Архив Фан-арта

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив Фан-арта » dzhemma » Немного лепестков на мокром асфальте


Немного лепестков на мокром асфальте

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

поэма о глупости



Она вышла этим утром в Париж.

Нажала на железную кнопку, немножко противную. Столько разных пальцев давят эту кнопку, целыми сутками, ей всегда слегка неприятно было это осознавать.  Нажала, толкнула важно запищавшую дверь, и вышла из своего подъезда, из московской многоэтажки – в Париж.

Солнечное тепло лаской тронуло лоб и щеки, а горьковатый воздух наполнил легкие, мокрый, свежий, пахнущий скошенной травой. Чуть поодаль жужжала косилка, и высокий парень в спецовке и желтоватых пластиковых очках, закрывающих половину лица, сосредоточенно водил визжащими зубьями пилы по зеленой траве. Но пахло не противным дымом, как обычно.

Пахло мокрой травой. Она остановилась и втянула этот запах. А перед ней, впереди, был мокрый черный асфальт с подсветкой из косых утренних лучей, и на нем – мозаика крошечных белых лепестков.

И ноздри заполнил травяной зеленый сок, потому что пахло влажной травой. Влажной, ночью был дождь. Даже ливень, после двенадцати часов. В первый раз она проснулась перед полночью. А потом еще. Не сама проснулась, ее разбудили…  а может быть, и нет, это она… разбудила.

В высшей степени рациональная и практичная, иногда она могла сделаться до смешного мечтательной и романтической особой. Так, по тени ассоциации или просто капризу, она вышла в Париж лишь потому, что на асфальте белела филигранная вязь из лепестков черемухи. Ей даже почудилась мелодия… дежа вю, а может, просто настроение. Любой компьютер может дать сбой, почему она должна быть исключением?

* * * *

Вот приедет на работу, и будет рациональная. Деревце черемухи во дворе. Посадил его кто-то из жильцов или оно входило в проект благоустройства, интересно. Она не знает… когда они въезжали в новую квартиру на седьмом этаже шестнадцатиэтажки, она не интересовалась ничем, поскольку была занята по горлышко. Двухлетняя дочка и двухмесячный сын, вполне достаточно для того, чтобы погрузиться в быт с головой. Андрей работал тогда сутками, ставил на ноги фирму. Внутренние дворы многоэтажной застройки радуют сиренью и каштанами. Любят и яблони, и рябину… черемуху, наверное, тоже любят. На сегодняшнем совещании в числе прочих будут рассматривать один из проектов, он имеет отношение к озеленению Москвы, причем это будет озеленение вертикальное, до чего интересно.

Неспешные мысли, утро города, и вот она – пробка. Все стабильно.

Если сегодня что-нибудь и может испортить ей настроение, то это точно не пробка. Тем более, что понемногу все-таки двигаемся, и уже видно, что впереди… ДТП там, вот что. С микроавтобусом? Крошечный котенок на пружинке… включим-ка музыку. Люксембургский сад, вот это ретро!

Память – хитрющая субстанция, вещь в себе. Она может так поиздеваться, собственная память, любой садист позавидует. А спусковым крючком может стать что угодно. Цвет и цветок, запах и вкус, звук и имя… да и нет не говорить, черного и белого не называть. Самое больное – было имя. Такое распространенное, всеми любимое, да просто культовое, черт бы его побрал. Она не сдавалась, шутила сама над собой, что половину мальчишек во дворе родители назвали назло, причем именно ей. Андрей, Андрюша, Андрейка – домой, быстро!

Когда, в какой момент она поняла, что больше не боится своей памяти, что они подруги, и могут при желании посекретничать, о своем о девичьем… когда?

* * * *

Подобное лечится подобным. Безумие – ударом по голове.

Если бы не тот удар, что было бы с ней… так и ходила бы с мутными очами под толстыми стеклами, наверное. И раздевалась догола только в своей ванной, чтобы помыться. Не глядя на себя в зеркало. Рассматривать себя в зеркале обнаженной, в этом есть что-то больное, неправильное… так она думала.
Никто и никогда не говорил ей – ты красива. Ни один мужчина не посмотрел взглядом собственника – ты только моя. Как это бывает, она не знала, а чего не знаешь, того и не хочешь. Вроде бы.

* * * *

Давно, много лет назад. Один сон преследовал ее, долго, мучительно однообразный, цвета серого тумана. Тот мужчина, которого она любила так, что не жаль было себя, своей жизни, своих родных… он уходил.  Она шла по ниточке его шагов, как над пропастью. Она не стремилась догнать его, вовсе нет, но он все ускорял шаги, а затем бежал от нее, не оглядываясь. Он знал, что она идет за ним по ниточке шагов, но не оборачивался даже для того, чтобы посмотреть, как она срывается и летит в пропасть…

Ее первая любовь. До чего же роскошный мужчина, и роскошно одетый. Или правильней будет сказать – шикарно? А зачем так усложнять, все равно ей понятнее и ближе другие эпитеты, количественные. Дорогой и дорого одетый, обутый и пахнущий. Экономия не входила в сферу его понятий. И такие же дорогие у него были все, все вокруг, без исключения, родители, невеста, верный оруженосец-подхалим.

Со стороны все происходящее выглядело очень мило, немножко чистой воды под грязью. Он был галантен и внимателен к женщинам, и по всей видимости, ласков с ними, если уж даже с ней повел себя так нежненько.  Как с пушистым безобидным зверьком. Но по сути – он просто ходил по женским головам, поплевывая сверху. На ее голове он не споткнулся, конечно же, нет.  И не задержался. Все было так…шаблонно. Единственное отличие состояло в том, что ее голова была не гламурной головкой красотки, а компьютером. А вычислительному устройству не обязательно быть приятным для глаз, достаточно просто функционировать.  Да, и спасибо, господа, что кружки с пивом на голову не ставили.

* * * *

Десять лет назад.

А что тогда случилось? Если вспоминать без лишних эмоций и девичьих розовых грез. Пора бы уж, наконец. Она не знала, что над ней смеются. Они же не в лицо это делали, а за спиной. А когда она узнала обо всем, что она могла сделать… подлость – их оружие. Их способ существования, а бороться с ними их оружием не стоило и начинать, они им лучше владеют. Ее отчаянная попытка была обречена. Нашлась революционерка, куда там. Немножко помахала флажком, и в результате поимела еще худший стыд, еще больше слез. Самое лучшее было бы уйти оттуда сразу же после того, как она случайно услышала их…конструктивный диалог, о себе. Она и не подозревала, что ее внешность и физиологические особенности могут вызвать настолько живой интерес, да еще у таких видавших виды знатоков женского пола. Самое лучшее было тогда – это немедленно бежать от них сломя голову, пытаться сохранить хотя бы часть себя. А она решила мстить… кому… неопознанным гуманоидам.  Наверное, у нее тогда крыша съехала от шока, иначе ее порыв не объяснить.

* * * *

Намахнулась – так бей. А она нюни распустила.

Она струсила в последний момент. А может, пожалела. Но жалеть ее не собирался никто.

Она верила ему беспредельно. Душой и телом, каждой клеточкой, верность до гроба. Именно такие слова она писала в свой дневник, и такими словами думала, а доведись – смогла бы и сказать, не побоясь насмешек. Осмеять простые вещи и слова легче, чем сломать ветку черемухи. Надо просто знать, как ломать. Один плевок – и всем смешно, а ты герой.

Как только боль начала стихать, уже не рвала нервы и не останавливала сердце, она приступила к анализу. Но анализ проводила уже сломавшаяся, распластанная, как лягушка на асфальте. Поэтому свой служебный роман и его последствия она разрезала на тоненькие пластиночки, препарировала, как патологоанатом. Главное было – понять, что было в основе, неужели одна только горячка в крови могла вызвать это помутнение ее рассудка, заставила делать вещи, за которые, возможно, ей придется расплачиваться всю жизнь? Одна мысль о взгляде отца, если он узнает обо всем, куском льда давила в груди, прерывала дыхание. А мамочка, она будет плакать и тянуться к ней руками, обнять, утешить…

А тогда, в горячке, все казалось таким правильным. Сердце внутри стало большим, в груди не осталось ничего, кроме сердца - он попросил о содействии, он нуждался в ней. Она согласилась не раздумывая. Ей нужно зарегистрировать на себя фирму, он выделяет средства, которые станут уставным капиталом. Именно фирму с уставным капиталом и правом выдавать кредит, индивидуальное предпринимательство тут ни при чем. Она поняла все с полуслова, и помочь согласилась с радостью, о себе она даже не подумала. Он рядом и ей не нужен воздух, не нужен никто и ничто не нужно, да кто бы в таких условиях думал, да еще – о себе?

Как она потом тряслась в ознобе, уговаривая себя… папа не знает, и не узнает. Еще пара месяцев, и злосчастную Никамоду – под ликвидацию. Плевое дело, мотивация – им некогда заниматься предпринимательской деятельностью. Взносы и налоги уплачены, долгов нет и быть не может, поскольку ни одного контрагента. Смешно. Ее вызовут к юристу, последние формальности. Даже с налоговой сами решат, от нее, от Кати – только подписи. И свобода, навсегда.  И не смей, не смей надеяться увидеть его там, он не придет. Будет юрист, и один из этих…   крестных отцов.

* * * *

Ее прогноз оказался правильным, все так и произошло. А потом она взяла себя в руки, она боролась. И верила в хорошее, назло всему этому чужому злобному миру и этим гаденьким людишкам.

Как странно, везде одно и то же. Банк ЛЭНД-ИНВЕСТ, далеко от дома, две пересадки. Спасибо, мы перезвоним. Затем, тоже в двух пересадках от дома, но еще дальше, Абсолют Банк. Там ей отказали сразу. Она даже не сразу поверила. Просто – извините, Вы нам не подходите, а не «мы Вам перезвоним». Она не испугалась, рано было делать мрачные выводы. Но уже тогда в горле слегка зажгло, а язык на мгновение стал твердым, как доска. Она вышла на улицу, еще раз недоуменно посмотрела на табличку. Странно немножко. Мелкий коммерческий банк. Не инвестиционный. Она отправила им резюме, на должность младшего кредитного аналитика, и ее попросили подъехать, прямо сейчас. Зачем, чтобы сразу отказать?

Дома рассказала маме. На кухне пар выходил в открытую форточку, и пахло жареной капустой, а еще яблоками, с медом. Мама всегда делала для пирожков три начинки, причем одну обязательно сладкую, варенье, курагу или яблоки. Для ребенка.

- Катенька, солнышко, да хорошо, что отказали!  Ну что ты выдумала, три часа добираться до этой работы. Ты бы устала через месяц, намучилась, эти часы пик, что творится…

Пришел с продуктами с рынка папа, теперь тоже безработный, как и Катя, но неунывающий. Масло, мука, консервы, соль и спички. Стратегический запас, мать, живем дальше!

Крутой трейдер Колька страдал неизмеримо больше. Целый месяц ходил как в воду опущенный.

* * * *

Ах, Коля, мне бы твои проблемы…

Она была живая только с виду. Для папы и мамы, их было жалко, очень. Одно из немногочисленных оставшихся чувств. Вот для них и улыбалась, а внутри умерла. Все эти глупости, книжки с хорошим концом, кинокомедии про романтическую любовь, она их и раньше ни во что не ставила. Еще детективы куда ни шло.  Жестокий гений Достоевского стал до боли понятен и близок, будто он был ее братом, старшим. А раньше она не любила его, потому-что боялась. Правда вещь жестокая и страшная, и, по сути, никому не нужная. Все только и мечтают о красивом вранье. Боль – сильное человеческое. Когда отступают все чувства, она остается. Боль надо любить, ее надо лелеять, потому-что она не предаст. Она единственное, что будет всегда.

Какое счастье, что родители ни о чем не узнали, и, похоже, даже не догадывались. Папу бы удар хватил. Она уволилась с работы с жутким скандалом. Все на фирме узнали о ее пошлом служебном романе с начальником, и о том, по какой причине президент снизошел до этого романчика. Шептались за спиной, а в глаза заглядывали быстренько, с нездоровым липким интересом. Приклеивались к спине глазами-липучками. Слетались на свежую кровь. Страстишки разгорелись, прямо как в бразильском кино, которое мама по вечерам смотрит под папины смешки. Обо всем узнала невеста начальника и его родители. По глупой случайности, из-за ее собственной небрежности. Она не выбросила открытки, которые ей писали, так нелепо вышло. Ну что ей стоило выбросить этот мусор… Ведь уже знала, что вранье, что он даже не сам их писал. Писал его шестерка-заместитель, воображающий себя другом. Как будто у таких могут быть друзья.

Папа ничего не узнает. Они обещали, что негативных отзывов о ней давать не будут, и не будут ей препятствовать в новом трудоустройстве, в благодарность за прошлые заслуги перед фирмой. Главное – родители уверены, что она порядочная девушка. А Колька – могила.

* * * *

И с ним так уютно поплакать. Как над могилой, где похоронила убитые иллюзии.

- Коля, черные списки работодателей пополнились. Меня не взяли даже ассистентом менеджера в Абсолют Банк, младшим кредитным аналитиком, Коля!

- Да ладно! Можно подумать, ты такая важная персона. Просто цепочка совпадений, Катька, статистический кульбит!

Может быть, это был кульбит. Она действительно никто и ничто, чтобы утруждаться для того, чтобы ей насолить. Да про нее уже забыли, у них своих проблем выше головы. С нее тогда взяли обещание не выезжать из Москвы до полной ликвидации подставной фирмы. Последний разговор был весьма напряженный, хотя ей и не угрожали открытым текстом. Но понять дали - они защищены так, как она и предположить не может. И пусть спасибо скажет, что легко отделалась. Они найдут средства, задачка сохранить и упрочить свой бизнес далеко не нова, и в прошлом решалась ими неоднократно. Шутки в сторону, за дело взялись главные учредители и крестные отцы.

Взялись они умеючи, и вот уже полмесяца, как она свободна. Ей позвонили, она приехала в контору к юристу. Они были втроем, она, юрист и держатель доверенности. С ней держались лаконично и предупредительно на грани оскорбления. Полчаса, и – все. Свобода. Сердце, которое чуть не выпрыгнуло у нее из горла при звуке голоса… это был не он. Голоса у отцов и сыновей похожи…

И вот она третий месяц не может устроиться на работу, ее тупо никуда не берут. Пожалуй, резюме надо переделать. В любую организацию, она пойдет на любую работу. Колька – и тот уже устроился, в транспортную фирму, в отдел логистики, сосед помог. Просто привел туда потеющего и трясущегося, как обычно, финансового гения, и гения взяли с продленным испытательным сроком. Уже аванс давали, и Коля гордо обещал Кате помощь и поддержку. Везет же некоторым.

* * * *

Нет, это не кульбит и не цепочка совпадений. Даже имея на руках ИП без деятельности, ни в один банк проситься на работу нет смысла. А на ней в недавнем прошлом числилась фирма с немаленьким уставным капиталом. Все дело в этом, и она это знала, вот – проверила.

У папы кредит, но у них чистая история. И у семьи история – чистая. Когда она устраивалась работать в Московский банк после международной стажировки, еще до всей этой истории, все прошло незаметно. Служба безопасности проверяет три рабочих дня, а ей уже через два дня тогда перезвонили – пожалуйста на работу! Как же она жалеет, что ушла оттуда… карьерного роста захотела? Обиделась, что повысили хорошенькую ассистентку менеджера, а не ее, с ее красным дипломом и заслугами перед банком? Да.

А сейчас… да не проверяла ее СБ! Ее отправляли до всех проверок. Сразу. Вот странно, давали отклик на резюме, как будто посмотреть хотели, что же она из себя представляет? И – радостно отказать. Нет, это уже походит на манию преследования. Как она устала от всего этого…

Колька не спорил больше. Проверила, да. И хорош биться, как муха о стекло. Катя, ищи форточку.

- Да, Кать, база черного списка у всех банков одна, ты же знаешь.  И в консалтинговую компанию ты не пройдешь. Извини за черный юмор. Пробуй в мелкие фирмы, в планово - экономический, да хоть в отдел кадров!

А лучше вообще не лезь в производственную сферу, Кать. Может, годиков через пять…

Помолчали… Колька чувствовал себя виноватым. И за то, что неплохо устроился, а Катя все мучается без работы, и потому, что видел, насколько ей плохо, а помочь не мог. Она была погасшая и неживая, а ему ничего не рассказала, видимо, не смогла. Кольке было плохо от бессилия помочь, и он выпалил, не подумав…

- Америка, встречай!  Катька Колумбовна приплыла. Это банкирам можно иметь ООО и ипэшки. А ты при найме подписываешь им док, что не будешь заниматься предпринимательством. Ты открывала на себя счета, проводила операции, ты кредиты выдавала, дорогая ты моя. Я тебе что-то новое сказал? Страшное слово инсайд я не произносил, щадя твои девичьи нервы. Забудь про банки, Кать, ищи форточку!

Она молчала. Крыть было нечем. Катька Колумбовна круто приплыла.

- Кать, про банки – я тебе бы раньше сказал.

Да ты ж упертая, пока голову себе не разобьешь – не дойдет до тебя!

Накаркал.

* * * *

Она застыла у журнального киоска.

Журнал слишком дорогой, а нужно экономить. Это была первая мысль, вторая – у нее не хватит денег в кошельке, там осталось только на проезд. И остаток на ее банковской карте послушно и ехидно высветился в ее голове, как на экранчике банкомата. Она помнит все цифры, даже те, что помнить уже совершенно не нужно.

А покупать журнал тоже не нужно, то, отчего она прикипела к асфальту, прекрасно видно сквозь толстое стекло витрины. Стой и любуйся хоть до посинения. Режущий глаза глянец, невозможно красивое и дорогое лицо, рука на обнаженном плече очаровательно улыбающейся светловолосой девушки. До чего же они красивы, оба… и так счастливы на этом журнальном развороте, сверкающем остро, до слез.

Слезы действительно выступили, и откуда только берутся в таком количестве. Она ведь уже наревелась полчаса назад, присев на лавочку в крошечном скверике за многоэтажным зданием длиной в половину улицы, в первом этаже которого уместилась тьма-тьмущая всяческих офисов. Из одного из них она вышла очень спокойная и равнодушная ко всему на свете. Филиал предприятия малого бизнеса, торговля. Им нужен экономист, да. А с чего она взяла, что ее приглашали?

- Но мне позвонили. Назначили собеседование с заместителем генерального директора, на десять утра.

- Так сразу и с заместителем. Девушка, у нас еще пятнадцать соискателей на эту должность.

Ну и что. Бывают в жизни неудачи, а грубая секретарша – это не всегда анекдот. Посмеяться и забыть, у нее еще назначено собеседование на два часа дня, в другом конце Москвы. Вместо смеха победили слезы, и наступила короткая полоса везения. Она началась с того, что поплакала Катя на удобной лавочке, под теплым ласкающим ветерком. На этом полоса везения решила закончится, хорошенького понемножку.

* * * *

В два часа на другом конце Москвы все повторилось. Да, вам назначали. Но вакансия уже занята. Вам стоило перезвонить и уточнить самой, если вы не цените свое время, при чем тут наш менеджер. Всего хорошего.

Она решила на сегодня закончить, определенно не ее день.  И просто шла по весеннему городу, и опять вспоминала, и анализировала, с минимальными болевыми ощущениями.

Бедный, как же давила его вся эта ситуация, эта ответственность, слишком тяжело. Конечно, он хотел быть уверен в ней, он пытался стать ей ближе, сделать ее частью себя. Так, как он это понимал. Да, он пошел на связь с ней, чтобы держать ее под контролем. Она влюбилась в него еще сильнее за это, хотя сильнее – уже трудно было представить. Да, он хотел ее присвоить, чтобы быть уверенным в ней и в ее верности. Да ради Бога!

Не это было ужасно, и сломало ее вовсе не это. И не это стало причиной ее помешательства. А месть – это было следствие именно временного помешательства и стечения обстоятельств. Если бы очередной совет был назначен на день позже, у нее было бы время остыть, подумать… и простить. Но она не успела.

На совет она принесла и раздала директорам папки с реальной информацией о предбанкротном состоянии фирмы и недостаточностью всех принятых мер, включая реструктуризацию долгов. Она отдавала себе отчет, в какую ярость придут директора после краткого шока. Террариум конвульсивно свивался в кольца и шипел даже на фоне полного благополучия, а уж когда откроется такое…

Она раздала папки, они их открыли. А она смотрела, не отрывая глаз, только на одного, только на его лицо. И уже знала…

- Катя, это…

Он подскочил с президентского места, как болванчик на пружинке. Бросился собирать со стола треклятые папки, отнимать их у членов совета, дрожащими руками, бледный и смешной. Что она натворила…

- Вы перепутали, Катя! Где настоящий отчет!

Она извинилась за ошибку, она принесла другой, хороший отчет. Но было поздно. Скандал состоялся, и был намного зрелищнее, фееричнее и грандиознее, чем в самых смелых мечтах о страшной мести. Да, она сделала ему больно.  Но отчаянно больнее – себе.  Sweet is revenge, вот влетела так влетела!

* * * *

Она влетела в этот микроавтобус с красной полосой на боку, или он влетел в нее? Она выбежала на зебру и запоздало сообразила, что на светофоре уже не желтый. Потом все было очень медленно и тихо… автобус все снижал скорость, все тише, тише… она видела красную полосу на его белом боку, хотя они с автобусом находились лицом к лицу. Ей не было больно.

Очнулась от воя, ее везли куда-то, и голова была как булыжник. Но не болела. Просто очень хотелось закрыть глаза и спать.

Потом как-то сразу белый потолок и мамина рука. Когда они успели приехать? А, у нее же все документы в сумочке.  Им позвонили сразу, и они примчались, бледные и перепуганные, а папа совсем забыл, как надо ругаться.

Без сознания она была четыре минуты. Чистое везение, за ними недалеко была машина скорой помощи, они ехали на станцию. Все будет в порядке, ей просто нужно отдыхать. Полный покой. Книги не привезли. Читать – ни в коем случае. Вот, приемничек, очень тихую музыку, врач разрешил. Не трогай, это катетер, капельницу сняли, но скоро еще поставят, потерпи, детка.

Странно, но ее депрессия последних дней ушла. Тихо свалила сама, когда мозг наплевал на то, что его грызут, или ее вышибло автобусом с красной полосой? Ах, да, удар об автобус сильным не был, она ударилась головой об асфальт, при падении. Улица с односторонним движением, пробка, наверно, была огромная, из-за нее. Там был светофор, в серединке желтый глаз. Желтые тягучие нотки пренебрежения в голосе офис-менеджера, красивой коротко подстриженной девушки с бейджиком на лацкане, красивые улыбающиеся лица на остро сверкающем глянце журнального разворота, красивая плюшевая собачка на поводке, злое лицо собачкиной владелицы, когда Катя, плохо видя от слез, зацепила сумкой шлейку поводка. Злые слова – очки надела и не видит, куда идет…

Она очень любит животных, прости, собачка, ты такая миленькая. Просто отойти в сторону, убежать от них поскорее, от всех… на желтый вполне можно перебежать.

Ей не нужно было переходить через улицу, до станции метро было недалеко, и в прямом направлении. А она вдруг решила перейти через дорогу.
Катя не хотела об этом думать, потому-что все это уже не имело никакого значения. Ей надо отвлечься. А как, если нельзя читать? Нельзя читать, страшнее этого нету ничего. И зажгло слезами глаза, как обычно.

И сразу пришла она. Головная боль.

* * * *

Звон алюминия и танец ложки на мокрой кафельной плитке… больничная столовка, четыре столика. Сюда выгребаются все ходячие и те, кому еще охота ходить. Противно пахнет больничным рассольником и слышен радостный степ костылей из коридора.  Опять эта загипсованная гоп-компашка и их дебильные шуточки. Ладно, на больных не обижаются.

Катя уронила ложку и тупо смотрела на пол и на то, как злосчастная ложка там валяется. Обедать все равно не хотелось. Думая о своем, наклонилась и вздрогнула, когда ложка убежала у нее из-под пальцев.

Один из гипсовых бросил половую ложку на поднос и протянул ей другую, чистую.

- Красивых девушек беречь надо.

Она вежливо, не глядя, поблагодарила. Краем глаза отметила, что загипсованный отпрыгнул не просто, а с низким поклоном. Шлагбаум. Удивительно, что у него только одна нога в гипсе, а не все конечности.

Уселся за столик и громко сообщил -

- Все, мужики. Я выписываться отказываюсь.

- Выпрут, Андрюха! Тут как в армии, все по команде.

- Как в армии. Ложку йода с сахаром, вот и вся команда.

- Переведут в инфекцию. Выдадут горшок, и вперед!

Это было самое веселое отделение в корпусе. Просто некоторые считали, что тут нет больных, а все здоровые. Основания в общем были. В основном молодые, да еще озабоченные. В том числе весной, начинающейся жарой и бездельем. Тонут хорошие пловцы, ломают кости верхолазы – надо бы написать на дверях палаты, да санитарочка ругаться будет.

Мужское и женское отделения разделялись общей столовкой и рекреацией.

* * * *

У нее все время болела голова. Нудно и тупо. Боль, казалось, поселилась навсегда. Она пожаловалась врачу, попросила таблетку. Не разрешил, все в комплексной терапии. Сотрясение средней тяжести, что хотите, девушка. Покой, и читать не вздумай, еще раз увижу, оставлю без сладкого, и опять под капельницу. Хороший врач, внимательный, шутит с ней. А ей плакать охота, все время, а сладостей мама два пакета принесла, на всю палату из шести человек хватит.

Есть она не хотела, а спать хотела очень, но не могла. Всю ночь лежала, глядя в белый больничный потолок. Темно не было, оставляли включенным один угловой плафон, только прикрывали его журналом. В двенадцать заходила медсестра, приносила лоточек с таблетками в стаканчиках, раздавала. И тогда уже гасили свет - отбой. Лежала и смотрела в темноту, и думала, думала… вспоминала.

А утром ждет тяжелое вставанье, мерзкие таблетки, болючий укол. Что ей, витаминов не хватает, ее нашпиговать ими надо?  Головная боль, невкусный завтрак.  И в четыре придут родители, и надо будет улыбаться.

Почему все так мерзко в этой жизни.

Утром был не только болючий укол, а еще один, брали кровь на анализ. И перед невкусным завтраком посетитель, парень в черном свитере и джинсах, но с выправкой, как у папы примерно. Не совсем, но похоже. Он пришел вместе с лечащим врачом к ним в палату. И прямо к ней, всего несколько вопросов. Вы лежите, садиться не надо. Я вас не побеспокою, ничего особенного, просто формальность.

Вопросы были странные. Как случилось, что она пошла на красный свет? Она задумалась. А раньше ей случалось так задумываться на проезжей части? Нет. В первый раз. Была немного не в своей тарелке, расстроилась из-за отказа в приеме на работу. Была в очках, конечно.

Не нужно волноваться, всего лишь вопрос. Что бы она ни ответила, ее никто ни в чем не обвинит, волноваться незачем. Она не вышла на проезжую часть, когда загорелся красный, а выбежала. Почему?

* * * *

Час от часу не легче. Этому что надо от нее?

Ягодица болела от всаженного укола. Читать нельзя. Настроение было ниже плинтуса. Она, опустив голову и шаркая растоптанными тапочками, шла через общую рекреацию, из процедурной к себе в палату, когда ее окликнули. Опять этот шлагбаум веселится. Сидит на подоконнике, загипсованную ногу тоже на подоконник пристроил, а костыли валяются на полу.

- Эй, подожди! Тебя Катя зовут?

Она остановилась в недоумении. Ну и чему так радоваться? Улыбка до ушей у парня. Больница и перелом ноги – лучший повод для веселья! Шизик. Но ответила вежливо.

- Да. Екатерина.

- Я Андрей. На выписку послезавтра. Да я б сейчас упрыгал, но практичней дождаться понедельника. Рентген сделают, да скажут, когда гипс снимать.

Она ничего не слышала из того, что он болтал. Андрей. За что. Когда это кончится, не дают забыть. Весь мир ополчился против нее.

- Чем занимаешься, Екатерина? Дом, дети, кухня? Или работаешь? 

- Я экономист. Работала в банке, коммерческом. И буду… работать в банке.

- Экономист? А я подумал, регулировщица уличного движения. Ты как умудрилась с автобусом?

Она вспыхнула, просто почувствовала, как щеки наливаются жаром. Идиот. Все вокруг - или подлецы, или идиоты! А шлагбаум продолжает!

- Я уверен, такая красотка от несчастной любви на автобус не бросится. Тут что-то другое. Мы тут спорили про тебя, в палате. Так некоторые, они подумали…
Она застыла на месте, слюна во рту стала густой, а язык деревянным. Вот оно. Мамины испуганные глаза, и непонятная бледность отца, и эти странные вопросы утром… она поняла. Дошло неожиданно и стало страшно, так страшно, будто могильным холодом повеяло, и это в летнюю жару! Неправда. Она не хотела! Не дождетесь!

И сама не поняла, отчего ее так затрясло, от обиды или от ужаса неожиданного осознания, не поняла, а уже кричала, и злилась почему-то не на тех, других, а на этого веселящегося нахала -

- Я знаю, что они подумали! Что вы все думаете! Но это неправда! Ты слышишь, неправда! Не смей… не смей так думать!

Она всегда гордилась своей сдержанностью. Не ожидала от себя… не предполагала никогда, что может вот так, вдруг, развернуться и…
И ничего не предполагая, просто налетела на этого, сидящего на подоконнике, и ударила стиснутыми кулачками в грудь, захлебываясь словами и сухими рыданиями, ей вдруг стало отчаянно важно, чтобы до этого длинного дошло, чтобы понял, какие они идиоты, все! не смейте сочинять обо мне гадости… сколько же можно, почему везде одно и то же, всегда…

Она не сразу поняла, что происходит. Просто губы ее смяты, во рту горячо и чужой терпкий вкус, голова запрокинута на большую мужскую ладонь. Он влепил ей этот поцелуй прямо в раскрытый в крике рот, жестко и грубо. И держал слишком цепко, ей больно было затылок и плечи.

Оторвался от ее рта, только чтобы успокоить -

- Вот теперь верю. Что неправда.

Как будто это что-то объясняло! Она успела вдохнуть только один раз. По-видимому, этого считалось вполне достаточным, чтобы она не задохнулась.

И так и стояла, прильнув к незнакомому мужику, с которым и двумя предложениями не обменялась, стояла ошалевшая. Косточки в теле расплавились. И не отстранялась, позволяла все, целовать себя еще и еще, рот, шею, плечо, везде, куда он мог добраться через этот отвратительный больничный халат. Она просто растерялась от нереальности происходящего. Да, просто растерялась, это единственное объяснение.

- Ты просто нахал.

Она высказала свое отношение, стоя у подоконника рядом с брошенными костылями. Мужские руки держали ее за талию, упакованную в толстый халат мутно-синего цвета. Не так уж и крепко держали, вполне можно было вырваться, но она продолжала стоять, потому-что надо же ей было как-то выразить свое отношение к его поступку. Отрицательное, конечно!

А нахал уставился на нее смеющимися темными глазами, с довольным выражением. Смотрел на ее дрожащие губы и на щеки. Ее лицо разгоралось еще больше от этого взгляда, она чувствовала, как кровь пульсирует в губах. А он все разглядывал ее с жадным интересом. Поразглядывал, прищурился, тряхнул русой вихрастой башкой и выдал в том же стиле, что и все предыдущее -

- Ах, простите, извините, шампанского не оказалось под рукой. И букета розочек. Вот так вот. С минимальным романтизьмом.  И засос на шейке у вас, барышня, кожа у вас слишком нежная.

Она выдохнула, вылетела из столбняка и наконец убежала, зажав уши, чтобы не слышать отвратительный самодовольный смех.  А затем в пахнущем хлоркой туалете, стоя на мокрой плитке перед белесым зеркалом, зажав в руке свое маленькое зеркальце, долго выворачивала шею так и сяк, и, кипя от злости, искала позорный засос. Не нашла, но разозлилась почему-то еще больше.

Ей уже не было больно. И скучно тоже не было. И за последние два дня она ни разу не вспомнила...

В палате сразу нырнула под одеяло, с головой, как любила делать дома.

Теперь она знает точно. То, о чем боялась думать, не позволяла себе даже мысли, до спазма в висках и ломоты в затылке, запрещая себе сомневаться. Она больше не сомневается, она знает точно.

Она не хотела умереть под этим автобусом. Это был просто случай, несчастный случай.

Она сказала себе это, и поняла, что изменилось.  Исчезла тупая боль в голове, как будто оттуда вытащили ржавый гвоздь, и ничего больше не болело. И сразу пришел сон, навалился пуховым одеялом, теплый, сладкий. Впервые за последние трое суток, до чего же сладкий сон…

* * * *

- Виктор Иваныч, на минуту. Только один вопрос! – опять этот баламут. Выписать к чертовой матери, с понедельника.

Дежурный врач не должен ничему удивляться. Он как раз ничего не делал, расслабился на пару минут. Через полчаса обойти отделение, писанины минут на сорок, и может, повезет поспать. Дежурство было спокойным, до этой минуты.

Выразительно взглянул на стенные часы. Белый круг с аляпистыми золотыми завитушками, дешевое творение кустарных умельцев, подарок благодарных пациентов. Или на новый год от администрации? Половина первого ночи. В чем дело? Хотел спросить строго, но получилось не очень.

Этот пациент тоже быстро глянул на часы, сумрачными темными глазами из-под насупленных бровей. И почему-то заговорил как со своим, знакомым в доску, на ты. И сразу, с ходу, быка за рога.

- Иваныч, та, тихонькая в очках, что позавчера поступила, она, часом, не сама на дорогу кинулась? Под автобус?

Виктор Иваныч возмущенно посмотрел на пациента. Тот стоял перед ординаторским столом на одной ноге, костыли держал так, для блезира, в одной руке. Еще под мышку бы засунул, циркач. Нарушитель, мать его.  И время подходящее для таких вопросов, ночное дежурство.

- Сотрясение мозга. Выскочила на дорогу. Зрение у нее минус шесть. – монотонно, доходчиво и терпеливо пояснил рабочую версию. Ту, что в истории записал. 

- Это я знаю. Сама рассказала, слово в слово. Странная она. Почему выскочила? Близорукая, но не слепая же.

- Ну вся информация только родственникам. Ты ж понимать должен.

Тот только отмахнулся. Бросил поджарый зад на стул, подчеркнуто аккуратно поставил рядом костыли. Помрачнел еще больше.

- Будь человеком, Иваныч, а? Я ж тебя как человека спрашиваю.

Лицо у парня каменно-зеленоватое. И скулы с желваками, психует. Зацепило, видать… бывает.

Виктор Иваныч помолчал. Врачебная тайна, ешкин кот. Он не любил важничать, а уж корчить из себя Гиппократа считал позорным делом. А чего не сказать?

- Да не знаю я! Ты думаешь, раз я ее лечащий врач, так мысли ее читаю? А вот хрен. Я читаю только ее анализы. Этих баб и что у них на уме сам черт не разберет. Сколько работаю в этой больнице, столько и не знаю, что у них в головах, хоть медсестра, хоть пациентка, без разницы.  Ну был бы я психиатр… да нет, тогда б точно не знал.

Помолчали, сидя по разные стороны стола, накрытого толстым исцарапанным пластиком. Молчали не как врач и пациент-нарушитель больничного режима, а как два мужика. Помолчали, затем Иваныч слегка откашлялся. Как будто не хотел говорить. Но все-таки сказал.

- Не знаю и знать не могу. Так, чувство подсказывает, что не суицид. Не хотела. На подсознании у нее случилось, может минутное помрачение.

Парень напротив слегка расслабился. Виду не показал, но лицевые мышцы врача не обманут. И языком молоть начал, верный признак, что полегчало.

- Я думал, как отвлечь ее, развеселить немного, что ли. Тоже не верю, что хотела на тот свет. Не стыкуется как-то. Вчера к ней мать с отцом приходили, так надышаться не могли.  И она с ними как солнышко, а ушли – и погасла.

Врач молчал. Еще истории заполнять. Шел бы ты спать, пациент. Молчал, но зла не было, нормально было, хорошо.

- Ладно, я спать. Извини, Виктор Иваныч. И спасибо!

Подскочил в два шага к двери, оглянулся -

– Вот думаю, чего надо девке, молодая, красивая. Родители хорошие, порядочные. Чего как в воду опущенная…

Виктор Иваныч выдержал. Не хмыкнул многозначительно, хотя хотелось. Эх, молодость…

Чего надо.

Мужика ей хорошего. Вот ты и займись, парень. Эк тебя скрутило…

* * * *

Шлагбаум исчез. Его выписали. А сколько времени ходят в гипсе? Катя спросила женщин в палате, и ей дали исчерпывающую информацию. Минимум пять недель. А тот, о ком ты спрашиваешь, на вытяжке лежал два дня, а потом еще неделю тут прыгал, всех развлекал. Так что через три недельки жди в гости. Катя хотела возмутиться, но женщины уже отвлеклись на другие разговоры, тихонечко. Медсестра заглянула, проверила капельницу у старушки на кровати возле окна. Было грустно…

И откуда они все узнают? Кате на вечернем обходе сказали, что на выписку ее через три дня, и томография у нее нормальная. Она все это уже знала, с утра, от соседок по палате. Выписывали сразу четверых.

* * * *

В день выписки была погода уже совсем летняя, и на больничной аллее вовсю распускалась сирень. А черемуху Катя пропустила, она уже отцвела…

Чувствовала она себя вполне хорошо. Даже отлично, и домой хотела – очень. К своим книгам и диванчику. Она соскучилась даже по филеночному Альберту, а предатель Колька навещал ее в больнице всего один раз. Заработался, бедный.

Папа сиял, и дразнил мамочку, как обычно.  Дома был праздничный обед, все Катино любимое. Потом им удалось совместными усилиями отправить папу за квасом для окрошки, и Катя с мамой наслаждались на кухне, разговорами и новостями. До чего же непонятно все в этой жизни.

- Мамочка, я стала глупая. Разве я такая была раньше? Наверно, у них томограф сломался!

Мама сей же час воспользовалась Катиной меланхолией, чтобы подсунуть ей еще кусочек тортика, с жирной розочкой.

- Логично рассуждая, все стало еще хуже. Я не только безработная, но еще и головой ударенная, только выписанная из больницы. А радуюсь, как будто все наладилось!

Мама смотрела с любовью, мама ей улыбалась. Слова были не нужны, они обе чувствовали одно и то же – счастье быть рядом.

Катя душевно вздохнула, когда поняла, что все же немножко объелась. Маминым сметанным тортом. И неплохо будет пойти, и завалиться на свой диванчик, с легким чтением. Как же хорошо дома.

* * * *

Хорошо и чудесно было еще пару недель. А потом Катино везение закончилось.

Они с мамой лепили вареники, и болтали, а папа пошел по делам. А у Кати опять пошел кураж, она немножко переделала свое резюме. И уже был один отклик, правда, пришлось сразу отказаться. Командировки, ей не позволят, да и самой боязно.

Все хорошо, у папы завтра пенсия, и они поедут на выходные на дачу, а там все уже цветет, и поспевает клубничка, Катя ее даже с зеленым бочком ест. 
И в это чудное мгновенье, по закону подлости, все хорошее закончилось. Дверь прихожей открылась, и пришел папа, и не один.

Папа пришел, и в прихожей… знакомый голос. Нет, только не это! Катю просто подбросило с места, а мамочка радостно пошла выяснять, кого привел ее радостный папочка.

Единственное, что Катя смогла сделать, это возмущенно выдохнуть.

Вот бывают же люди бессовестные. Чего приперся? Как адрес узнал?

В ходе разговора все выяснилось. Элементарно просто – Москва же большая деревня. Случайно встретиться во дворе Катиного дома с Катиным папой, да кому он лапшу вешает! Вероятность данного события стремится к нулю, и этот факт не требует подтверждения расчетом. Просто наглости у факта чрезмерно. 

* * * *

Все у них как обычно, гость в дом – радость в дом. Оставалось только покорно наблюдать родительские лица, оживленные специфическим интересом.

Торчащие русые вихры исчезли. Стрижка была короткая, выражение лица как у дембеля, папа рассказывал, какое у них выражение на мордах. Джинсы, летняя рубашка с коротким рукавом.

Некрасивая живая и подвижная физиономия через пару минут рассмотрения некрасивой уже не казалась. Брови у этого шлагбаума жили своей отдельной жизнью, глаза и губы тоже. Эти губы могли что угодно, одним уголком выразить столько… совершенно не интересных ей эмоций! А когда действовали на пару со слишком прицельным взглядом – атас.  Да это бы еще не беда, хуже, что руки слишком длинные, и нахальства - ну очень много.

А хитрости – той оказалось немерено. Так просчитать ее папочку, за один короткий разговор, там, в больнице. Папа ведь только вид простодушный делает, а сам все сечет. Хорошо, хоть мама не такая ушлая.  Или скрывает… два сапога пара…

Катя злобно обдумывала верную линию поведения, сидя за столом между мамой и папой. Напротив этот длинномер вел с ее родителями разговоры. Не собирается она здесь сидеть, как тупорылая девка на выданье! Но при попытке выскочить из-за стола получила рявк от отца и смирилась. На время, конечно. Давайте, общайтесь. Ничего у вас не выйдет!

* * * *

Сами на нем и женитесь, все – хотелось ей шипеть и ворчать, по-детски обиженно   -  или замуж идите, как вам больше нравится. Она ворчала все это исключительно про себя, а то от папы недолго и подзатыльника схлопотать. Или по заднице, а рука у папочки тяжелая. Ну да, дочка же выздоровела, чтоб удирать в кино с Колькой, когда к папе гости приходят.

- А я не к тебе, а к Валерию Сергеичу.

Одно и то же. Первый вопрос был – где служил. Потом армейские байки в порядке очередности, а после третьей стопочки – по старшинству. То есть первый рассказывает папа, второй – тоже папа, третий и последующий без изменений. Пока мама не уведет спать. 

После первичного допроса шлагбаум зачастил к ним в гости, прямо как к старым знакомым, с которыми связывает счастливое детство. На нее он обращал очень мало внимания, он приходил, потому-что очень уважал ее отца. У них была масса общих тем, в основном на одну тему - про армию, и еще про проблемы молодежи – как так, косить от службы? Непорядок. Про внутреннюю политику и демографию в стране как следствие этой политики. Много еще о чем. Слушать противно было.

А на Катю коломенская верста со смешной фамилией Коровин глядел как на предмет кухонной обстановки. Приносил им с мамой зефир в шоколаде, вежливый такой. Вот кто ее мамочку за язык тянул – Катенька любит зефир!  А кроме зефира – ее в упор не видел. Здрасьте и досвидос, больше ни слова. А иногда и до свиданья ей сказать забывал, прощаясь в прихожей за руку с ее довольным папой.

Да и отлично. Она б его первая в игнор определила, не успела просто!

* * * *

Сначала она и слушать не хотела. Еще чего! Вот прицепился, каланча пожарная, хочет не мытьем, так катаньем… да просто не ее уровень. Бухгалтерия?

Им нужен главбух. Специализация узкая – отделочные работы, промальп. Объемы небольшие, и планово-экономический и финотдел практически совмещены с бухгалтерией. У них классная бабуля, собаку съела на бухгалтерии, цепкая, старый закаленный кадр. Но сколько можно, ей хорошо за шестьдесят. Сказала – все, давай мне мальчика либо девочку, отстажирую. И – с родимой дачи только в гроб. Да, так и сказала – сколько той жизни осталось, внучатки уже выросли, а я все в строю.

Дела в организации не ахти, выживают с трудом. Но выживают. Зарплату почти не задерживают. Сейчас лето – будут объекты, реставрация, мелкий ремонт. Да не время нос задирать, возьмут высотную мойку, баннеры монтировать, работы хватит.

Катя задумалась. А что она теряет, с трудоустройством еще проблемнее стало, после томографии. Ей на последнем собеседовании поведали в очереди, что сейчас и эту информацию стали отслеживать. Кризис, проще не брать на работу, чем разбираться, зачем томографию соискателю делали да с каким результатом. Или что судимость в семье единственная, причем у прадедушки, покойном уже десять лет, за хулиганство в юном возрасте.

Папа посмотрел на дочку – Ну что, Катюха, как, справишься?

Что? Да они обнаглели! Она – и с бухгалтерией не справится!

* * * *

В воскресенье у Кати был гость – Коля.  И ей не было никакого дела до папиных гостей.

О чем это они?

- Да, только это был виадук. Ерунда, четыре метра всего летел на страховке, и напарник сработал. Просто неудачно приземлился, там опора была с односторонним уширением. Да, не проверил протектор. Собственная глупость, черт попутал.

Второй год учу молодежь безопасным методам на высоте. У нас строго. Не спрашивай, Сергеич, я уже себя обругал.

- А безопасные – это до какой высоты?  - любознательный же ты, папочка. Катя никогда не подслушивает. Ну, почти никогда! Просто они ее достали.

- Метр тридцать. Нет, не шучу. Да, свыше считается работой на высоте, особый допуск. Нарушать технику безопасности есть дебилизм. Тоже кровью написана, как военный устав, Сергеич.

Опять бульканье и мамино ворчание. Катя отскочила от дверей кухни, еще не хватало, чтобы они вообразили, что ей может быть интересно. Вот ее настырный папа опять с вопросами, все-то ему надо.

- Системы канатного доступа? Не всегда.

Катя уже ушла к себе. Но зачем-то вернулась, на минутку. Зайти взять по пирожку, себе и Кольке? Нет уж, папочка пьяный, может и не выпустить. Когда она работала, она была человек, а сейчас…

- Больничный с производственной травмой, самому себе. Чтоб лицензии лишили. Обойдусь.

Папино вдумчивое хмыканье.

- Ну самому себя увольнять, это перебор, тут я согласен. Губа – для подчиненных.  А если твой работник такое нарушение сделает?

- Допуск завернем, и весь хрен. Нам живые и трусливые нужны, а не мертвые герои.

Буль-буль-буль и наглый смех. Давно не было.

- Да зажило как на собаке, лучшее лекарство было водка с пивом. Боевые товарищи не забыли, проносили в тетрапаках от кефира. А в палате двое непьющих, спортсмены. Удачный расклад. 

Из-за очередного гнусного смеха собутыльников Катя не услышала, как папа подошел к двери, и зашипела, треснувшись затылком о книжный шкаф. Слишком резко отскочила, и зря, папа не вышел, он подходил к шкафчику за очередной порцией зелья. Нашли друг друга, ну почему мамочка их не выгонит.

Из двух пар слов – главный инженер, он же начальник участка, ее взбесили первые два. Этот шлагбаум. Все, кому не лень, корчат из себя начальников! Два в одном!

Колька дрыгал ногами от смеху, валяясь на диване. Катька, ты б лучше на мерс напрыгнула, глядишь, и ухажер бы посолидней достался! И работка не в загибающейся мелкой строительной фирме, а глядишь – еще один Модный Дом!

Она молча швырнула подушкой в его смеющуюся физиономию. Попала!

0

2

* * * *

Это что же творится. Встретили ее как родную. Главбух – дама почтенного возраста, и ее зам, он же бухгалтер – материалист, он же расчетчик, три в одном. Модно у них тут, совмещать по мелочи. И тоже дедуля, еще более раритетный. Он надевал на старенький пиджак нарукавники!  И делал ей, Кате, красивые комплименты.

Но начать смеяться про себя она не успела. У дедушки-счетовода на столе лежали счеты, рядом с компьютером. Но считал он не в эксельке и не на счетах. Почти все арифметические расчеты он производил… фантастика. Катя читала, что такое возможно.  И сама она неплохо владела навыками устного счета. Но трехзначные числа с двумя знаками после запятой! И суммирование по графам!

Она вжимала голову в плечи, вспоминая, как работала над собой. Настраивалась быть снисходительной и дружелюбной с новым коллективом и местом работы. Там явный отстой, замшелый матриархат, жалкий размах. По определению мелко и не идет ни в какое сравнение с прежним, причудливым и шокирующим, креативным и острым, современным модерновым… правда, не для нее. Стыдно стало в первый же рабочий день.

Ее испытательный срок и обучение стали праздником.

Утром – кофе со сливками.  В одиннадцать – обязательный чай с домашними пирожками и печеньем. В шкафчике мед, варенье, и конечно, зефир. Но не это было главное. Она соскучилась по работе! А здесь были цифры, пусть рутина, но пока вникала в специфику производства, осваивала терминологию, интерес все рос. Отслеживать актуальность руководящих документов она начала с первого рабочего дня, это святое. И вообще было легко, и легко дышалось и смеялось в этом нестандартном коллективе. А когда через неделю взяли парня – заочника, на расчетчика, стало просто классно. 

Розанчик, девочка наша, умничка – столько эпитетов. Дома и то с ней так не сюсюкали.  И что ее поразило – ей это нравилось!  Они и вправду считали ее не просто хорошенькой, а - красивой! Обалдеть. В один из дней она поймала свое отражение в зеркале. Это зеркало было прикреплено к дверце шкафа, в котором хранили материальные отчеты за три последних года и еще много разной документации. Шкаф был огромен, на всю стену. Вот в этом качнувшемся зеркале она и увидела, случайно, на секундочку – девушку в смешных очках, с озорнющей белозубой улыбкой на загорелом лице. Тоненькая талия стянута пояском короткого синего халата, на голове – по-пиратски повязанная косынка, от пыли. Они стихийно устроили маленький субботник, захотелось украсить свой бухгалтерский кабинетный быт, причем она сама и стала инициатором. На подоконниках чисто вымытых окон появились фиалки и герань, а на стенах огромные яркие фото с объектов – высотки, сверкающие полосами огромных окон, металл и стекло на фоне синего неба, и еще - репродукции, пара летних пейзажей.

Она увидела себя в зеркале, которое только что вымыла, и уже не могла оставаться прежней. Захотелось летний сарафан, легкий и яркий, и новые босоножки, плетеные, и распустить волосы. Освободить их и чувствовать на обнаженной коже плеч, какие есть, пусть не роскошная грива, но солнце и ветер – для всех! Много чего захотелось сразу и вдруг, и многое понеслось сбываться. Слишком быстро, чтоб можно было сдерживаться и продолжать вести себя прилично. Она ошалела, от лета, от солнца и ветра, от легкой одежды, которую никогда раньше не носила. Ошалела в полном смысле слова. И кое-кто этим моментально воспользовался.

Лето, солнце, и никакого дресс-кода! Открытое яркое платье, впервые в ее молодой жизни! Почти сарафан, вот только слово это при папочке произносить было нельзя.

Мама выручила Катю, применив более-менее правильную тактику. Просто платьице без рукавов, Валера, перестань, она молоденькая девушка, что, прикажешь ей в застегнутой гимнастерке ходить? Ты посмотри на улицу, вон девчонки колоннами ходят, кто с голыми пупками и пирсингом, а кто попу обтянет так, что все складочки светятся, а наша девочка - скромно одета.

Было лето, воздух и солнце, и даже городской смог частенько сдавался этому лету и ветру, и тихо висел над центральными улицами, а Кате надоело отбиваться да отмазываться от приглашений в кино и в кафе, на пруды и просто покататься. Нет, шлагбаум не наглел, рук не распускал и начальника из себя не ставил, ее начальница была – главбух Мария Афанасьевна, которую уже хотелось звать бабой Машей. Неправильные отношения в коллективе, оправдание только одно – еще неделя, и Катя останется на самостоятельный баланс, она справляется прекрасно. Жалко было расставаться. Но прибавка к зарплате радовала.

Начальник был пожилой мужик, бывший военный, психотип весьма знакомый, и проблем у Кати не было. Проблемки намечались с его главным, пресловутым шлагбаумом. На пруды он ее все-таки утащил пару раз, после работы и во время работы. Якобы повез нового работника показать объекты, чем занимается фирма, дескать. А сам прикармливал мороженым в парке. Утки ели крошки от булки, Катя злилась от мысли, что общаться со шлагбаумом ей не настолько противно, как хотелось бы.

* * * *

И правда, здание старое, и атмосфера необычная.

- А я тебе говорил, ты такой квартиры нигде больше не увидишь.

Дом трехэтажный, почти в центре. Потолки высоченные, с лепниной, и окна огромные, а на полу в общем коридоре – настоящий паркет, хотя и видно, что половина дощечек новые.

Действительно любопытно, этот дом внутри кажется больше, чем снаружи.

- Перестраивали уже не раз, жили купцы, потом пролетарии себе коммунальное жилье выстроили. А в перестройку – опять перестроили. Но старые жильцы еще живы, и классные же кадры есть…

Кадры тут же подтвердили, что они есть и в общем классные. Скрипнула дверь слева по коридору, и шустро выскочила сухонькая старушка, в восторге всплеснула ручками -

- Андрюша, а я тебя выглядываю который день, поблагодарить за ремонт… ах, и Аллочка с тобой!

- Это Катя.

Шлагбаум, ласково названный Андрюшей, по-деловому информировал соседку о смене караула. Катя сдержалась и не фыркнула. Какое ей дело, в конце то концов.

В конце коридора тоже было окно, огромное, с широченным подоконником, заставленным геранью.

- Какая здесь акустика… и потолки необычно высокие. А где играют вальс?

- Ах, деточка, вальс здесь звучит всегда!  -  соседка обрадовалась по-девичьи, звонко и трепетно -   я слышу его даже ночью… здесь ведь были балы, до революции! – старушка воодушевилась не на шутку.

Но Андрюша не дал развить тему ностальгии поколений.

- На первом этаже девчонка на пианино учится. Неплохо играет, молодец.

Сухонькая старушка мечтательно вздохнула, глядя, как закрывается за молодежью дверь… ах, Шопен…

* * * *

Обстановка у него спартанская, вещей мало, и мебель старых времен. Нигде не пылинки, и пол тоже паркетный, только новый. 

У них дома тоже есть такой шкаф – монстр, там книги и журнальные подшивки. Выбросить или в макулатуру сдать – рука не подымается, они с мамой уже пытались, но каждый раз зависали над журналом Крокодил седой древности и мамиными подшивками Работницы и Крестьянки. Их-то уж точно нельзя выкидывать, там рецепты и схемы вязания, сейчас, Катенька, таких днем с огнем не найдешь! Катя пыталась донести до мамы истину, что сейчас найдешь – все, и она этих схем вязания и крючком и на спицах ей сколько хочешь из интернета распечатает, но мама твердила одно – нету и все, новые не такие, недушевные они.

Книг немного, в основном технические, а из литературы – современная классика, и детективы. Стаут, Ларссон… и томик Миллера в бумажной обложке. Скажи мне, что ты читаешь, и я скажу, кто ты. Конечно, оснований для далеко идущих выводов недостаточно, и все же…

Шлагбаум не позволил ей ничего делать. Пока Катя рылась в книжках, сам заварил чаю, крепкого, с липовым цветом. И шоколадные конфеты у него нашлись. Это для кого он их держит, интересно? И болтал языком не останавливаясь.

- Повезло тебе с родителями, Катюшка, счастья ты своего не понимаешь!

- Ты плохо знаешь моего папу. Посиделки за столом и распивон – лучший способ узнать человека, да?

-  Нет, лучший способ – это жить вместе.

Катя быстренько развернула шоколадную белочку с орешками, уделяя основное внимание фантику. Но не справилась с эмоциями! Девичьего смущения захотел, шлагбаум?

- А я знаю вариант получше – вместе работать. Вполне достаточно!

И сглотнула, во рту стало горько… что она мелет.

Чай у него был вкусный. Мама никогда не заваривала крепкий чай, а Катя терпеть не могла все бледненькое и половинчатое. И размытых разговорчиков с гнилыми намеками она не допустит.

Но намеков не было. Да, про детские годы – извольте, эту темку она разрешает.

- Отчим не бил. Да попробовал бы только. Но только скучный он был, ни на рыбалку, ни на футбол, все гербарии свои тряс. Биолог – специалист по жукам и червякам. Ну если честно, Катюшка, отчимы у меня менялись. Это между нами, ладно? Мать – она и в Африке мать. Я свою африканку обеспечиваю, пенсия-то ей не светит. У нее и трудовой книжки не было никогда, богема. 

Катя отвлеклась на свои мысли, но численная информация мгновенно вернула ее в разговор. Она очень удивилась. Он старше ее на четыре года? Непонятный все же тип, когда он с папочкой общается, то очень взрослый, куда бежать, а тогда, на подоконнике… пацаны в школе были взрослее! От этой мысли в губах застучала кровь, вот же…

- Работал с шестнадцати лет, а учился на заочке. На армию два года потерял. Спортом занимался, а потом интерес перешел в работу, и я это дело не оставлю, это мое.

- Мне это занятие кажется опасным, я немножко боюсь высоты.

- Опасной может стать любая профессия, не думаешь? Да сейчас адвокатом и врачом быть опаснее.  И учителем в школе, уж не говоря о таксистах.

* * * *

- Спасибо за чай.

Она поставила чашку на блюдце и взглянула на хозяина, спокойно и с достоинством. 

Ответный взгляд посмеивался – а если не отпущу?

Наверно, она слегка переборщила. Злющее выражение ее физиономии и плотно сжатые губы вызвали взрыв нахального смеха. Впрочем, шлагбаум смех подавил и преувеличенно вежливо пошел провожать свою гостью.

Она накинула на плечо ремешок маленькой сумочки и взялась за дверную ручку, но ее руку накрыла другая рука. Так, невзначай.  Еще одна рука оказалась по другую сторону, на косяке у входной двери. Катя сжала зубы и сказала себе, что, если он только посмеет к ней прикоснуться, она… но трогать ее никто не собирался. Он всего лишь медленно перевел взгляд с ее глаз на губы, потом опять взглянул в глаза, не касаясь ее, но и не выпуская из кольца рук. Это было легко осуществимо, учитывая длину этих рук.

Она не опустила глаз, и не испугалась, вот еще. Ей не понравился взгляд, он был слишком отстраненный и задумчивый. Решающий простую задачку. Катя уже открыла рот, чтобы выразить возмущение, но шлагбаум слегка улыбнулся, уголком рта, и сам вежливо открыл перед Катей дверь. Чуть ли не с поклоном. Если и посмеялся над ней, то одними бровями, а к бровям придраться трудно.

* * * *

Второй раз она пошла в гости на чай со спокойным достоинством, не ощущая подвоха. И с порога, не успев опомниться, оказалась в загребущих клешнях, и непонятно как, сразу в комнате с распахнутым в летнее небо окном и кроватью.

За окошком летал тополиный пух, и было жарко. И в открытое окно второго этажа этот пух залетал тоже, а на дворе играли в волейбол, там была спортплощадка и натянута сетка. И дети смеялись, был жаркий летний день, и жара ударила в голову. Катя не ожидала такого предательства от лета, жары и белого тополиного пуха, и от своего тела… она не хотела, мысли не допускала вступать в эти… отношения, да он ей даже и не нравился! Она говорила нет, но не могла оттолкнуть руки, и прозевала, как ловкие пальцы незаметно расстегнули крошечные пуговички ее платья. Он ей не нравился, не нравился, но от горячих губ было не уйти, они были везде, и платьице лучше снять, чтобы не мялось… она все прекрасно понимала, не маленькая, но не понимала, отчего так трудно сказать нет…

Но она преодолела эту свою недостойную слабость и твердо сказала – нет!   Двадцать раз.

И все равно было лето, жара, и ее двадцать первое нет прозвучало, по всей видимости, слегка неуверенно. Он вел себя по-хамски, она не предполагала, что ее просто не будут слушать… но вконец закружилась ее голова почему-то от шепота, прозвучавшего с непонятной робостью, учитывая то, что бесстыжие пальцы уже залезли под ее трусики…

- Я так давно схожу по тебе с ума…

Первое, что она увидела, открыв глаза, это белую тополиную пушинку, летящую ей на кончик носа.  И еще пух прилетал, и сердце так сладко билось, почему-то в горле тоже… и довольный смех почему-то не злил, а пушинки с ее влажной кожи надо было снимать именно губами, отовсюду…

- Что скажем папе с мамой, милая моя? Рыльце-то теперь в пушку. Сдаешься?

* * * *

Осада велась по всем правилам фортификации. Никакая крепость не устоит перед умелым тараном.

- Жердяем дразнили. Телеграфом. Коровой не дразнили, это ты зря размечталась.  И детей дразнить не будут, драться научу.

- А у нас уже дети?

- Будут! Двое. Сын, а потом дочь.

Она молча хлопала ресницами. Вот что тут скажешь?

А он все не успокаивался.

-Екатерина Коровина будешь. Чем тебе плохо? Между прочим, графы были! 

-А были? Графы?

- Точно нет. У нас в роду одни крестьяне да купцы. Просто читал.

Сын, а потом дочь. Да ничего подобного! Он просто много о себе воображал, каланча пожарная.  Предсказатель нашелся…
Первой родилась Яна. А через два года – Сережка.

* * * *

Он удивлял ее снова и снова. Откуда столько занудства?

- Случайностей не бывает, все в этом мире неслучайно.

- Если бы я случайно не шла мимо, когда ты на подоконнике скучал…

- Да знала бы ты, сколько я тебя караулил на том подоконнике. Я ради тебя от пива два дня отказывался, зубы чистил – и на подоконник!

- А зубы зачем? Воображал, что я брошусь на тебя с поцелуями?

- Даже не мечтал, что сама подскочишь. Повезло!

- Обязательно надо жениться? Я не хочу замуж.  И зачем тебе, ведь я…

- Ты – что? Любовница? А мне не надо.

Она возмутилась. Если не надо, зачем надо было… не договорила под насмешливым взглядом. Она же не хотела! Это все он!

Но он невозмутимо объяснил мотивы. Носки и кастрюли!

- На черта мне сдалась любовница. Эка невидаль. Жена мне нужна, надоело самому кастрюли чистить.

Ни одной кастрюли она так и не вычистила за всю семейную жизнь. Просто новая посуда – она такая. И готовил он все равно лучше. У нее жареная картошка с такой корочкой никогда не получалась.

* * * *

Она не любит, и пусть, так намного проще.

Все равно терять ей нечего, фальшивые басни о любви она теперь презирала. Чистой любви этот мир не видел и не увидит! Какая еще любовь, пьяный бред да выдумки самодовольных деятелей искусства, с целью пиара своих нетленок.

А семейная жизнь оказалась не так и плоха. Особенно без любви. Нет, постель ни при чем. Речь о любви, о невозможности дышать вдали от другого дыханья, о страхе, когда, прощаясь всего лишь до вечера, глупое сердце сжимается в ужасе вечной разлуки, а губы теплеют от одного взгляда… и прочий бред. Если тебя сломали, как веточку черемухи, какая тебе разница, что могут испытывать те, другие. Которых не ломала равнодушная рука. 

А постель, этот пресловутый секс -  простое число. Делится только на единичку и само на себя. Проще говоря, это вполне может быть удовольствием для одного. Вот и славненько.

* * * *

В любом случае у нее не было выхода, ей пришлось согласиться…

Она же все сделала правильно, ну за что… почему это случилось с ней, зачем судьба к ней так жестока...

Этого не может быть. Она же абсолютно ничего не чувствовала, ну ничегошеньки. Наоборот, последние два месяца был такой подъем сил, и энергия кипела, и все дела спорились. Катя приказала себе не пороть горячку, спокойно купила тест, спокойно его сделала, а потом спокойно записалась на прием в консультацию.  Но трагический шок, в который она пришла, немолодую врачиху не растрогал. Срок был на четыре недели больше всех расчетов.  Она забеременела в первый же раз, а со второго тщательно предохранялась, как полная кретинка. Это было обиднее всего, и еще иррациональность происшедшего. Когда твоя точная выверенная программа опровергается в силу непонятных факторов, ну как от этого не прийти в расстройство. Такого не должно было случиться!

Катя побледнела от полученной информации и хотела немножко полежать в обмороке, но получила шлепок по щеке и ватку с вонючим нашатырем под нос. И тут же все обморочное состояние закончилось. Ее горе тут таковым не посчитали. Хорошая беременность, и возраст самый подходящий. Случай нечастый, но вполне возможный, беременность наступила, а месячные шли, до одного месяца это вполне нормально.

Для аборта поздновато, решай срочно, буквально пара дней, ведь еще анализы. Седая докторша не нахмурилась, не изменила вежливо-равнодушного тона. Но стало так неприятно… Катя схватила направление и убежала. Спасибо, она подумает.

* * * *

Больше всего ее удручала несправедливость. Она же не дурочка, надеяться на кого-то в таком важном вопросе. Она все сделала правильно, а тот, первый раз, это был абсолютно безопасный день! Она все просчитала, и она читала…

- Твоя… твой организм не читал. Ты читала, а организм нет.

Он явно и определенно был доволен, да что там доволен – сиял от восторга, а ей было плохо, больше морально, но и физически тоже.   

Она чувствовала себя обманутой! Жертвой мошенничества она себя чувствовала, вот на что это было похоже.

- Но я… я не хочу! Почему, я ведь все сделала как надо, я у врача была… ну почему… но ведь не обязательно, время еще есть…

- Ты это о чем?

Он притянул ее к себе за запястье, посадил на колени, и смотрел без улыбки, сжав зубы, а глаза стали темными. Она уже знала, что его глаза могут менять цвет, от серых до почти черных.

Она вздрогнула от боли, и он, испугавшись, погладил ее запястье, поднес к губам.

- Прости.

* * * *

Она все время хотела плакать. От мамы скрывала, а у своего… она уже не могла звать его про себя шлагбаумом… в общем, у любовника она отрывалась. Он вытирал ей слезки, ворковал с ней, как с дурочкой и закармливал фруктами с рынка. На работе позорил ее опекой, заходил к ней в кабинет с яблоками и мороженым. Вел себя как наседка, смешно и нелепо, но маме говорить было нельзя, и Катя терпела. Сказала маме она только за неделю перед свадьбой, когда была поймана в ванной с красными глазами у раковины, где оставила завтрак. Токсикоз пришел к ней поздно. Все было неправильно и мутно.

Она поняла, что значит – быть в западне. Кислый вкус бессилия. Они скучно пошли в серое здание с нелепым названием ЗАГС и написали там заявление, потом обрадовали Катиных родителей о дате свадьбы. Хоть кому-то радость. Нужно было познакомиться, и поэтому известили будущую свекровь и дежурного отчима.
Вот это было любопытно и даже отвлекло Катю от грустных мыслей. Чудо - свекровь встретила их удивленно поднятыми бровками -

- Даже неплохо, если жена старше мужа. 

Кате стало еще веселее. Да любуйтесь, она никогда красоткой не была, а сейчас, с круглосуточной тошнотой и депрессухой, она завидная невеста! Для извращенца! Как же здорово, когда тебе наплевать, нравишься ты или нет!

- Но Андрей, тебе что, уже двадцать шесть?

- Мама, мне двадцать девять – спокойно ответил мальчик. 

Они сидели за столиком летнего кафе. Дежурный отчим держался солидно, эскортом. Пил зеленый чай, высказал пару мыслей о здоровом питании, и вообще оказался вегетарианцем. Будущая свекровь пришла на встречу в мини-юбке. Катя слегка позавидовала… нужно будет попробовать, потом. Ноги у нее в порядке, папочкин контроль - от винта. Нет, есть все же ложка меда в любой бочке с дегтем! Но при одной мысли о меде ее жутко затошнило… 

Спасла мысль о папочкиной реакции на новую родственницу! Папочка точно не ожидает такого подвоха от будущего зятя, такого замечательного! Скоро, завтра, следующий акт трагикомедии, премьера на их кухонных подмостках! Смех победил тошноту, и Катя даже поулыбалась немножко, за мороженым.

Реакция папы была - отпад. А вот мамочка оказалась на высоте, ведь дама в сорок пять – ягодка опять, и топ с шортами на ней вполне уместен. Единственный растерянный вопрос, заданный мамой, чуть не добил Катю.

- Катенька, а мне показалось… или на ней не было… бюстгальтера?

Катя спокойно проинформировала мамочку, что видимо так. Не все дамы выкармливают младенцев грудью, мамочка, даже если случился такой конфуз – ребеночка по малолетству родить.  А фамилии у них с сыном разные, очень просто – его мама не была замужем! Никогда!

Запоздалая месть родителям была сладка и отвлекала от горечи осознания безвозвратно исковерканной своей молодой жизни. Еще бы спалить в печке все романы о любви вместе с принцами-идиотами. Мечты она давно прокляла.

* * * *

Свадебка по залету. Невесту тошнит. Прости, папочка, тебе лучше не знать. А с ее стороны – что это, позорная капитуляция? Нет, конечно, сказала Катя самой себе. Скорее договор. О взаимном уважении и сотрудничестве. И новая смешная фамилия, в довершение всего. Нужно было свою оставить, да поздно сообразила.

Зеркало в прихожей ловило ее взгляд, жалкой вруньи и неудачницы.  И поднималась злость, откуда-то снизу, серая и мутная. Хочешь – получай.  Мало женщин на свете? Тебе понадобилась она – холодная половинка чужого ребуса, жалкая загадка… а лучше бы ты оставил меня в покое…

Янку она родила в начале весны, меньше, чем через шесть месяцев после свадьбы. В роддом ее увезли из кабинета. Папа набрал побольше воздуху, покрутил головой… и предпочел спустить на тормозах. Не доносила дочка, ну бывает. Ага, не доносила. Лялька выкатилась из нее, как яблочко, крикливая и с хорошим весом. И начался кошмар. Янка орала день и ночь, причины были непонятны. Она начала улыбаться через две недели, и это определенно была не сонная мышечная улыбка, а вполне осознанная издевательская над родителями. Прекращала ор только для того, чтобы поулыбаться. Если бы не мама, что было бы с Катей, наверно с ума бы сошла. Дочка все помнила и знала о единственной Катиной мысли в минуту слабости. И мстила. Простила к шести месяцам, стала спокойная, спала ночь и еще днем четыре часа.

И так замечталось о работе…

* * * *

Проработала год и три месяца, да просто прогресс.  Первый то раз ей позволили всего девять!

Попалась, как идиотка. Сменила метод защиты, называется. В чем просчиталась, опять не поняла, и сделала вывод, что просто судьба ее такая, ну невезучая она по жизни! Ну что ж, горько, но надо. Она собрала сумку, положила документы в кармашек, и без того было тяжко и страшно, а тут еще он. Как сбесился, бледный и злющий. У нее кожа слишком нежная, чуть что – сразу синяк, и вот так хватать ее за руки… вот как он может, оказывается.

Никогда он не прессовал ее открыто, но сейчас уговаривал настырно, упорно. Она только теперь поняла, что тогда, в жару и тополиный пух, могла сбросить его руки и уйти, и не было бы ничего этого… эта мысль испугала. Ее девочка, смысл ее жизни, ее бы не было – тоже.

В этот раз был холодный прищур, и язвительная просьба привести веские аргументы, почему ее королевское величество не желает второго ребенка. Потом – нажим, натиск и плохо скрытая ярость. Она пришла в бешенство. Сколько еще будет она жить чужими планами, что они придумают для нее – многодетная мать, домохозяйка-многостаночница!

С нее достаточно. Только ей решать, когда и сколько ей рожать! Это ее жизнь! Она взяла сумку. Рядом встал чемодан.

- Дочку выращу. Уходи, раз тебе так надо.

Она захлебнулась невысказанной обидой… что же это… голосок у нее дрожал.

- Это насилие.

Он рассмеялся и обнял ее.

* * * *

Катина свекровь подтвердила первое Катино о ней впечатление. Она оказалась чудесной свекровью, лучшей в мире. Внуков она видела ровно четыре раза, Янку три раза, потому-что постоянно была со своим оркестром на гастролях, или переживала новый бурный роман, или находилась в творческом кризисе.

Новорожденного внучка бабуся увидела по дороге в Шереметьево. Она забила на дежурных гражданских мужей и вышла замуж законным образом, за немца, вернулась в Москву продать квартиру и теперь летела к мужу во Фрайбург. Бабуся бегло восхитилась внуком, а Катя не смогла не восхитится ее видом. Ее собственная мама казалась старшей своей сватьи минимум в полтора раза. Очередной веселенький скелет подмигнул из шкафа -  как выяснилось в коротком разговоре, дед Андрея был коренным жителем Зальцбурга. Папе лучше не говорить, меньше знает, меньше строит.

А вообще-то это было уже неважно. Катин папа был уверен в зяте. Главные критерии – в армии отслужил, пить умеет, да еще и руки на месте, на даче они азартно плотничали и обмывали в полном согласии. Если у них с Андреем дойдет до развода, папочка выгонит из дому ее, а зятя с внуками оставит себе, это без вариантов.

Спасала мама. Ее несокрушимый оптимизм, ее умелые ласковые руки. Дети не давали опомниться, дни и ночи мелькали, думать и вспоминать что-либо сил не было. Это было очень счастливое время. Как раз тогда они переехали в новую просторную квартиру, на седьмом этаже новостройки. Кате очень понравилось жить на высоте, воздух был свежий и совсем не страшно.

Андрей работал до упора, дома проводил шесть часов в сутки, они нахватали объемов и раскручивались. Она пару раз видела эти объемы, ей хватило. Висят, как обезьяны, на веревках на двенадцатом этаже, и это еще в лучшем случае, и усердно машут кисточками или замазывают что-то. Ужас, там же ветер, даже снизу смотреть страшно. Пару раз Катя затевала разговор об этом, но он только отмахивался, как от маленькой.

- Перестань. Существует безопасная технология, а моя работа – обучить и контролировать, это все, что тебе надо знать. Я давно не работаю на высоте. Нет, не соврал.

Она предпочла принять и успокоиться, хотя и знала, что соврал. Ей периодически доносили по дружбе, что обучает и контролирует он именно там, на высоте.

У нее и своих дел было по горлышко. Ее жизнь сделала очередной кувырок. Как выяснилось, пока она страдала от своей некрасивости, привычно нашаривала сонной рукой по утрам ненавистные очки, мир на месте не стоял и не ныл, а жил - яростно и торжествующе.  Ее проблемку без особых сложностей решила микрохирургия, и не было больно и долго, ну почти. Немножко дороговато обошлось, правда, но оно того стоило. Пару месяцев ей пришлось ходить в темных очках и плакать от света, зато потом – окружающий мир засиял для нее ясными очертаниями, и ощущать ласку ветра нежной кожей, смотреть глазами без выпуклых стекол оптического прицела было волшебно прекрасно. Она окончательно поверила – восхищенным взглядам, улыбкам, интересу окружающих, ведь все они не могут врать, зачем им это нужно? Она красива, она – красивая женщина. Это было на грани шока. Она поделилась с мамой, и тут же пожалела об этом.

- Катенька, о чем это ты? Ты же всегда была красавицей. Но без очков, конечно, лучше!

Мама видела только то, что желала, всегда. Очень правильный подход, что тут скажешь.

* * * *

Все в ее жизни было чудно. Чудесные детки, новая просторная светлая квартира, любящий, непонятно зачем и почему, муж. Родители на ногах и бодрые, да еще и новая работа – верх мечтаний! Ее темное прошлое было забыто, и бухгалтерия тоже, у нее была теперь достойная работа, связанная с развитием города. Задачи ее отдела были, как она гордо объясняла папе и маме, если выражаться просто -  связаны с экономическим планированием. Финансирование инвестиционных проектов, а ее с университетских времен привлекали задачки регулирования макроэкономических процессов. Она была на подъеме, душевно и физически.  Из фирмы, которой руководил теперь ее муж, она ушла, оставив себе на смену отличную команду и перспективный план развития бизнеса, проработанный ею до мелочей, с учетом динамики рынка по главным сценариям на ближайший квартал. Первое время она будет консультировать, а дальше – сами.

Все было хорошо, и все хорошее возможно, кроме одного. Чертова эта пресса, наглая, желтая и всех цветов.  Ректальная журналистика. Это было как удар в спину, когда ты расслабилась и не ожидаешь нападения, а вокруг враги - телевизор, журналы, интернет. И неважно было, где здесь факты, а где фейк, оттого, что были фото, фото… он. Его лицо, снившееся ей ночами, стало еще красивее, тверже очертания скул, резче взгляд. Это было невыносимо.

Он некрасиво развелся с женой, мелкий скандальчик, но для людей его круга отрицательный пиар, видимо, крутая удача. Хотя по сравнению с положительным пиар отрицательный намного эффективнее, назовите хоть одну область опиаривания, не подтвердившую эту закономерность. Почему так многих привлекает гадость?

А для нее – ну просто подарочек, удар под дых, новый виток воспоминаний… оказавшихся яркими и мучительно близкими. Она ничего не забыла, будто и не было этих лет, все было только вчера…

Нельзя было вспоминать и сравнивать. От предательских, режущих мыслей, от единственного глотка этого яда… самообман – пусть. Химера, одно несбыточное глупое видение.  И результат данной слабости - острое, как боль, осознание того, каким ослепительным счастьем могло бы быть все, все вокруг, если бы все было по-другому…

Сердце падало куда-то вниз, свет дня терял краски, она рассыпалась под своей маской на осколки, обжигающие ледяные осколки, и опять надо было хватать себя в руки. Уговаривать свою половинку-причуду – молчи, усни… пока ты, ядовитая анаграмма. не отравила последнее, что у меня осталось…

И кроме того, она плохая жена и плохая мать.

Постоянный контроль мыслей, она посадила свое сознание на эту цепь. Стоит позволить себе единственный глоточек этого яда, и программа включится, а что будет в результате, она знает. Вернется он – ее сон, серый туман, слабо пропускающий свет, шаги над пропастью, вот сейчас, сейчас он обернется и увидит ее, и тогда ей незачем будет лететь в пропасть…

Нельзя помнить, ничего хорошего от этого не будет, никому.

Женщина в железной маске… она смеялась над собой. Она и сама уже не знала, что скрывает под своей маской – слезы или льдинки, на которые рассыпается. Что шептала ее душа, все тише и тише… ложь сердца выбивает свой ритм. Она всегда очаровывает не тех, кого хотела бы, и не видит себя в чужих фантазиях. Да ей это и не нужно. Для того, кого она избирает - она неуловимый сон, она отпечаток. Она человек лишь наполовину – она женщина.

А ее муж, он, казалось, ничего не замечал, и был всем доволен. Ничего, дайте время, айсберг растает. Ох, и воды будет…

После рождения Сережки он перестал шутить даже про айсберги и ледоколы. Смешки кончились, добро пожаловать во взрослую жизнь.  И их постель уже, похоже, навсегда стала мирным, дружественным и теплым семейным ложем. Ну что ж, и так живут. Плохого ничего.

Он сорвался только раз, весной, на даче у родителей. Они тогда крепко выпили с тестем.

* * * *

Она была недовольна в тот вечер, устала и не скрывала этого. Днем они с мамой занимались огородом и ребятишками. Было душновато, тревожно, странно покалывало кожу и хотелось смотреть на небо, долго…

Вечером уложили замученных новыми папиными качелями, беготней и играми детей. Янка упала и уснула, даже не умывшись, и Катя, смеясь, обтирала влажным полотенцем ее чумазую мордашку, перемазанную ягодой и еще бог знает чем, а потом пяточки, черные от земли и травяного сока.

Она зашла в маленькую кухню дачного домика, чтобы прибрать после ужина. Андрей все еще сидел за столом. Ничего не делал, просто сидел, и это было странно. Еще страннее было то, как, не глядя, он поймал и притянул ее к себе, медленно сжимая ее руку повыше локтя. И только после этого поднял голову и взглянул в ее лицо. Взгляд ей не понравился. Это не была ревность, это было… отчаянье.  И злость. И что-то еще, темное, жестокое.  И жестокое прозвучало в издевательском, так уважительно и нежно -  королева моя снежная, умница, красавица. Идеальная жена...

Что это сверкнуло, молния? Она отвлеклась и не успела понять, что сейчас произойдет.  Одновременно громыхнул первый раскат, и полетели со стола сброшенные миски с зеленым луком и чашки.

И опять она не успела возмутиться. В какой-то миг ей показалось, что он хочет ее ударить, она подняла руку в мгновенном испуге, но он уже сжал оба ее запястья одной рукой, и медленно и бережно опрокинул ее спиной на деревянный стол. Пьян он или притворяется, она не была уверена ни в чем. Молния, фотовспышка, блеснула ее голая коленка, прижатая к столешнице, короткий треск рвущегося ситца ее платьица от горла, еще и еще синие отблески молнии в оконном стекле, потом… ее вопли. Как она ни старалась, молчать не смогла. Но каждый ее стон тут же саркастически услужливо подтверждался громовым раскатом, а ливень барабанил по шиферной крыше так громко, что гасил все остальные звуки. Все закончилось слишком быстро, она очень хотела разозлиться, но не смогла…

Спали они в маленькой боковой комнате с фанерной перегородкой, гроза закончилась за полночь. Она не могла злиться на него за его неистовство, пыталась, но… вместо этого то кусала губы, то смеялась, как от щекотки. Все равно на ее коже давно не осталось ни одного сантиметра, где не побывали еще его губы и пальцы. Наслаждение не может быть непристойным, даже доведенное до крайности, а сожаления, ошибки и запреты пусть берут себе благопристойные. Оказывается, можно смаковать свои обиды и страхи, и лелеять в сердце боль от первой горькой любви, но одновременно позволять впечатывать в себя чужую страсть, отчаянье и горький смех… пожалуйста, сколько угодно…   

И что еще ужаснее, не презирать себя после этого.

Резиночку от своих трусиков она нашла сама, утром, под столом, успела. А летнее платье спрятала, чтобы мама не видела. От горловины до пояса… нет, зашить такое не получится.

* * * *

Мама понимала куда больше, чем позволяла себе показывать. А чувствовала… намного больше. Мама всегда чувствовала ее, и злосчастный прочитанный дочкин дневник много лет назад вовсе не стал для нее чем-то шокирующим. И слишком большой неожиданностью тоже не стал.

Бедная девочка. Попала тогда… во взрослую жизнь. Елена казнила себя, за нелепость, за тупую допотопную зажатость. Ну что бы поговорить по душам с дочкой, как женщина с женщиной, ведь видела же, что подружек у той нету, с кем ей посекретничать. С Колей разве что. Ох, беда…

Они так никогда и не поговорили.

Катя была девушкой серьезной, и о любви каждой клеточкой она писала в свой дневник вполне серьезно и продуманно. Слезами тайного восторга политые строчки. Так она чувствовала. Потом смеялась над собой – вот дала маху! Она же имела в виду вечную любовь, вечную-бесконечную. А клеточки человеческого организма меняются полностью за семь лет. Кроме нервных, те просто подыхают. Им не нужно меняться, потому-что их с лихвой хватает на двести лет, столько не живут! Она любила его всеми нервными клетками… классный текст для эпитафии.

А вот для любви семь лет слишком ничтожный срок. Она только успела родить и немножко вырастить деток, а когда, в какой момент начала влюбляться в их отца, она не заметила…

Дневник случайно попался ей в руки, когда они с мамой перебирали вещи в шкафу. Сколько можно хранить, и не будем мы ничего перешивать, что за глупости. Катя присела на диванчик, почитала свой дневничок, потом незаметно сунула его в свою сумку. И выйдя из дома, выбросила – в мусорный контейнер.

* * * *

Потому что мусор должен лежать вместе с мусором. А то, что больше не нужно – и есть мусор.

Десять лет назад. Ею все давно просчитано и взвешено. Все давно понято, и сложного ничего не было. Она любила и хотела отдать ему все, без остатка, он трезво прикинул перспективы и предпочел взять только то, что пригодится. Для дела и для развлечения. Что ж, ладно. Просто он зашел слишком далеко, развлекаясь.

И зачем ей было казнить себя всю жизнь? Ведь формула элементарна. Возьми все, меня, мою жизнь, душу и сердце.  И тело возьми, если хочешь, самое ничтожное из всего, что я согласна отдать тебе - это тело. Всего лишь женское тело. Если хочешь – возьми.

Но не затем, чтобы втаптывать в грязь. Я не позволяла тебе этого…

Это все давно уже не важно, совершенно не важно. Прошли годы. Она многое поняла с тех пор, переоценила и не раз посмеялась над собой. Но кое в чем своего мнения не изменила. Надо оставаться собой, в любой ситуации, вот так. Бесконтрольные физиологические реакции – да такое лечить надо, это болезнь. Самоконтроль и самоуважение – вот что главное для женщины. Будешь уважать себя, тогда и тебя будут… уважать. Везде.

Но и эти полудетские разглагольствования она за последующие годы семейной жизни не раз переосмыслила. С рождением детей, неизбежными женскими разговорами и смущающими откровенностями новых подруг. Со сменой времен года, буднями и праздниками. Опять посмеялась над собой прежней…  но все осталось, как было. Видимо, поздно было что-то менять, ее обычай вести себя с мужем в постели и вне ее стал казаться ей единственно возможным. Конечно, она не была занудой и ханжой, вот уж нет. В частности, она была далека от того, чтобы произносить что-то вроде сакраментального - не смей, не так, не туда, или еще смешнее -  какая мерзость брать в рот этот гадкий предмет, да потом еще и глотать, и тому подобное, ее чувство юмора не позволило бы думать подобные глупости, не то что произносить. Она их и не произносила. Отсутствие запрета не делает сладкий плод кислым, это предрассудки.

Нет, дело было в чувствах, а не в презренной физиологии. Просто разрешать себе испытывать с другим мужчиной то, что было причиной надлома столько лет -  нерационально с точки зрения сохранения психологического равновесия, и неважно, что для стыда не было оснований.  Да просто глупо и ни к чему что-то менять, ей и так хорошо с ним, от добра добра ведь не ищут.

Да, она играет на его чувствах, но врет лишь самой себе. Она слишком умна, к сожаленью. Слишком умна, чтобы не понимать этого. А мораль - она для таких вот лицемерок и придумана, это их заставляет она вязнуть в собственной паутине. Но понимать – не значит осмелиться…

Тогда, в грозу, на даче, когда она боялась, что их услышат…

Это было потрясающе… потрясающе неправильно. И лучше пусть это не повторяется.
Ее аналитический мозг легко взял контроль над глупым телом.

* * * *

На работе ей немного завидовали, в меру сплетничали, немного посмеивались. Тебя так опекают, балуют, и муж, и отец. Как же тебе повезло. Она неопределенно улыбалась, а внутри покалывало – а хотите на мое место…  они смотрели на нее, но не видели, как люди обычно не видят друг друга, но видят в других себя и свое одиночество. А она была одинока, и прятала это одиночество под улыбкой и шармом, а еще прятала страх. Вся ее жизнь обман, золотая клетка. Возможно, у Андрея есть любовница, а может и всегда были, ничего удивительного, если это так.  А если до сих пор и не было, то будет, рано или поздно.

Дерево черемухи напротив подъезда уже расцвело. Вот откуда этот запах.

Она поставила машину, серебристый брелочек послушно сработал и отправился в сумочку. Она шла домой, усилием воли отставляя дела дневные, обдумывала дела вечерние, домашние.  Их немного, проверить, как собрались дети, потом ужин – и отдыхать. Правильные мысли правильной матери и жены. Чертов этот запах…

Цветущие ветки были высоко, они слегка дрожали от ветерка, и были недоступны, запретны, как всегда, как все самое манящее в ее жизни!  А ей до слез хотелось поднести веточку к лицу, втянуть ноздрями запах, от этого желания она и вправду чуть не заплакала. Да что же это, она хочет всего лишь веточку черемухи! Серьезная тридцатипятилетняя женщина, мать двоих детей, она остановилась под дурацким деревом…вот же дурочка… но вместо обычных слез и жалости к себе, отчего-то вдруг накатил приступ озорства, невозможного и неожиданного. И как она подпрыгнет в узкой юбке и на каблуках? Нет, невозможно. Так недолго и растянуться на этом асфальте.

Но она это сделала.

Воровато оглянувшись и чувствуя себя хулиганкой, она слегка подпрыгнула, схватила, потянула за листок… получилось! Ей удалось отломить маленькую веточку, всего две до середины расцветшие кисти…

* * * *

Сама себя и наказала своей выходкой. Ведь уже замерла в стазисе, в своем спокойствии, смирилась и жила работой, детьми… вот папу с мамой уговорила в дом отдыха поехать, на пару недель. Дача никуда не денется, полоть еще рано, почему бы не отдохнуть и не сменить обстановку. Внуки, которые на этой даче выросли, уже давно предпочитают компьютер, кино и бассейн старой даче, старикам обидно. Ничего не поделаешь, дети растут и уходят, постепенно или сразу, кому как повезет. Вот и сегодня, рядом со школой открыли новый спортивный комплекс, и конечно, они там, до девяти. Потом Андрей их заберет, он работает допоздна. А ей теперь не разрешается ездить в сумерки, сама виновата, нечего было языком трепать. Случайно в разговоре вылетело, а он услышал. Может и вообще ездить ей запретить, с него станется.

Как много может сказать запах, горький и сладкий, мучающий неопределенностью… есть же счастливые люди, не с таким тонким обонянием, как у нее… смех и слезы всегда шли у нее рядышком. Она вышла из лифта, крутя в пальцах свою веточку. Запах разбередил воспоминания, почему, ведь черемуха не цвела той зимой. Возможно, она и не цветет зимой, кто ее знает. Вкус любви помнился слишком горьким, и надежды забыть, осмеять, наплевать, простить… за столько лет она не сумела ничего…

Опять накатило. Только законченного комплекса вины ей и не хватает. Для полного семейного счастья.

Да, любовь всеобъемлюща, или маминым словом – многогранна. В любовь вмещается много, и страсть, и злость, и жалость и даже немножко ненависти.  На что надеялся ее муж, да она же ходячее несчастье для мужчин, никому еще она не принесла ничего хорошего. Прятать любовь в одержимость, как в клетку, как может он мириться с этим столько лет…  И что ей делать, она не способна любить, и даже страсть ее – бледная половинка анаграммы, то одна, то другая, и каждый раз она забывает, как звучала половинка, произнесенная первой… а он, как может он жить с чужой половинкой загадки…

Все, достаточно, она должна взять себя в руки. Пусть она сломанная, неправильная, она любит его, как может. Он один для нее, ее единственный мужчина и отец ее детей, и не надо ей безумных страстей, важнее нежность и доверие. Медленный огонь греет сильнее.

Tout pour moi? Ни один мужчина не будет против. И это удовольствие всегда эгоистично, по определению.

Вот так она и заигралась. То, что получалось в итоге… ее тепленькая супружеская постель. Приятно тепленькая. Повеситься можно от такого…   Да она лимонад ненавидела нехолодный, а теплый кофе ненавидела еще больше. Но…

У нее не было иллюзий, давно.

* * * *

Ее маленькая веточка черемухи с двумя полурасцветшими кистями лежала на матовом блеске обеденного стола, плоская и мертвая. Ее нужно было вечером поставить в воду, а она забыла… 

Если так пойдет дальше, ей придется начать пить успокоительное. Этот позыв зарыдать над черемуховым трупиком, который она держит на ладони… уже психоз. Даже не пмс, она вообще этим не страдает!

В следующий момент она грохнула об пол стопку тарелок из обеденного сервиза и прибежавший на шум Андрей долго прижимал ее к себе, гладил спинку и плечи и успокаивал. Она мелко всхлипывала, уткнувшись в его рубашку, сухими рыданиями без слез.

- Не нужно плакать из-за посуды.

Ну вот, они уже начали финишный двойной обман. Вернее, продолжают. Он прекрасно знал, что она никогда не плачет… из-за посуды.

Глупо было бы, рассыпаясь на осколки самой, жалеть посуду.

- Совсем скисла. А поехали к твоим, побудешь с ними денек, а вечером я тебя заберу. Детей заброшу в спорткомплекс, до четырех. Домой сами, не маленькие. Будут на связи, не волнуйся, проведу дополнительный инструктаж.

Он говорил с ней ласково, и обнимал ее, как фарфоровую куклу, бережно, как будто у куклы могла отвалиться голова. Что с ней происходит последнее время…
Было воскресенье. К маме с папой, в дом отдыха, она не видела их неделю. Пожалуй, это лучше, чем сидеть дома. Ей ничего не хочется, ничего. К маме. А за Янку с Сережкой и правда волноваться незачем, это папины дети. Он всегда трясся за них больше, чем она и мама, вместе взятые.

- Отвези.

0

3

* * * * * * *

Он заехал в этот санаторий, чтоб навестить кое-кого. Обещал отцу, тот приболел и не смог поехать сам. Навестил, душевно поговорили. Выполнил долг, и - домой. Пара часов спокойной езды, гнать он не будет. Потом заехать поужинать…

Он вздрогнул, услышав свое имя. Не сразу понял, отчего стиснуло в груди. Никогда не обращал внимания, имя у него распространенное, многими любимое. Он не от имени вздрогнул, а от голоса. Звали со счастливым волнением...не его.

- Андрей! Я здесь!

Мгновенный силуэт и непонятная щемящая боль. Всего лишь женщина на ступеньках веранды, легкий взмах руки… кому? Невысокая, каштановые волосы до плеч. Знакомый голос. Мучительно знакомый.

Услышав этот голос, он споткнулся.  И медленно, очень медленно повернул голову.

Эта женщина на веранде, и высокий мужчина, только что хлопнувший дверцей синей хонды и в пару прыжков подбежавший и схвативший ее, как свою собственность.

А собственность стояла в объятиях и смотрела большими глазами, испуганно… в его сторону. Да, она тоже его узнала. Смешная…

* * * *

Она не сразу поняла, что произошло. А может, просто не увидела. Ведь надвигались сумерки, и ее зрение уже не было таким острым, как днем. Не таким ясным.

И все же она увидела его. И ясно увидела, как мелькнуло что-то в его глазах, и он странно сбился с шага. Как будто споткнулся, и это его глаза вдруг стали - ясными. И понятно стало, что все время до настоящего мгновения эти глаза были под пленкой и смотрели в себя. И только немного – вне. Оказывается, они умели смотреть так живо, так ясно… но почему-то не смотрели, и только в этот миг, когда остановились на ней…

Взгляд карих глаз, так давно, сто жизней назад, бывших для нее адским золотом. В ее прошлой жизни, которой, возможно, никогда и не было. Той жизни, где она вздрагивала от звуков бархатного голоса, от изучающего взгляда, от простых вопросов. Это в той жизни были две встречи, две ночи, всего две, что все последующие годы жгли ее стыдом, при одном воспоминании. За все прошедшие годы она и вспоминать-то научилась, как маньячка. Уговорила себя, что вспоминает кино.  Или сон. Почему бы не повспоминать сон. Кому от этого будет плохо?

* * * *

Вспоминать красивый сон намного рациональнее и полезнее, чем тот день и тот короткий разговор, сломавший в ней что-то звонкое, хрупкое и светящееся… сломавший навсегда.

Она подслушала этот разговор так нелепо случайно. Забыла у себя на столе протокол разногласий к договору по аренде, вернулась за ним, схватила, и не успела выйти, как услышала это. Они вошли в кабинет вдвоем, смеясь. Ее начальник со своим заместителем, неотразимо жизнерадостные, вошли, не прерывая веселого разговора. Она могла выйти к ним, почему она этого не сделала…

- Да сказочная девочка! С ней поработать, будет бомба. Тело, рефлексы – высший класс. Я в первый раз обалдел. Вот курьез, а главное, не поверит же никто! И скрывать не надо, ее можно с собой возить, вместо диктофона. Никому и в голову не придет, что она…

Неразличимое бульканье, бормотание и смех.

- Скрытые достоинства, без хохмы. Опыта ноль, а реакции – супер. И кожа. И такая открытость…

-Такой наив… 

-А не завидуй, кто не успел, тот опоздал.

Что самое ужасное, она сразу поняла, что это – о ней. По его голосу.

Он описывал ее с детским восторгом. Как новую машину. Или мобильный телефон, усовершенствованную модель.

Они скоренько перешли на рабочие темы, опять спорили, потом вместе ушли. Она, незамеченная, стояла за тонкой витражной стенкой, чуть прислонившись плечами и затылком. Она была здесь и одновременно где-то еще. В чудесном месте, где не надо было дышать и чувствовать боль. Чувствовать вообще. Какой ужас, оттуда пришлось вернуться.

И она вернулась. И отработала до конца этот день, не подав и виду, что умерла. Никто даже внимания не обратил, что она ходит и говорит мертвая, все было как обычно.

Потихоньку начинать обдумывать случившееся она разрешила себе позже, когда уже ехала, а потом шла домой. И дальше, бессонной ночью. Ночью неожиданно выяснилось, что все намного ужаснее, чем она предполагала. Все, происшедшее между ними, было дико нелепо, грязно и вульгарно. Она грязная и вульгарная. Неведение не освобождает от ответственности, и от стыда тоже.

Это были рефлексы. Высшего класса. Ее удивление, когда горячие ручейки побежали из самого центра ее существа, не из груди или живота, а из другого центра, не понять, вне ее, или все-таки внутри… побежали пульсирующими волнами до кончиков пальцев. Было чему удивиться… она и не сообразила, что это надо скрывать. Что это – ее роскошные реакции, которые подлежат обсуждению и возможно, циничному одобрению. Да, второе. Это ненормально… она слишком сильно… реагирует. Нелепо и навязчиво.

А ей и в голову не пришло думать об этом. Был только он. Он потянулся к ней, и все в ней открылось, без стеснения и колебаний.  И он увидел. Ужасно, отвратительно. Неправильно и позорно. Вот что это было – позор. Несдержанность. Она вела себя как ребенок, который икает и ковыряет в носу при всех. И все остальное делает тоже.

Он не привык к такому. Он выбирал достойных женщин, умеющих себя подать, тонких и опытных.

* * * *

После того злополучного совета она ушла, не взяв расчет за неделю работы, с записью в трудовой – разрыв договора по инициативе работника. Могло быть хуже, могли и статью влепить, по злобе. Невеста президента буквально рвала и метала. Но ей было все равно, мертвым не стыдно. Стыд пришел позже.

Больше они не видели друг друга, никогда. И через столько лет узнали, вмиг… ужасно, ненужно.

Она смотрела на него из-за плеча мужа. Она прекрасно видела, что он тоже смотрит на нее. Смотрит, замерев на месте, как истукан. Сумерки уже спустились, и на аллее зажглись фонари, желтые, под старину, и красиво подсветили ветки распускающейся сирени и кованую ограду веранды. Она плохо видела в сумерках.
Но она отлично видела его взгляд. Застывший, как у раскрашенной мраморной статуи.

Из ее головы улетели все мысли, кроме одной. Ненужно.

Все, что мучило столько лет, саднящей болью дергало внутри, не давало забыть… все это уже не важно, совершенно неважно. И обидно только то, что неважно это было всегда, все последние годы. А она помнила. Для чего было с такой мукой сжимать колени...  чем, перед кем она виновата, такая, как есть, она ведь просто… просто женщина.

Секунды растянулись в часы. Они смотрели друг на друга. Он, стоя у своей машины, открыв дверцу, и медля, как будто не решаясь сесть и уехать. Она - на ступеньке открытой террасы, под привычной защитой рук, ее обвивших. Муж остановился ступенькой ниже, так ему со своим ростом удобнее было обнимать ее. Она могла смотреть поверх его плеча. И смотрела. А он не видел ее с утра, и теперь стоял, прижав ее к себе и украдкой целуя в шею. Ну и что, уже почти стемнело, да и народ ушел с террасы. Картинка из пьесы Мольера… те же и муж. Ей не было смешно.

Прошлое набросилось из-за угла, как бандит с ножом.

Все было так, как было. Сколько, десять лет назад? Нет, одиннадцать. Ох уж эта ее нелепая точность. Она и тогда была нелепа, вела себя по-детски глупо и восторженно. По-видимому, ее начальник тогда очень пожалел, что связался с ней, и не знал бы, как выпутаться из этой истории, если бы она не сбежала, первая.

Но тогда почему… почему? Почему через столько лет он замер напротив нее, в нескольких шагах, замер как парализованный… И смотрит так, будто слишком поздно нашел затерявшийся ключ от сейфа, который пришлось взламывать.  Или последний разгадал загадку, ответ на которую знают все вокруг, знают давным-давно.

Сколько времени они уже так стоят, эта их странная группа, минуту или час… Хорошо, что некому это видеть. Кружит голову запах распускающейся сирени. Желтые фонари мерцают, разгораясь все ярче, и мошки кружатся вокруг, серебрясь крылышками, глупые… это она глупая. Глупый мотылек, она рванулась на убивающий чужой свет тогда, одиннадцать лет назад, а потом поглупела еще больше. Столько лет мучительно и яростно отвергать то, что было на ее ладонях, рядом с ней и в ней, из-за прошлого. Страдать от фантомной боли, заодно заставляя страдать того, в чьих сильных руках так хорошо ей сейчас. Того, кто столько лет прячет любовь в ожесточении…  ведь она не оставила ему другого выхода.

Она вздрогнула, осознав, что муж что-то почувствовал. Конечно, она ведь окаменела, чуть ли не в трансе. Он почувствовал, а потом - она, его ладонь на своей щеке. Сейчас он сделает это. Заглянет ей в глаза… Он не мог видеть, куда она смотрит. Но он ощутил что-то, иначе зачем бы… он не должен повернуться и увидеть. Нельзя.

А тот, ее боль стольких лет, он все еще здесь, только слегка опустил голову, и все еще смотрит, чуть исподлобья.  И не отведет глаз, пока она здесь.

Значит, уйдет она.
 
- Поехали скорей домой?   - она почти прохрипела слова, и нервно откашлялась.

- Это что за хрюканье, простыла? Быстро в машину.

Да, она согласна, быстро, бегом!  Она схватила Андрея за руку и потащила за собой, мимо этого человека, застывшего как статуя.  Мало ли отчего он тут… застыл. Какое им дело?  Они навестили ее родителей, а теперь едут к себе домой. В свой дом, к своим детям.

* * * *

Они уехали. Она взяла этого мужчину за руку и увела, она прошла мимо него. Сделала вид, что не узнала. Лгунья.

Он хотел посмеяться над своими мыслями, и не смог. Те же самые чувства, что тогда, Сколько лет назад? Он не помнит. Давно, полжизни назад. Или всю жизнь?  Когда она ушла, его долго мучил один и тот же сон, цвета тумана, пронизанного светом.

Сон, надоедливый как боль здорового тела, когда боли быть не может, потому что ей неоткуда взяться.  Во сне он шел, и не хотел оглядываться, он знал, что его шаги оставляют нить, по которой идет она. Ее лица он никогда не видел, да и не хотел видеть. Он боялся увидеть это лицо, и поэтому убегал, когда она срывалась с нити его шагов. Она могла крикнуть, и тогда бы он обернулся. Но она всегда срывалась и падала молча. В пропасть, одна. Она осталась его фантазией, сновидением и обманом, и в этом он обвинял почему-то ее, а не себя.

Как она посмела уйти от него? Он посчитал это просто неимоверной наглостью. Уйти от него, немыслимо! Ни одна женщина не была способна на такое, оставлял только он, всегда. Вежливо и галантно, после шикарных подарков и любезных уговоров, по ситуации. Он несвободен, дамы, это все объясняет.

Он тогда почувствовал себя обокраденным. Как будто у него отняли, или сам обронил что-то крайне ценное. А что, непонятно. Но без этого жизнь потеряла одну из своих граней, один из цветов радуги. Все этот цвет видели, а ему – отказано. За что его наказали, и кто наказал, и по какому праву? Он долго злился на нее, после того, как она сбежала. Но за ней не побежал, еще чего. Она была так заурядна, вся, кроме своего неженского, раздражающего интеллекта, и в минуты слабости он заставлял себя вспоминать, как первое время всерьез считал ее смешной и нелепой. И основания к такой оценке были, да не ведут себя так женщины! Светлая головка, она вмиг давала верную оценку людям и их действиям, а потом вдогонку включала беспощадный анализ и выдавала ему полную картину, тремя фразами. И ни разу не ошиблась.

А то, что над ней самой посмеиваются, не видела. Всего лишь сменить стиль одежды и свои смешные очки, и она стала бы потрясающа. Непонятный, нездешний шарм. Теплый голос, легкие движения, легкое дыхание. Она вся оказалась непостижимо, по-особенному легкой и чистой, кожа, вся женская суть, все, что открывают в последнюю очередь, когда поздно отказываться, да и невозможно в силу момента. Уйти можно, только взяв то, чего добивался, и самое приятное в таких ситуациях, что уходишь совсем. Благодарю вас, больше не нужно, идем дальше.  Истерика – пройдет, претензии – умерим, обиду – погасим дорогим презентом и дозой приятного вранья. У женщин ведь тоже… самолюбие.

Свое непонятное притяжение к ней он объяснял просто. Она ему вполне подходит, нравится, по первичным ощущениям. Молодое открытое женское существо рядом, и не попробовать на вкус то, чей запах так манит, да он перестал бы уважать себя после этого.

А она упала ему в руки, как спелое яблочко с ветки. Сразу, без малейших усилий с его стороны. Несколько дней снисходительного внимания и пара со смехом написанных другом открыток, это было необычно, забавно и даже умилило. Тургеневская девушка, редчайший антиквариат. Как она застыла тогда на месте, с изумленным восторгом на некрасивом светлом личике, как будто он сделал ей невероятно роскошный подарок, пригласив провести вместе вечер и пару часов в гостинице. Да он ничего другого и не ожидал, и не такие, как она, были счастливы его мимолетному интересу. Но то, как легко она бросила его, без малейшей попытки объяснить свое поведение, как-то оправдаться, его взбесило. Это из-за нее он чуть не потерял президентское кресло. Ее предательство было непонятно, а еще непонятнее застывшее лицо и сухие глаза, когда она отказалась ему что-либо объяснять и ушла, даже не взяв расчет. Ушла не оглянувшись.

Он так и не сумел понять, кто и что она для него, и это мучило, кололо иголкой. Возможно, ее и не было, просто отпечаток его фантазий. Анаграмма. Неуловимое сновидение.  Видимо, поэтому он так долго не мог ее забыть.

Это было одиннадцать лет назад. Он все-таки подсчитал. Как будто это могло иметь какое-то значение.

* * * *

Ничего не случилось. Он едет домой, из подмосковного дома отдыха. Выбрал время и навестил старого уважаемого работника, почти члена семьи. Долг вежливости, да и просто приятно.

Едет не спеша, спешить ему некуда и не к кому. Подождут. Что это было, и как могло произойти… его вдруг выкинуло из настоящего в прошлое. Это было ненужно и нелепо, и… опасно. Нельзя так бурно реагировать на простое воспоминание, это насторожило его некой… непоследовательностью. А он всегда был сдержан в эмоциях. Найти в ситуации юмор всегда предпочтительнее, чем сожаления. 

Как он открыл свою память? Он не хотел, так получилось, непроизвольно, под влиянием момента. Он случайно узнал женщину, с которой когда-то провел пару ночей. Даже не по внешности узнал, она теперь совсем другая. Узнал, скорее всего, по голосу, ну и что? Мелочь. Столько лет миновало, столько вина выпито, столько женских слез, и женской любви… любви?

Забыть обо всем. Коньячку, ужин. Возможно, женщина. Если в данный момент не хочется ни одну, это может значить только одно – не те. Просто нужна еще одна, следующая, та, что сможет увлечь. Пока еще светла дорога впереди, и так ярок и красив закат, и эта звезда на горизонте, все еще будет. Он не должен поддаваться ярости и неуверенности. Как накатило, так и пройдет.

Он уверен, все будет отлично этим вечером. А на следующий он не загадывает. Звезда, что светит так ярко, она перед ним. Или это планета… Венера. Вечерняя звезда.

Но впереди поворот. Он повернет, впереди отличный вечер, просто нужно будет забыть эту дорогу и этот закат. И эту звезду над дорогой. Внутри уже покалывает, первые звоночки. А он слишком любит жизнь, чтобы позволять себе всматриваться дальше в эту бездну.

Пусть горит звездой закат, ему – в другую сторону.

* * * *

Они ехали домой. Он рассказывал, она слушала, а сама смотрела на его руки, держащие баранку руля, уверенные и сильные. 

- Да, хреново получилось. Ну что, я его уволил, конечно. А у него жена беременная, вот-вот родит. Вот так, Катюшка.

Андрей рассказывал ей об этом случае, позавчера. Парень наплевал на все, чему учили. Полез без дополнительной страховки, на верхний ярус. Второй карабин остался у напарника. Сразу отстранили, оправдывался, что работы – на пять минут было, он отвечает.

Она слушала, сочувствовала. Действительно, ее задела эта история. Как же можно, она бы с ума сошла на месте этой женщины, его жены, плохие шутки – падение с высоты. Как он мог, что за дикое удальство, себя не жаль, так ребенка своего пожалей…   Она слушала, глядя на яркую звезду над дорогой.

- Вот такого ответственного – отправили. Два дня еще спорили с главным. Парень перспективный, руки золотые. Но характерец – говно. Ты ему слово – он тебе десять.

- А знаешь, вы правильно сделали. Безработный, зато живой, и не инвалид. Может, поймет!

- Поймет, не дурак. А насчет инвалида, это ты зря, Катюша. У нас строго. Риска быть не должно. Для людей работаем.

Она откинула голову на упругую спинку сиденья. Ей до боли хотелось прижаться к мужу, взять его силу и тепло… но нельзя его отвлекать. Закат яркий, как кровь, и дорога впереди – светится.

И больше не нужно прятать взгляд.

Память закрыта. А прошлое – пусть оно остается в прошлом. Она прислушивалась к себе, готовясь бороться с болью, но удивлялась легкости. Голова ее слегка кружилась, не веря отсутствию боли. Последний неожиданный рывок, неужели это правда…  она оборвалась, эта нить из сердца, болезненно тянувшая столько лет...

И пусть он будет счастлив, как может, ведь он не виноват в том, что создан таким… ее нелепый принц с талантом любить, не любя. Осужденный жить, цепляясь за нить своих желаний. Жертва своих побед, твоя слава еще впереди, сколько же печали она принесет…

Прощай, и храни тебя Господь.

* * * *

Молодежь за день самоуправления, как выяснилось по приезду, вела себя неплохо. Бывало хуже. Борщ не тронут, зато котлеты умяли, явно холодные, и таскали их из сотейника пальцами. Бананы уничтожили как класс, всю связку.

Окруженная соскучившимися по маминым рукам и ворчанью птенчиками, она не заметила, как пролетел остаток вечера. Какого вечера, уже ночь на дворе, спать немедленно! А уроки сделали? Нет, все-таки она плохая мать, еще хуже, чем жена.

- Мама, не надо! Только не это, ну пожалуйста! Если завтра будет дождь, что, в корпусах сидеть? -

Они издеваются над ней, эти папины дети…

- Мама, ты забыла? Ты у нас уроки не проверяла с февраля, и не начинай, а? Погоду не порть, мам!

И для разнообразия изобразили послушных деток, и разбежались по комнатам, спать.

* * * *

Она вышла из-под теплого душа, пребывая в непонятной дрожи и сомнениях. Сегодня ночью она предпочла бы остаться одна, и все обдумать…  да кто же ей позволит думать. Да еще одной.

Но как только забралась в свою мирную супружескую постельку, тут же успокоилась. Ласки мужа ее всегда прекрасно успокаивали.

Муж целовал ее, как обычно, был бережен и нежен, как будто она не рожала ему детей, и не спала с ним столько лет, не спешил, позволил ей открыться, сдерживался, она, как обычно, тихо нежилась от приятных, знакомых ощущений. Таяла и готовилась, немножко побыв в процессе приятной истомы, расслабиться для силовой атаки, раз уж нельзя иначе. Тоже приятно, иногда более чем приятно… безумие сильного мужчины, его страсть, вызванная ее телом… 

Кошмар налетел ниоткуда. Ее сознание снова предало ее, нет, это немыслимо… за что эти сумерки и запах сирени… ореол сгорающего жемчуга над желтым светом, и глаза, его глаза, близко, совсем рядом... Последний взгляд, миг яростной вспышки под веками ее закрытых глаз, резкая дрожь ее бедер и пальцев рук, зачем, за что ей это все …  Да она и впрямь отвратительна. Какая мерзость… ужасно, безобразно после стольких лет испытывать снова эту дрожь, эти скручивающие, рвущие стон горячие спазмы, стыдно так орать и извиваться… и только из-за того, что перед глазами стоит красивое, незабытое лицо! Склонившееся над ней … нет, изменившееся, возмужавшее, так близко, близко…

И пристальный взгляд, безнадежный и горький, кричащий – ты обманщица. Изменница!

Это конец… горбатого могила исправит…

Гадина, да что она себе позволяет, нашла время и место вспоминать…  попытка обругать себя и урезонить вдруг дала обратный эффект. Все стало непоправимо ужаснее. Нет, только не так! Только - не из-за этого! Это омерзительно, аморально…

Мораль испуганно ойкнула и сбежала, тело наплевало на все принципы, послало мозг ко всем чертям и задвигалось так, как посчитало нужным. Все потеряло значение, прошлое, будущее, долги и обязанности, а смысл слов из подкласса самоуважение оказался ханжески надуманным и, если правильно подумать, мелким. Все эти мысли зародились и скончались в еще соображающем что-то участочке мозга в долю секунды, и арифмометр сдох. К последующим ощущениям очень подходила парочка слов из папочкиного лексического запаса... она не успела их выкрикнуть, выгнулась дугой, подчиняясь последней длинной судороге… ее отбросило назад. Она ощутимо треснулась головой о спинку кровати, зато в низу живота лопнул наконец терзающий не то болью, не то уже нестерпимым наслаждением жгучий сгусток, и разбежался до кончиков пальцев рук и ног, а то, что пришло следом…

* * * *

Ночь приняла решение стать бесконечной. Вечер смирился и остался в прошлой жизни.

В жизни бы не поверила. Философия будуара отдыхает. Тихий поцелуй под лопатку может быть настолько эротичным? Просто обожгло, и не как укол от энцефалита, а сразу в нескольких местах, под лопаткой, в горле и опять в животе, там, где все еще сладко ныло. Там, где обычно молчало.

- Это что за стоны? У меня сегодня праздник? – прозвучал тихий и очень строгий голос за спиной. Притворно строгий, с легкой хрипотцой. Она замерла в ожидании, только не это, у нее же нет больше сил… но муж отстранился, лег за ее спиной, рядом, не касаясь. Она уткнулась лицом в подушку и слегка придушенно выдвинула претензию и предположение.

- Как ожог…слишком много перца за ужином?

- А что было на ужин, я уже забыл?

Ужин был так давно. В прошлой жизни.

В его прошлой жизни? Или в ее? Это была последняя мысль в ее совершенно бессонном, свежем и ясном мозгу. Не час ночи, а позднее воскресное утро. Она ни за что теперь не уснет, уснуть после такого немыслимо. И через секунду, с этой трезвейшей мыслью в голове, она отключилась.

Отключилась, чтобы очнуться через минуту, или час, или два. Какая разница, если выныриваешь из теплого забытья от пары легких прикосновений.
Просыпаешься от звука, рождающегося у тебя внутри… не признаваться… и лепечешь глупости, которым здесь не верят…
- Сон приснился.

- Сны надо рассказывать сразу, а то еще забудешь.

- А можно не таким менторским тоном? – это его вечное насмешливое хамство, да сколько она может терпеть! Вот сейчас гордо отвернуться… ах, если б его язык дразнил только словами…  а пальцы слишком хорошо знают все ее тайны, а смех и губы, как всегда, обманывают.  Она не успевает понять, что уже сдается, тает, и радостно позволяет… все.

* * * *

- Я не все понял, насчет сна, слушаю очень внимательно. Самый подробный бабушкин сонник в твоем распоряжении. Что снится моей красавице? Или кто?

Поглупевшая за последние несколько часов красавица не нашла ничего лучшего, как издать глупое хихиканье. Чем весьма порадовала мужа.

- Снится кошмар, как мы оба проспим на работу.

- А я уж обрадовался, что ты хочешь еще.

- А я хочу…

- Смелее, милая, любое твое желание!

- Черемухи! Много! Ведро!

- У тебя голова заболит.

И больше ничего не сказал. Посмеиваясь, подскочил в черной темноте, гибко, как большой кот, и сразу схватил свои джинсы. Она всегда завидовала его кошачьему зрению, сама она в сумерках немножко слепла. Сказали, что лучше не будет, это уже на всю оставшуюся жизнь, такая слабость сумеречного зрения. Еще повезло, что на один глаз получилась единичка, просто чудо. Водить машину без очков было ей в дикую гордость. Она – и за рулем, и без очков! Даже солнечные не хотела надевать.

О чем она думает… просто немножко струсила, оставшись в постели одна. Дети спят…  струсила, вот и пытается отвлечься всеми этими мыслями про зрение, ну что за детство… зачем он побежал в ночь, да она просто бесстыжая. Бесстыжая и наглая. И плохая жена.

Прошло совсем мало времени…несколько минут.

Щелкнул входной замок, и запах черемухи наполнил все вокруг, горький, щемящий и дразнящий. Любовный яд, еще одна разновидность… сама виновата, зачем просила.

Она не ожидала нападения и не успела спрятаться под одеяло, и взвизгнула, когда влажный черемуховый веник мазнул по спине и голому бедру, холодом листьев и пушистыми кистями соцветий.

Сумасшедший. Они не уснут теперь, а утром на работу, у нее совет, а у него арбитраж с генподрядчиком.

- Лежи, я сам поставлю букет в вазу.

Вазой стало оранжевое пластиковое ведро, в котором они осенью привезли с дачи калину, да так и не вернули родителям. В это ведро он набрал воды из-под крана в ванной и кинул черемуховый сноп.

Запах черемухи заставлял трепетать ноздри, это черемуховая сладкая горечь была виновата в том, что у нее вдруг пересохли губы и остро заныли соски… от такой ерунды. Звякнула пряжка ремня, всего лишь… она заговорила, чтобы отвлечься…

- Распустилась полностью! Как большие белые гусеницы… а я ее люблю, когда она до половины распускается!

- Какая разница, лишь бы ты распускалась. И лучше не до половины, а вся.
А там менты были, между прочим. Проезжали, когда я черемуху ломал. Вот решили бы остановиться, и распускалась бы ты тут...  одна.

Он говорил все это так небрежно, деловито стаскивая с нее одеяло и вытягиваясь рядом горячим телом, грудью к ее спине, и немедля прижимая ее к себе, покрепче.

- Тебе холодно? Вся дрожишь.

- Нет…

Потом опять было сумасшествие, нетерпеливый жар и ее уже совершенно бесстыдные мольбы, и его тихий довольный смех, и безжалостно медленный поцелуй ртом и всем телом, и… и наконец сон, предутренний, густой и сладкий под горький запах, и голова от черемухи не болела совсем.

* * * *

Дети спорили, кто берет новый бадминтон, носились умываться, дрались подушками. Обычное утро обычной семьи. А родители обсуждали планы на день, кто во сколько планирует домой. Сегодня будет трудный день, у обоих. И похоже, грядут проблемы. Затишье, оно вечно перед бурей. Мимоходом, вскользь отметили, что не нужно читать слишком много. Вот пишут, что сон прерывать нельзя, там, дескать, циклы. Много глупостей пишут. Вся семья отлично выспалась.

* * * *

Андрей уже умчался на работу, у него был назначен на десять утра арбитраж, неприятности по поводу той высотки на Краснореченской. Он и брать-то этот подряд не хотел три месяца назад, как чувствовал, да позволил себя уговорить по политическим соображениям. Вот вам и пожалуйста, проблемки.

В прихожей, прощаясь, чмокнул ее в кончик носа. Целомудренно, как девочку-девятиклассницу, которая не разрешает целовать в губы. Не прикасаясь к ней, на расстоянии, склонился и дотронулся до кончика носа губами. После этой ночи… она хотела засмеяться, но не смогла. Комочек в горле был таким сладким.  И она была совсем не против других поцелуев.

Но ничего больше не получила.

Ехидный и чуть завистливый Янкин смех прозвучал из-за спины, неожиданно.  Вот кто ее учил подкрадываться к родителям? Они ее не заметили…

- А меня? В нос! – потребовала ревнивая маленькая женщина. И конечно, тут же получила от отца требуемое, и в носик, и еще в обе щечки. И гордо посмотрела на мать.

* * * *

- Мама! Я думала, мне приснилась черемуха! А откуда?

Завтрак на троих в кухне с окнами на восток. Первое утреннее солнышко всегда здесь, и зимой, и летом, оно по-хозяйски заглядывает в большие окна, лишенные тряпичных занавесок, вопреки всем бабушкиным советам. Только жалюзи, нежно-апельсиновые римские шторы. Завтрак -  мюсли с изюмом и орешками, дочке с молоком, сыну с яблочным соком, причем не заливать, а выдать сухариками, и сок отдельно в большом стакане. Сережка лопает все, ноль капризов, но сок – отдельно. Сама она мюсли терпеть не может.  Кофе с молоком и хрустящие тосты с сыром, сегодня она голодна. Мужа накормила глазуньей, а для себя готовить не обязательно. Она сейчас что угодно съест, она давно не испытывала такого голода и такого острого наслаждения от еды, и от кофе тоже…

Она слушает детскую болтовню, выдает наставления на день, частью сознания она уже на работе. В своем инвестиционном проекте. Не все ее устраивает, царапают сомнения, для которых, казалось бы, и оснований нет… Может, не рисковать? Еще можно дать ход назад. Ладно, вот придет на работу, тогда и окунется с головой. А сейчас…

Сегодня совсем уже жарко, то легкое светлое платье, что она купила под настроение, и тут же пожалела об этом.  Крой широкой юбки слишком девичий, ткань слишком тонкая, а вырез…вряд ли она когда-нибудь решится его надеть. Ее униформа – английский костюм с блузкой.

Да! Оно на плечиках, ждет уже неделю.  И новую сумочку с плетеным ремешком! Ах, эти перекладывания мелочей в другую сумку, обязательно что-нибудь да забудешь.

* * * *

Она всегда могла делать несколько дел одновременно. Вот и сейчас, на утренней солнечной кухне, с детьми, главной и большей частью своего существа она радостно была с ними. Слушала, немножко отчитывала, командовала и… изумлялась. Ее дочка в девять лет так грациозна, маленький лебедь, начхавший на все утиные гадкие перья. Откуда это очарование в ее ребенке, не похожем ни на кого из семьи… даже страшновато, да еще без маминого занудства преспокойно обошлись, ах, кокетка. Что же с нами дальше-то будет… А Сережка, ну тут сразу понятно, чей сын. Ростом выше всех в классе, хоть и на год младше. Руки-ноги шатуны, нереально быстрый и цепкий, весь, и взгляд, и фразочки, что выдает якобы невзначай, и знакомая хулиганская улыбочка. И ссадины с фингалами, происхождение которых мужики от нее презрительно скрывают. Ни фига, им больше досталось. Мужские разборки пошли, это в семь лет, а не рановато ли…

Все, отправила в школу. Ускакали. У них будет по два урока, а в двенадцать дня – на автобусы, три класса едут на два дня в летний оздоровительный лагерь. Предварительный заезд. Спортивные сумки собрали сами, причем вполне практично, умнички.

Отправила детишек, и сразу соскучилась. Два дня без шума, гомона и смеха, и драк. Ужасно, как они с Андреем это переживут. Ах, отвлекутся на что-нибудь, наверное.

Ей долгое время трудно было произносить имя мужа. Первый год она заставляла себя, вымучивала спокойствие на лице и в голосе, когда окликала, звала, шептала… Андрей. Не потому, что вспоминала свою первую любовь, раздавившую ее и размазавшую по стенке. Не вспоминала она ничего, нет, но и легко назвать мужа по имени было недоступно. Вот говорят, что главное в жизни – любить, верить, прощать…

Прощать? Того, кто жизнь свою обнимал, как любовницу. Пусть его жизнь и терпит, ведь это у нее нет другого выхода. Если и была вина этого человека перед ней… но ведь она простила ему все, давно. Или нет? Нет, она просто приказала себе простить и забыть, а это, как выяснилось, не одно и то же. Простила только сейчас. Сегодня, и пусть она аморальная особа, но за то, что творилось с ней этой ночью, и до сих пор звенит колокольчиками в ее теле…

Да за такое можно простить что угодно. От этой мысли она сжимает губы, давит глупый смешок, хотя сейчас некому его слышать… простила. И замерла от мысли, что скоро, ах, нет, так нескоро… еще одна ночь, сегодня, и завтра…а при чем тут ночь? Для ее муженька время суток никогда не имело особого значения, так же, как и место. Она и прежде ничего не имела против, а уж сейчас и подавно… сколько черемухи отцвело напрасно, но ведь еще не вся она отцвела…

Ее новое летнее платье, скромное, светлое, в тонкую полосочку, почти классика, но присутствует скрытый вызов. Ткань тонкая, и под ней нежный хлопок-стрейч…   нижняя юбка в тон, ее не видно, но зачем-то с крошечной кокетливой оборочкой внизу. Если ветер раздует подол…

Чуть легкомысленно, и пусть. Ей тридцать пять! Всего-навсего. А внутри - ей бессовестные шестнадцать. И чуточку саднит, кое-где. Еще немножко, и она переоденет выражение лица. Нельзя, чтобы знали, что ей шестнадцать.

Не предполагала она этой ночной феерии, не хотела и не ждала. И прекратить эти смешки! Все в ее жизни было хорошо настолько, насколько это вообще возможно. Смена радостей и неприятностей закономерна, как смена времен года, дней и ночей. Сейчас она не будет думать об этом, есть более важные вещи. В одиннадцать у нее очень важное совещание, по инвестициям. Сегодня вопрос решится. В час – должны позвонить дети, как доехали, разместились и пообедали. И как там вообще, нравится?

Она обязательна и пунктуальна, и будет думать о том, о чем думать обязана, но в уголочке ее сознания озорно подмигивает одно… уточненьице. То, что случилось с ней, не прошло бесследно, изменило ее навсегда, распахнуло перед ней окно в глухой стене, заставило замереть в изумлении от моря воздуха и шального ветра, ветра всех цветов радуги, пронзительного, как счастье…   

Даже самые близкие люди не читают мысли друг друга, а чужим и подавно невдомек. До чего же удобно. Сияние глаз она спрячет в ресницы, ее кожа – кожа молодой женщины, свежей после полноценного ночного сна и утреннего душа. В тридцать пять впервые в жизни улететь за грань, забыть себя, забыть обо всем, кроме него, его силы и властного шепота, слыша свои стоны и удивляясь им, позволить себе...  и она сдержалась и не задала ему этот глупейший вопрос -  а что это было? Она знает, что это было. Он еще будет пошучивать по этому поводу, все это у нее впереди. Свершилось, его личный айсберг тает.  За что боролся, на то и напоролся.  Спасайся кто может.

* * * *

Она всегда хотела побывать в Париже. Но когда в прошлом году представился случай, она, неожиданно даже для себя, с удовольствием уступила поездку коллеге.

За границей она была только однажды, еще в юности. Международная стажировка в Германии, со стипендией, она ведь была отличницей. Старинный город, соборы и мосты. Архитектура, поражающая контрастами. Готический собор, а через улицу – стеклянный параллелепипед банка, куда она ходила шесть дней в неделю.

А о Париже она мечтала. Но предпочла, чтобы мечта осталась голубой и пахнущей мамиными духами, уютно спрятавшимися в коробочку с фиалковым шелком внутри. Даже не духами, а бутылочкой из-под духов, из сиреневого стекла.

Париж великолепен, ей рассказали. Еще ей привезли рисунок углем, хулигански завязанную узлом Эйфелеву башню. Коллега, которой она уступила поездку, купила рисунок для нее, на одной из аллей Тюильри, у уличного художника, который сначала заломил несусветную сумму, в евро. Но уступил, конечно.

И там столько… арабов, просто ужас. Прямо… aisle. Убежища? Конечно, да они там хозяевами себя чувствуют. Совсем не Нотр Дам. Да и хорошо. Пусть люди живут так, как им хочется. Но странно, Москва, как оказалось, чистый город! У нас мусор на площадях ветер не носит. А в Фоли - Бержер пахнет чуть ли не плесенью, ты представляешь, и на бархатной обивке кресел подозрительные пятна… ах, винтаж! ты такая юмористка, да им просто нужен хороший ремонт…

Но это все неважно. Все равно было потрясающе. Ты не жалеешь, что не поехала сама?

Рисунок с нахальным русским кукишем из башни Эйфеля, оформленный в багет, висит теперь у них в прихожей. А вечный город Париж – да куда он денется! Все впереди.

* * * *

Кнопка подъездной двери, смешное важное пиликанье, и – в жаркие лучи, в запах скошенной травы и дразнящий ветерок.

Изящная мозаика крошечных белых лепестков на черном асфальте, и сразу, с ходу наступить на нее подошвами светлых туфелек -  совершенно немыслимо. Да это было бы просто кощунством. И конечно, она медлит, заодно наслаждаясь прохладным ветерком, нахально ласкающем колени под подолом легкого платья.

Этой ночью, пока она спала и просыпалась, а потом опрокидывалась в новый сон, теплый, сладкий, здесь, под ночным ветром, облетали крошечные белые лепестки.  И легли на мокрый асфальт тротуара. Для нее.

Просто остановиться на мгновение, пока никто не видит, пока вокруг никого нет. Остановиться, плотно сомкнуть ресницы, а еще лучше -  зажмуриться…

Необъяснимое, невероятное счастье, горячим ветром налетевшее ниоткуда, счастье, какое бывает только в детстве, беспричинное и жгучее. Оно есть, счастье… и пусть немного лепестков на асфальте – еще не Париж… Это неважно.

Пусть. Потому что счастье – здесь.

0


Вы здесь » Архив Фан-арта » dzhemma » Немного лепестков на мокром асфальте