
- Ром, это еще не всё. В подъезде на тебя засада.
- В смысле?
- Девочки приготовили выкуп. Я пыталась их отговорить – бесполезно.
- Так. Кто там всем верховодит?
- Маша.
Ну, разумеется. Женская месть незавершенной не бывает.
- Как думаешь, деньгами возьмут? – спросил я деловито.
- Дохлый номер – зря, что ли, столько краски на плакаты извели. Нет-нет, частушки, песни, пляски, стихи, загадки – это из самого безобидного.
- Ясно, садизм в триллионной степени. Окно открой.
- Но…
- Или женсовет уволен. В полном составе.
- Уже открываю! – пожалела подруг добрая моя девочка.
…Я добрался до нее по пожарке и ослеп. Белоснежная моя принцесса сияла красотой, бледностью, страданием и весельем. Она хотела на волю, в пампасы, а не под объективы пристальных взоров и поток торжественных речей. И это было моё на нее разрушительное влияние.
- Ты прекрасна, - шепнул я искренне, подойдя к ней и протянув белую розочку.
- Не хочу быть прекрасной! – заявила Катюша пламенно. – Хочу быть вообще без одежды!
- Господи боже. Что ж я с тобой сделал?..
- Поздно сокрушаться, доктор, врачебная ошибка необратима, - она вздохнула и приникла ко мне.
Дверь распахнулась, и ворвались женсоветчицы в состоянии зашкаливающей ярости.
- Так нечестно!!! – завопили дамочки хором. – Мы же готовились!!!
Я обернулся, не выпуская Катю из объятий, и хладнокровно ответил:
- Девушки, с вашим бы энтузиазмом – да щи бы мужьям варить.
- У нас нет мужей, - пролепетала Шурочка горестно.
- Так потому и нету, что вы энергией неправильно распоряжаетесь, - донес я до нее истину.
- А у меня есть муж! – торжествующе напомнила Пончева.
- Тогда почему, Танечка, вы тоже пожелали моей смерти на ступеньках подъезда? – строго осведомился я. – Что-то не так с вашим браком?
Она растерянно захлопала ресницами, а в комнату вслед за женсоветом вошли Зорькин и Валерий Сергеевич.
- А этот уже здесь, - обреченно проворчал Пушкарев в мою сторону. – Как он всё время так ловко мимо меня просачивается – ума не приложу!
- По пожарке, - обиженно сдала меня с потрохами Тропинкина.
- А, ну, разумеется! – громыхнул мой без пяти минут тесть. – Проторённая дорога!
- А по-моему, - ехидно встрял Зорькин, - поздно сокрушаться, что окно не под сигнализацией, когда кассу уже обчистили.
- Коля, - рассвирепел Пушкарев, - я обещал вырвать тебе язык – и я его вырву!
- Я так счастлива, - прошептала Катюша, никого не слыша и прижимаясь ко мне. – И я так хочу раздеться.                 
Но до раздевания еще было как до Эвереста.

В загсе я обнаружил, что отсутствует мой свидетель по имени Андрей, чтоб его, Жданов.
- Палыч, ты где? – рявкнул я в трубку, едва тот откликнулся каким-то странным, глухим голосом, как из таинственной пещеры – обиталища зловещих троллей.
- В пробке стою.
- Беги бегом! – закричал я. – Прямо по крышам машин! У меня через пять минут регистрация, ты охренел?..
- Малиновский, - мрачно произнес мой друг, - даже если я сейчас взлечу, я не успею. Начинайте без меня.
- Ты это специально? – заподозрил я. – Ревнуешь, да?
- Кого к кому? Катю к тебе?..
- Нет, блин, меня к Кате!
- Успокойся, жених, никого я ни к кому не ревную. Прибуду, как только смогу. Что ты так нервничаешь? Это всего лишь формальность.
- Я тебя побью! – пообещал я.
- Бей, - гордо разрешил он. – Ты жених, тебе всё можно.
- Палыч, ты гад!
- Ромочка, не кипятись, - прожурчала за моей спиной Юлиана. – Я заменю Андрюшу на церемонии, если не возражаешь.
Я не возражал и уже не кипятился – посмотрел в туманные Катины глаза и отключился от всего прочего.
- Ром, - сказала она в смятении. – Очередь подходит, мы следующие. Ты не собираешься всё отменить?
- Нет. А ты? – встревожился я.
- Знаешь, я тут подумала… Всё-таки спешка в таком деле – это неправильно. Мы так мало еще вместе, а ведь это ответственность – и перед собой, и друг перед другом, и перед родителями. Ну и вообще…
- Что?.. – выдохнул я с ужасом.
- Шучу! – засмеялась моя мучительница. – Женись на мне немедленно, я не могу больше ждать!
- Уф, - я кое-как воскрес. – С ума ты меня совсем сведешь. Ты так торопишься за меня замуж или желаешь снять поскорее вот это дивное платьице?
- Честно?.. – Катюшины вишни лукаво заискрились.
- Нет, соври, - шепнул я и привлек ее к себе. – Соври, что безумно меня любишь.
- Безумно тебя люблю. И это не враньё.
Мы стали целоваться и утонули в некоем параллельном мире. Пока меня не задергал за край пиджака Зорькин и сварливо не зашипел:
- Там тетка уже третий раз твою фамилию выкликает. Так что ты либо не Малиновский, либо оглох, либо вылетишь сейчас с треском из списка брачующихся.
- Вот-вот! – грозно подхватил Пушкарев. – Вы еще не муж и жена, так что нечего тут!..
…Бедный Валерий Сергеевич. У него оставалось несколько жалких минут на то, чтобы пытаться держать хоть какую-то призрачную дистанцию между мной и его дочерью.

…После того как «легким росчерком пера» Катя Пушкарева стала Катей Малиновской и мы под восторженные крики, взвизги, сыплющееся зерно и монетки выбрались из здания, нарисовался Жданов.
Мой друг явился красивым, строгим и величаво-печальным, как гордый отвергнутый лорд Байрон. С роскошным букетом розовых роз в руках.
- Поздравляю, - промолвил он со сдержанным проникновением, вручая невесте цветы.
- Спасибо, Андрей Палыч, - тепло поблагодарила Катюша.
Жданов обратил на меня сумрачный взор, в котором всё же проскакивали светлые искорки, и протянул руку для пожатия.
- Накосячишь, - внушительно сказал он, – будешь иметь дело со мной.
Мы всё-таки обнялись с ним, смеясь, и облачко легкого напряжения улетучилось.

А потом мы с Катей сбежали.
Мы были мужем и женой, и мы были абсолютно сумасшедшими.
- Ма, - быстро произнес я, когда все рассаживались по машинам, - мы отъедем ненадолго. А вы начинайте праздновать.
- Роман! – испуганно воскликнула моя мамуля.
- Куда это?! – вскинулся вслед за ней Пушкарев.
- А вы, дядь Валер, уже минут десять как не должны этим вопросом интересоваться, - язвительно заметил Коля, благоразумно прячась за спинами женсоветчиц.
- Мы скоро! – поклялся я. – Мы только в магазин заскочим, и всё.
- В какой еще магазин? – обалдел мой папа. – Всё есть, столы ломятся!
- Да не берите в голову, - я открыл перед Катей дверцу, и она юркнула в салон. – Всего-то пару тостов пропустим. Не успеете соскучиться. А «горько» пока вон, Зорькину можете покричать, пусть целуется с кем хочет. Девушки, Зорькину не отказывать, и это я как вице-президент говорю!
- Роман! – прибавила строгости в голос мама.
- Катерина! – отстал от нее на пару секунд Валерий Сергеевич.
…Мы ласково им из окошек помахали, и через минуту мой автомобиль вырвался на залитое солнцем шоссе.
Катюша, морщась, пыталась ослабить шнуровку на корсете.
- Терпи, родная, - остро сочувствовал я ей. – Сейчас всё чинное и церемонное закончится.
- Ромка, я не создана для того, чтобы быть невестой.
- А для чего ты создана?
- Просто чтобы быть с тобой.
- Слава богу!
- А еще быть экономистом и финансистом.
- Ну, без экономики и финансов тоже никуда.
- А еще помогать флоре и фауне.
- Вот это уже посерьезнее конкуренты.
- А еще это какой-то бред, - Катины ресницы взметнулись изумленно, словно только что осознала. – Ты совсем недавно вез меня вот этой дорогой, чтобы протрезвить после «опиумного» вина. Ничего себе протрезвил!
- Прости, - покаялся я. – Вечно у меня всё получается шиворот-навыворот!

В магазине одежды мы, разумеется, произвели фурор – давно, видимо, в своих монотонных буднях полусонные продавщицы так не взбадривались. Их можно понять – врываются разгоряченные жених с невестой и требуют немедля сорвать с них свадебные наряды и переодеть в джинсы и футболки. Катя выбрала майку с далматинцем, а я – с футбольным мячом.
- Вот оно, счастье! – воскликнула Катюша, сунув ступни в мягкие и легкие кроссовки.
- Я – твоё счастье! – возмутившись, напомнил я.
- Ты, Ромка, ты. Но именно в этих кроссовках счастье превратилось в экстаз. Нет, еще не в полный. Хочу эскимо. В шоколаде. Ледяное. Вот тогда – всё. Буду на небесах.
- Жена моя, - я присел перед ней, помогая завязать шнурки, - в ресторане ждет мороженое пяти сортов. Правда, десерт подадут только часа через два.
- Не хочу через два часа. Хочу сейчас.
- Ладно, тут парк неподалеку. Должно быть мороженое. Прогуляемся.
- Опоздаем и всех рассердим.
- Кать, это наш день. Что хотим, то творим.
- Ром, - потрясенно глядя мне в глаза, она запустила пальцы в мои волосы, - что мы только что сделали, а?
- Поженились, - безжалостно напомнил я.
- Мы с ума сошли?..
- Конечно, - согласился я весело. – Правда, здорово?
Катюша улыбнулась, наклонилась ко мне и шепнула:
- Я соскучилась.
- Вот про это молчи, - я нервно облизнул губы, пряча глубинный стон-жажду. – Придется терпеть до Бали, а самолет только в десять вечера.

В парке Катя веселилась. И купила с лотка какие-то смешные бусы, крупные и разноцветные, как у индейцев для ритуальных плясок. И висела на детском турнике. И кормила мороженым печальную тощую кошку.
Всё вокруг сверкало нереальными красками.
Я смотрел на мою девочку и, кажется, довершал процесс превращения в ошалевшего болвана.

…В ресторан мы явились черт-те когда, потому что еще отвозили печальную тощую кошку в приют для бездомных животных.
Когда бежали от дверей приюта до машины, попали по короткий весенний ливень.
Предстали перед гостями на собственной свадьбе в диковатом, взлохмаченном виде. Гости к этому времени уже хорошо приняли на грудь, вступили в развеселую фазу, и незаметно, чтобы сильно парились по поводу отсутствия невесты с женихом. Уставились на нас, как на парочку мимопроходящих и праздношатающихся.
- Пипец, - саркастически заметил Зорькин.
- Катенька, это ты?.. – пролепетала Елена Александровна.
- Беспредел! – вынес вердикт Валерий Сергеевич.
- Роман! – мою мамулю на этом укоризненном восклицании заклинило.
- Это не то, что вы подумали! – поспешно заверил я. – Мы кошку спасали.
- Где-то я это уже слышал, - хмыкнул Жданов.
- В «Служебном романе»! – просияла Локтева.
- А че только одну кошку? – полюбопытствовал Николай. – Надо было спасти десять! Новый указ вышел – все молодожены в день свадьбы спасают по десять кошек. Не слыхали, что ли?
- Коля, тебя плохо целовали? – поинтересовался я вкрадчиво.
- Хорошо, - с достоинством ответил он. – Но мало.
- Девушки, в чем дело? – я обратил строгий взор на женсовет.
- Мы исправимся! – храбро пообещала Шурочка и потянулась за рюмкой.
- А можно поесть?.. – виновато спросила Катюша, как бедная родственница, заглянувшая на чужой пир.
Мой отец откинулся на спинку стула и захохотал.
- Наши дети самые прикольные на свете, - определил он. – Только как-то тревожно их, таких прикольных, отпускать на Бали.
- Зато балийские кошки будут в восторге, - утешил его Андрей.
Застолье продолжилось под непрекращающиеся взрывы смеха, а мы с Катей налегали на вкусности и переглядывались, терзаемые совсем другим голодом…

* * *

В конце нашего головокружительного медового «полумесяца» Катя сказала мне, что у нее задержка. Тест показал положительный результат.
По возвращении в Москву при ультразвуковом исследовании выяснился срок, а значит, и время зачатия (как и предполагали – послекомандировочный отрыв).
А потом врач, не отводя взгляда от монитора, вдруг полюбопытствовал:
- Сердечники в роду есть?..
- У ребенка что-то с сердцем? – испугалась Катюша.
- Да не, - хохотнул доктор. – Сердце в норме. Причем оба.
- В смысле? – не врубился я.
- В смысле – двойня у вас. Я потому и спросил про сердечников, что при такой новости всякие реакции бывают. Случалось, и валокардином приходилось будущих мамаш с папашами отпаивать.
- Двойня?.. – Катя медленно моргнула, усваивая. – Близнецы?!
- Близнецы или двойняшки – внутриутробно не всегда можно определить. Через несколько месяцев посмотрим пол детей и межплодные перегородки – возможно, станет ясно. Ну, или уже только при рождении.
Мы с Катюшей переглянулись. Наше счастье приобрело налет обалдения.
Но к вечеру, придя в себя, мы хохотали.
- У нас двойня, - безапелляционно заявил я, листая медицинскую интернет-страничку.
- Откуда сведения, профессор? – насмешничала надо мной Катя.
- А вот помяни моё слово.
- Ну правда, с чего ты взял?
- А с того, что двойня получается, когда сразу два сперматозоида оплодотворяют сразу две созревшие яйцеклетки. Неужели ты сомневаешься, что именно так всё и было? Да я вообще удивлен, что их там не пять! После той мариновки и пытки воздержанием…
- Ну да, похоже, - смеялась Катя. – Мои яйцеклетки от твоих пятидесяти процентов активноподвижных не отстали. Я тебя стою!
- Да лишь бы я стоил тебя, счастье моё.

…Валерий Сергеевич переваривал новость пятиминутным потрясенным молчанием. А потом произнес сдавленным от обескураженности голосом:
- Вот зять у меня. Буквально во всём идет с опережением плана. Стахановец.
- Валера, побойся бога! – Елена Александровна промокала платком ресницы. – Это же такая радость!
- А я разве спорю? – пробормотал Пушкарев. – Конечно, радость. И сразу двойная. У него всё в двойном размере, я уже понял.
- Валера! – почти рассердилась его супруга.
А я привычно и смиренно повинился:
- Простите, Валерий Сергеевич. Как-то так получилось. Я не специально, честное слово.
- Угу, - кивнул тот. – Сил не рассчитал.
- Валера… - засмущалась Елена Александровна, а он тревожно и жалостливо взглянул на дочь:
- Катюх. Как же это – двоих-то вынашивать? Тяжело ведь тебе будет, бедняжка.
- Да ладно, пап, - беспечная Катя аппетитно хрумкала зеленым яблоком. – Не я первая, не я последняя. Справлюсь, я же Пушкарева.
- Малиновская, - внес хитреньким тоном важную поправку Зорькин.
- Пушкарева тоже никуда не девалась, - засмеялась она и прижалась щекой к моей руке. – Пап, ну хватит смотреть на меня, как на тяжко больную. Мне совсем не страшно. Ни капельки! Мне вообще весело.
- Слыхала, мать? – вздохнул Валерий Сергеевич, скрывая волнение в поблескивающих глазах за ресницами. – Им всё время весело и всё время не страшно. А нам, как обычно, - трястись да бояться!
На коленях у него сидел Петька, тарахтел, как мини-трактор, и довольно жмурился. После ухода из отчего дома Катюши животинка служила моему тестю жалким утешением – он неожиданно привязался к коту, называл его «младшим лейтенантом Петром Рыжиковым» и не отдал его дочери в «приданое».
…Милая моя девочка, затмившая мне небеса над головой. Смелую она из себя лихо изображала, но ее мучил жесточайший токсикоз из-за двойной нагрузки на организм. Катюша едва удерживала в себе пищу. Сон был рваный, с перебоями. Терзалась от боли в спине. Истощалась, всё отдавая детям. Но была веселой и бодрилась. И продолжала работать, хотя всё чаще на дому.
Несмотря на издержки Катиного положения, нам было хорошо. Нам было просто хорошо, с отпавшими вопросами о правильностях и неправильностях, случайностях и предназначениях.

В порыве вдохновенного дурачества я повесил на стену лист ватмана и предложил:
- Давай записывать сюда пункты кодекса семьи Малиновских. Каждый вносит свою лепту. Потом обсуждаем, уточняем, согласовываем.
Моя жена с восторгом согласилась, и спустя какое-то время ватман выглядел следующим образом:
1. «В этой семье все свободны! (Но почему-то никто не ходит налево – вот олухи)».
Ниже Катина приписка:
«Один член семьи не ходит налево, потому что беременный и на фиг никому не нужен». Рядом нарисована печальная рожица.
Ниже моя приписка:
«Значит, этот член семьи будет беременным всегда». Рядом – рожица, показывающая язык.
Ниже Катино паническое:
«А можно я лучше поклянусь в вечной верности???». Рожица с выпученными глазами.
Ниже моё снисходительное:
«Уговорила, верю на слово. Но учти – Большой Брат следит за тобой».
2. «Уборка квартиры – дело веселое, зажигательное и совместное».
Ниже моя приписка:
«За каждую уборку – три бутылки пива главе семьи».
Катина приписка:
«Две».
Моя приписка:
«Жадина».
Катина приписка:
«Плюс вобла».
Моя приписка:
«Плюс секс».
Катина приписка:
«Маньяк».
Моя приписка:
«Правда, тебе фантастически повезло?»
Катина приписка:
«Без комментариев!»
3. «Спорт – наше всё! Футбол – это святое. Занимаюсь сам, смотрю важные матчи по телеку. Пиво – в неограниченном количестве. Жена сидит рядом, восхищается красивыми голами. Жене выучить имена всех знаменитых футболистов!». Грозная рожица с нахмуренными бровями.
Ниже Катино:
«SOS! Ищу номер телефона доверия для жертв домашних тиранов».
Ниже моё:
«Пожалуйста – 209-44-81».
Ниже Катино:
«Негодяй, это телефон химчистки!»
Ниже моё:
«Прости, перепутал».
Ниже Катино:
«Зинедин Зидан тебя простит!»
Ниже моё:
«Умница, одного футболиста уже выучила!» Радостно улыбающаяся рожица.
4. «Пою гимн духовному совершенствованию! Посещаем культурные мероприятия (кино, театры, музеи, галереи, выставочные залы…).
Моя приписка:
«…рестораны, бильярдные, боулинги, стриптиз-клубы».
Катина приписка:
«Стриптиз-клубы вычеркиваю, меняю на Венеру Милосскую».
Моя приписка:
«Ни фига себе – это каждый раз в Париж мотаться, чтобы полюбоваться? Расточительство!»
Катина приписка:
«Согласна на репродукцию во всю стену».
Моя приписка:
«Предпочитаю в натуральном виде».
Катина приписка:
«Грабить Лувр отказываюсь!»
Моя приписка:
«Я тоже, поэтому стриптиз-клубы вписал обратно».
Катина приписка:
«За кого я вышла замуж?!»
Моя приписка:
«За святого человека, стремящегося к бесконечному духовному просвещению». Рожица с нимбом.
5. «Совершенно не умею воспитывать детей! Надо учиться заранее. Как?»
Ниже Катино:
«Начните с памперсов, профессор. Поупражняйтесь на Мышаке».
Ниже моё:
«Обидеть Макаренко может каждый. Я не о гигиене, а о воспитании! Если будут два пацана – думаю, справлюсь».
Ниже Катино:
«А я, думаю, повешусь».
Ниже моё:
«Ты будешь окружена тремя обожающими тебя мужчинами, милая».
Ниже Катино:
«Давай лучше ты будешь окружен тремя обожающими тебя женщинами, родной».
Ниже моё:
«Пусть будут мальчик и девочка. Имена уже есть!»
Ниже Катино:
«Согласна. Хочу абрикосов».
Ниже моё:
«При чем тут абрикосы? Они к теме не относятся. Оффтоп!»
Ниже Катино:
«Зато они относятся к тому, что сейчас кто-то поедет на рынок!»

…В таком духе мы и продолжали. Как-то к нам явились мои родители, узрели ватман и впали в хохот. Потом отец задумчиво сказал маме:
- Слушай, Светка, меня гложет комплекс неполноценности. Малиновские-младшие куда продвинутее нас – у них веселуха на веселухе сидит и веселухой погоняет.
- Я счастлива, - пропела моя мамуля и обняла Катю.
Носились мои предки с невесткой, как с собственным сыном никогда не носились. Заваливали подарками и деликатесами. Всё никак в чудо поверить не могли. Катюша смущалась от повышенного внимания, привыкала медленно. Но привыкала, расслаблялась. С мамой моей шептались о своём, о девичьем.
Что касается другой стороны, то Елена Александровна принимала меня с неизменной нежной теплотой. Настороженным оставался только Валерий Сергеевич. Я его понимал и не обижался. Время, время. Ему нужно было время, чтобы определить своё отношение ко мне. Он ведь желал самого лучшего мужа для своей дочери.

…Летом мы купили собаку – мальчика, щенка далматина, назвали Ником. Зорькин возгордился:
- Это в честь меня?
- Неа, в честь Никамоды, - ответил я ехидно. – Компании, подставившей в своё время плечо Зималетто и вытянувшей последнюю из пропасти.
- А Никамода – моё детище, и на бирже играл я, - не смутился Коля. – Значит, всё равно в честь меня. Этот пес обязан вырасти умным!
Ник понятия не имел, кому и чем он обязан, но с первых минут появления в доме вступил в клуб обожателей моей жены. Ковылял за ней по пятам, ластился, облизывал руки. Меня побаивался – я на него порыкивал за шалости.
Катя любила лежать со щенком в обнимку и неизменно меня поддразнивала:
- Вот он, мужчина моей мечты!
- Поздно, милая, ты замужем.
- Нам это мешает, Ник? – она поцеловала пса в нос, и тот немедленно ее в ответ лизнул. – Ой, нам это совсем не мешает!
- Ник, пойдем выйдем, - велел я ревниво.
Щенок выдал задиристый «тявк» в ответ, демонстрируя готовность сражаться за «даму сердца».
Из постели нахалёнка приходилось выгонять, но тут Катюша не возражала. И я из ночи в ночь сходил с ума, когда она прижималась ко мне и шептала в губы перед поцелуем:
- Наконец-то этот день закончился…       

* * *

В сентябре грянул отдаленный гром.
Я сидел на работе перед ноутбуком и пытался въехать в противоречивые поправки к контракту, когда зазвонил мобильник. Номер на экране не определился, и я почему-то догадался, кто это. Как торкнуло.
- Роман…
- Кирюша, здравствуй! Как ты?
- Пон-Одемер…
- Что?
- Город – Пон-Одемер, - голос Воропаевой был слабым-преслабым.
- В смысле – город, где ты находишься? – я встревожился. – А где это?
- Нормандия, Франция. Четыре двести.
- Что четыре двести? Километра до города? Ты в какой-то сельской местности?
- Извини, у меня мысли перескакивают, невнятно выражаюсь… Вес – четыре двести.
- Какой вес? – продолжил я проявлять тугость соображения.
- Вес ребенка. Мальчик…
- Ты уже родила?! – я вскочил.
- Ага, три дня назад. Чуть пораньше получилось…
- Три дня назад?.. Черт возьми, Кира, почему звонишь только сейчас? А самое главное – почему мне?!
- Ром, не кричи. Я и так всё время реву, - она всхлипнула.
- Из-за чего? Что-то с ребенком?.. С тобой?..
- Нет, всё в порядке.
- Расстроилась, что не девочка? Ты девочку хотела, я помню.
- Да бог с тобой, не расстроилась, конечно. Мальчик замечательный. Большой… Говорят, послеродовая депрессия – вот и реву. Пройдет…
- Как назвала?
- Игорем.
- Андреичем, надеюсь?
- Ну да, куда деваться.
- Кир. Я тебя поздравляю. Но и ругаю. Почему ты ему не позвонила? Ну, это уже, прости, просто детский сад. При чем тут ваше расставание? С какой стати ты одна со всем справляешься?
- Я не одна, со мной Кристинка, а еще подруга моя институтская тут неподалеку живет. Но ты прав – надо было позвонить Жданову. Не смогла. Не знаю, как разговаривать. Разревусь сразу, а перед ним – не хочу. Всё время представляю, как это могло быть, если бы…
Кира недоговорила – расплакалась. Я терпеливо принялся утешать:
- Ну всё, всё, не трави себя. Может, наладится у вас теперь.
- Нет, Ром, пропасть непреодолимая. Не собираюсь я при помощи ребенка ничего склеивать, и Игорёчек – не суперклей. Он просто – мой Игорёчек. Ничего, я успокоюсь. Скажи Андрею – он может приехать, если хочет. Я тебе точный адрес эсэмэской скину.
- Заметано! Бегу к президенту с новостями!
- Подожди. Хоть пару слов – как твои дела, как Катя?
- Всё отлично. Ждем близнецов.
- Близнецов?!
- Ну, или двойняшек. Пол не знаем – прячутся, партизаны.
- Обалдеть, Ром, - Воропаева рассмеялась. – Ты просто гигант.
- А то. Вот и тебя рассмешил – какой я молодец…
Бросив мобильник, я пулей вылетел из кабинета и чуть не запнулся на бегу – навстречу мне шагал Зорькин. Чинный, собранный, в новой модной куртке. С кейсом в руках.
- Привет, - солидно поздоровался он со мной и поправил очки.
- Привет. А ты что тут делаешь? Много месяцев не появлялся, дела между Зималетто и Никамодой завершены.
- Вот как раз по поводу дел, - Коля потряс кейсом. – Тут дубликаты всех документов по судебному процессу - пусть будут в здешнем архиве, мало ли – поднять понадобится.
- То есть причина твоего явления – сугубо профессиональная?
- Именно, - гордо сообщил он и покраснел при этом, как пойманный на хулиганстве честный октябренок.
- Ну-ну, - хмыкнул я.
- И не смотри на меня так! – вспыхнул Зорькин.
- Как – так?
- Как язва в кубе!
- Так что ж поделать, если я по жизни – язва в кубе? Пора смириться! – я хлопнул его по плечу и устремился дальше – к президентскому кабинету.
- Палыч, сын! – заорал я, ворвавшись в «чертоги», и только после этого обнаружил, что мой друг говорит с кем-то по телефону с серьезным и нахмуренным видом, помахивая карандашом в пальцах. – Ой, прости…
Но Жданов уже поднялся, выронив и трубку, и карандаш.
- Что?..
- Сын у тебя!
Андрей постоял в немоте несколько секунд и опустился обратно в кресло. Лицо неподвижное, глаза – молнии в ночи. Что-либо произносить не спешил. Трубка на столе квакала чьим-то далеким голосом – кто-то интересовался, что стряслось, куда пропал собеседник.
- Как понял? Приём? – я подошел ближе и принялся торопливо объяснять: - Ты на Киру не сердись, трудно ей было тебе звонить, нервничала – ну, ты понять должен. Всё в порядке, она в Нормандии, в маленьком городке, адрес вышлет. Можно ехать!
Мой друг так и безмолвствовал, только лицо ладонями закрыл.
Я понял, что мне надо свалить, вздохнул и ретировался.
Шел по коридорам офиса, прилично растревоженный, задетый за живое – глаза эти Андрюхины… Вот черт возьми, как всё сложно. То ли счастье, то ли печаль, то ли всё вместе. Куда вырулят?.. На какую дорогу, к какому порогу?.. Вырулят ли вообще?..
Жизнь ставила знаки вопроса и не торопилась с ответами.
…Поравнявшись с баром, я увидел еще один фатальный знак вопроса. Вернее, сразу два. Клочкова сидела над бокалом и медленно болтала в нем соломинкой. Зрелище довольно драматичное, было в нем что-то, хоть и отдаленно, но от Тарковского – гладкие волосы, без кудрей, скорбный профиль с сомкнутыми губами, витающая над ресницами философская тоска. Наблюдающийся кризис наличия яркой косметики усугублялся прозрачной жидкостью в бокале – любительница разноцветных коктейлей с дольками фруктов вынуждена была довольствоваться простой водой.
В шаге от Вики стоял Зорькин, явившийся в Зималетто, разумеется, исключительно по деловому вопросу. Стоял, склонив перед Викторией голову, которую, похоже, предлагал отсечь и сыграть ею в волейбол, если так будет угодно его госпоже.
Весь Колин облик кричал о том, что бедняга искренне не понимает, что он тут делает. Почему он застыл перед этой женщиной и продолжает ею бредить, несмотря на то, что ничего радостного с ней ему не светит. Более того – светит масса проблем и нервотрепок, унижений и разочарований. Пространство между ними заполняла такая ледяная безнадега, что она просто обязана была остудить любое пылкое сердце и реанимировать парализованный разум.
Однако реанимации не наблюдалось. Николай переминался с ноги на ногу и не двигался с места, излучая невидимый лозунг «Съешь меня и выплюни косточки». Вика всё так же меланхолично болтала в воде соломинкой.
Картина меня взбудоражила не меньше, чем слезы в Кирином голосе и Палычевы темные глаза с молниями.
…Да ёлки с моталками, человек создан для полёта, подумал я сердито. Почему же по миру бродит, шаркая подошвами, столько унылых, запутавшихся персон-теней?..
Я приблизился к самой «непарной» паре на этой загадочной планете и бодро произнес:
- Друзья мои, провожу соцопрос по просьбе главного редактора журнала «Беби-бум». А что вы лично сделали для улучшения демографии в нашей стране?..
Зорькин мигнул, и щеки его стали плавно покрываться клубничным румянцем. Клочкова бросила на меня сумрачный взгляд и процедила:
- Передай главному редактору журнала «Беби-бум», чтобы он убился об стену. А перед этим, желательно, оплатил бы мои счета.
- Вика, - проговорил я, радужно улыбаясь, - не в оплаченных счетах счастье.
- А в чем? В неоплаченных, что ли? Или, может, счастье в твоём приятеле, который уже пять минут торчит рядом и внятно не способен объяснить – для чего?
Она переместила цепкий взор на Колю и с вызовом осведомилась:
- А, господин Зорькин? Вы еще не созрели, чтобы четко растолковать, что вам от меня нужно?
Интенсивно пламенея щеками, Николай вдруг поднял голову и спокойно ответил:
- Всё.
- Всё, - задумчиво повторила Вика. – Вам от меня нужно всё.
- Да, - подтвердил он.
- Сильно, - восхитился я, выбравшись из ошеломления.
- Вы самоубийца? – с нотками заботы в голосе спросила Клочкова.
- Может быть, - бездумно просиял Зорькин.
Юноша выглядел самым очаровательным олухом на свете.
- Молодой человек, - Клочкова грациозно откинула волосы за спину, - у меня сразу встречный вопрос: а если я вас пошлю сейчас пешком, босиком и прямо на Северный полюс, иными словами – на фиг, вы машину и телефон обратно заберёте?
- Что вы, ни в коем случае! – еще шире разулыбался Коля. – Наоборот, перед тем как отправиться на Северный полюс, я погашу все ваши долги. А то что же вы тут останетесь одна с этими проклятущими счетами, пока я там, в снегах?.. Поймите – ваш отказ ничего не изменит. А то, что мои желания не исполнятся, - это не так уж и страшно. Ведь главное – не получать, а чувствовать.
Вика побелела и сломила соломинку пополам. Со всей очевидностью она собиралась выпалить что-то гневное, или презрительное, или надменное, но почему-то у нее не получилось. Будто обо что-то споткнулась. Губы задрожали.
Схватив с барной стойки сумочку, Виктория сорвалась с табурета и растворилась в толпе сотрудников.
Зорькин зачарованно провожал ее взглядом, словно гриновскую «бегущую по волнам».
- Я дурааак, - протянул он потрясенно.
- Не могу с этим не согласиться, - вздохнул я. – Но ты ее зацепил, проказник.
- Я?! – изумился Коля. – Да ты что, она же сбежала!
- Вот то-то и оно, что сбежала. Это признак! Как старший товарищ младшему, обязан посоветовать: держись от нее подальше. Но как сумасшедший – сумасшедшему… иди в костер. Девяносто семь процентов вероятности, что сгоришь. Но три-то остаются.
Зорькин завис в неподвижности, пытаясь разрешить неразрешимое, а я отправился в свой кабинет. Сел в кресло, взял мобильник, набрал Катю. Я уже не умел ее не слышать хотя бы раз в два часа.
- Что делаешь, жена моя?
- Купаю Ника, - ответила она оживленно. – Вернее, уже выкупала и теперь бегаю за ним с полотенцем. Ром, Юлиана зовет меня на выставку. Я схожу?
- Конечно. Но только на такси туда и обратно, никакого метро.
- Какой ты добрый, великодушный! – обрадовалась Катюша.
- Это я такой, потому что ты сейчас глубоко беременна, - разъяснил я нахально. – Без слез на тебя не взглянешь, так что пока могу расслабиться.
- Ах ты негодяй!
- Я же только что был «добрым и великодушным».
- Прикидывался, как всегда!
- Неправда, я просто многолик, как Янус.
- Янус, ты что-то подозрительно весел. У Милко сегодня кастинг? Новые модели пожаловали?
- Да! – простонал я едва ли не в экстазе. – Да, счастье моё, именно так! Устрой мне сцену ревности. Столько времени выпрашиваю – никак не выпрошу, жестокая. Давай это будет что-нибудь эффектное, традиционное – с битьем тарелок об мою голову и всякими задушевными выкриками типа «гнусный мерзавец», «похотливое животное», «горбатого могила исправит», «только одно на уме». Ой, есть еще такая прелестная тирада, из какого-то фильма: «Поотрубать бы вам эти органы движения к чертовой матери!».
- Пожалуйста, помедленнее, - Катя пропадала со смеху. – Я записываю!
- Так и знал – всё закончится пренебрежительным хихиканьем в мой адрес, - проворчал я. – Кстати, к вопросу о сценах ревности. А что за выставка, на которую Виноградова тебя тянет?
- Какой-то новомодный художник-авангардист. Юлиана говорит – гений.
- Старый перечник?
- Нет, молодой и привлекательный. Это тоже Юлиана говорит.
- Юлиана в последнее время слишком много разговаривает, - заметил я с шутливой грозностью. – Повторюсь – тебя спасает только то, что ты сейчас под охраной сразу двоих детей. Одного было бы недостаточно!..

0

18

________

…И надо мне было тем утром морозного декабря зависнуть на въезде в Москву. Именно тем утром.
Я провожал в аэропорт нашего теперь постоянного и крепкого партнера Богумила Плацака, а при возвращении в город застрял в пробке из-за аварии впереди. На дорогах царила жуткая гололедица, усиливался ветер и начинался снегопад.
Чертыхнувшись, я сунул в рот сигарету, приоткрыл дверцу, наполовину выбрался из салона, пытаясь примерно прикинуть время, которое придется потратить впустую «благодаря» затору. Машины продвигались с черепашьей скоростью, огибая столкнувшиеся легковушку и микроавтобус.
- Жертвы есть? – спросил я у водителя, торчавшего передо мной, - он уже резво успел сбегать к эпицентру катастрофы и вернуться.
- Вроде все живы, - откликнулся тот. – Только у парнишки из «Хонды» кровища хлещет и, похоже, переломы, но там ему первую помощь оказывают. И когда теперь «скорая» доползет!
- Тот же вопрос – когда доползем мы, - добавил я, и тут проявил голос мой мобильник.
Черт возьми, мне сразу стало нехорошо. Авария, кровь, переломы. Со мной частенько в последнее время случались бзики относительно всевозможных знаков, поэтому на телефонные звонки бессознательно передернуло.
- Господин Малиновский? – прозвучал в трубке мелодичный женский голос.
- Да.
- Центр планирования семьи и репродукции, дежурный врач Нефедова.
…Нет. Только не это. Только не сейчас. Еще рано. В этом был уверен ведущий Катину беременность доктор. В этом была уверена сама Катя. Только через два дня собирались принять окончательное решение – естественные роды или кесарево. Не сейчас!
Сквозь грохот в барабанных перепонках до меня доносилось:
- Тридцать восемь недель для многоплодной беременности – это в пределах нормы. Активная родовая деятельность началась три часа назад.
- Почему не остановили?! – закричал я. – Консилиума еще не было!
- Успокойтесь. Останавливать нецелесообразно.
- У моей жены проблемы с глазным давлением!
- Мы знаем, всё указано в карте. Но нет поводов для тревоги. Самочувствие роженицы нормальное, предлежание обоих плодов – головное, обвитий пуповиной нет. Не видим явных показаний к кесареву. Наблюдавший вашу жену врач уже в пути. Вы тоже можете приехать прямо сейчас.
- Да в том-то и дело, что не могу я – прямо сейчас! Позвоните ее родителям!
- Хорошо-хорошо, не переживайте так.
…Ветер и снег как с цепи сорвались – били и хлестали, а я представлял из себя жалкое зрелище – напуганный, беспомощный, с трясущимися пальцами, которые не удерживали сигарету и вхолостую крутили колесико зажигалки.
Затор рассасываться не желал.
Автомобильные гудки надсадно давили слух.
«Дворники» наяривали, очищая лобовое стекло от хлопьев, и их мельтешение меня добивало, как будто кто-то махал передо мной тревожными сигнальными флажками.
Это был какой-то бесконечный, почти неподвижный, гудящий и свистящий ад.
Телефон в моей руке раскалился. Я звонил кому-то, и мне кто-то звонил. Чьи-то голоса. Мамы, отца, Елены Александровны. Катюшиного врача. Всё – гулом.
- Ребенок, прекрати паниковать!
Кажется, это мой папа прикрикнул. Видно, я что-то ему не очень оптимистичное ляпнул, а что конкретно - память не удержала.
Что поделать. Я потерял свою неуязвимость. Я не защищен и освежеван, как это бывает со всеми обладателями органа в левой части груди.
Я надеялся на кесарево сечение. С этой операцией я более-менее разобрался – что она из себя представляет. А вот слово «роды» вызывало во мне глубокий обморок, близкий к коме.
Что-то непостижимое. Что-то до судорог ужасающее.
Картинки глумились над воображением.
Катины глаза, полные страдания, тускнеющие с каждой секундой.
Лязганье каких-то жутких инструментов.
Белая ткань, алая кровь.
Острые зубья, распиливающие внутренности изнутри…
Поняв, что следующей картиной станут разверстые врата в преисподнюю в языках пламени, я мысленно долбанул себя лбом о бетонную стену, наградил свою персону десятком крепких выражений, самым приличным из которых было «параноик хренов», и в энный раз набрал Елену Александровну.
- Рома, всё в порядке, я с Катенькой. Отца она не пустила – переживает за него.
- Я могу ей хоть пару слов сказать?
- Нет, ее врач смотрит.
- Ей больно?..
- Ей больно, - спокойно подтвердила моя теща. – Это не бывает не больно. Но всё будет хорошо. Ты едешь?..
- Да, да! Но черт побери, слишком медленно!..
…Моя машина только-только подползала к месту аварии. Я увидел автомобиль «скорой помощи» рядом с перевернутой «Хондой» и парня, лежащего на носилках. И даже услышал обрывок речи:
- Большая кровопотеря, болевой шок, потеря сознания.
…Господи Боже, пощади нас всех.

…До Москвы я добрался не просто спустя вечность, а спустя Вечность всех Вечностей. Я уже был в таком состоянии, что воспринимал окружающее обрывочно, короткими вспышками и провалами.
Например, провалом осталось, как я очутился в клинике. А первая вспышка – это пространство ослепительно белой палаты, в которой по непонятной мне причине находился только Валерий Сергеевич, в полном одиночестве.
Хотя нет, не в полном – осознал я спустя пару секунд. На руках у моего тестя был сверток.
Тесть глазел на этот сверток и ронял скупые подполковничьи слезы.
Сверток не безмолвствовал, а сердито и хрипловато повякивал.
- Юрий Романович, - дрожащим тоном представил Пушкарев. – Прошу любить и жаловать.
Я приблизился, но ничего толком не увидел сквозь пелену. Рук своих не ощущал. Да вообще с ощущениями была беда. Я только выговорил:
- Как Катя?..
- Еще мучается, бедняжка, - Валерий Сергеевич не спускал глаз с внука, чуть покачиваясь в потрясении. – Ты посмотри. Ты посмотри, какой пацан.
Прозвучало это примерно как «посмотреть-то посмотри, но не отдам». Словно бравый подполковник принял в свои ладони новый смысл своей жизни. Видимо, крошечный и подающий сварливый голосок Юрий Романович, внук подполковника и правнук генерала, вот сейчас, в эти минуты, начал путь бравого офицера, а посему Родина уже практически может спать спокойно.
Я склонился над свертком, моргая, чтобы рассеять муть перед глазами и взять сына на руки, и успел только зафиксировать сквозь туман – какой крепкий и щекастенький!
Через миг дверь открылась и вошел кто-то в белом халате – я сперва даже не уразумел, женщина или мужчина. И тоже – со свертком.
- Это у нас отец нарисовался? – прозвучал веселый голос, по которому смутно угадывался мужской пол. – Вовремя. Держите дочку.
Я опять ничего не понял, и опять вырвалось:
- Как Катя?..
- Она большая молодец, но ей досталось, - вздохнул седенький врач. – Всё хорошо, скоро увидитесь. Дочку держать будем? Или столбом будем стоять?
Я выбрался из оцепенения, протянул руки, и в них лег теплый сверток номер два.
Катастрофа. Зрение так и отказывалось работать отчетливо, улавливать штрихи и контуры. Сплошные пятна и тени. Плюс я оставался захватчиком статуса главного кретина этой планеты – ничего не соображал и ничему не верил.
- Роман, - забеспокоился Пушкарев, - может, тебе присесть?
Я не ответил – во мне выключилась способность к какому-либо диалогу.
Дочка. У меня на руках – моя дочка. Я не сумел толком рассмотреть сына, теперь не получается рассмотреть дочь. Что же я за балбес?..
Бережно прижимая к себе Юрия Романовича, Валерий Сергеевич подошел ближе, чтобы взглянуть на внучку.
Мальчик сопел, елозил и то и дело издавал недовольные, хрипло-мяукающие звуки.
А девочка молчала. Не буянила, не выражала претензий. Просто дышала и смотрела куда-то вверх.
И тут глаза меня пощадили – пелена стала медленно расплываться и рассеиваться, обозначая контуры – так в бинокле наводится фокус. Я увидел личико малюсенькой феи, светлое до прозрачности, с аккуратными губками, строгое и забавно-величественное. Глазки серые, со смешными крапинками желтизны и зелени.
Совершенная инопланетянка, пришедшая в несовершенный мир.
- Твоя, - шмыгнув носом, пробормотал Пушкарев.
Моя, в ошарашенности подтвердил я мысленно. И не потому, что действительно похожа. Просто моя и всё, до каждого ноготка.
- Юлька… - шепнул я, и меня опрокинуло во что-то бурлящее и горячее. То ли озеро, то ли водопад, то ли ливень под знойным небом. И прорвало: - Валерий Сергеевич, я к ней ни одного хмыря не подпущу. Пусть только попробует подкатить какая-нибудь наглая морда с какой-нибудь хренью!.. Убью, к чертям.
Пушкарев поморгал, переваривая и насмешливо изучая «наглую морду» своего зятя. И принялся беззвучно хохотать.
- Ну наконец-то, - с удовлетворением констатировал он. – Добро пожаловать в клуб отцов-мучеников.
…Так мы и стояли с ним с детьми на руках, смотрели друг на друга и смеялись как ненормальные. И что-то по-настоящему доверительное пробежало между нами впервые – как теплый огонь лучины в сумерках.
   
…Катя, Катюша. Когда меня пустили к ней в бокс, я уже знал то, о чем сразу не сказал мне седенький врач, - родоразрешение было тяжелым, и после появления на свет Юлии Романовны моя жена несколько минут была в обмороке. Меня торопливо заверяли, что это бывает и это не страшно, но я не слышал никого и ничего.
- Кать…
Я опустился перед ней, лежащей на спине неподвижно, в страхе всматриваясь в восковое лицо, опухшие искусанные губы, закрытые глаза.
- Катя…
Ресницы ее дрогнули, поднялись. Во влажных вишнях – отсутствие какого-либо внятного выражения.
- Катюша…
Она созерцала меня спокойно и задумчиво. И вдруг полушепотом задала вопрос:
- Роман Дмитриевич, что вы тут делаете?
На данный прелестный вопрос у меня ответа не было и быть не могло, просто потому, что я онемел и заледенел.
- Я заболела?.. – продолжила она, наморщив лоб. – Вы пришли меня навестить от лица коллектива?.. Я в больнице, да?.. А что со мной?..
- Кать, - выдохнул я в ужасе. – Ты что?
- Мы разве на «ты»? – удивилась Катюша. – Или это самоуправство с вашей стороны?..
Спасло меня то, что я всё-таки углядел пару шальных искорок-негодяек, промелькнувших под ресницами моей жены. Взял ее горячую ладошку и стал покрывать поцелуями.
- И ведь даже за ухо тебя не потреплешь, - проворчал я. – А ведь это бессовестное использование своего положения! Родила двух прекрасных детей – можно шалить напропалую, да?
- И всё-таки поверил! – возликовала она. – Хоть на секундочку, да поверил, что у меня амнезия! Ну, прости, прости, прости! Я так устала… и так дико хочу проказничать.
- Тебе больно?
- Нет, нет. Про это – честно – уже и не помню.
Катя протянула вторую, не захваченную мной, ладонь, провела мне по волосам, по лбу, пощекотала нос. Продемонстрировала лукавую улыбку.
- Ром, у меня опять такое ощущение, что мы с тобой что-то натворили и сами еще толком не поняли – что.
- Ощущения у нас одинаковые, - я кивнул. - Ну и отлично. Теперь будем вместе разбираться, как мы дошли до жизни такой.
- Ужас, какие мы неправильные.
- Ну, ужас, конечно, - согласился я. – Но не ужас-ужас-ужас. Прорвемся, милая. Тебе надо поспать.
- Надо, - признала она. – Ты тоже перенервничал. Отдохни, развейся, пока я тут. Съезди в какой-нибудь клуб, выпей, оторвись, расслабься хорошенько. Пообщайся с кем-нибудь приятным, тебе будет полезно.
- Боже, - простонал я. – У меня лучшая жена на свете!
- Это шутка была, - воинственно сообщила Катя и сунула мне под нос крепкий кулачок. – Во. Немедленно домой, к Нику. Ясно?
Что тут комментировать. Я смеялся до слез и был счастлив. Больше ничего.
Нет, еще я откуда-то знал, что тот парень из перевернувшейся «Хонды» пришел в себя и уже захотел апельсинов. Других правил этот день не диктовал.
_________

…Первое рабочее утро после новогодних каникул. Традиционная ёлка у ресепшена. Привет, знакомые лица. С Новым годом. С новым витком в наших таких иногда непредсказуемых жизнях.
Тропинкина на своём месте проворно рассовывала бумажки по папкам. Вырез на кофточке – на рейтинг «восемнадцать плюс».
- Куда вы смотрите, Роман Дмитрич? – спросила Маша надменно. – На мою грудь?
- Естественно.
- А чем в это время занимается ваша жена?
- Как чем? – удивился я глупому вопросу. – Нянчит моих детей.
- Супер! – возмутилась королева ресепшена. – Я так и знала – чудес не бывает!
Со всей очевидностью, ее данный вывод порадовал – Роман Дмитрич есть Роман Дмитрич, что с него возьмешь.
- С новым счастьем, Машенька, - сказал я весело и направился легкой походкой в кабинет президента.

В приёмной восседала загорелая Викуся, хорошенькая и лощеная. Ее сияющий вид обозначал положение дел на текущий момент: счета оплачены, электричество не вырубили, воду в кране не перекрыли.
- Таиланд? Турция? – поинтересовался я.
- Арабские Эмираты! – ответила она гордо.
- Боже правый. Господин Зорькин разорён?
- Я его не заставляла покупать мне эту путевку!
- Да я в курсе, что Николай Антонович – доброволец армии смертников. Но ты хоть в ответ положила ему пару новых носков под ёлочку?
- Я же его не люблю, - пролепетала Клочкова жалобно. – У нас ничего не может быть!
- Ну и что? – не понял я. – Носки-то человеку всё равно нужны, не голые же пятки в ботинки запихивать.
- Может, мне с ним еще на утренник сходить в театр юного зрителя? – растерялась Виктория. – Это же бред какой-то!
- Хочешь, чтобы Зорькин исчез из твоей жизни? – я коварно улыбнулся.
- Нет, - поникла она. – Не хочу.
- Потому что эта святая душа спускает на тебя все свои деньги?
- Не поэтому. Ему на меня не наплевать. Единственному во всём белом свете. И он благородный! – пылко воскликнула Клочкова.
- Ну, так это отнюдь не гиблая почва для замеса, - заметил я проникновенно. – Коле осталось только возмужать, и ты посмотришь на него совсем другими глазами. Правда, есть опасность, что когда он возмужает, то переместит своё внимание с тебя на совсем другой объект.
- На какой еще другой объект?! – испугалась она.
- Викуля, - засмеялся я. – Беги за носками.
- Рома, - разозлилась Виктория. – Иди к черту!
- Иду-иду. Туда и иду.
Хотя шел я на самом деле к Палычу, а к чертям его относить – конкретное кощунство.

…Мой друг был похудевшим и аристократически бледным. По жарким курортам не разъезжал – вернулся из Франции.
- Бонжур, мон ами, - соответствующе поздоровался я, устраиваясь в кресле напротив. – Рассказывай о новых вехах жизни Игоря Андреевича.
- Пускает пузыри, - губы Жданова тронула легкая улыбка. – Занимается боксом с погремушками, висящими над кроваткой. Если плачет, то басом. И смеется – басом.
- Молодец, - похвалил я. – Он уже чует, что является наследником империи Ждановых- Воропаевых, и готов порвать всех конкурентов. Ну, а как Кира?..
Андрей снял очки, потер ладонью глаза. Вздохнул.
- Кира… - повторил он отрешенно. – Кира передаёт тебе привет со своей Андромеды.
- Откуда, прости?
- С туманности Андромеды. Примерно на таком она от меня пребывает расстоянии, по ощущениям. Вся далекая, вся новая, вся какая-то… значительная. Я с этой женщиной практически не знаком.
- А хотел бы познакомиться?..
- Не знаю. Но она… волнует меня. Будоражит, что ли. И когда мы втроём, с Игорем, нам хорошо. Тепло.
- Так-так-так, - оживился я.
- Перестань, - быстро сказал Андрей. – Не бывает – дважды в одну реку.
- Угу. А еще не бывает Романа Малиновского с обручальным кольцом, - насмешливо продолжил я и продемонстрировал ему ладонь правой руки. – Обман зрения, да?
- Да что ты сравниваешь своё кольцо и погубленные отношения?
- Я не сравниваю, Палыч. Я только знаю, что в этой жизни возможно всё. Вообще – всё.
- Самый умный? – проворчал мой друг.
- Естественно, - не смутился я. – По крайней мере, вдвое умнее тебя. Потому что у меня детей в два раза больше, чем у тебя. И вообще, откуда это пошло, что ты круче меня?.. Я ведь тебя быстрее. И масштабней.
- Ох, Малиновский, - обреченно посмеиваясь, Жданов вернул очки себе на нос. – Я…
И запнулся, запутавшись в формулировке мысли.
- Ты меня любишь, - мгновенно подсказал я. – Знаю, знаю. Но прости, драгоценный, - я не могу. Я женат.
- Иди на фиг, трепло!
Я со смехом устремился к двери, и Андрей добродушно бросил мне в спину:
- Через пятнадцать минут совещание!
Я пролетел по приёмной мимо Вики, но она тоже меня окликнула:
- Ром! А может, лучше галстук?..
- Какой галстук?
- Ну, этому… Зорькину. Вместо носков?..
Подавив хохот, я кивнул с важным видом и показал большой палец, выражая одобрение.

…Пятнадцать минут до совещания. Я успею позвонить Кате.
Я шел к своему кабинету и набирал номер на ходу. И вскоре услышал любимое, веселое и ехидное:
- Ромка! Ты уже обежал всё Зималетто и вспомнил про меня?
- Угадала, умница.
- Ну и как там? Все на своих местах?
- Да, жизнь крутится, шестеренки вертятся. Перво-наперво получил маленький нагоняй от Тропинкиной за то, что смотрел в ее декольте.
- Ой, как хорошо, что ты напомнил! – воскликнула Катюша радостно. – Мне надо купить бюстгальтер на размер больше, старые теперь малы.
- Вот талдычу, талдычу, - я издал протяжный вздох. – Весь язык смозолил, а всё без толку. Мужа ревновать полагается!
- Прости, - фыркнула она. – Я опять забыла! Я обязательно поревную, просто мне очухаться некогда. Сейчас приедет мама, и я хоть вырвусь на свободу, глотну воздуха.
- Куда это ты собралась? – грозно спросил я.
- Ну куда – пробегусь по магазинам. А ты про что подумал?.. Ром, кормящую жену, у которой двое детей возрастом в месяц, ревновать не полагается!
- Видишь, счастье моё, - я распахнул дверь в свой кабинет. – Всё у нас с тобой наоборот, всё не по правилам. Мы нарушили все жанры, всё перемешали и перепутали. Тебе грустно по этому поводу?
- Неа. А тебе?
- Мне – тем более, - я уже приблизился к окну и отодвинул жалюзи. И добавил в нагретую трубку: - А больше всего мне нравится, что мы храбрые и не боимся будущего.
- Да, - нежно согласилась Катя.
- Вру, - спохватился я. – Кое-чего боюсь.
- Чего?
- Что ты всё-таки повстречаешь на своём пути одинокого больного бегемота.
- Ну, листовидных кузнечиков тебе тоже следует опасаться!..
…Мы смеялись, а утреннее солнце готовилось выплыть из-за высотных домов и коснуться первым лучом оконного стекла.                   

Конец

0

19

Амалия, Анечка!!! Прочла и в восторге диком! Просто дичайшем! Теперь, после "Ёжика в тумане" у меня в рейтинге твоих произведений "Капля солнца на стекле" на втором месте. И если от "Ёжика! я все больше в растрепанных в хлам нервах, в слезах, с кучей использованных носовых платков, то тут позитив и яркость, не смотря и на переживательные моменты, меня прям как солнышком распирают изнутри! Я ведь как, комп у меня старенький, почти не дает долго посидеть за компом, приходится выключать быстро, потому скачав твое произведение, мне брат его быстренько на телефон загнал в общем операцию блютуз в действии. И вот смотрела я подозрительно на пейринг Рома-Катя и вздыхала... Не решалась все... И все-таки отсутствие информационного пространства а проще, мой старенький комп, который не желает мне давать возможности читать с него столько сколько хочу, подтолкнул читать с телефона. Сначала я естественно прочла все твое хорошее и замечательное, но уже так сказать возрастное (хихикаю, не обижайся, пожалуйста, имею в виду то, что уже читалось не по разу) и вот взялась я за "Каплю" и накрыло меня! Ой как меня накрыло, как Ромку Катькой))). Очумевала с первых минут чтения, ведь повествование ведется от Ромкиного лица, а лицо у него это постоянно хихикающее, даже если все полный абзац, как он сам говорит, улыбаться не перестанет. Вот и я так, с первых минут улыбашки страшные. А как он ловко Катю в "Ришелье" свозил и опиумным вином напоил, а потом чё было, чё было... ой!))) А уж дальше какой разгон у нашего Романа Дмитрича пошел, да и что там говорить у Катюшки, ну прелесть просто!!! Я читала и балдела!!! Ну натурально, как кот обожравшийся сливок!))) Влез конечно Жданов, ну как он не влезет, Катя то вон, космическая совсем стала. И главное все махом порвал с Кирой, а там... В общем меня как и Ромку торкнула сильно сцена, когда Андрей и Рома руки друг другу целуют. Ромка вообще правильные вещи выводил в своем сознании. Но вообще я фигела от Ромки, как его занесло в любовь то, как занесло!!! А сравнение "Энигмы" жалкой и песен с кухни Пушкаревых)))) Ромка тут мой герой, мой любимчик, мое солнышко и Катюшка ему под стать. Колька прелесть, как он фразочки везде и вовремя подавал. А когда Ромкины родители срочно приехали из Ярославля, чтобы познакомиться, Колька там вообще фонтанировал. И еще Клочкова эта дурная, которая не понимала чего Кольке от нее нужно, все ей дает и ничего не просит, у девушки последние две извилины в мозгу с места стронулись. Кстати, мамку Ромкину заобожала сразу! Валерий Сергеевич долго не сдавался, но появление двух пусяточек на Ю, примирило его наконец с Ромкой. А как он сам переживал все переживательные моменты, я переживала вместе с ним. В общем, слов не хватает, даже в горле пересохло, хотя вроде рот не раскрываю, а печатаю на клавиатуре))) СПАСИБО ТЕБЕ БОЛЬШОЕ ПРЕБОЛЬШОЕ!!! Эх, теперь бы такого же Жданчика шустрого увидеть, а то у него кроме гостиницы, Ромкиной квартиры и своей фантазии не хватает да и чего-то слишком сдержан. Вон пусть с Ромки пример берет! И Катю в оборот!!!!))) А еще я всегда мечтала увидеть, как в тот момент, когда Катя прочла инструкцию и лежит обессиленная на полу, вернулся неожиданно Андрей и чтобы история началась с этого и он увидел, что и как. Но это я так своими чаяниями делюсь. И вообще чего б Андрюшке с Катей в какие-нибудь командировки не полетать, а там глядишь погода нелетная и все такое))) Эх, понесло меня после "Капли" понесло!))) Еще раз спасибо за позитив, за чувственность, за многие переворачивающие душу моменты!!! Пиши, пожалуйста, больше! Пожалуйста!!!!   
Фууух... вон как меня понесло.))) Даже спокойным литературным языком выразить эмоции не смогла, все фразочки вылезали))))

0

20

FUTLARE написал(а):

Фууух... вон как меня понесло.

Ирочка, спасибо большое, рада, что тебя "понесло". Не ожидала, что ты прочитаешь, думала - уже отошла ты от НРК.   :blush:  Меня и впрямь "ударило в Рому", но это не значит, что я Жданчика разлюбила. Это Муза моя налево гулять пошла.   :D

+1


Вы здесь » Архив Фан-арта » Амалия » Капля солнца на стекле