Архив Фан-арта

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив Фан-арта » dzhemma » Одно правило для Золушки


Одно правило для Золушки

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

1.

Слабо верующей Елене Александровне очень-очень захотелось перекреститься. Свят, свят…

Она, позевывая, вышла из своей спальни, в туалет приспичило, в два часа ночи… чаю вчера с подорожником на ночь, вот додумалась, он же мочегонный…
Шлепала себе расслабленно босиком в туалет, но, услышав необычные звуки из дочкиной комнаты, застыла как статуя, не успев закрыть зевающий рот. Судорогой зевота задрожала…  и сама Елена Александровна задрожала, забыла про ноющий мочевой пузырь, и встала - немым столбом. Да так и стояла остолбенев, обхватив рукой горло, вся неподвижная, только не завязанный халат все еще колыхался фланелевыми букетами, гася инерцию…

Остолбенела, потому что поняла в момент. Очень уж характерные звуки-то…
Вчера Коля ушел в десять. Значит, не ушел? Нет, она своими глазами видела, как Катенька дверь за Коленькой закрывала. Закрыла, и не оглянувшись на мать, ушла к себе, опустив голову. И бледненькая была такая, прямо замученная до предела, да погасшая, уголочки глаз повисли… как последнее время частенько... Ох, только сейчас дошло, а ведь Катюшка уже давно не улыбается и не смеется, все постепенно шло, вот и не заметила. Ушел вечером Колька, это точно. Значит – ушел да вернулся, чего тут гадать. И давно они? А вдруг Катенька уже беременная?

Да сколько ж можно, у них батарейки, что ли… она уж забывать стала, как это бывает, чтоб вот так, без отрыву…
А рука дрожащими пальцами тихонько давит филенку двери… что она делает…  ну вот, даже не заперлись. Да как же так, разве ж можно…  Не поняла, как и что сделала, но в щелочку уже смотрела, как в красивое кино. Кино молодое. Уже и не удивлялась, а что ж тут необычного-то. От не задернутого окошка снегом выпавшим, бликами по комнате играет, все светлее…
Ну просто это возраст такой. Молодость называется. Было такое, она знает, она помнит…
Как-то и ноги задрогли враз на полу, а что выше ног, в жар малость кинуло. Да что ж она делает… Оторвалась от филенки вспотевшей ладонью… сейчас, сейчас. На цыпочках отойти в туалет, да потом мимо дочкиной двери, хотя… да кто ж ее босые шаги услышит. Их сейчас и пионерский горн не остановит. Прошла в гулком, стучащем в висках, легла тихонечко к мужу под одеяло, хотела не спать, полежать просто, до утра, а утром - чтобы успеть, да разрулить ситуацию… и предотвратить смертоубийство. Сна ни в одном глазу. Бояться нечего, так что спокойно и долго, глаза выпучив в светящий потолок, просто лежала… и старалась ничего не думать, а просто слушала мужнин храп. Да и не заметила, как задремала…

* * *

Тишина – как взрыв…

Утро. Светает… чего-то забыла, что же мучает-то… Ой, боженька! Вспомнила – вздрогнула, и опять рука поднялась креститься. Тихо-тихо, босиком… ухо к двери… ну вот, чего боялась, то и есть.
Крольчатки… ой, что делается, да если Валерка только учует, это ж бой быков будет… куда там корриде, что вчера в передаче про Мадрид была…  порвет Валерка Кольку, для начала, возьмет за ноги и раздерет, как куренка, ох ужас-то… а Катеньку… что с Катенькой сделает…
Чего она там пищит и смеется, ее доченька ненаглядная… малахольная.

Решилась.

Стук в дверь и… 
Сразу мамино большое бледное лицо в дверном проеме. Атас.

Дверь… не закрытая была. Где наши очки?

- Мама, не смотри так пожалуйста, как будто мировая война началась и папу забирают рыть окопы.

- Теть Лена, мы в монополию играли и уснули нечаянно. Жениться - будем, это само собой.

Они еще и шуточки шутят. И девочка довольная, сияет просто, ах ты ж бесстыдница… И одеяло на пол кинули, помяли все, перевернули вверх тормашками… о чем она опять думает…

-Да вы знаете, что отец с вами сделает, если узнает? Убьет обоих! А потом на гауптвахту посадит до свадьбы вашей…

На самом деле побледневшая мама была не так уж не права, все возможные варианты развития событий укладывались в озвученный ею стратегический диапазон, и никак иначе. Если бы Валерий Сергеич только заподозрил, уж не говоря от том, чтобы увидал диванную сценку в дочкиной комнатке, хоть краешком глаза…  что бы было? Да ясно что. Его бы – первое - хватил удар, второе -  он спокойно сходил бы в кладовку за топориком, которым рубил говяжьи ножки на холодец, третье… говяжьи ножки.  Да, все в том же дизайне. Крендец, короче.

Папе плевать, что этот дизайн давно не в моде. И папа - не предмет для шуток.
А где папа, кстати?
Елена Александровна молча мотнула головой - выходи по одному. Повезло вам, живите пока, нету папы.

Ночь закончилась. Серенькое утро за окном, и поземка по асфальту. Помочь застегнуть? Катя не успела подумать, просить помощи или не стоит. Колька не улыбался, и глаза были темные, и взгляд жесткий, и руки тоже. Совсем другой Колька, странно взрослый, она его таким раньше никогда не видела. Предпочитала не видеть.

Мягко спросил – ты на работу… а она не смогла просто сказать – да, конечно, на работу. Немножко в горле запершило…

Ты понимаешь, что все изменилось. Катя?

Что изменилось? Шутка не прошла, смешнее не стало…

Все – изменилось. И взгляд Колькин смешным не был точно.

Катя тряхнула головой, открыла рот, округлила глаза… и выпалила -

- А я… сегодня работу прогуляю! Пошли в кино? На последний ряд…

И схватила телефонную трубу их чудесного аппарата, такие в блиндажах, наверно, были!
Жданов ответил сразу.

- Сегодня у меня дела, это раз. И потом, я устала что-то. Здорова совершенно, спасибо, Андрей Палыч, просто мне необходимо отдохнуть. Отчет будет, все будет, не переживайте вы так. Всего хорошего, до завтра. Спасибо, Андрей Палыч!

Она положила трубку, и победно посмотрела ему в лицо.

- А завтракать будем? В брюхе бурчит, прям рулады выводит. - У тебя вечно бурчит. - А у тебя нет, что ли.

-У меня никогда не бурчит в животе! И хамство такое говорить девушке!

-Врешь, а дай послушаю…

* * *

Дикое везение. Папа на вокзал поехал друга встречать, ранним утренним поездом приезжает сослуживец! Папа отвлечется малость.

- А влюбленных само провидение защищает.

Пафос – ну обалдеть! Катя не справилась со смешком и прыснула кашей в тарелку. Она раньше не любила пшеничную, а зря, оказывается!

-  Ага, а Ромео с Джульеттой. Их-то чего не защитило провидение.

- А она его не любила.

- Это Джульетта не любила?

- Если б любила, пнула бы его подальше. Чтоб не убили. А она только для себя старалась! Я люблю, мне надо-хочется и наплевать на ситуацию.

Еще один судорожный смех в тарелку с кашей… прекрати, Коля!

- Вот поэтому искусство. А не живая жизнь.

- Ты прожуй сначала, а потом философствуй! Знаток искусств нашелся!

Мама только головой крутила, выслушивая всю эту наглость. Она, изо всех сил храня спокойствие, нарезала им побольше хлебушка, поставила перед ними тарелки с пшеничной кашей. И сгущенки налила в вазочку зачем-то, в первую попавшуюся. А детки-то хороши, ее в упор не замечают, даже спасибо не сказали, ложки летают, глаза - в блестящие глаза. Очки тоже поблескивают у обоих, но не так, как глаза. Сидят, сметают ее завтрак, как ни в чем ни бывало. И неловко почему-то ей, маме, да что ж это такое!

Елена Александровна сказала себе – спокойно. Выпрямилась, вдохнула - и начала серьезный разговор с лопающей молодежью.

Катя, Коля.

Мама, ну что за паника? Беременности быть не может, ну пока. Все схвачено, мамочка, все под контролем. Насколько это вообще возможно. Заявление подать?
Ну надо, наверно. А это где, мам? А, ясно. На днях забежим, напишем.

А дальше еще лучше - доченька облизывает подпухшие губки и спокойно заявляет -

- А может не надо эту дурацкую свадьбу, просто распишемся, чтоб папа…

Для папы распишутся. Точно Валерка убьет. И ее тоже. 

Елена Александровна отмахнулась от дочкиной помощи, и сама привычно, сноровисто убирала со стола, потом помыла тарелки, и немножко успокоилась, как в туман устранилась от всего этого… что-то ведь еще хотела… чего она хотела? Истерически рассмеяться, заломить руки, заплакать и чтобы утешали, сказать им пару слов из Валеркиного командирского запасу…

До чего ж люди эгоистичны. Они видели только друг друга, и больше ничего. Больше всего им хотелось пойти назад в комнату с диваном. Но поесть тоже неплохо.
 
* * *

- Да какой он муж! Объелся груш!

- Ни выпить, ни закусить? Да, папочка?

- Ну зачем напраслину возводить на парня. Вот насчет закусить – это он завсегда, претензий не имею! А вот зарабатывать он когда начнет? На нормальную работу когда его возьмут? И кто возьмет?

Валерий Сергеевич еще и не приступал к настоящему разговору, и даже аргументы не приводил… что-то мешало сосредоточиться. Что? Всегда послушная и тихая Катюшка сидела напротив и ела глазами папу, как и положено, и смирно слушала, проникаясь доводами отца – Колька ей не пара, он пацан и пацаном останется до старости, такая порода. Она хочет из мужика веревки вить? Это провально, это будет не семья, а клоунада. Она хочет этого хилого себе в мужья? Да пусть мышечную массу нарастит сначала. Гипермозг для жизни семейной отлично, но, доченька, ты меня извини, недостаточно.
И еще много чего, и похлеще. Валерий Сергеевич сохранял внешнее каменное спокойствие, легко контролируя кипение расплавленной магмы внутри. Железная выдержка и правильная тактика – он ей сейчас все объяснит, он ей мозги вправит. А заодно этому, которого в общем даже любил как сына, временами. Змей подколодный, умник хренов, на кого… да как посмел…  и смотрит не моргая, наглец.

Зелень молча сидела напротив, рядышком, выпрямившись, как по стойке смирно.  И был взгляд, и этот взгляд что-то напоминал… а, ну да. В зеркале видит, каждый день. 
Дочка, опомнись. Этот твой мозгляк – тебе не пара, и ты…   дочка беззвучно смотрела на папу, и не видно было, как дышит, и дышит ли вообще.

И он чего-то осекся… Не испугался, нет, просто необычно быстро понял, как ударило – а ведь не та дочка. Вот эта девочка с гордо поднятой головкой, стоящая напротив, что смотрит прямо в глаза отцу - другая. На отца сейчас смотрела не дочка, кровиночка маленькая, умница и гордость папина. Смотрела женщина, готовая порвать на части родного отца – за своего… и вот эта дохлятина – ее мужик? Это за него она так…  уставилась бесстыжими зенками!

Кровь кинулась в лицо и в голову, он тоже привстал из-за стола, опираясь ладонями на клеенку в коричневых клеточках… вот сейчас вы услышите все. Он открыл рот… руки жены прилетели, как теплые птицы, он никогда не мог сопротивляться их нежной силе, он пытался бороться, даже дать команду – отставить… но не успел. Ленка уже блокировала, обняла и потащила, и, влекомый непреодолимой силой, он пошел за ней.  Он уже давно перестал удивляться, как ей это удается, мягкая женщина, а захват как у борца, одно из чудес его семейной жизни, к которому он привык…

Тихо-тихо-тихо…
Она вытащила своего главу семьи из-за кухонного стола, а в спальне преспокойно ввела в краску.

Да пусть женятся да живут. Чего испугался, котик?  Дочка тебе Катюшка, а ты не падишах, чтоб молодую жену брать после старой. Уйми свою ревность, она другому женщина, а ты - отец.

Чего мелешь, Ленка, сдурела! И долго не мог закрыть рот, и, кажется, еще больше покраснел… не ожидал такого от тихой разумной жены, скромной такой. А может оно и к лучшему, что не ожидал, сюрприз неплохо, пока еще не совсем состарился. Нет, ну самое время.

* * *

Вечерний разговор с папой был завершен, и жених-первогодок аккуратно выставлен из квартиры. Можно подумать, у Кати нет запасного ключа от входной двери. У них все есть, и они очень сообразительные, а в комнату взрослой дочери, папа, тебе входить уже неприлично. Она стесняется.

- Соскучилась. Одна целый день!

- В таком цветничке и одна? Ты очки на работе снимаешь, что ли?

- Не снимаю я очки, просто меня не возбуждают красавчики. Парфюму много!  и мода эта вся, вечно прихорашиваются – как бабы!

Она немножко кривила душой, на самом деле это ей хотелось прихорашиваться, безумно хотелось, а как, если во рту брекеты, и носить еще непонятно сколько, а на носу вечно очки, а без очков она сразу как слепой крот, все расплывается, и глаза, наверное, в разные стороны смотрят… хороша девушка. Такая сотрудница - мечта любого шефа. Во всех смыслах.

* * *

Да, в этой инструкции не было указано, что она еще и ногти обкусывает. Недочет, однако. Ну это можно оправдать, рассматривать-то ее радости мало, и как еще Малиновский основные параметры ухитрился отметить, при такой-то неприязни? Даже уши рассмотрел, а вот обгрызанные ногти не заметил. Иногда, когда сильно нервничает, она кусает ноготь на мизинце, детская привычка. А самое-то интересное не это, а…  она же может вспоминать – легко! Это открытие удивило Катю только одним-единственным параметром – оно удивило ее крайне мало! Вот это да. Все, что еще неделю назад выгрызало ей мозги, кислотой разъедало внутри – начинало потихоньку смешить. Может, она все-таки тронулась? Да вроде нет…

Когда она прочитала инструкцию, она поверила сразу. Это было убедительно, это было абсолютно логично – она страшила, и ее использовали. Из нее сделали игрушку, а игрушке и не надо быть красивой, лучше ей просто быть смешной, мягкой и всегда под рукой. Еще два дня она боролась с собой, или думала, что боролась. А на самом деле просто замерла в шоке. Слушала собственный свой голос, четко формулирующий и аргументирующий все то, что требуется на данный момент, и равнодушно недоумевала – как это у нее получается? Это вообще она или бот? Ее мозгом завладели вирусы, без вариантов.

Первый день она занималась тем, что надеялась. Это ошибка, злая шутка, Андрей не может так поступать, только не он… к вечеру она убедилась, что вполне может и именно так и поступает. Кое-что услышала, содрогаясь от стыда и жара просыпающейся ненависти, еще кое-что домыслила сама. Ночью ее подбросило с постели, на часах была полночь, а на нее опустилась ясность. Она отомстит, она ему устроит… за все. А как мстят женщины? Кажется, они изменяют и заставляют ревновать. Ее? Вот он посмеется…

Ему наплевать на всех, и не во внешности дело… Анжелка. Катя предала подругу, предала себя, свои идеалы… как смешно – предательство, идеалы. Не было у нее никаких идеалов, она современная девушка, у нее есть здравый смысл и критическое мышление. Но и нравственные нормы тоже есть! Просто… она думала, что это любовь.

Ему наплевать на нее? Значит, будет по-другому. На свои финансы ему явно не плевать, в этом она убеждена. А значит – муки ревности он будет испытывать…  к своим капиталам! К той их части, весьма значительной, которую, кстати, контролирует она. Решено! Финансовая ревность! Так прошел день второй.
К вечеру этого второго дня она почувствовала, что отравилась. Своим ядом и злобой, и стучало в голове - это все ненужно, это ничего не исправит и не спасет. Какая к чертям финансовая ревность, да он просто посадит ее в машину, отвезет в нотариальную контору и заставит подписать другие, нужные ему документы. А потом уволит. А она так обессилела, что и мыслей о сопротивлении нету, никаких, слабость и все вокруг мутно-серое… Теперь отвлекаться было нечем. Рабочий процесс отвлекал ее от мыслей очень мало, она легко справлялась с должностными обязанностями и с собой, и в голове весь день тикало бомбой – это конец.

Жизнь кончена. День пройдет… и…

Будет ночь, опять, бессонная, зато с ядом. Собственным. Она сама для себя яд, ее убивают ее же мысли… Ночь укроет, напоит, сделает другой…

Вечером Колька пытался ее растормошить и развеселить, и делал вид, что не замечает ее пустых глаз, бледности на физиономии и замедленных рефлексов. Она просто сидела на диване, как сломанная кукла, и ждала, когда он уйдет. Но почему-то не гнала, хотя никогда с этим не стеснялась.  И он сделал вид, что ушел, попрощался с Еленой Александровной, и вышел за дверь уже родной Пушкаревской квартиры, видя только Катькино мертвое лицо.

* * *

Он не ушел никуда, конечно. Нельзя сейчас уходить. У нее глаза самоубийцы, вот такие девчонки, наверно, и топились от несчастной любви, он всегда это про Катьку знал, что она – может. Ну в ванне даже пробовать не будет, для этого у нее слишком развито чувство юмора. Только он все равно не уйдет никуда. До утра.

И зачем она открыла дверь, зачем подошла и открыла, она объяснить не могла. Только вздрогнула, чего забыл, Коля…

- Тебя. Да шучу, просто я тут подумал, давай я у тебя посижу тихонько, а утром уйду. Или ты заснешь – я уйду. Давай?

Она молча отошла от двери.

Ты постарайся уснуть. Не хочешь – не спи, конечно, и ты же знаешь, что можешь мне рассказывать все что хочешь. Я – могила. Я железобетонная могила, нет – кевларовая! Это такой углепластик, Катька, новая технология. Из него бронежилеты делают. Я же тебе не просто жилетка, я тебе бронежилет, знаешь? 

Она равнодушно рассказывала, без всякого стыда. И правда, какая все-таки отличная жилетка Колькин свитер, с таким привычным, родным с детства Колькиным запахом Она говорила, и в голове уже не тикал часовой механизм, и делалось яснее, и язык уже не был как деревяшка, но вот глаза… она долго не могла плакать. Слезы потекли, только когда он сказал ей, очень твердо и наставительно, как будто у ботаника мог быть опыт в таких делах.  - И не выдумывай глупостей, если женщина не интересна, мужики ее не обсуждают и про нее не пишут. Ты же не дурочка, сама все понимаешь?

Он знал, знал, что ей больнее всего… он мог сказать глупость с умным видом, и с рожей инфантильного дурачка – вот такое. И она заплакала, и можно было наконец вытирать ей слезы. А потом уже ничего было не изменить. И не собирался он пользоваться ситуацией, и в мыслях не было, просто нужно было, как обычно, вытирать ей слезы и убеждать, что все пройдет, и все будет классно. 

Он никогда не думал, что такое возможно – между ними. Он просто об этом не думал. Катька была частью его жизни, о нерациональной величине процента Катьки в своей жизни и сознании он себе думать запрещал, держал мысли под контролем и гордился этим. Он вполне адекватно оценивал себя в комплексе – внешние данные, характер, перспективы на карьеру… он Катькин друг, и она позволяет ее утешать, а ревность – он переживет. Не первый раз, выдержит, не сдохнет.  И он делал что мог – говорил слова, гладил ее душистые теплые волосы и вытирал ее слезы, как тогда, четыре года назад. Но как вскоре выяснилось, не совсем так.

Катькины слезы, легкие и прозрачные, кипятком жгли ему пальцы, и еще потом - рухнувший потолок. Потолок накрыл без тяжести, а плафон был очень большой и вспыхнувший.

Кто кого первый поцеловал, они сразу забыли. Вроде бы она. Благодарно клюнула в щеку, ей всегда было хорошо с ним рядом. И сразу, конечно, он, потому-что утирать девичьи слезы губами намного эффективнее, и уж точно – естественнее, главное, чтоб без фанатизма.
Так легонько целовались, целовались, бездумно и тихо. А потом немножко сошли с ума.
Как-то вдруг, и сами не сразу поняли, что происходит. В голове у Кати стало пусто, ну наконец-то! Необычное ощущение, обычно она думала минимум о трех вещах одновременно. И вдруг… выключилась… огоньки побежали по вздрагивающей коже, и сразу стало понятно все, что надо делать именно сейчас. Хотя это и абсурдно, но определенно делать надо. Стянуть наконец с себя все шершавые одежки, для начала, и прикоснуться поскорее кожей, всей поверхностью, и вздрогнуть от узнавания. Вот же оно - все, чего она хотела, и ничего не страшно, просто – скорее… и где твоя кожа, а где мои губы - уже не важно, вот только мне никогда уже не захочется другой, это невозможно объяснить, это просто – знаешь. Дрожат ноздри, втягивая запах, не детский и не братский, ведь невозможно обманывать себя бесконечно, и лицемерно звать все это дружбой и привычкой, и первый поцелуй от тебя – не в губы, взрывное крайнее бесстыдство, как у детей, оно обратная сторона невинности, нет, оно – сама невинность…
Она сначала стеснялась с Колькой намного сильнее, чем недавно… как будто делала что-то ужасное, кровосмешение какое-то, как будто он и вправду ее брат, да еще и младший…    впрочем, это быстро прошло. Он не брат ей, и никогда не был…  и она прекрасно слышала, что он думает.
Дурочка, Катька. С детства вместе, и нельзя подсматривать, как у тебя грудь растет, ведь нехорошо это, не по-дружески.  Только глаза все равно смотрят.  И ходить к вам все вечера общаться по интересам. Не интересная ты мне была как девчонка, а интересная как друг, во прикол. А еще умной себя считаешь.

Колька жил только в квартире Пушкаревых, и отдавал себе в этом отчет. Дома присутствовал. Мать была занята собой, своими разговорами со своими подругами, количество которых ужасало. Еще отчимом, последние лет пять. Дома у Кольки был комп, вытертый ковер, стенка книг, на ковре эспандер и гантели. Он их почти забросил, неинтересно было. Какой есть, такой есть. Да и ощущал он себя дома киборгом каким-то. Таким тощим безвольным киборгом - ботаном. Без лишних мышц.

У Пушкаревых он чувствовал себя живым, потому-что там была Катька. Ее запах в ее комнате, ее голос, ее смех, но чаще нытье. Он согласен был на все.
И в тот вечер он, как обычно, утешал ее и отвлекал, а причины для ноя у нее были на этот раз действительно … весьма уважительные. Странно, ревность где-то тихо корчилась, самостоятельно, вся вне организма. Сообразила, видать, что причиной для страданья ей не быть. Все равно что он стал бы страдать от того, что в мире много жестокости. Да, много, вот, в его руках сейчас хлюпает одна из жертв беспредела, зато ее можно по-братски обнимать. Переход был неожиданный и мгновенный, как бывает во сне. Вот только это был не сон. Она всхлипнула последний раз, судорожно вздохнула и прижалась к нему, и братские объятия себя исчерпали как понятие, поздним февральским вечером, на старом диване при свете матового плафона на потолке Катькиной комнаты. Плафон был не такой уж и яркий, Катька, когда читала, всегда включала настольную лампу. Но для них будто вспыхнуло солнце, осветило, подмигнуло, и все стало ясно. Неожиданно, но, если по-честному… вполне логично. 
Родственные их отношения быстро выяснились, все было расставлено по полочкам, а когда сил уже не осталось, тогда…   например, можно что-нибудь пошептать сорванным голоском, задыхаясь, уткнувшись куда-то в подмышку… и прикоснуться, отчего–то застеснявшись, хоть и смешно уже стесняться, влажной от пота дрожащей рукой. И такой же смешной и потный, с торчащими ребрами герой-любовник. Герой, самый настоящий, и гордый… знает сам.

Ты дурак - дурак, Колька…. Где ж ты раньше был, о чем ты думал столько времени!!

О Бритни Спирс.

Бритни, ладно. Только не заставляй меня ревновать. Море крови! Коррида. А Клочкову – уволю. Неважно, что нету полномочий, все равно уволю. Завтра же. Нет, уже сегодня!!!

На часах половина первого ночи…

* * *

Один денек она прогуляла, а на следующий пошла на работу, и причем с удовольствием. Не дала ей судьба ни красоты, ни даже миловидности, как она считала, ни легкого характера, зато подарила счастье работать с азартом и интересом. Да чего там – Катя обожала свою работу. И уже знала – не каждой девушке такое дано, это скорее редкость. Еще по банку помнила.
Она бежала на остановку, ехала в троллейбусе, входила в сверкающую ледяную круговерть дворца снежных королей и королев… так называла про себя свой Модный Дом, который частенько бывал для нее холодным и жестоким. Сегодня она воронкой льда любовалась, и захотелось крутануться еще разок… эх, народ на работу идет…
Она определенно что-то чувствовала… она изменилась. Что-то проснулось в ней, и раскрывалось, и росло… она была новая, и все, на что она бросала взгляд, тоже становилось новым. Ярче и добрее, и никакой не снежный дворец, и вокруг вполне приветливые лица. У нее было непонятно залихватское настроение, и она ничего и никого не боялась. Никаких встреч. Ну почти не боялась…

А на то, как на нее иногда смотрят окружающие, кстати, она давно уже не реагировала. Не комплексовала и вообще наплевала.

Общение Катино с Анжелкой тоже сыграло тут не последнюю роль. Хотя таких, как Анжелка, вряд ли много… а хотя, откуда ей знать! Катя смотрела на этих девушек, как на существ другой породы и природы, и ей всегда казалось, что они смеются над ней, а возможно, и презирают. Она очень хорошо помнила свои чувства в тот день, когда встретила Анжелку.

Знали-то они друг друга давно, Кате частенько приходилось общаться с моделями – по продлению и изменению условий договоров, по досрочному разрыву этих договоров и неустойкам… Милко иногда был просто невыносим. Вообще-то этим всем занимался юрист, но Андрей предпочитал обращаться к Кате, по цене вопроса… или вопросу цены, он частенько злился на дизайнера. Непредвиденные расходы были совершенно ни к чему, а с Милко не было никакого сладу, он требовал самых лучших для своих шедевров, а своими истериками мог достать кого угодно. А Катя всегда была такой мягкой, выдержанной, так умела успокоить…

2.

С Анжелкой было легко и можно обсуждать все темы. Она смеялась над Катиной верой в мифы модельной жизни, ну вот с чего ты взяла?
Знаешь, не все в ресторанах питаются. Некоторые девчонки бутерброд с салатиком с собой приносят, а есть такие, что вообще вечно то на диете, то голодают. Метаболизм у всех разный, ничего не поделаешь.  И богатых покровителей тоже не все имеют, это вообще бред. Он, покровитель, сегодня есть – а завтра испарился… 

Странно, если бы Катя услышала подобное от кого-то другого, или в кино, она восприняла бы все это как пошлость и полувранье. Но Анжелка могла сказать так, что было понятно - может, это и пошлость, зато правда. Что поделаешь, не все в жизни красиво. 

Тот вечер был необычным, теплым, тихим, и светлым. Приближалось летнее солнцестояние, об этом напомнила за завтраком мама. Она просматривала календарь огородника, прикидывала первоочередные дачные дела на выходные, и старательно обводила эти дела красным карандашиком на развороте календаря. Катя пила сладкий чай и следила за маминым карандашиком. Утро было спокойным, и день тоже прошел незаметно и тихо.

И наступил тихий вечер. Катя, как обычно, задержалась у центрального входа поболтать с девушками, и посплетничать, наблюдая, кто и как выходит из прозрачного водоворота-вертушки. Сегодня дизайнер проводил репетицию, как он это называл, поэтому выходили в основном модели. Модельными шагами. Расходились по встречающим, или садились к кому-то в машины, с поцелуями или без, но с улыбками – все. Впрочем, зималеттовский женсовет в полном составе не только улыбался, но и смеялся, и судя по хулиганским физиономиям, кое-кто с трудом сдерживался, чтоб не заулюлюкать. Откуда они все узнают, недоумевала Катя, ну всю подноготную, у кого на сколько контракт, кто кого привел в Зималетто, кто с кем… она старалась не слушать.

Опять вздрогнула блескучая вертушка, и выпустила следующую бабочку. Блеснул темный шелк, сверкнули ножки от ушей, все как положено… девушка остановила взгляд… на Кате, и направилась прямо к ней. Слегка повела головкой, привычно, и тяжелый темный шелк послушно соскользнул с плеча за спину. Шурка наклонилась к Амуре и зашептала, быстро, что-то про своего драгоценного Романа Дмитрича, и о чем он сегодня смеялся со Ждановым…  кое-что успела просемафорить, и с невинным видом успела заткнуться точненько в момент, как эта бабочка подошла в зону прямой слышимости.

- Добрый вечер. Катя, у меня по контракту вопрос. Понимаю, что не вовремя, рабочий день закончен, можно мне подойти завтра с утра?

Она была хороша, как летний полдень. Или весенний рассвет, или все это вместе, эпитеты при виде нее приходили на ум, но тут же пятились, им становилось стыдно. Даже для зависти не оставалось места. Да Катя и не завидовала никогда, ни одной из них. Смысл завидовать цветам или облакам, любуйся и все. А июньский день – был долгий и светлый, и вечер не спешил приходить. И Катя быстро сказала – и ничего, что рабочий кончился! Я слушаю! – обернулась к своим и отсалютовала – до завтра, разбойницы! Пока-пока!

Они пошли рядом, длинноногая красавица и Катя, и уверенной выглядела Катя, а моделька… старалась такой выглядеть. У нее все хорошо получалось, и все же… если б не была так хороша, и не притягивала взгляд, может, ей лучше удавалась бы игра. Была как очень гордая, но слегка подбитая, потрепанная птичка. Или бабочка, еще способная порхать, оставив часть пыльцы со своих крылышек на жестоких пальцах. Выпрямиться в струнку, задрать хоботок – и порхать.

Анжела ее зовут, фамилия – Воронцова. Катя почти всех знала по фамилиям, основной состав Милко заменял не часто. Воронцова была у него в основном составе, на хорошем счету, из самых любимиц.

Воронцова согласна была на неустойку, она хотела разорвать договор. Просто личные причины, обстоятельства так сложились. Милко очень сердит, сегодня раскричался, обижен, как ребенок. Он хороший, и очень талантливый. Часто говорит гадости, да, но и может ободрить, и утешить даже. Он добрый, и немножко несчастный. Талантливый человек и не может быть счастлив, наверно…

Катя тоже так думала. Когда человек счастлив и всем доволен, может ли он писать по ночам музыку? Захочет ли? Или, не имея денег на хлеб, покупать кисти и краски, и писать картины, которые никто не купит, потому-что они тревожащие и странные, и с этих картин на тебя смотрят глаза, которые задают слишком жесткие вопросы… где такое можно повесить, ну не дома же у себя…
На ты они перешли мгновенно и незаметно, и то, как начали болтать обо всем, что приходит в голову, перескакивая с темы на тему, тоже не заметили. Просто болтали и все.

Невероятно, думала Катя, чтоб такие разные девушки, как они и эта Воронцова, и вдруг захотели болтать еще и еще, и расставаться не хотелось. Посидели недолго на бульваре, на скамеечке у маленького фонтана с чирикающими воробьями. Воробьи таскали кусок батона и больше орали и дрались, чем питались. С неустойкой решим – твердо сказала Катя. Она поняла прекрасно, что у Воронцовой серьезно, а наживаться на человеческих бедах и неприятностях не дело. Бизнес держится не только на финансовых китах, но и на людских отношениях.

* * *

И она все утрясла, на следующее же утро. Странно, она помнила об этом и вечером, и утром, когда проснулась, вспомнила сразу. Андрей Палыч молча кивнул, и почти не глядя подписал все, что она подготовила. Она стояла рядом, как обычно, и переворачивала перед ним листы, он очень бегло просматривал и ставил росчерк. На расчетном листе Воронцовой он ненадолго остановил взгляд, покрутил в пальцах ручку, потом размашисто расписался и вышел из кабинета, не взглянув на Катю.

Анжела обрадовалась искренне. Как будто маленький подарок получила. И рада была Катиному хорошему отношению, заметно было, что ей приятно, даже очень. И они были уверенно на ты, не забыли вчерашнюю болтовню и воробьев с булкой. -  Спасибо! Это здорово, я не ожидала! Я бы выкрутилась, конечно, и мама с папой мне всегда помогут. Но очень классно, что теперь не надо их просить! - Это был последний день Анжелы в Зималетто. 
И опять они ушли с работы вместе, и разговаривали. Анжелка рассказывала, как попала в модельный бизнес. Всего лишь интерес, и заработать на учебу. Родители только головами покачали… они у нее классные. Хотела сама! Заработала? Обижаешь! Уже на полторы учебы заработала. Химико-технологический, и с химией – полный порядок. А вот вышка… мрак. Нет, она справляется, но с трудом. Надо брать себя в зубы и браться за методички и учебники, уже один курс почти пройден, осталось всего четыре!

Оптимизм – это по-нашему. А математика… Катя обрадовалась так, что чуть эскимо не уронила.

Через пару недель они чувствовали себя так, как будто знают друг друга с детства. Дома у Анжелы было просто, хотя и совсем по-другому, не так, как у Пушкаревых. Кухня была стильная, вся домашняя техника самая современная, но едой тут и не пахло. Вообще ничем не пахло. Пирогов в этом доме не пекли, встречались и радостно обнимались в основном по выходным, потому-что день-деньской все работали. Отец – в проектном институте, мама тоже, только в другом. -Технари, но вовсе не сухари -  смеялась Анжела – родители у меня классные, пошутить любят.
Еще была бабушка, но летом она жила за городом. Анжелкина мама при знакомстве взглянула на Катю удивленно, раз, другой… дочка определенно пошла в мать, обе были темноволосы, имели глаза газельи и легкий, приветливый нрав. Дом их был на Алтуфьевском шоссе, Анжелкина комната выходила окном на детский садик. В воскресенье были тишина и покой, и Анжелка говорила, что в будние дни намного лучше, и с шестого этажа лоджии так здорово наблюдать, как гуляют малыши. Эх, самое лучшее время было – детство… Катя соглашалась. Она помнила себя маленькой, и она была счастливее, мир казался ей добрее, чем теперь.
Дружба случилась так, как будто они ее заслужили, выстрадали. Им было так здорово друг с дружкой, жизнь показала еще одну грань – девчачьи разговоры, смех и уже немножко откровенность. С мамочками так не поговоришь, не поймут, да и неловко. Катины комплексы очень удивились. Им стало легче жить, их прекратили пинать, а приняли как есть, наконец-то. Катя просто жила, радовалась всему, что жизнь дает хорошего, а чего не даст никогда – по этому поводу страдала под своим одеялом, одна, как все последние годы.

Колька ревновал. Поглядывал с интересом, тоже хотел общаться. Но девчонки стрекотали по-сорочьи, а Колю дружно отправляли то за минералкой, то за мороженым. - Колька, а правда, она красивая? - Да, очень, просто кинозвезда. – Спокойно отвечал Колька.

А Анжелка… друзья и подруги у нее были, на дни рождения приглашали, иногда встречались в кафе или ночных клубах – поболтать. Но в границах дружеского общения, просто так принято – встречаться, общаться… Общения – много, даже слишком. А вот так – даже не знала, что бывает. Мы просто две кошки, часами у камина про все на свете… по гороскопу они не были кошки, но что-то такое было. С математикой у Анжелы отношения наладились благодаря Кате. С таким пылом про дифференциальные уравнения ей еще никто не рассказывал. А как только начало приходить понимание, тут и интерес появился, а за интересом уверенность – заглянула на огонек. Но больше болтали – о книгах, о неделе польского кино, о танцевальных студиях, которых в Москве открылось жуткое количество, молодежь с ума сходила по сальсе и бачате. Катя танцевать хотела, в глубине души. Но стеснялась. Так, мечтала пока еще, не созрела для подвигов. Перемен в своей жизни боялась, и больше болтала с Анжелкой – обо всем.

И тот разговор был простой, как будто о пустяках. Возможно, если бы Катя спросила сама, то и ответ бы получила спокойный и без лишних эмоций. Так, чуть грустно, и все. Но тема открылась случайно, кажется… или на самом деле не случайно…

- Просто не могла больше видеть одного человека. Нет, я слишком хочу его видеть, до сих пор хочу, в том и беда. Но – нет. Не могу, нельзя мне, падаю. Не хочу сорваться, скандал – для меня это будет конец, я не смогу работать моделью после такого пиара. Такое случается, увы, я даже думаю, когда мне грустно, что это – издержки профессии. Я знаю девушек, которые просто относятся к таким вещам, но я – не могу. Вот и решила, что лучше будет мне уйти.
Катя округлила глаза. Повсюду страсти роковыя… ужас что творится. Она и сама была не чужда некоторых из роковых страстей. Конечно, только когда оставалась сама с собой наедине. И то пряталась под одеяло, чтоб помечтать о несбыточном, погрезить… и чтобы надеяться. Глупенькая робкая надежда шептала – а вдруг… он вдруг однажды увидит тебя… подойдет и скажет… Катя, принесите баланс. И побыстрее, Катя, с вами все хорошо?

Да, ничего себе причина для разрыва весьма выгодного контракта. Катина скорбная понимающая физиономия Анжелку насмешила: - Ерунда, от этого не умирают, а похудеть для вешалки только плюс. Подумаешь, несчастная любовь.

- А он… он тоже в Зималетто работает? - у Кати непонятно почему запершило в горле, и она откашлялась. Вот зачем такое спрашивать, во-первых, ясно же и так, а во-вторых, ну какое ей дело? – но Анжелка не смутилась, не удивилась и даже не застеснялась. Все-таки несовременная ты, Катька… успела подумать Катя. А Анжела мимоходом обронила, грустно слегка, отстраненно. Но с какой-то надеждой в голосе, непонятной.

- Вот уж тайна, покрытая мраком. Вы знакомы. Просто ты не слушаешь сплетен. Ты не представляешь, до чего тебе повезло, все эти тайны мадридского двора… посплетничать бывает вполне приятно – а потом… как будто такой гадости наелась…

Катя солидно покивала, да-да, эти сплетни… было немножко совестно за свой интерес, но…
Анжелка, она сама говорила об этом… она хотела говорить об этом, с Катей.

* * *

- Катюшка, ты нас кинула? Ты подружилась с бабочкой и нас больше не любишь?

А я вас и раньше не любила!  - немножко поддразнила Катя. – С чего вы взяли!

- Уу- у- у… запели дамочки в тон и скорчили рожицы. Даже Света. Изменница…

- Да люблю я вас, девочки, обожаю, жить без вас не могу, если бы не любила, давно бы поубивала! А Анжелка – моя подруга, и все, и попрошу без наездов. По - хорошему!

Ольга Вячеславна одобрительно покивала. Она любила всех, и девочек-моделей тоже, и частенько обрывала дамочек, когда язычки слишком распускали. Девчонки работают, и труд этот – не из легких. Впрочем, как и любой труд. Это вам не лопать чипсы на диване у телика, сколько захочется. У них и диеты и фитнесы без конца и краю, и растяжка, и кожу беречь надо. Если тело – твой инструмент и хлеб насущный, так уж босиком по травке не побегаешь вволю и мороженое с орешками каждый день трескать не будешь. Танюшка Пончик от этих редких отповедей вздыхала прерывисто и так победно-горько, что девчонки вокруг нее падали, как подкошенные.

0

2

* * *

Шелк темной волны волос, отзывающийся живым блеском малейшему движению плеча, томному повороту стройной шейки, и кажется, даже взгляду… красавица, настоящая. Не все модельки красавицы, иным больше подходит – оригинальна, задорна, секси или плохая девочка… всего лишь образы. А Анжелка – все это вместе и еще – красавица. Вот такие они и бывают, не поймешь – что в ней, отчего хочется смотреть на нее бесконечно, как на картину. Только неудобняк, картина-то живая и насмешливая, вот заметила взгляд… одета сегодня в какую-то парусину, мешковатые шорты до колен, а волосы заплела потуже, темная коса поблескивает опасной змеей на полосатой маечке. Без косметики еще четче длинный разрез темных глаз – чуть приподнятые к вискам, как у олененка. Что еще, хоть в чем-то должен же быть изъян, ведь так не бывает, так нечестно! Нет, нету никаких изъянов, круглые коленки, длинные ножки, тонкие руки, и что, у живой девчонки может быть такая талия? Не зря же она - модель. Не девочка, а произведение искусства.

Елена Александровна опять залюбовалась на Катину новую подружку. Ну ее Катенька тоже красавица, спору нет, вот только… может и правда стоит ей юбочку не такую длинную, и ткань слишком плотная, да и блузочка тоже… и причесываться так гладко девочке не обязательно…

- Вспомнила! Все из головы не шло, замучилась прямо, ну на кого же ты похожа, Анжелочка… на одну актрису из итальянского кино, я в молодости ее обожала!

Анжелка сразу поняла, но видно было, что не обрадовалась комплименту. Надоело, видать.

- Похожа, ну есть немного… мне это многие говорят. А мои мама и бабушка эти фильмы до сих пор любят. Анжелой и назвали – из фильма - Развод по-итальянски, бабушка настояла!

Как можно такое делать с живым человеком. Это же на всю жизнь   -  подумала Катя. И вовсе не из-за зависти подумала, как-то грустно стало…

- Очень красиво – Анджела… – Мечтательно проговорила растроганная Катина мама.

-  Спасибо хоть записали просто - Анжела Воронцова. – Засмеялась жертва итальянского кинематографа.

Они пили мамин душистый чай и разговаривали. В кухне было светло от летнего солнышка в окне и от взрывов звонкого смеха. Валерий Сергеич прятал улыбку, когда звенел этот смех, держал строгость лица. Сел от них подальше. Такой цветник вокруг… смотрел передачу про новые технологии и гидротермальные станции, иногда косым глазом поглядывал на жену и девчонок. Настроение было отличное. Гейзеры по телевизору кипят, жизнь кипит. Вон у Катьки подружка появилась, а то один Колька вечно в подружках, непорядок.

А Елена Александровна все не могла успокоиться. Ей так живо вспомнилась юность, первые встречи… итальянское кино… экранный жгучий красавец Мастроянни, ее тайная влюбленность. Анжелка легко и охотно отвечала на все заданные вопросы, ей нравилось у Пушкаревых дома, и нравились Катины родители. Правда, Катиного папу она побаивалась. А Катину маму интересовало все, вся эта незнакомая жизнь, показы мод, и как снимаются для журналов…

-  Как решила стать моделью? Что вы, я такого не решала! Началось все со спора. С папой поспорили, что закончу одиннадцатый класс с двумя четверками. Папа мой хитрый, и мама тоже лисичка та еще, они меня просто поймали на слове! – И кто проспорил? – Катя не удержалась, чтобы не съехидничать. Ей Анжелка такого не рассказывала!

- Папа. В школьном аттестате у меня одна четверка – по алгебре. Остальные пятаки, в итоге у меня были неплохие шансы пройти на бюджетное, вот только куда… вот, выбрала институт по прямой линии метро, зажала в руке документы и анкету приемной комиссии… потом зажмурилась, дошла до конца коридора – и в первое окошечко. Вот такой выбор профессии! Знаю, это ужасно, но так было. А потом – учиться в общем понравилось, но хотелось чего-то другого. И свободы, свободы хотелось! Ведь думала по глупости, что несвобода закончится вместе со школьными звонками. А как поняла, что это теперь всю жизнь вот так предстоит – от звонка до звонка… и перевелась на заочку! Сейчас я… иногда думаю, что это была не очень хорошая идея.
А папа проспорил мне, и поступил, как настоящий джентльмен. Очень дорого обошлось. Школа модельная и курсы еще, но самое классное было – дополнительный курс по истории костюма. Учили носить длинные платья правильно. В длинном нельзя чесать так, как в джинсах! Кое-кто так и не понял.

Анжела и сама не понимала, отчего взволнована… она никогда не откровенничала ни с кем, кроме мамы, а теперь вот… просто Катина мама сидела напротив, забыв про зажатое в руке влажное кухонное полотенце, и не сводила восхищенных добрых глаз, и с таким интересом, с восторгом узнавания чуда расспрашивала. Другая жизнь, наверно, всегда интересная и кажется веселее, и ярче… Анжелка рассказывала и удивлялась себе, почему так приятно сидеть в кухне, где нету даже тостера, а только плита и кастрюли, кастрюльки, бормочущий телевизор… и пахнет компотом и сушеными яблоками. - Долго была уверена, что это – не мое. Карьера модели? Да бред, просто интересно было поначалу, а главное – хорошие деньги. И знаете, любая работа – она работа, бывает очень тяжело, какой там комфорт, здоровье нужно как у кобылы. Когда флер рассеялся, если он и был… хотела бросить это дело. Но… через месяц поняла, что себя обманываю, вот этот последний договор, а этот – самый распоследний…так и затянуло потихоньку, да, то еще болотце… думала, вылезла, а пятки-то в болоте остались! Деньги кончились, вот такие они сволочные, к ним привыкнешь, а они берут и заканчиваются без спросу.

Технический вуз, надо же… Елена Александровна качала головой. – Но ведь все красивые девочки мечтают стать артистками, разве не так? - В детстве – да, мечтала. А ты нет? – Анжелка повернулась к Кате. Все же девчонки мечтают стать артистками! – Катя не мечтала, и она так и сказала – нет.

- А в кино? – Елена Александровна не могла уняться. На плите выкипал компот, а она сидела и болтала с девчонками, и жгучие итальянские глаза Анджелы с черно-белого экрана из памяти смотрели на нее, молодую и взволнованную…

- В кино – конечно! Даже снималась - в массовке. – На этом месте Анжелка впервые засмущалась. Необычная картина. Но тут же зазвенела смехом. - Конечно воображала, что заметят! Да никто там не смотрит. Самое большее – задержат в кадре на две секунды. И вся карьера. Ой, не спрашивайте, какое кино, стыдно вспоминать, как мечтала. А вы меня и не узнаете, кино про войну, я там чумазая бегу. Да не знаю, сказали – всем бежать и делать испуганные лица! Как будто их видно в этой толпе.

* * *

- Так вот ты обо мне какого мнения. Вот она, горькая правда, и открылась! – и Анжелка сделала «страсти по-Шекспиру». Это у них называлось так, жест – ладошки приложить к груди и поднять глаза к небу, вид гордого разочарования, в общем дурацкий вид, но их это смешило. И подходило, как ни странно, к подавляющему большинству жизненных ситуаций.

Катя давно звала Анжелку на дачу. Там так чудесно, так дышится легко, и этим летом они добираются без проблем на новой машине. Не то что в прошлом году, страшно вспомнить. У Воронцовых дачи не было, у них были бассейны, городские, и солярии – у мамы с дочкой, по желанию, и сауна, тоже по желанию, и все остальное в таком же роде. Отдых за городом также приветствовался, но чтоб на первом этаже обязательно ресторан, и вечером потанцевать. И шезлонги, у озера. А лучше в отпуск – на море! Но грядок – ни-ни. Никакого чернозема под ногтями. Ну что ж, кто что предпочитает. Катя любила ездить на дачу, тем более, что они там уже который год не упахивались. Раньше – да, а теперь только ягода и две яблони, а на огороде больше цветов многолетних и душистых трав, чем картошки. Сажали только для стола, десять помидорин и грядку огурцов. Там воздух – сказка!
- Хочу, хочу, я так давно не была за городом. Вот ты сказала про воздух после дождя, мне аж плакать захотелось… но я же вам всем там надоем, буду ходить в адидасовском скафандре и шарахаться от каждого кустика, вдруг насекомое за ногу схватит. Кожа, у меня через три дня важные съемки. Для меня важные – для студии типовые. Реклама! Первый после Зималетто приличный договор, и кожа должна быть безупречной, от пяток до ушей, вот так. – Ах, кожа, значит. И зачем тебе столько кожи? – Осуждающе прищурилась Катя. – Пошла по кривой дорожке? В Зималетто прилично себя вела!
- А я так и знала, что ты так подумаешь! А вот и нет, всего лишь спортивная одежда, линия Балтика -  лето – осень! И много шорт и спортивных трусов, и теннисные костюмчики. А между прочим, чтоб ты знала, эксклюзивное белье на сегодняшний день – страшная модельная конкуренция, мне туда и не пробиться, даже если б хотела.
- Достаточно с меня, про белье и трусы и твою кожу. Боишься комаров, сиди дома со своей кожей. Что у нас с курсовой? – С курсовой было не очень, работать и работать.

И все-таки Анжелка не устояла, поехала с Пушкаревыми на дачу. И не пожалела, погода была прелесть, небо весь день в легких перистых облачках, ветерок, и спортивный костюм, в котором Анджела собиралась мужественно париться на солнце, оказался то, что надо, по погоде. Приехали они накануне вечером, прогулялись до крошечного озерца. Этим летом оно было совсем мелким, купаться можно было, но не хотелось. Поужинали, огурцами и зеленью с грядки, а мама папе яичницу готовила. Но девчонки ужинали одной ягодой, и с собой в мансарду миску взяли. Поздняя гигантская малина, смородина красная и черная, и немного крупного лилового крыжовника. Катя дразнилась – смотри, покроешься крапивницей от малины! Но Анжелка только жмурилась от удовольствия, и спокойно парировала. – Ты просто жадина, так и скажи. А у меня аллергии не бывает! Я маленькая была, один раз полтюбика мятной зубной пасты съела, и ничего. А ягода с рынка не такая вкусная, оказывается.

Мансарда только носила это гордое звание, а на самом деле была чердаком, неутепленным. Но высоким и чистым, а в окошечко влетал теплой ночной свежестью ветер. День был очень долгим и жарким, но и он прошел. - И ни один комарик сюда не влетит, не бойся. – Сказала Катя. Да комаров и внизу не было, мамины душистые травы, росшие по всей даче, комарам не нравились. И домик был на взгорке, даже в знойные безветренные дни здесь всегда был ветерок. Спать было здорово, кровать широченная и мягкая. Вообще-то это была не кровать, а что-то вроде полатей. Папа плотничал. Под крышей висели пучочки трав, крапива, душица и череда. И еще какие-то, Катя в маминых травах путалась. Но пахли слабо и приятно. И конечно, девчонки болтали до глубокой ночи. Большая миска с ягодами стояла между ними на просторном ложе, и так здорово было в темноте на ощупь искать в этой миске сладкие малинки, а смородина уже казалась кислой, наелись. А темноты такой черноты и бархата в городе не бывает никогда. А в темноте можно сказать все… так вот и болтали, сначала о пустяках, а потом…

- Если хочешь потерять любовника – скажи ему, что любишь. Он? Он испугался. Замял разговор, что-то вежливо шутил, подсмеивался, но видно было – решил, сразу все решил… у меня… ничего особенного. Просто поломалось в сердце и кусочек выпал и разбился. Он наступил и не заметил. Да и не было очень больно. Ведь знала все заранее.

Катя уже все поняла. Уже ужаснулась, похолодела. Опять запылала и замерла… в тоске. Он… это же о нем Анжелка рассказывает… Катя тихонечко лежала с подружкой рядом, незаметно захватив и изо всех сил сжав в кулачке уголок своей подушки. Затаилась, и подрагивая от иголочек под кожей, ловила каждое Анжелкино слово и неслышный вздох, и не понимала себя сама, зачем слушает, для чего, пряча дрожь, хочет еще и еще этой отравы, ведь уже пьяная от стыда и… тайного желания – еще. Расскажи мне о нем – еще… расскажи – все, что нельзя рассказывать никому…
Шепот тихий, горячий, ночная откровенность. В три часа ночи всегда такая откровенность, что только - держись.

Как все началось…
- О, сводил в боулинг, для начала. Рестораны, самые шикарные, не прятался, нет… тогда еще не прятался. Потом – да. Возил на выходные в Краков, два раза. Не знаю, почему туда. Там утром приносили в номер горячий шоколад с горячей булочкой. Вкус шоколада. Я раньше любила, сейчас – ненавижу.
Позвал – пошла. А как не пойти… знаешь, глупые мысли, раньше я их думала. Думала мысли. Если ты женщина, и тебе говорят – люблю, ты не имеешь права не верить. Если ты женщина - твоя обязанность верить. Пусть обманут тыщу раз. Я глупая, знаю.

Я глупая, глупая… с этим Катя и провалилась в сон. А утром было солнце, и легкие облачка в небесной синеве, и сколько хочешь смородины и сладкого лилового крыжовника с куста, и конечно, смех, беготня и болтовня. Днем все иначе. После обеда ехали домой, и все было здорово, даже папа был необычно веселый, не ворчал, что на дорогах одни нарушители… а вечером, дома, под своим одеялом, Катя думала и поняла… или думала, что поняла. Иногда никакой разницы.

Вот почему…
Вот на чьих пальцах ты оставила пыльцу со своих модельных крылышек… так банально и горько. Катя ведь давно обо всем догадалась, да и сказано было без утайки. Прямо сказано, еще тогда, в начале июля, просто Катя изо всех сил не хотела об этом думать, отметала, обманывала себя…
Анжелка… хотела быть к нему ближе, неосознанно, наверное. Если нельзя к нему, то хотя бы к Кате. Катя всегда с ним рядом, каждый день его видит. А Анжелка каждый день видит Катю, говорит с ней и смеется сквозь слезы, и привыкает, привыкает к мысли, что все – закончилось.

Да, глупо даже думать такое, но что делать с чувствами, которые уверены – все именно так.

И больше они не говорили ни о Зималетто, ни о его президенте. Только иногда Анжела интересовалась, как поживает Ольга Вячеславна, и просила передать от нее приветик, и что у нее все супер.

* * *

Последней каплей стала Катина блузка с рукавами-фонариками. Очень милая и мягонькая блузка, между прочим, из чистого хлопка, приятная к телу и комфортная. Все-таки целый день на работе, и удобство очень важно. Добрая Ольга Вячеславна подавила вздох, и отвела глаза, когда они здоровались утром у здания Зималетто, на обычном месте -  их пятачке для утренних встреч, новостей и сплетен. Сегодня Катя не понравилась никому. Девчонки ворчали на нее давно, но она так активно сопротивлялась, так бурно реагировала на все их попытки привести ее в соответствие с модными стандартами, так искрила брекетами и выпускала столько иголок… ее уже стали остерегаться. Только вздыхали, ну вот что с ней делать…
Так уж случилось, что кофточку увидела еще и Анжелка, вечером.  – Ты мне можешь объяснить, для чего ты под эту блузу надела еще и водолазку? – Катя и сама не знала. День был теплый вообще-то. – У тебя холодовая аллергия, и надо кутаться, чтоб не пойти волдырями? – Не унималась вредина. - Ну все, я слишком долго терпела. – И началось.

Разговаривать они могли часами, все равно где и про что. От разговоров делалось веселее, уходила неизбежная грусть. - Она, грусть, имеет свойство накапливаться. – Важно изрекала Анжела. - Кумулятивный эффект грусти был Кате понятен. Так вот, от их болтовни, глупой и прыгающей с темы на тему, одна темка глупее другой… вся накопившаяся в недельной разлуке грусть взрывалась и разлеталась леденцами. Грусть-монпансье летала вокруг, была кисленькая и приятная. 

- Нет, конечно, стекла в носках туфель не было, и депилятор в туалетную воду никто мне не подливал. – Смеялась Анжела. – А отношения всегда напряженные, больше или меньше, но вот… простоты нет.  И дружбы нет как понятия, в лучшем случае доброжелательность… так, посмеяться по очереди.
- Вы смеетесь по очереди? Это такой профессиональный смех, как выходы на подиум? – Кате вдруг стало смешно и захотелось подурачиться.
- Нет, это мы обсуждаем одну из своих. Ту, которая покурить выбежала или в туалет. А потом она приходит, и уже с ней осмеиваем другую, которая только что вышла. В свою очередь! Я выхожу из гримерки, иду в туалет, и знаю, что в данный момент там моют именно мой скелет. Все косточки!  Романтики – утонуть.
Катя хмыкнула… подумала. Но не удержалась от хвастовства.  – А мы по-женсоветски тоже сплетничаем и косточки до мозга моем, еще как! Но для того, чтобы помочь… или проблемка назревает у кого-нибудь, и надо поддержать. – Тут Катя вспомнила, как поддержали Танюшку, склонив ее к финансовому адьюлту, и немножко осеклась. – Ну не всегда получается, конечно… но девочки всегда только из самых лучших побуждений! – Ответный язвительный хмык упал булыжником, как те, что применяются для мощения дорожек в ад.

- Ты очень романтичная. И Колька твой романтик и поэт.
- Чего!! Вот уж нет! Мое мышление – математическое! И Колька, он… он не мой! Он свой собственный, я сама по себе, а он…
- А чего вопишь тогда? Колька не твой, значит. А вот насчет мышления – папа говорит, что у женщины даже математика женского рода. А мама, между прочим, отделом руководит. Она – главспец, по сетям, а папа – просто конструктор.
- Твоя мама очень красивая. Ты тоже, но твоя мама, она… - Катя не нашла слов. Анжелкина мать была воздушным созданием, ярким и грациозным, но взгляд у нее был как у школьного психолога, собравшего деток для допроса – а кто из вас, солнышки мои, написал в туалете для девочек «Марьиванна любит физрука»?
Вопрос красоты они любили и обсуждали часто. Анжелка удивила Катю. Оказывается, до пятнадцати лет она считала себя гадким утенком и ужасно страдала. Это ж надо…
- Ага, утенком была гадким-прегадким, а так мечталось быть красивой… не просто красивой, а такой – чтоб все падали! Чтоб смотреть боялись. Это потому, что была длинноногая и тощая, и лохматая, как ворона. Диапазон желаний!
Мечты мечтами, а Катю бы папа на гауптвахте держал полгода, если б она такое отчебучила – перевожусь на заочное, пап, потому что днем желаю дефилировать! И ночью, естественно, тоже. И вообще я взрослая, у меня кипит личная жизнь.
- А мне повезло, они меня не воспитывали. Может быть, потому, что я ранний ребенок, очень ранний, на грани приличия. Мама один раз сказала, что это я воспитывала – ее!
- А меня до сих пор воспитывают. И я не уверена, что это плохо. Раньше сомневалась, а как с тобой поближе познакомилась, так теперь и не уверена. Ты не сдашь зачет по матанализу никогда, если будешь так относиться к учебе! – Нудила Катя. Она пыталась быть строгой.
- А спорим? Я люблю спорить! На интерес! – Анжелкин вызывающий прищур и улыбочка Катю возмутили. Вот ведь, до сих пор основные производные запомнить не может, подглядывает, а туда же, спорить на интерес! – А давай! Проспоришь – учишь всю таблицу. – Зубрежка не нужна, можно и посмотреть, это не главное. Просто Кате поиздеваться захотелось. – Ладно. А если сдам с первого раза – ты мне отдаешь вот эту свою кофту в жутких клеточках.
- И зачем тебе моя кофточка? Носить будешь? – Подозрительно произнесла Катя.
– Очень она мне нравится. Я даже знаю, как буду ее использовать.
– Коля! Разбей! – Колька прискакал на Катин зов из кухни, с пирожком в зубах и еще одним в руке, и разбил. Но пирожок не отдал.  Идите и берите сами. И они пошли, и сели за стол есть пирожки. Елена Александровна была на верху блаженства. Все в сборе, и можно кормить. А разговор опять пошел про любимые Анжелкины танцы. Она была фанаткой своего клуба, ходила туда уже третий год.

Но Катю вытащить – это надо убиться.
- Хороша я буду со своими очками вальсировать. Или танец живота. Кто увидит, уже не забудет.
- Танцевать должна любая девушка! Кому интересны твои очки, кроме тебя, танцы – это динамика, а не натурные съемки.  И, кстати, я уже говорила, у нас одна девочка ходила в очках, долго, пока не перешла на линзы. – И сколько должна девушка танцевать? И главное, когда все успевать, если целый день на работе. – Катя и сама не до конца понимала, отчего злится. Наверно, это зависть, черная.
- По вечерам и по ночам, если днем тебе некогда! Всегда – всю жизнь. Как только я начинаю лениться, превращаюсь из Элли в железного дровосека, несмазанного. Последние полгода расслабилась, и очень об этом пожалела. Пришлось браться за себя всерьез. Походила на стрип - пластику, для растяжки, а неделю назад перешла в группу восточных. Люблю эту музыку, и преподавательницы классные. А еще хочу на йогу… времени и правда ни на что не хватает…
Катя поднесла палец к губам, в ужасе округлив глаза…  тише! Молчи лучше!
Ой. Анжелка поняла сразу и чуть покраснела, так подвести единственную подругу, вот уж в прямом смысле – под монастырь. Да после такого Катин папа не только Анжелку на порог не пустит, он Катю из дома не выпустит, и не только в рассадник греха Зималетто, а вообще на улицу, до глубокой старости. Счастье еще, что Катин папа как раз на слове стрип отвлекся на гол из телевизора, заоравший дурным голосом футбольного диктора. Да уж, вовремя они забили, молодцы!
И неважно для некоторых, что стип-дэнс еще не стриптиз, а в их случае – наверно, просто чуть рекламки, замануха. Время сейчас такое, без рекламы никуда. Постановочный танец – это всего лишь настроение, верхушка айсберга, основа везде одна – физическая подготовка. Преподаватель – в прошлом довольно известная гимнастка, а занимаются девчонки в хлопковых трико и футболках, никакого стрипа, кому он там нужен. В походочке – да, неизбежно появляется нечто, и в движениях. Но это при занятиях танцами обычное дело, просто хорошая растяжка и координация.

* * *

Катя завидовала, мучилась, пыталась что-то изменить в своем облике… и сдавалась. Опускала руки, задирала нос, чтобы слезы не выливались, и говорила себе – внешний вид не главное! Главное – то, что внутри! А что именно внутри главное, может, кишечник? – ехидно спрашивал внутренний голос… возразить было нечего. Поэтому Катя не очень-то протестовала, когда Воронцова взялась за нее всерьез. Со всем пылом, так же, как делала все остальное – гоняла на своей Камри, показывала Кате, чем отличается продольная и поперечная волна в танце живота, делала взгляд в камеру… фотки были классные, Катя кусала губы от зависти, когда ей позволили по дружбе заглянуть в обновленное портфолио. Особенно поразили Катю черно-белые фото, целая серия, очень строгие, и очень… тревожащие. Нагота без обнаженки, тугая гибкость смелых поз и оттенки горечи, потери, гордости и… надежды. Анжела стала… не красивее, это было уже невозможно. Но что-то появилось в ней, и отразилось в этих фотках, заставляющих замирать при взгляде. Цепляло, мучило мечтой о красоте, которой не бывает в реальной жизни, кухне, офисе… пусть обман, игра света и мастерство фотографа, об этом обо всем забывалось. Только взгляд, полуоборот, резкая волна тела, тень и свет. И тоска по несбыточному.  Катя полистала… и сдалась. Вздохнула и позволила делать с собой - все.

- Первое – одежда должна быть по размеру. Второе – это одежда должна быть твоей, а не наоборот. Ну покажи, что еще у тебя есть?
Из обширного Катиного гардероба Анжелка отложила пяток вещей, которые назвала сносными. И расхвалила платьице из мягкой шерсти, очень простое, с завышенной талией и круглым воротничком. Но чикаться с Катей не стала, время на нее тратить. – Так, отвечай предельно честно, линзы ставить будешь? – Нет, я пробовала, неудобно! – Ясно. Идем дальше, очки менять будешь? Пойти в салон и подобрать современную стильную оправу, и не потом, когда рак на горе свистнет, а завтра же? Нет, сейчас!  - Ну да… я думала… просто эти очки, они такие удобные… - Ясно. Тогда вот так. Ничего из этого ты носить не можешь. Может, твои очки – это экстраполяция в будущее, уж не знаю. Может, ты обогнала моду лет на двадцать, тоже не знаю. Но чтобы носить твой имидж, надо быть смелым человеком, Кать. Я вот – честно – не смогла бы ходить в этих вещах, в этих очках и с такими волосами, как тебя! Скажи, ты движением панков не увлекалась в ранней юности, а?
Катя надулась. Сейчас ты получишь! – Так, ты все сделала. Я уже не знаю, как на улицу идти без скафандра.  А скажи-ка мне, дорогая моя, что у нас с долгом по математике? – Но Воронцова удивила. Задрала нос и засияла – А я волю тренирую! Хотела тебе сразу позвонить, а потом решила подождать, пока ты спросишь. Я сдала! Вчера! У меня нету долгов по вышке, вот! Катька, если б не ты… - Катя заморгала. – А ты не врешь? - А вот! – и Анжела прыгнула к своей сумочке, выхватила и раскрыла перед Катиным носом зачетку – Смотри, за-чте-но! Ура-а-а!!! Вот готовилась, тормозила адски, и боялась, и не верила, а сдала! А ты не поняла, что я приехала – похвастаться!
И затрещала, как гордая сорока. - А знаешь, я выхожу такая из аудитории, а народ как услышал, что зачет – все – у-у-у-уу… такая зависть! Передо мной троих зарубили… а я сразу почувствовала себя такой умной. Они налетели, вопросы задают, а я стою такая – и консультирую! Отпад!   
Анжелка светится, глаза сияют, язычок не останавливается, а еще она сейчас рада, что Катька - проспорила. Должок! Расчет, подружка!
- Ну зачем тебе… пыталась отмазаться от расчета Катя. - Я просто не буду больше ее носить, давай? Ну что ты будешь с ней делать? – а дальше все происходит очень быстро и просто ужас как жестоко. Жестокий фильм ужасов, последний эпизод! Зверски улыбаясь, гадкая Воронцова вытаскивает правую руку откуда-то из-за спины, а в ее руке! Зажаты ножницы! И не успевает Катя сказать «ой», как рукава ее чудесной блузки в милую клеточку фланируют на пол, и этот полет как замедленная съемка, или наоборот, убыстренная, когда показывают, как раскрываются цветы…и вот, все закончилось - рукавчики-фонарики лежат на полу, а зловредная подружка стоит и ухмыляется Кате в лицо. И нагло щелкает ножницами. – Кто на очереди? Может, твои хвостики?

* * *

В следующий раз они увиделись в конце августа, месяц был очень напряженный, у обеих. Работа, работа…
У Кати в сумочке была карточка со свежеперечисленной зарплатой, и был выходной – общий. Общий выходной в субботу был для них редкостью, и надо было использовать его по-максимуму. И девушки уверенно отправились осуществлять задуманное, одно из самых важных дел в жизни серьезного человека. То есть отправились за тряпками. По распродажам?  - Девочки сказали, что на распродажах можно купить модные вещи за недорого. – Робко сказала Катя. - Нет, сегодня я командую. Вперед! – Безапелляционно заявила Анжела, и привезла Катю в огромный светлый магазин с терпимыми – вздохнула Катя - ценами и рядами, рядами платьев, блузок, юбок…
Они купили всего три вещи – юбку и две блузки. Хотя перемерила Катя уйму вещей. Ей многое нравилось, но Анжелка была неумолима. То, что нравится сейчас – разонравится уже к вечеру, это закон примерочной. Просто первое сильное впечатление, от неожиданного оттенка или линии, ты увидела себя чуточку другой… но это впечатление мимолетно, а ощущение от вещи, которая будет на тебе, с тобой, станет оттенком тебя – совсем другое чувство. Просто сразу понимаешь – вот, это -  мое!
Из всех этих занудных нравоучений Катя согласилась лишь с одним – одежду надо выбирать спокойно, лишние эмоции здесь не нужны. Но о платье они поспорили. Платьице было трикотажным, плотным и ярким, цвет ближе к фуксии. И так обтянуло Катьке грудь, что она замерла… и кажется, покраснела, кажется, первая мысль была… если он увидит ее такой…
- Даже не думай. Ты отдельно, это платье отдельно. Просто размер тебе подошел, для тебя это пока на грани шока, когда одежда не висит. А силуэт подчеркивает твою форму груди. Узрела ты себя роскошную и возбудилась. И не фыркай, я знаю, что говорю.
- Ты не понимаешь, у меня никогда не было такого платья! Я буду его носить, я смогу!
- Ты сама все сказала. Сможет она… то есть будешь себя мучить, заставлять, надевать, чтоб моль не съела? А скорей всего – два раза себя пересилишь, наденешь, намучаешься за день вся стесняясь своего бюста, и в свой шкаф – на выдержку. Нет, я против.  И не потому, что цвет не совсем твой, это можно подкорректировать, тоном помады. Но менять надо – все, и первое – что?   – Оправу, я знаю… - Анжелка горестно вздохнула, отбирая у Кати вожделенную фуксию и аккуратно откладывая на обтянутую песочной кожей банкетку в примерочной кабинке. – Я и не рассчитывала, что ты поймешь быстро. Ничего, начало есть. Не оправу, хотя это тоже надо делать срочно.  – А что? Брекеты еще минимум полгода носить… - А брекеты твои вообще ни при чем. Если хочешь знать, твои брекеты – лучшее, что в тебе есть!  - И увернулась от шлепка. Воронцова двигалась быстро и была ужасно ловкая, когда хотела. Гимнастка…
Они слишком надолго заняли кабинку, и девушка с бейджиком их побеспокоила. Забрала гору ненужных вещей и вежливо намекнула, что пора определяться.
Вечером Катя еще раз перемерила свои обновки. Одна, без мамы. Мама немножко обиделась. Катя все примерила, по очереди…и удивилась, она действительно себе понравилась в зеркале, и она знала точно, что утром идет на работу именно в новой юбочке и одной из этих блузок, а сверху можно легкий летний жакет в талию, который Анжела одобрила. На работе она может его и снять. Ей было удобно и приятно, она видела себя такую обычную, всегдашнюю Катю. И одновременно совсем другую, незнакомую девушку. Эта юбка так легко и мягко обнимала бедра… и цвет – мягкий, как бархатный графит. Ко всему подходит!

Она легла спать счастливая, и счастливая проснулась. То, что ей приснилось ночью, она предпочла не анализировать и приложила все усилия, чтобы забыть.
Он смотрел на нее… она входила в кабинет, медленно… он выронил ручку, привстал ей навстречу из-за стола, медленно снял очки. Катя… это вы? На ней было платье цвета фуксии и туфли на высоченном каблуке, такие примеряла Анжелка в дорогущем обувном салоне, красиво походила, но покупать не стала…
Потом, в зимние сумасшедшие дни, в ослеплении и невнятице, Катя вспоминала это прекрасное лето, прошедшее лето…  дружбу, смех и откровенность, и горько было сознавать, что теперь – все, все закончилось навсегда. Вспоминала и глотала слезы. Откровенности и разговоров больше не будет. Единственный человек, с которым Катя могла поделиться, спросить совета… спросить, что делать ей? Как быть с собой, с пугающим острым жаром в теле и своими мечтами, исполнение которых оказалось таким нелепо, обидно кратким, а свершившееся счастье смахивало на жутковатый сон. Такой сон, где собираешь вещи и опаздываешь на самолет, и все не можешь их собрать, или теряешь ключи и ищешь, ищешь их в темноте. Или падаешь – в яму без дна, и летишь, летишь в темноте, еще более черной, чем та, в которую упали ключи…
И когда она прилетела в этой темноте, когда читала их мерзкую инструкцию и после, когда тихо умирала еще два дня, ей было еще горше оттого, что она не может ничего рассказать той единственной, кому рассказать бы смогла. Анжелка могла бы и понять, и утешить, а может… и подсказать, что делать Кате, или хотя бы как вести себя в этом обрушившемся кошмаре лжи и гадости… единственная, кому можно было рассказать даже подробности, перед которой не было стыдно. Какая горькая ирония судьбы… а может, так выглядит расплата.

3.

Катя решилась на разговор не сразу. Бежала-то она на работу колючая, взволнованная и ужасно смелая. Очень она была смелая, просто боевая, пока не оказалась лицом к лицу с Андреем. А как только…  Она пришла первая, его еще не было. И ей ничего не оставалось, кроме как ждать, с колотящимся в ребра сердцем. И смотреть на полупрозрачное стекло. Театр теней… Вот, он идет. Сердце замерло и упало вниз, а глаза приклеились к входной двери.

Он оглянулся назад, заходя в кабинет, по привычке, не идет ли кто следом. И пошел к ней. И вся ее смелость закончилась, а реферат речи забылся. Она…  она сразу струсила. Он шел к ней и улыбался. Он никогда не целовал ее в кабинете, только по углам, да и было этих поцелуев – по пальцам пересчитать можно. Но сейчас шел с твердыми поцелуйными намерениями, она это поняла с холодненькой дрожью…  серый крольчонок перед радостным удавом. А в следующий миг чуть с ума не сошла от радости – телефон! И вопрос серьезный – менеджер банка по просрочке процентов!
А потом прискакал Малиновский по делам и трепаться, у них это происходило параллельно. А Катя, кляня себя последними словами за трусость, отложила страшный разговор на вечер. А потом – опять отложила – на следующий день! Что ей делать, она вязнет, она тонет в липкой лжи, но как же страшно решиться, когда он смотрит на нее, смотрит так… по-новому…

Она чувствовала себя прям-таки распутной женой, она ужасно себя чувствовала. Как будто это она была перед ним виновата. Он пришел на работу прямиком из объятий Киры Юрьевны, как приходил всегда, нимало не смущаясь по такому ерундовому поводу, а она… сгорала со стыда, когда вспоминала… и еще она не могла дождаться вечера. Ее губы сами расплывались в глупую улыбку, а щеки ощутимо теплели, когда она думала, что вечером Колька будет ждать ее у Зималетто. А потом они приедут домой, и у них будет вечер. И ночь. При следующих мыслях приходило ясное понимание, что тепло щек далеко не предел неловкости. Да она и это давно поняла. О чем она думает, совсем с ума сошла…

Она не понимала себя, она опять работала на автомате, как и в те страшные дни, только теперь не в пример более радостно и эффективно. И еще кое-о-чем старалась не думать… что это было, сегодня утром? Почему Жданов так на нее смотрел? Он никогда так не смотрел на нее… раньше.
Она совсем забыла про их интриги, инструкцию, всю эту гадость, как будто не она умирала от медленного яда два дня подряд. Он шел к ней с радостной улыбкой, чтоб ее поцеловать. Непонятно, нелогично…  и уже неважно.

* * *

Наконец обед, она жутко проголодалась, утром не успела как следует позавтракать. Катя бежала по улице, и впервые в жизни не хотела анализировать и делать выводы. Ей просто было хорошо! Внутри была песенка, и ее хотелось напевать, но неудобно, когда вокруг столько людей… столько в мире людей… быть нужной одному. Вожделенной, сладкой, милой, одной на свете…
Свет был вокруг, солнечный и яркий, и свет был в ней. Как могла она не видеть, что вокруг столько света? Жила как в тумане, пряталась в этот туман, и хотела только одного, чтобы поменьше людей ее замечали. И вот…  вдруг подняла свою головку и гордо огляделась – вот я, а вот мир вокруг! И я, как оказалось, люблю этот мир…
Катька сияла, смешные круглые очки шокировали невиданным креативом. Встречные прохожие, случайно бросив взгляд, этот взгляд задерживали, а некоторые изумленно провожали глазами немножко странную, но такую симпатичную девушку - вот до чего мода дошла, надо же… Гордо откинутые плечи и задранный нос довершали сияющий образ.

Они договорились встретится в любимом кафе, недалеко от Зималетто. Там, где летом в первый раз разговорились и смеялись над воробьями. Катя прибежала, запыхавшаяся и решительная – сейчас она скажет… Анжела помахала ей рукой из-за столика у окошка, их любимого столика. Помахала… задержала руку в воздухе и театрально поднесла ее к груди. Катька ей сегодня понравилась. И не только ей. На Катю смотрели! Но она, как обычно, ничего и никого вокруг не видела, эта целеустремленная девушка. 
Гладко зачесанные волосы, пушистые выбившиеся прядки. Необычные забавные очки, сияющее лицо. Такая простенькая, и не понять, что в ней интересного, а смотреть хочется, и губы сами расплываются в улыбку. Ладно сидящая на стройной округлой фигурке одежда не замечалась – ну юбка и кофточка. Обычная девушка, обычная одежда.
Анжела изумленно подняла глаза вверх. Это у них называлось сделать Шекспира. А Катя, еще не отдышавшись, рванула выдавать информацию. Надо ведь еще и пообедать успеть!
- Приглашений на свадьбу на открыточках с голубками не будет! И антуража тоже. Просто посидим в кафе после регистрации! – это Катя все еще пыталась себя обманывать, уговаривала, что все обойдется. Куда там, обойдется! Только не с женсоветом, они уже на головах стоят, разрабатывая свадебное издевательство для Коли и Кати. Мобилизация резервов за один час! И кража невесты будет, и выкуп, и аисты, и шарады, в общем жесть – культурная программа по максимуму плюс куча всякой мишуры. И народу уже многовато набирается, а ведь только два прошло!
На мороженое времени не осталось, быстренько перекусили, выпили по чашке чая – и немножко прошлись пешком. Солнце слепило, и хотелось зажмурить глаза и подставить лицо под жаркую ласку лучей. Весна скоро, совсем скоро. А внутри она уже хозяйничает, деловитая и озорная. Анжеле было чуточку грустно, как всегда бывает грустно при виде чужого, не своего, сияющего счастья…
- Колька – человек. Он надежный, он стена. Катька, я тебе завидую… я тебе всегда завидовала, оказывается. Только сейчас поняла.  – Анжела говорила искренне и чуть грустно. Как будто признавалась сама себе. – Катя хотела было возмутиться, что такая девушка, как Анжела, по определению не может завидовать такой, как Катя. Но подумала, вздохнула прерывисто. – Ну и что, я тоже тебе завидую.  И если бы не ты…  - Она не договорила. Но подруга поняла.
- Ты сделала все сама… я не нужна была тебе. Да и вряд ли смогла бы я помочь, слишком ты упертая, слишком гордости внутри много. Только не зазнавайся, Катька.
- Что я сделала?
- Шекспира… очередного. Вы сами разыграли комедию ошибок… помнишь?  - Конечно!
- Расскажешь? Подробности?
- Да… только не так сразу, ладно? – Катя мучительно покраснела. Она очень хотела поделиться… подробностями. Но это проще делать не в кафе, когда вокруг люди. И не днем, на улице, когда светит солнце, обещая весну, и голоса со всех сторон, такие разные, веселые и расстроенные, и смех, и шум машин. Жизнь вокруг!

* * *

Жизнь кипела. Цеха были загружены, все мощности задействованы, все шло как надо. Работа шла своим чередом, а президент вышагивал по кабинету. Он весь день боролся с собой и дискомфортом, и схватка, как выяснилось, была неравной.
С самого утра что-то грызло, раздражало, не давало полностью сосредоточиться и отдаться работе. Солнечный свет раздражал, был сегодня слишком резким, а секретариат болтливым. Он отмахнулся от них и быстро ушел. Сороки захлопнули рты и пригнули свои головы, сразу раздумав вываливать ему свои глупые новости. Знают, когда нужно боятся, вот так-то.
Текущие вопросы казались глупыми. Ну что они, сами не могут решить даже со снегоочистителем для складской территории? А зачем он тогда держит отдел эксплуатации и платит им всем зарплату? Так, спокойно. Он не прав, к нему обратились с рабочим вопросом, согласно регламента. Дело не в работниках, они правы, дело в нем, Жданове, и в его непонятно откуда взявшемся плохом настроении.
Он не понимал причин сегодняшнего кабинетного дискомфорта, раздражения не то тела, не то… как будто песок за шиворотом, и колет и мучает. Что-то происходит, мешает сосредоточиться, вроде все идет отлично, а покоя нет. На душе покоя нет, почему – не понять. Все же хорошо… Катя… она была такой грустной последние дни, а он не смог выбрать время и поговорить с ней, наедине, прижать к себе, вдохнуть… а вдруг у нее что-то случилось, дома? Что-то с родителями?

- Катя!

Ну вот – все хорошо, это просто минутное настроение, глупая паника. Переработался, перенервничал слегка. Вот же оно, вот - светящееся счастье на Катькином лице! Да, естественно, что она счастлива. Как же иначе! Светится простенькое личико и светится голосок, хрустальным срывающимся смехом, который она не может сдержать... она пытается его сдержать, смешно морщит губки, но смех звенит и рвется из ее беленького горлышка… подойти к ней и выпить этот смех, он с ее губ как легкое вино, наверное…   нельзя. 
Сегодня – никак. Кира тащит в гости к родителям, у них годовщина свадьбы, а потом из цепкого маникюра не вырваться. Эта мысль сразу трезвит, прижигает кислотой во рту, и приходится сглотнуть кислятину, и сразу подсластить себе.

- Катенька, вы сегодня прекрасны.

В ответ опять взрывается улыбка, в которой из-за сиянья глаз не видно даже зубных украшений. Да он уже давно их не замечает, глядя в ее глаза, на которых не видит очков. Чудеса… восприятия, и только. Он давно и твердо уверен, чудес – не бывает. Но тогда почему…
С ней рядом у него рот ползет до ушей, и хочется забыть о важности имиджа и смеяться, как в детстве, он же давно забыл это ощущение… какое, оказывается, счастье - дать кому-то такой восторг, маленькой робкой дурнушке, огромное незаслуженное счастье обрушилось на девочку, ей слишком много, она не может не излучать этот восторг – ему…

- Катя!

Время три часа дня. Они в зале для совещаний, втроем. Катенька, он, и скучающий Малиновский в попугайной рубашечке. Ну и чего расселся, раз неинтересно. 
- Вы снова путаете. Здесь – физика, а вот это – деньги. - Остро заточенный карандаш молниеносно показывает, тыкает носами тупиц - в документ, в четкие цифры, бьющие точностью в границах граф и строк. Числа – как пощечины. - Понятно? Или нужны более подробные объяснения?
Очень вежливо, как всегда. Вот только под вежливым блеском – остренько – тонюсенькая тень презрения. Раньше такого не было…
- Я могу идти, Андрей Палыч? Или у вас еще вопросы?
- Нет-нет, Катя, оставьте нам отчеты и расшифровку, мы еще повникаем. Спасибо, Катя!

* * *

- Ты это видел? – Жданов хотел сделать вид, что все нормально. Но не сдержался, и как только Катенька отчеканила шаг и уверенно закрыла за собой дверь … она могла бы и посмотреть на него, выходя… - Ты ее видел?
- Я видел, и я не понял. Что это было? – Малиновский достал из попугайского нагрудного кармашка карамельку. И невежливо зажевал сам, без фиглярской попытки угостить. Жданов карамель терпеть не мог, но дело-то не в этом. Все было не так.
- Да странная она сегодня. Как будто другая. – Неуверенно пытался поделиться наболевшим с утра Андрей Палыч. Катенька так сдержанна всегда, так официальна с ним, при всех без исключения. Она верит в то, что Малиновский ничего о них не знает. Она – действительно верит? Или он дурак? Она ведь так наблюдательна, она такая умница. И все может оказаться не так, все совсем не так… - Она никогда еще себя не вела так… странно.
- Друг мой, женщина порой становится странной, когда начинает желать странного. Плохого ничего, просто держи руку на пульсе, везунчик. Кстати, насчет руки и пульса, квартира мне сегодня не нужна. У меня дела, с вечера и до завтра.

Квартире Романа Дмитриевича предстояли отдых и тишина. Ее покой никто не нарушил, ни этим вечером, ни ночью. Мебель удивлялась молча, а сильнее всех удивлялась горизонтальная мебель. Необычно как-то…

0

3

* * *

Катя спешила, летела с работы, как от края пропасти. На безопасное расстояние, быстрее же… и не думать, не нагонять слезы, она начнет думать об этом завтра, с утра. Завтра она сделает это! Все ему скажет! Ей просто нужно увидеть Кольку, и пусть он ее рассмешит, и успокоит, и обнимет, скорее… он не встречает ее сегодня, у него какие-то дела, таинственные.

И наконец дом, милый дом. И папочка милый до озверения, у Кати уже все терпение кончилось папочкины подначки терпеть.

- Катюха, где твой жених бродит? Не боишься одного отпускать? Не дай боже ветром унесет, а я ведь уже к студенту привык сильно. Дожил Пушкарев, дождался зятька…
Катя заранее настроила себя на спокойствие и выдержку. Но как только услышала папочкин голос – все спокойствие улетело в форточку.
- А ты кого хотел в зятья, может самого президента компании? Не выйдет, папочка – у него своя невеста есть!  А я выхожу замуж за кого хочу!
Ну вот, доченька, накаркала. Явился женишок, не запылился.

Колька выглядел как обычно – угловатый и растрепанный. Он причесывался регулярно, даже носил во внутреннем кармане пиджака расческу, за что получал не совсем приличные комплименты от Валерия Сергеича. Но вне зависимости от количества причесываний, растрепанным был всегда. И сегодня Колька был как Колька, но в то же время какой-то другой.

- И ты молчал!
- А чего говорить. Завтра приступаю, вот отработаю первый день, оценю перспективы, тогда и буду рассказывать.
- Не, ну молодца, Колян! Только я их все же не понимаю, они тебя видели вообще? Как ты умудрился фейс-контроль у них пройти?
- Они меня видели. И диплом мой видели, и результаты своих тестов. Кстати, ничего особенного. Поговорили.
- Так ты что, не заикался даже? И не стеснялся, и под стул не лез?

Катя убежала к мойке, помочь маме перемывать сервиз, а заодно, чтобы не было соблазна треснуть папочку чем-нибудь по голове. Протирала тарелки, большие и поменьше… и слушала, как ее Колька спокойно заявляет ее злобно пыхтящему папе…
- Я женюсь на красивой женщине. Да еще и умной. На дочери полковника! Какое к чертям стесняться.  Да, берут на перспективу, на отдел аудита. Мой диплом все читали. Тест я прошел в первой тройке. Я его первым прошел, но не побежал сдавать, незачем.  Они поняли.

Катя торжественно вытирала сервизное блюдо в фиалочках, папа не двигался, только краснел и раздувал ноздри. На Катю не смотрел.

* * *

Утро наступило слишком быстро, рассвет напугал Катю колючим серым холодом из окошка. Она только выглянула – и сразу юркнула под одеяло, за порцией тепла, к Кольке. Того не надо было уговаривать, а будильник он заводил сам, по собственным расчетам. И будильник зазвонил в свое время, как обычно, совершенно не вовремя. Это же был Катькин вредный будильник, чего удивляться.

Вчера Коля ни о чем ее не спрашивал. Только глазами – ты в порядке? Ничего не хочешь рассказать? Ладно, понял. И правильно, отвлекись. И они не говорили о Зималетто и его руководителях, оно того не стоило. Они строили планы и мечтали, и целовались. Потом Коля ушел домой, очень артистично и уверенно. Валерий Сергеич церемонно попрощался с будущим зятем за руку, чуть только не расшаркался. Но глядел весело, без обычного прищуренного сарказма. Колька казался выше ростом, увереннее. Костюм и рубашка с галстуком на завтра были готовы и тщательно запрятаны в Катином шкафу, на плечиках между Катиными платьями и блузками. 
Утром вышли из дому пораньше, все-таки сумели. Они оба гордились своей организованностью. Правда, выйти из дому на час раньше, как планировали, не получилось, но двадцать минут – тоже резерв. И расстались они у Зималетто. Катя вбежала в вертушку, крутнулась там, смеясь, и еще раз помахала Кольке варежкой. На душе у нее скребли злые кошки.

Она опять боялась увидеть Жданова! Боялась ласки в его взгляде, и его голоса, и себя… себя она боялась тоже.
Она понимала, что с каждым днем ей будет все труднее заставить себя сказать Андрею то, что сказать она была обязана. А может, подождать, пока он все узнает сам, ведь девчонки трещат громче сорок, а Ольга Вячеславна вчера всплеснула руками, прямо как мама, и первый вопрос, что задала Кате, конечно, был о платье… нет, нельзя тянуть, надо брать себя в руки. Внутри ее колотило, как от холода, хотя было так жарко, что пришлось снять жакет. У нее горели лицо и руки… И как только они остались одни…
Через полчаса он должен был уехать, на переговоры по поставкам дополнительного оборудования, один. У нее было двадцать минут. Она ругала себя последними словами, тихо удивляясь, что знает, оказывается, столько ужасных слов. Она не должна сейчас струсить. Она не имеет права молчать сейчас, когда он смотрит на нее с такой лаской…
- Андрей Палыч!  - Она шагнула к нему, и остановившись в одном шаге, на расстоянии вытянутой руки, сказала - громко и слишком четко, со злым отчаянием в голосе, сама не понимая отчего… Андрей Палыч. И уже тише, сглотнув и переведя дух, мягко произнесла. – Андрей. Я должна сказать тебе. Я должна сказать тебе, сейчас.

Жданов собирался уже покинуть кабинет, у него был разговор к Малиновскому. Он медленно обернулся к ней, с падающим куда-то сердцем… вот оно. Он понял, понял сразу. То, что мучило весь вчерашний день, вечер, дурманом забытого плохого сна не оставляло ночью, оно – уже здесь. – Я слушаю, Катенька. Слушаю тебя. – Он слышал себя как будто издали, и удивлялся бесстрастному тону своего голоса. Чужого голоса.

И она решилась. И бросилась в этот разговор, как в ледяную воду. Зажмурилась, и – прыгнула. Она сказала ему все, сразу. Выпалила, и, тяжело дыша, стала ждать, что он ответит. А он стоял напротив, опустив руки, ошарашенный.  И что думал, по лицу было не понять, но спокойствие на этом лице пугало. Задумчивое выражение было странно статичным, как у мраморной статуи. Вместе с тем, Аполлон, одетый в эксклюзив, был потрясающе хорош. Не хуже, чем Аполлон вообще без эксклюзива. Катя пришла в ужас, когда осознала, о чем она думает… как может она сейчас, в эту минуту, думать такое!!
Аполлон вдумчиво открыл рот. Но не успел ничего сказать, как дверь распахнулась, резко, будто от порыва ветра. - Андрюша! Ты только посмотри на это! Вот!
Освежающий вихрь из небольшого количества нежного шифона, на бедрах неизвестное обычным людям что-то с фалдами, блеск уверенности и полное погружение в себя и глянцевый каталог - Кира Юрьевна не заметила Катю. – В двух уровнях, как мы и хотели. Конечно, недостатки есть, вот кухня – она просто крошечная. Зато ванная… Андрей! Ты меня слушаешь?

Катя вышла из кабинета с колотящимся сердцем, облегчением и новой тяжестью. Сейчас нужно заставить себя не думать от этом. Работа – главное. Пусть он обдумает все сказанное ею и примет решение, она не будет ему мешать. Собственно, она не будет мешать ему с большой радостью… она не хочет его видеть. Думать о том, что она, Катя, не хочет видеть Андрея Жданова… эта мысль была тусклая и горькая, и внутри было пусто, как после сданного трудного экзамена. Да, Катя знала, что готовиться к экзамену и бояться его намного радостнее. Потом – пусто. Но это проходит.

И рабочий день прошел, непонятно быстро. Она вовсе не избегала Андрея, просто так получалось, само.  Как только они оставались наедине в кабинете, просыпались и трезвонили оба их мобильника, как будто сговорившись действовать заодно. И стационарный аппарат не отставал от дружной компании. А когда молчали телефоны, стучали каблуки у двери, изящная ручка Клочковой эту дверь распахивала…

За двадцать минут до конца рабочего дня он сдался. Сбросил на стол трубку телефона, положил рядом свой отключенный мобильник, все это время гипнотизируя взглядом Катю, замершую не дыша у стола президента. Катенька, нам нужно поговорить.

Скудость вашего словарного запаса просто поражает, Андрей Палыч.
Дышать ей было трудно, но соображать легко на удивление. Мысли в голове складывались в строчки и строфы, горели перед ней в замершем воздухе, нереальность накрыла бесшумным колпаком, и все стало легко и просто. Ее страх ушел. Она отчего-то твердо знала, что сейчас не войдет никто, они одни, и жизнь вокруг остановилась, и не пойдет своим чередом до тех пор, пока она не произнесет… единственные слова.
Слова были перед ней и в ней, но не все слова нужно произносить. Вот эти – не нужно… Единственное, что может соединить несоединимое, плюс – на минус. Соединить невозможное, иногда смешное и кажется, что и неестественное. Да, порой кажется именно так. Это единственное для нас с вами - невозможно, Андрей Палыч.
Какое счастье, что она это поняла, пока не стало слишком поздно. Спасибо тебе за все, Андрей.
Столько лет ее судьба была рядом, близко-близко, не надо даже руку протягивать. Может быть, поэтому она ее и не видела. И чуть не опоздала. И ей было легко говорить, единственное, что ее волновало, что заботило, это – чтобы ему было не так обидно. Чтобы ему не было больно, ведь вся вина – ее, он не заслужил, он ни в чем перед ней не виновен… она постаралась, она формулировала свои мысли как можно яснее, как можно проще – для него. Примерно вот так…
Ты ни при чем, ты не виноват. Так получилось, что это я встала перед выбором. И выбрала – не тебя. Но я осознала свой выбор - из-за тебя, и за это тебе благодарна. Тебе не нужно бояться, я никогда не сделаю тебе ничего плохого! Ты дорог мне, и так будет всегда! И все же – лучше урегулируем наши рабочие отношения, так, чтобы мы не зависели друг от друга, и ты ничего больше не боялся.

- Я могу работать с тобой, как раньше. Но если тебе трудно – я могу уйти. Решай.

- И ты вот так просто уйдешь?

-А ты мне ничего и не обещал. Так что вопросов нету!
А я тебе – тоже не обещала. Ничего! Мы квиты.

- Я не верю. И это – все? после всего, вот это – все, что между нами осталось?

- Андрюша! – Танцующие каблучки сверкающей невесты, они уже здесь, с ними, в полной гармонии со взглядом следователя. Стук, ритм, зрачки, прицел, и нельзя, нельзя послать ее к черту. Скрип Ждановских зубов прозвучал явственно, и заставил Катю нервно передернуть плечами. – Катя, еще не все. Все не так, Катя! Мы поговорим завтра. С утра, Катя, не опаздывайте. – Он все еще говорил, вяло подчиняясь, уже ведомый за руку улыбающейся Кирой Юрьевной…

Вот и все, что между нами осталось…
Что он сказал? Это когда же она опаздывала? Катя уже почти возмутилась. Но опомнилась, и снова удивилась своему спокойствию и усмешке на губах. Просто вокруг легкий туман…

Он ушел. Хорошо. Она собиралась домой, как обычно, одевалась, выключила компьютер. Но не могла не думать, инерция никак не хотела отпускать мысли, цеплялась, колола… недодуманным, непонятым.
А интересно, какой смысл он вкладывает в это – все. Инструкцию по укрощению страшилки? Методику манипуляции, которая обеспечит ему наименьшие издержки – пара коротких встреч, дешевая открытка? На Малиновского она даже не злилась – он тоже в чем-то игрушка. Только она – страшилка, а этот – игрушечный клоун. А инструкция… так это закон рынка, именно спрос родил предложение. Андрею нужно было вот это – манипуляция, игра, а интрижка – просто дополнительное мелкое развлечение. Ему было нужно – ему обеспечили, как всегда предоставляли все желаемое. И она, Катя, не подкачала. Работать надо весело! Бр-р-р…

Конечно, Андрей никогда не узнает о том, что она читала их инструкцию, как она ее читала, и к чему это в итоге привело… не было бы счастья, вот верно сказано. Она изменилась так сильно, что еще не осознала эту силу, это перерождение. Ей стало плевать, как на нее смотрят те, кто так железно уверен в важности степени гламура для общения людей. И для дружбы и любви тоже. Ну если и не совсем плевать, то уж спокойнее относиться к ним она стала точно. И даже дружелюбнее, как ни странно, это же такой труд – постоянно следить за модой, такой сложный макияж, подбор аксессуаров, прически эти, а денег сколько надо… как же ей хорошо и легко живется такой, как есть. Причем каждую секундочку зная, что именно такую ее и любят.
Андрей никогда не узнает о том, что ей известно – все. И у него не будет причин бояться, что она из мести или ревности попытается создать для него проблемки. И еще – она познакомит их, и как можно скорее. Ничего, включит свое чувство юмора на полную мощность и переживет этот производственный декамерон, они с Колькой переживут, вместе. Зачем пилить опилки, что было, уже не вернешь… а каяться она не собирается.

А вот откровенно поговорить с господином Ждановым ей придется, иначе он не успокоится… и хватит уже ей стесняться. Как это говорят – не рубите хвост частями? Да, лучше сразу – одним махом.

* * *

Колька выключил комп, он по утрам как штык мониторил биржу, это было святое. Хотя и не играл больше, временно. Повернулся, изловил снующую по комнате с утренними делами Катю, зафиксировал ее, слабо фыркающую, и деловито заявил обычным тоном… они уже привыкли разговаривать тихо, одним дыханием, и как отвыкать будут, непонятно. До свадьбы этой еще три недели, ужас.
- Я тебя ревновать буду теперь как старый муж. Старый муж, грозный муж. Катька, я жутко ревнивый, просто удачно скрывал.
Катя торжественно произнесла, подавив странный вздох.
- А со Ждановым у нас все порвато, Жданов спокойненько принял информацию и ведет себя корректно, я же еще вчера сказала тебе, Коля! можешь смеяться, но мне даже обидно немножко, а у тебя-то поводов для ревности и нету, выходит…
- А я тебя не к Жданову ревную. Незачем, он отработанный элемент. Ты, Катька, роковая женщина, его, по-хорошему, пожалеть надо, вашего Жданова.
Она хохотала так, что чуть не наступила на упавшие очки. И разозлилась. Как роковая и ужасная женщина.
- Коля, умоляю. Прошу, умоляю, убью к чертям, сама придушу! Не надо. Мы – это мы, а эти…

Она не могла подобрать слов, чтобы сказать ему то, что чувствовала. Раньше ей было приятно, когда Колька дрался из-за нее во дворе. За себя он никогда не лез в драку, зачем лишние фингалы. А фингалы он имел всегда, в количестве, и шишки, и ссадины. Руками махал, да без толку.  Очкарик в драке – шутка забитая. Валерий Сергеич рукой давно махнул – ты если защищаться, Коля, носи с собой лопату, что ли. Против лома, как известно… если нет другого лома. Влетало Коле из-за Пушкаревой, раньше часто, теперь уже успокоились, надоело, да и выросли. Пацаны во дворе, с кем росли вместе, разошлись по жизни да по интересам, и если сам не лез, то не трогали.
Раньше – это было раньше. - Разборок не будет, это отстой! – Твердо заявила Катя. Жданов сильнее ее Кольки в несколько раз, Жданов может из Кольки котлету сделать в пять секунд, и что с того? Тоже мне, мужское достоинство.
- Коля, мы цивилизованные люди! Никаких разборок и замышлять не смей, или я разберусь – с тобой!  Работаем спокойно, личные отношения выясним как современные люди, по-честному. Мы их вытащим, Коля, и я уйду из Зималетто. Еще полгода до выхода из кризиса, и пока все более-менее укладывается в план, все нормально.

Она одевалась, крутилась у зеркальной дверцы шкафа, размашисто причесывалась и выступала, выступала. Цивилизованная такая, вся из себя. А кто грозился Клочкову в унитаз головой сунуть, если та еще хоть раз наберет Колькин мобильный. Чуть не спалились вчера из-за этого звонка, чистое везение, что Валерий Сергеич как раз на момент звонка в воду в душе включил. Вчера был первый Колькин рабочий день, зачетный в общем, и коллектив тоже. Разговор об этом их здорово отвлек, и он забыл отключить свой мобильник. Его косяк.
Коля наблюдал процесс Катиного одевания, но думал о другом процессе, обратном. Да не отдаст он Катьку, сдохнуть ему на этом месте.  Нет, сдохнуть – несерьезно, пусть компьютер взорвется и резервные файлы убьются - не отдаст. Если его вынудят – у него есть, чем ответить. И это будет для них похуже, чем банкротство.
- Мы цивилизованные люди. – Очень спокойно бурчал Колька. Слишком спокойно. -  Думаешь, за тебя будет дуэль, что ли.
И прятал глаза.

* * *
Катька - будет смеяться! Он все сделает для этого, если надо – он станет для нее клоуном. Он умеет, столько лет был ей проволочным Джеком, он будет смешить и тормошить ее, и отвлекать. Он знает, чем можно отвлечь Катьку, они читали одни книги и обсуждали одни темы, и столько спорили… и есть еще столько вопросов, по которым они не пришли к согласию. Последний раз на его заявление, что Ницше был психопатом, Катька запустила в него «Сумерками…», которые читала перед сном, не боясь свихнуться. Коля отнюдь не считал Ницше психопатом, но Катька так увлеклась… он ревновал ее ко всем философам и мыслителям, всех времен и народов, неважно, являлись они мизантропами или нет.

Катька вчера вскользь улыбнулась, когда они обсуждали перспективы Никамоды. Перспективы? Никаких. С Зималетто они расстаются однозначно. Их дорожки разошлись, и неважно, разразится скандал или нет, Катьку он там не оставит. Скорее всего разразится, и так им и надо. Колька спокойно будет сидеть на бережке и смотреть, как мимо плывет труп врага. Конечно, он с огромным восторгом пошел бы туда, к ним, как герой-терминатор, и набил бы морды этим двоим. Но это из области фантастики, причем для подростков. В реальности он не успеет размахнуться, даже очки снять не успеет. Так было всегда, во всех дворовых драках он снимал очки, а потом сразу был звон в ушах, и небо, цветом по сезону.
Следующим вариантом страшной мести, который он обдумал и отмел, как вредную и никчемную затею, было разорение Зималетто. Там даже несколько было вариантов, самый тривиальный - огласка перед акционерами, после которой они забегают, как тараканы, и утопят себя сами. И был еще вариант… он долго обдумывал его. Акции. Акционерное общество открытого типа, они сами подставились под удар. Он мог ударить их в это слабое. Мат в три хода. Они доверяли Катерине, явно они ей доверяли – сначала.  Но доверие их оказалось таким же подлым, как они сами.
Нет, он не будет им мстить. Нельзя, это ударит по Катьке. Он две ночи просидел над антикризисным планом, еще тогда, до того злополучного Нового Года, и сейчас держит руку на пульсе. Мониторинг не отнимает у него много времени. А с биржевыми играми он завязал, сейчас нельзя, он дорожит своей должностью и зарплатой. Между прочим, официальной зарплатой, и перспективами роста он дорожит тоже. Он сделает все, чтобы помочь Катьке, они вместе сделают все, чтобы вытащить этих деятелей из ямы, в которую те радостно залезли. А потом пусть бизнесмены топят себя сами, его совесть будет чиста.
 
Она улыбнулась вчера, при упоминании об инструкции, в первый раз! И он сделает все, чтобы через год она при этих воспоминаниях смеялась.
Он встречал ее вечером у Зималетто, и будет встречать, каждый вечер. Она просила не приходить за ней в кабинет, а встречать ее внизу, и он делал так, как хочет она. Ей и так трудно сейчас, нельзя на нее давить. Никакой ревности, никаких подозрений, он знает все ее мысли, даже те, которые она еще не подумала. Он слишком хорошо ее знает, и боится только одного – за нее. Что она запутается и замучается, она ведь не умеет обманывать… она, доверчивая и такая нежная под своими колючками. И она там, рядом с этим, целый день. Никакой ревности. Он сжимал зубы и ждал.
Она выскочила к нему, как сжатая пружинка, со смятением во взгляде, с сухими губами. И сразу успокоилась, как только ее холодная ладошка оказалась крепко зажатой в его руке. Впервые в жизни ему было досадно, что он – вот такой, не сильный и не спортивный. Не герой девичьих грез, уж точно. Ради Катьки он хотел бы быть широкоплечим и уверенным, а не тощим очкариком. Ну и что, взять ее на руки у него сил хватит! А сразу после свадьбы они возьмут машину, кредит теперь не проблема.

* * *

- Катя, о вашем увольнении и речи быть не может. Работайте спокойно, ничего не бойтесь. Неужели вы думаете, что я… из личных причин…  - Он так хорошо начал, так спокойно и размеренно. А кончил тем, что сломал ручку, которую крутил в пальцах, бросил обломки на стол, вскочил и отвернулся от нее, глядя в окно. Как будто там, в окне, было что-то нужное, не увиденное им ранее. Она помолчала, потом ровным тоном, уважительно ответила. – Я рада, Андрей Палыч. Нам нужно работать в команде. Нужно исправлять ошибки, да? – От ровного голосочка, от ее тихого уважения он чуть не взорвался. Равнодушное уважение! Это невозможно, еще ни одна женщина не отказывалась от него, да еще…  с уважением! Он не заметил, как сделал это, а уже подошел к ней, близко, заглянул в глаза. Не касался, только склонился над ней, сжав пальцами спинку стула у ее плеча, и смотрел в ее глаза. Она спокойно сидела у президентского стола, держала руки на коленках, на коричневой юбочке, как школьница. Смотрела на него, подняв головку, не отстранялась, и не боялась… а чего ей бояться, действительно?
- Катя. Все это правда? То, что ты мне вчера сказала? О тебе и… этом Зорькине. Правда? – Он все еще на что-то надеялся. На что? Она не из тех истеричек, что мотают нервы, пытаясь вызвать ревность. Ей же ничего не надо от него, ничего… она согласна уйти, согласна подписать любые документы, согласна помогать ему во всем, как будто ничего между ними не было… почему? Как могло произойти это, с ним? Все нелогично, неправильно… разгадка близка, как та игла, что спрятана в яйце. Дебильный из него Иванушка. Иголка колет разгадкой, да не дается…
- Конечно, правда. И я… правда виновата перед тобой. Ты можешь думать обо мне самое плохое, я понимаю… понимаю тебя. Спасибо, что ты так… вежлив со мной. Что понял.
Он молча оторвался, отошел. Вышел из кабинета, через конференц-зал. Из приемной звенел Кирин смех, надвигаясь, как газонокосилка. Видеть ее сейчас он не мог.

Он ушел. Отлично. Катя занялась текущими делами, одновременно радуясь разрубленному ею узелку, надеясь на скорое урегулирование конфликта… то есть надеясь вылезти из всей этой ситуации, в которую засунула себя сама, не очень помятой, и… жалея Андрея. Почему он так переживает? Ведь не только из-за заклада Зималетто, она уверена, точно – нет. Мужское самолюбие так фатально действует на мужской мозг? Бедный, весь на эмоциях. Ну может, немного и по поводу заклада переживает. Срочно знакомить их с Колей. И если Андрей не поверит твердо в их лояльность, то – уходить. Требовать передачи Никамоды и уходить. Вот только возможно ли это в данной ситуации, когда идет судебный процесс? Колька сказал – нет. Слишком сложно с юридической стороны, и слишком рискованно в контексте огласки. А доверенность на управление – ее ведь можно и отозвать.
Она обдумывала все это и одновременно, и по очереди. И работала. Пальцы уверенно вводили данные, глаза следили за ячейками программы. Она занималась своим делом, и… и еще посмеивалась, она прекрасно поняла, куда рванул за утешением ее расстроенный герой – к лучшему другу, куда же еще. Уже небось обсуждают, как им теперь быть с обезьянкой и ее дружком. Ситуация-то побыла, побыла стабильной, да и вышла из-под контроля, причем резко. Ох уж эти обезьянки ученые. Меры будут адекватны, надеялась Катя. До криминала они не додумаются, не их с Малиновским стиль.

* * *

- Что с вами, Катя? Что-то случилось? – Долго жить будете, Роман Дмитрич. Только что вас вспоминала… подумала Катя, закусив губу. Губы дрожали от смеха, но наиболее вероятно, что от приближающейся истерики. Все-таки трудный сегодня у нее день, она и от меньшего стресса, бывало, приходила в расстройство нервов. Она, задумавшись, выскочила из приемной, не глядя, и с размаху врезалась в вице-президента. – Простите…
- Ну что вы, Катя. Меня этим не убьешь. Так что случилось, на вас лица нет. Я могу помочь?
Кате стало еще хуже. Еще противней. Все понятненько, уже поговорили… пообсуждали. Ее тошнило при одном воспоминании об их разговорах, которые она, глупая, подслушивала. Что они решили, разведку боем? Или все-таки начнут с допроса?
- Да, я хотела бы сказать. Рассказать Андрею Палычу… но он уехал, он на переговоры… - Дрожащим от злости голоском мямлила Катя, стараясь не отводить взгляда от фальшиво-участливой физиономии. Озаботился ее настроением, еще один внимательный. Везет же ей.
- Так расскажите мне. Что вас мучает, Катенька? Идемте, идемте. – И Малиновский радушно и преувеличенно вежливо повлек Катю по коридору и открыл перед ней дверь своего кабинета.
- Катя, кофе будете? – Чашечка на его столе дымилась. Видимо, услужливая Шурка обслуживает любимого шефа по его телепатической команде. Правда, что ли, влюблена? Вот в этого – неискреннего, вечно фиглярствующего, снобистски самоуверенного нарцисса не первой свежести? Бедняжка. 
- Нет-нет, спасибо, Роман Дмитрич.

Нет, Малиновский не должен ни о чем догадаться. Нельзя дать ему что-то заподозрить. Одна-единственная тень сомнения в его извращенном сознании плейбоя, и этот закулисный суфлер окончательно все испортит. Будет скулить и ныть Андрею об опасности захвата Зималетто коалицией Пушкаревых-Зорькиных, трезвому и пьяному, днем и ночью капать на мозги, и затравленный Жданов не выдержит. Начнет метаться, наделает глупостей… Катя набрала побольше воздуха, решительно положила на стол папку с договорами, и села сама, не сводя глаз с Малиновского. Очень искренних и благодарных глаз! Она так рада поделиться с ним своей тревогой, действительно, с кем же еще ей делиться!
- Андрей Палыч – самый, самый лучший… - Она сделала длинную паузу, задохнувшись… - Руководитель! Я бы хотела работать с ним и дальше, конечно! Но мне так страшно сейчас, ведь мы на волоске висим. Как хорошо, что вы в курсе всего, Роман Дмитрич, и можно вот так, откровенно, с вами говорить. – Она ела его глазами, чуть ли не восторженно. Она была в панике и делилась с человеком, которому могла доверять, с другом Андрея Палыча, кстати, не пожалевшим для него собственной квартиры на пару часов, в целях предотвращения производственного конфликта.  -  Мне страшно. Я ужасно боюсь, Роман Дмитрич, я всего боюсь, и что акционеры узнают о закладе раньше, чем мы сможем предоставить реальные данные о выходе из кризиса, и еще… я ужасно, ужасно боюсь за Андрея Палыча! Ему так трудно сейчас, такая страшная ответственность. Я так рада, что у него есть друг, настоящий друг.

Малиновский с непроницаемой физиономией взирал на нее, прохладно и благосклонно. Попивал кофеек. Ах, уродливая умная птичка-секретарь, как логично излагает, и взволнованно дыша. Что не так? Не так что, а? Не так уж и уродлива птичка, прямо скажем.  И с чего бы ей меняться, любопытненько. Пара интимных встреч с Палычем ее явно не преобразила. Или замедленный эффект? Нет, женщины не тормозят, если они расцветают, то сразу. Вот как сейчас.

- Я… я виновата перед ним, я… - Она сглотнула, отвела глаза, потом резко повернулась к собеседнику, как будто решившись на крайнюю откровенность. – Я очень виновата. Моя работа, мой долг был - убедить его, и вас, еще тогда, с узбекскими тканями… я чувствую себя таким ничтожеством, когда думаю об этом. Вы оба не хотели слушать, а я позволила себе разобидеться, устранилась, вместо того, чтобы доказывать, бороться! Я знаю, что такое прощать нельзя. А Андрей Палыч, он такой… он благородный, он всю вину на себя взял. И вы тоже… - Отлично! Лучшая ложь – это полуправда! Она сможет, у нее получилось взять верный тон. Он поверит! Она смотрела, как он держит чашку, дышала взволнованно, но уже немножко успокаивалась. Вот, поделилась тревогой с понимающим, верным человеком – и на душе легче.

Малиновский допил кофе, важно отодвинул чашечку с блюдцем. Он ей верил. И не верил абсолютно, черт побери! Эта чертова кукла сидела напротив, комкая платочек, смотрела влажными огромными глазами, и как она может, как ей удается – это? Смотрела на него с симпатией, с восторгом, чуть только не влюбленно…

- Я виновата. Я все сделаю для Андрея Палыча. Для Зималетто. – Она опустила глаза, затем подняла и посмотрела на него еще раз, в упор, как будто клялась в верности. Она чувствовала, как загораются ее щеки, от лжи и фальши, и от непонятного, невозможного внутреннего смеха. Смех был у нее внутри, но не злобный, а… она поймала себя на мысли, что ей… жаль Малиновского. Возможно, нам всегда жаль тех, с кем мы неискренни.
И в результате этой жалости мы начинаем ненавидеть их еще сильнее. С этой ноткой философской грусти она и простилась, и выскочила за дверь. Фу, вроде ни на чем не прокололась.  – Шурка! Пойдем покурим!

Курили все, кроме Кати и беременного Пончика.

* * *
Рубить, рубить этот узел… дорубать! Вперед, Пушкарева, папа бы гордился тобой! Непонятное Катино веселье продолжало истерить, подсказывать следующие действия, погоняло, как ездовую собачку… нет, ослика, морковкой! Колька вчера скачал мультик и смешил Катю морковкой, за которой бежал ослик. Мысли были смешными, но ясными и логичными.  И все получалось!
Коля при первых Катиных словах все понял, сорвался с работы, и примчался. Знакомиться. Тощий, взъерошенный и глубоко серьезный. Легонько чмокнул Катю при всех, затем они еще немножко поцеловались в лифте, пока ехали.

- Добрый день, Виктория! Чудесно выглядите! - Бодро и громко вякнул жених Пушкаревой, перемещаясь по приемной с висящей на нем Пушкаревой. Та взглянула на красавицу Вику зверюгой.  Викин ответный взгляд был с кислинкой, а улыбочка чрезмерно радостной. Дохляк заумный. Она убила столько нервов, она – старалась, думала, готовилась… ради чего? Как могла она поверить в то, что у Пушкаревой возможен богатый жених! И кому поверить – бабсоветским непроверенным сплетням, ух… Подлый обманщик со своей невестой закрыли за собой дверь президентского кабинета, а Вика все улыбалась, улыбалась. Пока не вспомнила, что улыбка уже не нужна… какие же сволочи эти мужчины.
 

Андрей Палыч медленно поднял голову от документа… медленно стянул очки. Катя скромно представила своего жениха.
Худенький высокий Колька и феерически великолепный Жданов. Катя кляла себя, незаметно кусала губы, но так и не могла сдержать глупую улыбку. Как петухи, ох уж эти мужчины…
Сцена знакомства Катиного жениха с ее невероятно элегантным сегодня шефом превзошла все ее ожидания. Они будто соревновались за приз – кто будет выглядеть смешнее. Преувеличенно вежливый, сыплющий электрическими искрами сарказма, гордый прищуренный Андрей Палыч и Колька. Тот тоже не отставал.
 
* * *

А феминистки кое в чем правы, мужчины – шовинисты. Андрей Палыч был возмущен. Он был обижен, нет – он был оскорблен в лучших чувствах!
Катя вернулась с обеда минутка в минутку, чтобы не раздражать дорогого шефа опозданием и не давать лишнего повода для истерики. Но истерику все же получила. Шеф ждал ее. Обиженный Андрей Палыч не был жалок, и точно не был смешон. Он был скорее страшен. Он рычал и сыпал искрами. Он встретил ее глазами Торквемады. Да, такие глаза вполне могли быть у знаменитого инквизитора на заре его карьеры. Андрей Палыч осудил Катю, высказал ей свое осуждение прямо и откровенно, и потребовал незамедлительно отменить свадьбу, упразднить жениха и вернуть все как было.

Потрясающе! Оказывается, любить можно исключительно атлетов, и предпочтительно с греческим профилем. Так принято – любить брутальных и элегантных. Умора, это ж Тарзан получается, как такое совместить вообще – чтобы дикарь с горой мышц, и одновременно аристократ! Нет, ну это кино…
Ну и ладно, она ненормальная, с тем ее и берите. А не нравится – не берите.

-Катя. Ты – и этот твой… Зорькин. Это же несерьезно, Катя!  Ты же врешь мне, ты все врешь!

-Ты не понимаешь. У нас все – серьезно. Много лет серьезно.

-У меня к тебе серьезно. Я просто не понимал. Я докажу. Я все сделаю!

Она молча вырвалась и убежала, и спряталась с девчонками в туалете. Сказала, что Жданов сам попутал процент удорожания по лизингу с процентной ставкой, а злой на нее. И вернулась только после того, как шеф вышел из кабинета. Девочки сочувствовали, сетовали на беспредел начальства и гоняли Шурку проверять, когда Андрей Палыч прекратит раздувать ноздри и свалит. 

* * *

Все, о чем она мечтала после обеда – это о конце рабочего дня. Но высокие, а может, глубокие, чувства начальства… она уже не находила адекватных сравнений, и опасалась, что ее чувство юмора не выдержит, плюнет, обзовет ее дурой и сбежит…  Андрей Палыч сегодня судорожно-активно предавался труду, а заодно старательно делал все возможное, чтоб довести ее до психоза. Он был опытный мужчина, и умел – все.

Очередная злая игра. Для него это главная и любимая роль?
Два часа назад он был весь в патетике. Такие слова знает, оказывается. Так, а с чего это она опять злится? Да просто на себя злится. Могла бы и уши зажать, и не слушать, а еще лучше – вышла бы к ним и прекратила все это… всю эту мерзость очередную. И она еще его жалела, оправдывала. Себя распутной женой провозглашала. А уже через полчаса, сразу после обеда… кусая пальцы, сидела и слушала милый разговор из-за стеночки. Отличная слышимость, хотя и говорят негромко.
- Наша неверная красавица за твоей широкой гордой спиной, друг мой?
- Да. Остри потише. Насчет гордой спины жестоко. Чувствую себя рогатым оленем, вот самому смешно.
- И как чувство?
- Ничего хорошего.
- А ты чего ждал, какого развития ситуации?  Она молодая, ей же, пардон, хочется. Я вот почему-то уверен, глядя на нее, что хочется. И не раз в месяц, было б странно. Обедать едем?
- Не хочется.
- А вот Катенька не страдает, сходила покушала. С женихом. В ресторан небось водил, а ты не в курсе опять. М-да… совсем не следишь за персоналом.
- Она привела мне жениха, познакомила нас. И ушла с ним.
-  А Катька с Колькой в кабаке, у ей керенки есть в чулке?
- Да не в ресторане они были, что им там делать. В чебуречную небось бегали, за угол. А мне вот - отчет по Никамоде представили, по всей форме. Честные ребята пионеры.
- Вожатый, а ты чего нос повесил, не рано отступаешь? Уведи ее, и все.  Да ты разглядел этого…
- Я уже это слышал в других склонениях - ты разглядел эту. Разглядел. Лучше б не видеть никогда.

Катя наконец справилась с собой и зажала ладонями уши. И долго так сидела. А потом работала до вечера, отвлеклась и время пролетело. Вот и вечер, очень хорошо.

* * *

Катенька тихо сидела у себя, он прислушивался к еле слышным щелчкам клавиатуры. Так, вот выключила компьютер. Сейчас убежит, к этому своему женишку. За что? Как это все получилось? Вот шебуршится у дверей, надевает свое пальтишко. Сейчас открыть двери, ласково взять за воротник, душевно так все объяснить, еще и еще раз… они должны быть вместе…
Нет. Она сказала все так определенно, так… навсегда. Так твердо, что у него душа заледенела. Душа… так где она была у него? Когда он планировал все это… и что из этого вышло. Первым шок получило тело, или все же… да. Для души. Отдушина, тайная, милая, верная. Неверная.
Она была для души. Маленькая отдушинка, в которую его затянуло, как в аэродинамическую трубу. Он не ожидал такого, и не успел еще понять, что ему со всем этим делать… как все опять изменилось. Он опять был один, свободен, но свобода эта - ужасала.

Нет, это невозможно, он не смирится с этим. Он не позволит, он будет бороться. Она, возможно, обиделась, он был невнимателен, часто груб, позволял себе… как тогда, с Кирой. У Киры чутье, как у овчарки, этого у нее не отнимешь. Да, у Киры отнять что-либо – лучше и не пытаться. А он, Жданов, струсил тогда, отводил глаза и что-то мямлил, когда Кира Катюшку строила у него в кабинете, наутро, после той ночи, у Ромки в квартире. Именно Катя должна, немедленно, срочно, все дела свои бросить и заняться подготовкой Кириной свадьбы! Странно он думает все же – как будто свадьба будет только Кирина. А что тут странного, так оно и есть, Кира выходит замуж. А Катя… он ведь и попытки не сделал защитить ее, предпочел отвернуться и забыть. Он обижал ее, да, он не был внимательным… глупые открытки с шоколадками не в счет…

Ну не может же она на самом деле любить этого… очкарика!

Андрей Палыч метался по кабинету, совершенно не замечая своих метаний, слишком уж напряженными были процессы мозговой деятельности. Метался и думал, думал…
Он не верит! Он – ей не верит, кто он – и кто этот Зорькин, тощий ботаник. Она врет, играет, жестокое кокетство проснувшейся хищницы – вот что это. Все женщины одинаковы, когда хотят захватить мужчину, присвоить, и она ничем не отличается от других, она тоже хищница… его маленький сладкий звереныш. Неопытная, робкая и такая манящая. Но мы еще посмотрим, кошечка, кто кого… присвоит первым.
Он скажет ей все, он объяснит. Сейчас же. Пришло время для откровенности, Катя ему необходима, она теплый человечек, его радость, его смешная умненькая девочка, без нее все не так. Он зажмет свою ревность зубами, загрызет, он справится, он сам допустил все это! Катя… она нужна ему, она ему необходима. Она выходит! Вот она!

- Андрей Палыч.

Куда ж вы, благие намерения. Он не успел подумать, как уже рычал на нее, наступая, загоняя в угол, еле сдерживая бешенство. Сдерживало только то, что в кабинет могут войти.
- Андрей! Катя, мы одни в этом кабинете! Тебе доставляет удовольствие издеваться надо мной? Катя, чем я заслужил такое отношение от тебя?
- Я обратилась официально, чтобы подчеркнуть… кое-что. Андрей, мне прекрасно слышно все, что вы говорите. Я слышала ваш сегодняшний разговор с Романом Дмитричем, но не решилась выйти и сказать… не сориентировалась в ситуации, неловко было… вот сейчас говорю. Мне неприятно это слушать, пожалуйста, не делай так больше. Вы ведь можете обсудить меня и в его кабинете.
- Катя… Катенька, прости меня… у меня нет слов, я идиот… просто глупые шутки, Катя… что мне сделать, чтобы ты…
Но она торопилась домой, и не была уж очень рассержена… может, она и не все слышала. Да, не все, или бы не была такой спокойной… он слишком растерялся от неожиданной отповеди, и не успел понять, чем удержать ее. Не знал, как остановить, а Кирин голос уже звенел из приемной, она там смеялась над чем-то с Викой.

Катя…  А Катя вежливо с ним попрощалась.
И ушла, оставив его в надежде, в вихре радости – она обижена… просто обижена, она слышала их с Ромкой шуточки, так вот в чем все дело… завтра. Он все исправит.
Сейчас догнать ее, не дать уйти… нет, пусть она успокоится. Там, с этим… спокойно, Жданов. Ты сам виноват, терпи. Так, она успокоится, а он подумает, как убедить ее. Завтра. У него вся ночь впереди.
Для того, чтобы думать о завтрашнем дне.

* * *

Они не смогли встретиться в обед, как планировали. Анжеле перенесли съемку, какая-то ерунда со студийными импульсниками, Катя недопоняла, что это и зачем. И еще у Воронцовой были какие-то новости. Встретились вечером, Анжелка заехала за Катей. Колька сегодня задерживался. Междусобойчик у них, Колька проставляется, так положено. А молодой у них коллектив, и что-то слишком веселый… надо бы Кате познакомиться… она что, опять ревнует?

Анжелка припарковалась далековато. Кате пришлось набрать ее по мобильному. Где ты, я тебя не вижу? И пока бежала к машине, садилась, не видела… Анжелка откинулась на спинку водительского сиденья. Как будто хотела стать ниже ростом, спрятаться. Так не похоже на нее … Побледнела, смотрела вперед остановившимся взглядом. Катя перевела глаза… впереди Жданов садился в свою машину. 
- Ты все еще любишь его? – Вылетело, вырвалось. Катя прокляла себя тут же, немедленно. Она не хотела говорить это, просто сам открылся рот и …
Анжелка отвернулась. Она всегда глядела ей в лицо, когда говорила, весело и дружелюбно… а тут отвернулась. И проронила глухо, глядя в сторону…  - Я не хочу его любить… так, все, хватит страданий! Долой мои страдания и разочарования!
- И сразу наступает хорошая погода! – Залебезила Катя, кляня себя гадиной и предательницей. - А Винни-Пух идет за медом. А нам почему бы не сходить и не поесть мороженого? Или ты, как всегда, опять на диете?
- Вот язва. Прекрасно ведь знаешь, что я никогда ни на диете.  И всегда хочу есть, мне даже во сне еда снится.
И рванула с места, гонщица. Да еще и подъела.
– Пристегнись, вечно ты нарушаешь. А с виду такая правильная.

Поехали в любимое кафе. Новости были потрясающие. И ужасно грустные, Анжелка через две недели уезжает. Ей сделали предложение, отказаться от которого немыслимо. Италия! Конечно, можно сказать маме. Елена Александровна не колдунья, часом? Добрая ведьмочка. Это ведь она все разговоры переводила на Итальянский полдень и жгучие глаза Стефании-Анджелы. Вот и наколдовала!
- Нет, мама не колдунья. Это ты сама наколдовала, на тебя смотреть страшно. Гоголевская Панночка лопает крем-брюле. А как твои родители отреагировали? Отпустят тебя?
- Ха! Отпустят, ну ты сказанула. Спокойно отреагировали. Мама спокойно, папа воздержался от комментариев, справки наводит, видимо. Он всегда волнуется за меня больше, чем мама и бабушка. Бабушка вообще не волнуется, она сейчас сидит с младшим внуком. А что им переживать? Я же никуда не денусь. Ой, я так боюсь, Катька!
Катя понимала, что речь не о страхе уехать из дома. Хотя Анжелка уезжала из дома всего два раза, в девятом и десятом классе. В Евпаторию и в Сочи, у них были сборы по художественной гимнастике. Понимала, но все же сказала. - Вы были в группе, а сейчас ты одна. Конечно, одной страшно. Я бы тоже боялась. Я была на стажировке на пятом курсе, но тоже не одна, и нас курировали. 
- Ах, в группе. Знаешь, не все было так мило. Я маме далеко не все рассказывала. И дело не в маме, конечно, просто она бы рассказала папе, и вся художественная гимнастика закончилась бы для меня на два года раньше, чем я себе запланировала. Коллектив милым не бывает, Кать, ты не знала?
- А я бы все равно рассказала все маме.
- Твоя мама очень хороший человек. Знаешь, не всякая мама… я в первый раз у вас волновалась и ляпнула, про иммунитет. Вообще-то это не шутка, а правда. Что главное для фотомодели – помимо прочего, иметь хороший иммунитет.
- Ну и что?
- Ничего. В том-то и дело, что ничего. Твоя мама всплеснула руками и сказала, без всякой паузы – ах, ужасно! значит, нужно предусмотреть все варианты. С собой салфеточки и спонжики, и крем обязательно свой, и молочко!
Катя опять не поняла, а после объяснений возмутилась. С кем ты общалась вообще в жизни… ужас. – С нормальными людьми, ты у меня первая выпускница Смольного! Нет, неудачное сравнение - насчет Смольного, вероятно, тоже не все было мило, как думаешь?

Они болтали как обычно, обо всем, но Катя немножко плыла, на автомате. И не только от шокирующих новостей, от которых непонятно, радоваться за подругу или бояться… она делала над собой усилие, она старалась не вспоминать. Не думать, выбросить из головы Анжелкины тихие слова…  эти слова…

Я не хочу его любить.

Хотя бы сейчас не думать об этом. А лучше забыть навсегда… но Катя уже знала, что забыть - не в ее власти. А Анжелка болтала и смеялась, как ни в чем ни бывало, не забывая про мороженое в своей вазочке. Артистка… -  Я поняла, твой папа считает косметику одним из зол нашего времени. Но как правило, исключительно на твоей физиономии. А твоя мама слишком умна, чтобы с ним спорить.
- Ну конечно, мамочка же считает меня чуть ли не первой красавицей. Действительно, зачем мне косметика?
- Твоя мама права. Ты перевертыш, Катька. У тебя сознание перевернутое, все видишь наизнанку.
- Будешь спорить, да? Внешние данные – это… - Если бы не только что всунутая в жадный рот ложечка с горкой шоколадного пломбира, Катя бы ей сказала…
- Да, можешь не продолжать. Объективная реальность, данная нам в ощущениях! Меня бабушка раз напугала, показала чей-то конспект, она много чего хранит, у нее свой музей истории. Как нам повезло в жизни, Катька, нас не заставляли труды теоретиков коммунизма конспектировать.
- И не факт, что повезло. Ты просто эти труды не читала. – Огрызнулась Катя. Она не терпела, когда наезжали на первоисточники, и очень уважала Энгельса.
- А ты и это читала? Я тебя боюсь… так вот, насчет внешних данных – они у тебя замечательные. Отличные внешние данные! Любая девушка позавидует. Поэтому тебя с таким удовольствием и шпыняли всю юность, скорей всего. А ты и скуксилась, зажалась, превратила себя черт знает во что. А надо было просто влюбиться, Катька!
Катя только пыхтела. Последний аргумент был убойный. А самое ужасное – она и сама временами так думала, ну почти так.

Вечер, дом, милый дом, и папа уже не сердится. Но все еще невеселый и обиженный… и пусть, у Кати своих проблем хватает. Прячутся от папы с Колькой, скрываются, декамерон тут устроили… ужасно, да они уже во вкус вошли. Оказывается, стыд уходит так быстро, если его пнуть. Вот если бы еще не эта мельница в голове…
Катя, ты слишком много думаешь – твердит она сама себе. Просто попробуй забыть, ты же не вычислительная машина, и никто не заставляет тебя… просто выплюнь эту перфокарту. Но она не может, она все время думает об этом, что она сделала не так, где ошиблась…

Ты не должен любить меня только потому, что я этого очень хочу… 
Дальше что? Мысль не выговорена до завершения, но ясна. Ты не должен меня любить по этой именно причине, но все же должен – по другой? Казуистика ее обиды и неуверенности, мучение непонимания себя, но при чем тут он, в чем он оказался виноват перед ней?

Синдром Золушки, который она в итоге сбросила, как чешуйки кокона.

Влюбленность Золушки. Дневник? Какая чушь. Крутясь в смятом жару простынь, одинокими ночами… что угодно настрочишь, да лучше бы стихи писала, чем это. Люблю тебя клеточками! Что это за любовь такая, когда желаешь возлюбленному подохнуть под забором, разориться или спрыгнуть с катушек от финансовой ревности… это же не любовь, наверно. Любовь - она чистая, она отдает, и если ты любишь, то сделай для любимого все, возможное и невозможное, а потом уйди, чтобы не мешать. Только Золушкам все это невдомек, вот поэтому-то для Золушек и существуют правила. Первое правило… почему она думает об этом все время…

Я не хочу его любить… не хочу!!!

И повторила Анжелкино…    я не хочу его любить. Видимо, ломка еще не закончилась. А она думала, что – все, свободна… но нет, нельзя так просто перейти из одних рук в другие, если ты не кукла.

Колькины руки были удивительными. В них хотелось жить.  В ее жизни не так давно были другие руки, в которых ей хотелось умереть, как она была уверена, от счастья… проблема выбора, вот же смешно. Выбирай, жить – или…
Я не хочу его любить… она сказала это вслух. Совсем с ума сошла… но Колька и ухом не повел. Он сидел к ней спиной и заканчивал просматривать последние биржевые сводки, смотрел в монитор и не услышал ее. Он ее не слышал, но закрыл окошко браузера, повернулся к ней и…
Не хочешь не люби. В чем проблема. В том, что ты любовь спутала с чем-то другим… сама?
Она похолодела, так жутко стало, будто ушло все тепло из жизни, и не вернется уже никогда. Вот оно… Вот сейчас. Чуть не потеряли друг друга. Страшно? Очень…
И услышала тихое…

Глупая, ты никогда меня не потеряешь.  Я с тобой.

* * *

Утром столько дел, проснуться, продрать глаза, обеспечить безопасность выполнения ежеутреннего регламента, то есть появления жениха Зорькина в доме Пушкаревых в восемь ноль-ноль… папа подозревает, конечно, что молодежь дорвалась до бесплатного, но кипит про себя, и он слишком гордый, чтоб их ловить… а мама уже целиком за них. Обошлось малой кровью!
Где мои очки!!! Колька…  ну все. Тебе не жить!!!
- Да целы, я их под диван успел, вместе со своими. Когда ты на меня как вампириха накинулась. В шею прямо, а руками сразу за ремень… Напугала до чертиков!
- А я не поняла, что напугала. Без очков не видно было. Да и на ощупь на испуг не похоже … Коля, все, отстань! Скоро на работу!
- Сегодня же праздник.
- Ты каждый день это говоришь!
Замучил… нарисованная Бритни как-то не то… прощения попросить?
- Не надо!!!

* * *

Трудно только в первый раз! Катя изо всех сил делала серьезное лицо, и сжимала губы, чтоб не фыркнуть смехом. Она поняла, что сейчас будет! До чего же они предсказуемы, оба…

Следующий номер нашей программы – раскаяние грешницы, ну дела… ладно, хорошо, сейчас она исповедуется, готовьте уши.
А Малиновский входит во вкус, видимо. Опять тащит ее к себе, для дружеского общения. Они же теперь друзья, не удивляйся так, Шурка. Судя по всему, Андрей снова нажаловался на ее плохое поведение, и вице-суфлер посчитал долгом прозондировать ситуацию поглубже. Ах, ну надо так надо… 

В кабинете у него уютно, тихо тикают часы на стене. Кофе сегодня нет, вице-президент балуется карандашиком. Вертит в пальцах, оглаживает. Катя слегка испуганно смотрит на карандашик, затем на вице-президента… Кате страшно неудобно об этом говорить, но она должна! Она не может допустить, чтобы Роман Дмитрич думал о ней такие ужасные вещи! Да, она выходит замуж. Жениха зовут Николай, фамилия Зорькин. Он тоже, как и Катя, экономист, они учились вместе и знают друг друга с детства. Николай во всем Кате помогает, антикризисный план – его разработка.  И это замечательный план! И Катя прекрасно понимает тревогу Романа Дмитрича, ведь он не может не волноваться за судьбу Зималетто!
- Вы что же, допускаете мысль, что мы с Николаем Зорькиным можем строить коварные планы по захвату Зималетто? Я вас считала здравомыслящим человеком, Роман Дмитрич. – Она произнесла это, моргнула пару раз… и напыщенный ее тон сломался, она сломалась, чуть не заплакала… вскочила со стула, снова села… и пролилась, как весенним дождиком – кап, кап!
- Я никогда не сделаю ничего, что может повредить Андрею… Андрею Палычу! Я все, все для него сделаю, а Коля… Николай, он помогает мне. Помогает – во всем. У нас прекрасные отношения и доверие – полное. Но это совсем другое! Понимаете? – Она нервно сглотнула и продолжила, начав с благоговейного… Андрей… Андрей Палыч…
- Он дорогой для меня человек! Вряд ли вы поймете. Но это так! Я очень виновата перед ним, и я еще не до конца все осмыслила, не все поняла… но я не отрицаю, что сделала очень плохую вещь. Я пошла на интрижку со своим начальником, без пяти минут женатым человеком, просто потому, что… что он мне очень нравится, и мы так много времени проводили вместе, по работе. 
Просто он такой…такой… я не успела ничего понять, а уже ответила ему, тогда, перед новым годом. Я хочу все забыть, и чтобы он тоже забыл. Мне обидно и неприятно, что вы знаете! Я думала, что никто не знает. – Она посмотрела на тонкую улыбочку Малиновского, гордо и обиженно. Тот заулыбался еще тоньше и в несколько раз душевнее. И заговорил, чуть ли не с лаской в голосе, но и строго. Сценка - католический священник и юная свеже-раскаявшаяся грешница.
- Катя, не переживайте так. Вам нечего стесняться. Вы так молоды еще, наивны. А в рабочей среде случаются и не такие курьезы, поверьте мне. Поверьте, я – могила. Я ничего не знаю, а то, что знал, уже забыл.

Малиновский еще что-то говорил, о том, что, оказывается, всегда уважал Катю, а сейчас стал уважать еще больше, ведь умная, честная и искренняя женщина не может не вызывать уважения. Что Катя очень изменилась, расцвела, и это не только его мнение, это заметили многие сотрудники.  И он бы хотел, чтобы она считала его своим другом, а Андрей Палыч взрослый мужчина, и не нужно ей так мучиться, право. Андрей Палыч переживет. Все забудется, все случается и проходит, она еще поймет эту простую истину. Нужно всегда поступать по велению сердца, она согласна? 
Она согласна, конечно. Веления некоторых сердец, это что-то с чем-то. Было уютно. Рокотал приглушенный практически до интима ласковый баритон, пальцы собеседника гипнотически ласково поглаживали карандашик, вертели его, нежно любили… а на полочке прямо перед Катиным взором стыдливо розовел знакомый, уже весьма потасканный пакет. Тот самый, из которого она всего каких-то десять дней назад вытащила инструкцию. Четыре дня назад пакетика тут не стояло, однако… надо полагать, он здесь не просто так, а именно для нее. Катя равнодушно скользила глазами по полочке, пакету, кабинету… опускала глаза, вновь поднимала их и прямо, честно, благодарно смотрела на хозяина кабинета. Благодарно и смущенно.

Ах, какой пассаж. Катя Пушкарева – плохая девочка. И никаких розовых пакетов она и в глаза не видела.
Она попрощалась и пошла работать. А на пороге кабинета даже оглянулась и улыбнулась этому… тоже еще, психолог. Бедненький. Она улыбнулась ясно и абсолютно искренне. Она сожалела, она не любила обманывать, да еще тех, кого обмануть так легко. Колька бы ее просчитал в подобной ситуации на счет три, и вовсе не оттого, что знает ее всю жизнь. Так это же Колька, чего тут сравнивать.

* * *

Ах, девочки. И вы еще говорите, что я вас не люблю, что я вас бросила ради бабочки-изменницы.  Если б вы только знали, сколько мне приходиться выкручиваться и дипломатничать… и не только ради себя. Еще и ради вас все это, ради вашего… нашего Зималетто! И ни при чем тут фонды, и зарплата, и чужие капиталы. Зималетто – наш второй дом, так уж получилось.

Вот ни одно доброе дело не обходится без немедленной благодарности!  Девочки сегодня все сделали, чтобы Катю достать. Она похорошела! Конфетка! Сладенькая, так бы и съели!  Теперь ее надо завернуть поярче, чтоб засверкала. Бренды-тренды, вот мало было ей печали! Катя присутствовала при перекуре, и закипала все сильнее. Тоже, что ли, курить начать?

- Ты должна выглядеть! Ты невеста! Ты занимаешь ответственную должность!
- А разве я у вас занимала? – ну как смогла, так и отшутилась. В конце концов, они же не со зла. И здорово, что отношения простые, можно общаться на откровенность! Но зло иногда такое внутри вспыхивает…
Ах вот как. Я должна выглядеть, а для этого одеваться в супердорогое модное и оставлять кучу денег в салонах, а для того чтобы было что оставлять, я должна играть в навязанные мне игры – из кожи вон лезть, чтобы кое-кто с наименьшими затратами манипулировал другими несчастными…
Нашли дуру. Не всех удается обдурить и обмаркетить, некоторые живут так и в таком виде, какой считают приемлемым лично для себя. И таких людей, к счастью, не так уж мало! И основные ценности – не во внешней привлекательности, она бывает и изнутри. Вот нравится человек – и все тут! Душевная чистота – это словосочетание все, кому не лень, осмеивали, и вы, если хотите, можете его хоть в унитаз окунать, а грязь останется только в одном месте – на ваших руках.

Ух, выдохнула.
Такое нельзя говорить тем, кто не поймет. Зачем их обижать? Она не революционерка, вот уж нет, да ей трудно свой собственный отчет на совете зачитать, когда все на нее смотрят.
Почему, почему она так разозлилась? Девушки веселились, и дразнили ее, и только!

* * *

Вечером Колька сидел в компе, а Катя поближе на диване, под настольной лампой, с томиком Сартра на коленях. Дверь комнаты они демонстративно открыли, потому что скрывать им нечего. И пусть папа это видит.  И скорее бы мама его спать увела.

Катя умела обдумывать несколько вещей одновременно, но сейчас это ее совсем не радовало.

Я докажу… Я все сделаю… Зачем он говорит все это? Слишком много слов, у нее уже все есть, доказано и сделано.  И ей ничего больше не нужно.
Колька - ботаник, моя логика абсурда. Катя помнила все, все свои чувства и ощущения всех последних лет, и недоумевала. Как могла она быть такой слепой? Ей было хорошо, только когда рядом был он. Ей радостно дышалось, и хотелось болтать языком без остановки, когда рядом был проволочный Колька. Он был неопасный и свой в доску. И можно было смеяться над ним и бить его подушкой по голове. И не заморачиваться глупостями. Он же Колька, и не денется никуда, он будет приходить и лопать у них в кухне, а потом сидеть в ее комнате, за компом или на любимом диванчике. Он даже этот диванчик ей разложит, по-дружески, потому-что у нее глаза слипаются. И уйдет.
Колька – вечный атрибут, он у ней как предмет мебели в комнате. Джойстик. Сидят часами, а родителям, похоже, и в голову не придет, что они все-таки девчонка и парень. Привыкли все.
Зачем было столько ждать, и чего ждать? На кого смотреть, зачем другие? И что значит – зрение в таких вещах… да просто то, что так близко-близко, трудно увидеть, как же ты увидишь, если это часть тебя, если это - в тебе самой…
Даже близорукость не помогла… не смешно! Ты ведь мой человек, который не смеялся, единственный. И человек, который смеется – тоже ты. Я вижу тебя через очки, но острее и ближе - ладонями. Ты можешь быть любым, каким захочешь. Я люблю твоего дохлого кривого жирафа и твой растянутый свитер, потому-что он пахнет тобой.

* * *

Колька явно наглел. Он, казалось, стал даже выше ростом, немного, и шире в плечах. И все больше – брал моду с папочки, да? – все чаще Кате приходило на ум, что скоро-скоро, может, сразу после свадьбы, придется ей вступать в борьбу за самоопределение и права женщин!
Не страшно. Мамочкин пример перед глазами. До чего же умная ее мама, оказывается.  Ах, прямо профессор кухонной дипломатии. Отлично, Катя тоже не совсем дурочка. Пусть Колька видит ее насквозь, ну и что. Папа тоже маму знает всю жизнь, а вон как ведется.

Потихоньку-полегоньку, с ласковой мамочкиной подачи, после вкусного ужина и стопочки фирменной дачной настойки… капля камень точит – потихонечку папа принял все. И смирился. И что жить Зорькины будут не в соседней комнате, а в соседнем подъезде. В лучшем случае, а то и квартиру снимут, и об ипотеке уже подумывают. Они считать умеют, оба, что есть, то есть. И что дочь его в загс поедет не в белом пышном платье с фатой по пола, а в чем там она собралась? Только посмеялась над отцом, разбойница – нет, папочка, это не то, о чем ты подумал! И не в джинсах, конечно!

Дни были длинные – предлинные, а недели пролетали. Вполне удобный временной парадокс, то, что надо - думала Катя. Скорее бы, скорее эта свадьба, и скорее бы рассчитаться с Никамодой. Грядущие проблемы от Никамоды – грустная реальность, от которой им не уйти. Что ж, она ведь сама наделала всю эту кучу ошибок, никто не заставлял. Колька прикрикнул на нее позавчера вечером, когда ей пришла идея разныться под одеялом насчет своих ошибок, и страшненькой перспективки - после провала Никамодской операции попасть в черные списки… Колька обсмеял ее, назвал глупышкой – ее! Ну что ж, если кто и имеет право называть ее, Катю Пушкареву, глупенькой, то это Колька. Называть так, что она сразу чувствует себя умной, смелой, нахальной и неуязвимой… Ей просто было хорошо, и все.

Ее проволочный тигр, он тоже из них, хозяев каменных джунглей. Худенький серьезный тигр из стальной проволоки. Его взгляд, который она видит, просыпаясь. Она знает, о чем он думает, выпуская ее из рук, провожая взглядом по утрам. Она машет ему рукой из вертушки своего милого, любимого Модного Дома, с которым ей скоро придется расстаться. Вечером, через бесконечные часы и годы рабочего дня, Колька наконец набирает ее мобильный, ровно в семь вечера, от ресепшен. И спокойно спрашивает, хочет ли она, чтобы он поднялся за ней в ее кабинет. И делает так, как хочет она. И никогда не спрашивает о том, о чем ей трудно говорить. О том, что происходит с ней, о чем она все еще боится думать, чего не понимает. Его руки, наверное, не очень сильные. Но они сильнее ее рук.

Некрасивый, угловатый, родной. Вот еще глупость. Кто некрасивый? Они с Колькой некрасивые, вполне возможно. Смотря что брать за эталон красоты. А в темноте не видно. Да и не в темноте дело, им хорошо при любом освещении, во всех возможных и невозможных смыслах – классно. А с лица – не воду пить, и не с красотой детей растить, сказала мама. Были б кости, еще сказала мама – для папы.
Мама удивительно быстро приняла Кольку. Хотя, как подозревала Катя, не о таком зяте мечтала ее мама. Но мечты мечтами, а жить-то с человеком. Вздыхала мама, качала головой, но помогала им во всем. Скрывала, защищала перед папой и Кольку, и Катю. Нахваливала, вот смотри, парень на какую работу устроился. Зарплата какая, и перспективы есть… ой, постучать по дереву скорее. И у Катеньки все хорошо, и работа, и начальник ее вон как ценит, каждый день звонит. И оклад хороший. А коллектив какой… ой, про Катин коллектив зря. Не надо было.
Но странным образом Валерий Сергеич тезис о коллективе поддержал. Колян наш, может, и не Шварценеггер, зато мужик. Не то что эти там, одухотворенные. Видел он, знает, что у них там за мужики в этом Зималетто. А зятем он лично займется. Теперь все по-другому будет. Курс молодого бойца, пробежки у них будут, силовые упражнения, само собой. Дай срок, мать, были бы кости, а остальное мы заставим.
Все потихоньку налаживалось, или, как говорил папа, устаканивалось. Все, кроме одного. Этот один устаканиваться никак не желал.

* * *

Демонстративный стакан с желтыми каплями на дне, опять перед ним этот стакан. Фу, гадость. Катя протянула руку, чтобы забрать у Андрея Палыча стакан, отнять, хватит ему пить сегодня. Она чувствовала себя за него ответственной вот в такие минуты – под его холодным прощальным взглядом, со злющей тоской за стеклами очков. Она, трезво ругая себя идиоткой, чувствовала себя виноватой – перед ним, и злилась на него и на себя тоже. Обиделся, прямо как ребенок. Игрушку отняли – язвительно комментировал Катин внутренний голос.
Но требовательность к себе и ответственное отношение к жизни родились вместе с Катей, поэтому она руку за стаканом и протянула.  И тут же пожалела о своем обостренном чувстве ответственности. Шеф явно воодушевился ее вниманием, а в следующий момент и злоупотребил.

- Катя, останься. Поговорим.
И ей пришлось остаться. Нельзя же было повернуться и трусливо сбежать.  И Кира Юрьевна, как назло, сегодня уехала сразу после обеда, с Малиновским по торговым точкам, и они до сих пор не вернулись. Катя вздохнула… и хмуро сказала. - Только у меня буквально десять минут.
Он кивнул. Достаточно.  И огорошил ее на первой минуте. 
- Подождет твой Николя, никуда не денется! Катя, мне есть что тебе сказать.

Она спокойно выслушала Андрея, твердо предупредив его, что это – последний такой разговор.
Да, вот только разговор опять простым не получился. Хотя, казалось бы, чего уж проще… Вот это да.

Она нисколько не удивилась, оказывается. Уже от одного этого можно было раскрыть рот. Она приняла как должное то, от чего всего две недели назад сошла бы с ума от счастья! От чего отказалась, отбросила, как ненужное, мимолетно накатившее и закончившееся желание. Будто мечтала о слишком дорогом платье, выставленном в витрине, а когда прибежала с деньгами за покупкой – рассмотрела получше, разочаровалась и ушла. Тогда… а когда это было, если вспоминать точнее? месяц, неделю, две назад?  неловко до дрожи вспоминать эти метанья, этот бред…  но это правда, тогда она сошла б с ума от счастья, а теперь… ей неловко. Неудобно от его откровенности, уже чужой, лишней, ненужной… нескромной.
Благодарю вас, очень польщена. Уже не надо… Катя вздохнула… и немного подосадовала на чрезмерно эмоциональное общение, нехорошо в рабочей обстановке вот такое.
Этот взгляд, эти движения. Да, впечатляет. Еще и парфюм, такой будоражащий, это называется феромоны.  И как называется все остальное, все – от собственного взгляда, который ей непросто отвести от его горящих глаз, и до реакций ее тела, она тоже знает. Она очень эрудированна, хотя больше в теории, пока.
И она уйдет, как уходила и вчера, и позавчера. И будет так же спокойно уходить с работы домой и завтра, и послезавтра!
Да хоть неделю! Я буду вежливо отстранять твои руки и уходить, уходить каждый день, до тех пор, пока ты не поймешь. А если ты не способен понять – твои проблемы! Любят потому, что дано, потому, что она приходит – любовь, вот такая странная и непонятная, приходит сама незваная. И любят не только красавцев, представляете? Но факт, что не только, раз этот мир еще не вымер, а он и не собирается. А я - иду к тому, кто меня ждет, всегда, к тому, кому я нужна, и кто нужен мне. С кем я хочу просто жить, есть и пить, и спорить, и ругаться, и дуться, и мириться, и засыпать, и просыпаться вместе - в негламурном виде! И смеяться, и плакать, и быть такой как есть – некрасивой и немодной, и не пытаться стать иной. Потому что ему это не нужно, а значит, и мне – не нужно! Я иду к нему, ничего не скрывая, потому, что скрывать мне нечего. И у нас будет – все, чего мы хотим. И пусть годы летят или тянутся, да как хотят, нам – по барабану.
Ты? А ты можешь быть счастлив, а не хочешь – так и не будь. Твое дело, меня не касается! Я с тобой слабела, на землю падала, по краешку пропасти ползла, от жажды умирала. За ботинок твой хвататься впору было и умолять… а ты не знал, что слезы соленые, тем от воды и отличаются? Нам в разные стороны, Андрей Палыч.

Эта злость, эти колючки в душе – обида? Не думать об этом, не надо… я могла бы полюбить тебя, так близко было, уже дрогнула в сердце дверца… ты не искал к ней ключик, я протянула тебе его сама – на ладони. Но у тебя тогда были другие планы… не сбылось. Значит, и не было. Время хотели вернуть? Не выйдет, потому что есть законы и правила. Первое правило Золушки - знаете? Оно очень простое, но вам непонятное. Я нарушила, я знаю это, а вы -  не поняли. В переводе на ваш язык, Андрей Палыч – примерно вот так будет, простенько если, вы же слов настоящих не знаете пока, не доросли…

Все выплеснула в мыслях, всю обиду и горечь, вот только почему так хочется заплакать…

* * *
Дома сегодня было тихо и необычно, по-особенному уютно, папа был веселый, мама добрая, из кухни доносились вкусные запахи… на ужин вареники с картошкой? Катя была тихая и грустная. Грусть ее была легкая, как паутинка, серенькая и с блестками. Грусть летала вокруг, а Катя уютно устроилась с книжкой, но не читала.
Она размышляла, обняв коленки, на своем мягком диванчике. В любимом уголке, с ямкой. Думала, все еще думала… и смотрела, как Колька стучит по клавиатуре, не сводя очков с монитора. Вот увлекся…
А Андрей, он что, увлекся ею только из… самолюбия? Все непонятно. Нелогично.

Попробуй тут разберись, когда кругом – замена. Красоту меняют на гламур, дружбу – на зависимость, любовь… 
Золушка увидела принца.

Ты не должна меня любить только оттого, что я мечтаю об этом всю мою жизнь. Колька ей такого не говорил никогда и не скажет ни за что. Он вообще больше молчит и смотрит. Но она знает…

0

4

* * *

Спрятать от Катьки или выбросить? Можно спрятать, конечно. Это самая лучшая Викина фотка.

Зорькин торопливо швырял в большую коробку, установленную посреди его комнаты, все лишнее. Скоро Катька придет. Она никогда не лазит по полкам, но ликвидировать кое-что необходимость назрела. То, что ей видеть ни к чему. Раньше она не лазила, но вчера, когда они заскочили сюда на полчаса, полезла смотреть, и не книжки. А заглянуть им в эту комнату пришлось, потому что ВС их всю субботу бдел с особым фанатизмом. Чувствует, ясно дело. Папа пристально бдел, а им так хотелось свободы. А Катьке еще и свободы голоса, в некотором смысле. Катька все больше эту свободу обретает, крышеснос полный, а до свадьбы еще неделя и шесть дней. А здесь, у Кольки, днем дома никого. Да и ночью тоже, хотя ночью Катерина дома спит, как же иначе.

Катя, Катерина. Его Катька. Она всегда была его Катькой, только его. Она все еще взъерошенная, замирающая в ответах и взглядах, заполошная и порой потерянная. Но – с ведьминскими огоньками в глазах, глаз не оторвать от этих огоньков. Взбудораженная, неспокойная, но явно веселая, а это главное. Задорная и очень красивая… Зорькин вовремя спохватился, что бросил в коробку чистый диск, и усилием воли сосредоточился. Да, красивая, очень. И все это видят. И ее шеф, естественно, тоже. Не слепой же он был. Спокойно.
Холодный рассудок и логика, не поддаваться эмоциям. Эмоциям – но пасаран! Катька каждый день видит этого Жданова, они общаются. Общаются. Вчера Колька ее насмешил, сам того не ожидая. Она так хохотала, что будущий, но уже любимый, тесть прибежал и любовался на них в открытую дверь, жутко трепеща носом и зубами, зато не моргая. Колька сидел на Катькином девичьем диване с расческой в руке, Катька у него между ног на ковре. Они оба смотрели на монитор, и Колька заплетал ей плоскую косу, особым способом из шестнадцати тоненьких прядок. Материала было маловато, но работать можно. И Колька мирно спросил ее, он уже четыре дня ничего не слышал от нее о Жданове.
- Как там наш Андрей Палыч?
Катька испортила весь его труд, а ведь у него только стало что-то получаться! Она сначала рывком выпрямилась, а потом со стоном упала на ковер, закрыв лицо руками – Наш! Андрей Палыч - наш! Колька, я убью тебя! - Отсмеявшись, Катька сказала, что ей трудно адекватно судить о ситуации, в эпицентре которой она находится. Но в общем и целом состояние стабильное. И смешного ничего нет, Коля, прекрати! Он поспешно попросил прощения, как будто это он валялся у нее под ногами с красной физиономией всего минуту назад.

Андрей Палыча Колька дураком не считал, и это был удачный положительный фактор. Будучи бизнесменом частичной грамотности, полным идиотом Жданов все же не является, и на открытую конфронтацию с ним не пойдет. Умный Андрей Палыч прекрасно его понял, на последнем их совещании втроем. Антикризисный менеджмент возможен только при наличии полной лояльности сторон, этому вся мировая антикризисная политика учит – посмеивался про себя Колька. 
Вынужденная лояльность не гарант. Поэтому - контроль и еще раз контроль. И Валерий Сергеич поддержал бы его, Колька уверен. Удачно, что ВС ничего не знает, особенно удачно - опять же для президента. Продержаться до первого погашения кредитов, и можно передавать Никамоду. А потом только курировать, сами пусть крутятся. Как бы там ни было, а чем скорее он заберет Катьку из Зималетто, тем лучше.

Под эти неспешные простые мысли Колька и закончил ликвидацию. Коробка была полной, еще мешок со старыми дисками, журналами и газетами, и еще один, с разным хламом. Комната радостно вздохнула.  Да, Катьку забирать, и обрубать все концы. Даже если многоуважаемый Андрей Палыч остынет, признает все свои ошибки и пожелает стать другом их семьи, веры ему нету, однозначно. Кто один раз заигрался, тот и еще раз может. Но теперь уже – без них.

Выдержка и контроль. А за Катьку трястись следует в меру, без фанатизма - строил себя Колька -  Катька, она у него нежная, как шелковая ниточка, как серебристая паутинка. А паутина крепче стали, и это никакие не слюни, а научный факт. Отвлекать, смешить, дразнить, чтоб ей думать было некогда. И все остальное тоже, конечно.
Так, что мы тут имеем… кроме пыли… да все мы имеем. Коля еще раз обошел квартиру, вдумчиво огляделся, и вернулся к коробке с мусором. Мать уже полгода как заделалась крутым фрилансером, редактирует себе и статейки пишет за городом, на природе. И Борисыч не против, хотя и мотается каждый день на работу в такую даль. Городская квартира им вряд ли в скором времени понадобится.  И мысль им с Катькой после свадьбы жить здесь - вполне практичная. И мать с Борисычем одобрили, еще бы, две квартплаты для них – сумма. Если Катька захочет в квартире что-то поменять, сделаем. А она захочет, она такая деловая стала, галстук ему сама завязывает. Он же не умеет. Всю жизнь сам завязывает, но с ней охотно соглашается, что не умеет.
В коробку тем временем, трепеща слегка засаленными листами, летели пара старых номеров Плейбоя, Космополитен и тот журнал с мертвой фиксацией разворота, с Викиной улыбкой в свете софитов, золотистом блеске парчи и блеске ее кожи и глаз. Она чудо. Она чудо, он ей безмерно благодарен, за все. Все – четыре улыбки и пара разговоров, вычислительные процессы в ее прекрасных глазах, недосказанность и нереальность. Вика – человек нереальный. Все люди в той или иной степени нереальны, это аксиома. Просто Вика нереальна в очень большой степени. Статуя Афродиты не может ожить и потеплеть. Можно, конечно, и статую поцеловать, можно даже и больше, хватило б фантазии, только холодно, наверное, будет. Вике он благодарен за многое. Ее фотке на стенке у кровати.  Там она в топике и мини, сидит на стуле в крутом развороте, гибкая и натянутая, как струна. И отлично видно, что на ней нету бюстика. То, что надо – для фотки над кроватью.

Сиротливые чувства заброшенного ребенка Колька в свое время испытывал, оценивал и взвешивал их, и отодвигал в сторонку. Обратная сторона заброшенности – свобода. Его никогда не строили, не таскали по кружкам и секциям, не доставали воспитанием детей, ничего от него не требовали. Он занимался чем хотел, без контроля и нравоучений. Зависал у Пушкаревых целыми днями, встречал с ними новый год и дни рождения. Все так к этому привыкли, что Колькино необъявленное сиротство считалось однозначно активным плюсом. 
Сирота при живой матери и полноценном отчиме… Колька привык к этому чувству и почти не переживал. Ну, было, и что. Имел свою отдельную комнату, где мог делать что хотел, сутками в компе сидеть, неделями полы не мыть. Был накормлен и одет, как правило, чего еще нужно. Отчим был давно привычный, и в общем неплохой мужик, незлой и веселый. Отчим появился в Колькиной жизни еще тогда, когда они с Катькой отнесли документы на экономический, вместе, и она стояла перед ним у стойки приемной комиссии. Отчим не стал отцом, да в общем, и оценивать было сложно, не хватало исходных данных. Своего отца Коля никогда не видел. Зато каждый день видел Катькиного, а интерполировать и экстраполировать он умел. Он вообще был внутри серьезней, чем казался некоторым окружающим. Даже когда потел, краснел и заикался при общении с людьми, от которых зависел, внутри у него все равно был другой он, настоящий. Холодный, оценивающий, пристальный. Колька много терпел в жизни, приходилось терпеть. Все презрительные, насмешливые, сожалеющие взгляды, все радости первого общения, когда он четко формулировал и излагал, а видели только его угловатую неуклюжесть и бегающие глаза, да еще потеющую переносицу и скользящие с этой переносицы очки. И костюм, который ему покупала не мать, а Елена Александровна с Катькой, на третьем курсе.

Да, он отдавал себе отчет, что выглядит придурком. Но внутри он все равно был самим собой, что бы там они не видели. А девушки, они… везение с девушками было раз, два… ну тот, третий раз, можно тоже считать, с натяжкой.  Да хоть бы и сто раз повезло, все равно было б мало, стандартную проблему с пятнадцати пацаньих лет цифровыми методами решить еще никому, наверное, не удавалось.  Так или иначе, он справлялся, не он первый, не он последний.  Самостоятельно решал свои подростковые и юношеские проблемы, слава Рунету. Скрупулезно и тщательно, как же иначе. Он научился их решать абсолютно по-деловому, предварительно отыскав и проанализировав нужную информацию, отсеяв явные загоны, подготовившись теоретически. А мечты и фантазии… в помощь. Да, чуть не забыл, насчет фантазий.

Вика, дорогая, милая, не обижайся. Это всего лишь твоя фотка, одна из сотен, если не тысячи твоих фоток. Ты чудо, и чудом оставайся.
Колька быстро разорвал цветное глянцевое фото на мелкие клочки, и засунул клочки поглубже в коробку, под мятый Космополитен. И взглянул на часы.
Так, пока Катька не пришла, у него есть двенадцать минут. Он еще успеет пыль смахнуть, проветрить, и хорошо подмести влажной щеткой. Будет чисто.


4.

Последний разговор. Эх, папочка, ты бы мог выдать такое… о вот таких последних разговорах. И был бы прав. Самое приличное папино определение в данном контексте, что у нас… а, да. Последняя у попа жена!

И все же -  теперь точно -  все! Все закончилось!
Кате стало легче, наконец-то легко, так легко… как бывает перед обмороком.

Последний разговор вышел немножко слишком бурным.  И немножко слишком откровенным.
Она честно, правда не хотела причинять ему боль. Но зачем он злит ее, чего он требует, ведь невозможно отдать то, чего у тебя нет! зачем был этот разговор, опять, одни его разговоры всю последнюю неделю, с нарастающим крещендо отчаянием и злостью, зачем он врет… всего лишь мужское самолюбие. Всего лишь неверие, что все – наоборот, не его ботинок на ее спине, и не она умоляет – не бросай, умру, не могу жить, ты лучший, только ты… зачем так врать…
Ты забудешь. Мой запах и мой вкус? А с чего ты взял, что мне это интересно? Да и не ты один пробовал, я отлично знаю, что сладкая, и стыд тут ни при чем… Цвет моих глаз, да когда ж ты его разглядеть успел… можешь придумать, любой, какой захочется. А потом - занеси к себе в каталог, проглядывать будешь в старости, что порвалось - не удалось… Я не одна теперь! А ты был один – всегда. Вот разница.

Она так разозлилась, что могла и это выпалить без смущения, только не стала, конечно. Просто ушла и закрыла за собой дверь. И пошла по пустому коридору, и спокойно думала, что завтра с утра самое первое, что надо сделать - это надо зайти к Светке и поднять вместе счета по Форесту – что-то там было царапающее… удостовериться надо.
Да, после постели все проще, и совсем чужими уже не бывают, навсегда, и никуда от этого не денешься. Бывший короткий роман, бывший недолгий любовник, это ж так просто… Она чувствовала себя бесстыжей и не стыдилась этого.
Она ничего такого ему не сказала просто потому, что не считала нужными пустые разговоры. Нет, она не сказала.

Но молчание и взгляд иногда врезают откровенностью больнее, чем самые бесстыдные слова…
Она ушла, а он остался один, так ошеломляюще резко, что не понял, что уже один. И долго еще стоял один посреди просторного кабинета, и было гулко от тишины в голове, било и больновато грохотало только в грудной клетке. Он понял, он все понял, и принял как неизбежность, и сглотнул режуще-колющее, вискарем залить бы, всухую такое не проглотишь. Что ж…  надо быть мужиком, надо терпеть.  И желательно делать вид, что все путем, ничего критического не случилось. Просто в груди бьет так, что тоже охота – то ли бить, то ли чтоб били… без разницы.

Она шла по коридору. Конец рабочего дня, и сотрудники тоже идут, и рядом, и навстречу. Вот чудеса, а ведь она раньше не замечала выражений лиц, она так боялась - их взглядов, их презрительной лицемерной вежливости… так боялась, что не видела их самих, в них – других людей… какая глупая. У всех ведь свои беды и радости, и у многих – тоже любовь, как же иначе. Их можно любить, окружающих, чужих и полузнакомых, только за то, что у них тоже, возможно, любовь…

А еще - оказывается, можно идти так, что понятно себе самой, внутри -  я не иду, я танцую. Это танец, а если вы заметили, смущайтесь сами, я тут ни при чем. Она легко шла по коридору, потом мимо ресепшен, потом в лифт, приветливо кивая в ответ на другие кивки и заинтересованные взгляды, и прощаясь, до завтра - пока, пока! Всем пока!
И слова внутри складывались в песенку без мелодии, да и зачем музыка, это лишнее, она шла, а хотела танцевать. И морщила губы от щекотки смеха, и говорила еще, про себя. Поблагодари меня за доброту, Андрей, что не вслух эта песенка, и что всего разочек споется. А если она чуток и сфальшивит, не беда! На идеальный слух не претендуем, как и на внешние данные! Что есть – тому и рады!
Что ты делать будешь, сейчас, сегодня и дальше? Не знаю и знать не хочу!
Он столько ей сказал… сказал такого, что она и не мыслила услышать, от такого – как он… сказал с бесстыдной откровенностью отчаяния. Верил он тому, что говорил? Когда говорил – да. Верил. Она знает это так же точно, как и то, что не любит и не любила никогда… этого красивого чужого мужчину.
И она еще будет наказана, ее расплата – впереди. Неизвестно, какой она будет, эта расплата, но ее не избежать. Есть законы, нарушать которые нельзя, а она – нарушила. Одно правило…

Ты не должен любить меня только потому, что я очень этого хочу… это и была ошибка. Просто – не должен, если не любишь! Но и я – не должна.
Я ухожу, тебе повезло. Я мстила бы тебе, я бы всю жизнь тебя убивала. Или ты себя сам – стыдом и сожаленьями. Любовь – еще не вся жизнь, и не она главное. Она основа всего, но есть в жизни то, ради чего забывают о любви, даже настоящей, а не придуманной.

5.

Терпение, Жданов, только терпение. Держи лицо.  И вникай, ты на производственном совещании, а не в кунсткамере, хотя на второй вариант смахивает сильнее. У героя твоей супер-кратковременной любовницы все тот же вид проволочного человечка. Дохлый ботан. И такой уверенный и невозмутимый… сопляк.
А у нее на лице написано – крупно, тот же текст, что всю последнюю неделю… и что бы он ни делал, этот текст, похоже, окончательный. Вчера смеялись с Романом, то есть Ромка ржал искренне, а он, Жданов, скрипел зубами и делал радостный вид. Обсуждали тему, сколько раз может сказать мужчине «нет» порядочная женщина в наше сложное время. Малиновский намекал на эффективность смелых и решительных действий, а также на абсолютную неважность того, сколько раз женщина говорит мужчине нет, если она при этом…

Жданов отшучивался как мог…  надо принимать во внимание, что случай несколько неординарный. Полковничья дочка может и некрасивые приемы применить, наверняка седой отставной военный курс самообороны ей преподал. Единственный ребенок. Она выглядит очень решительной в такие моменты, если бы ты видел…  там непонятно, что сверкает сильнее, глаза или стекла очков… Вот так посмеялись, но веселее почему-то не стало.
На ее честной не накрашенной мордашке нахальная отповедь. От служащей домогающемуся ее шефу…
Мы же цивилизованные люди, Андрей. У нас просто случился короткий служебный роман, и мы расстались в прекрасных отношениях. Чем можно быть недовольным в такой ситуации? Я – всем довольна.

Как она заявила ему вчера… Андрей, я виновата перед тобой, только я во всем виновата. Тебе не в чем оправдываться! И ты очень много для меня значишь. И я все сделаю для тебя, мы с Колей…
И он опять сдержался, как и все последние дни. Не врезал кулаком по столу. Не заорал, не бросился на эту…
Дрянь. Шлюшка, такая же, как все они. Спала – проснулась, глазки умыла – а я что-то упустила в этой жизни? Так вперед! Кто тут у нас поближе? Шеф? Супер.
И ведь раньше стеснялась своей внешности, ее неуверенность сладким холодком обжигала, нервы Ждановские таяли от ее робкой радости – поцелуй от него… у нее глазки закрывались и даже арифметику, наверно, забывала. И вдруг – нате вам.

Нет, к черту. Заканчиваем комедию. Совещание заканчиваем. Вдумчивый, прохладный взгляд из-под диоптрий, несмешной Зорькин напротив. Он обязан быть смешным, этот классический ботаник. Обязан, черт возьми! Что происходит, у Жданова такое чувство, что мир вокруг него рушится, все, что было незыблемо – власть, имидж, и право решать, его право – все летит вверх тормашками, и сам он летит куда-то в пустоте, смешно дрыгая ногами…
В глазах этого ботаника, спокойненько и задумчиво -  а я могу тебя размазать. Текст читается отлично, и не в первый раз. Напугал, куда там. Да вот только…
Сможет ведь, если захочет, мозгляк. Этот его антикризисный план, биржевые доходы, обалдеть же можно… Гадство. Что делать, непонятно. Капкан какой-то…
Он знает? Что она рассказала этому… неужели даже не рассказала? Не сочла нужным…

Они вежливо прощаются и уходят. Нелепая парочка клонов.
Он все забудет, да и помнить особо нечего. Несколько часов, проведенных вместе, в гостиничном номере и в квартире у друга. Короткий роман, нестандартный, но не надо копаться в этом, это совершенно лишнее. Главное – доверие, после постели уже невозможно быть совсем чужими. Она не предаст, она смотрит открыто, она не таит обиды? Она помнит хорошее, она прекрасно к нему относится, как к хорошему шефу и бывшему любовнику? И не надо сжимать кулаки, не поможет.

Этот тощий очкарик, который может объяснить ему здесь каждую проклятущую цифру, всю эту долбаную цифирь, объяснить легко и так толерантно, вежливый наглец, а он – Жданов, президент, будет сидеть и вникать, как студент перед преподом. Так, что ли?  Да катитесь вы. Не будет этого.
И они ушли вместе, а он и не был против. Пусть она уходит с этим, пусть, он даже чувствовал себя довольным, глядя на эту парочку очкариков. Есть в мире красивые люди, а есть – вот такое, и пусть они кучкуются вместе, это только справедливо.

Она дура? Или святая? Или это одно и то же…
У нее была проблема выбора, как оказалось, вот же анекдот. Он будет смеяться над этим анекдотом до конца жизни. Он будет смеяться изо всех сил, и пусть этот смех исцарапает ему горло, наплевать, он все равно будет смеяться. 

* * *
- Странно, непонятно. Объяснение – может быть, мутация? Для таких, как наши подопечные, сексуальным является объект с более развитым мозгом? – Ромка нес глупости, второй вечер подряд толкал его на сомнительные эскапады, а когда не вышло, затащил в ночной клуб. В темпе притащил за их столик сразу троих хихикающих девиц, одна была вполне в его вкусе – круглые восхищенные глаза, песочные часики с ярко выраженной талией и дерзкой грудкой, обтянутые вульгарной лайкрой-металлик. Жданов смотрел на грудку, естественно, но думал с тоской, что в любой момент может открыться глянцевый алый ротик, и оттуда прозвучит – а чего? Или еще лучше – а чо? Дожидаться момента истины не хотелось. Невыносимо было. А Малиновский все хохмил, не снижая голоса и не стесняясь. Девочки были счастливы благосклонному оглаживанию туловищ, и рокочущим ноткам в голосе. Смысл им был не важен, и они не вникали.

- Доминантный самец у нас теперь Зорькин, что за времена настали. А мы с тобой, Жданчик, что же, просто так уступаем? Права на пожизненное спаривание по своему выбору? Наши законные, Андрюха, права?
- Нет, стреляться будем. Гусары не доживали до тридцати, ты опоздал. Мы с тобой опоздали, друг мой.
Грудка в глянце решилась, откалибровала настройку, с достойной уважения точностью навела на него металлизированные соски и открыла ротик. Жданов сжал зубы под улыбкой.
Вечер закончился отлично, как всегда.

* * *

Золушки существуют, мамочка, знаешь?

Маленькая моя, знаю все, что знаешь ты, и немного еще…

Золушки – это такие дуры, которые воображают, что если они влюбились, то им кто-то чего-то должен. Такой менталитет самовлюбленной идиотки, вообразившей себя святой. Если Золушка отказывается от принца – это она делает для его счастья, мама, вот так вот. Ну не дура ли?

Катя с мамой были в квартире одни, было воскресенье, и солнышко светило в кухонное окно так, как будто только что вспомнило, что на носу – март. Немножко слепило, и Елена опустила одну занавеску и села перебирать белую фасоль, чтобы замочить на завтра, для борща. Да, так намного уютнее. Катюшка болтала не переставая, и больше играла фасолинами, чем помогала… как маленькая. Потом заморгала, брызнула слезами, замотала головкой, засмеялась…

Не смотри, что я плачу, мама - это не слезы, это лишняя соль. Соль… бежит от счастья.

Да деточка моя, да радости-то без слез не бывает, это ж вместе проходит, рядышком…

Платье – не хочу длинное. Да и расходы лишние. Может, просто костюмчик, тот светлый, с легкой юбкой? Не по сезону, да…

Папа не поймет. Белое платье и фата, он так мечтал увидеть дочь невестой.

Папа переживет. Если уж с Колькой смирился!

* * *
Понедельник день и вправду тяжелый. И взгляд у Андрея Палыча тяжеловатый. А вообще-то он молодец, держится вежливо и в приоритете общения у них уже третий день только деловые вопросы. Деваться-то некуда, им ведь придется тесно общаться еще как минимум несколько месяцев. Это важно для Зималетто, а значит, важно и для Кати. Главное сейчас – доверие и лояльность, и все будет хорошо. Будет хорошо настолько, насколько это возможно в данной ситуации. То есть… почти невозможно.

Ему придется с ней работать самое меньшее до октября. Так нужно для Зималетто, значит, так будет. Он верит ей, он верит несмотря ни на что. Она не предаст, и это главное. Даже Малиновский махнул рукой, прекратил свои фантазии ужаса. Ромка теперь шутит с Катюшкой, анекдотцы ей рассказывает, а она заливается прямо, сверкает своими брекетами, не стесняясь. Они закадычные приятели. В этом мире можно верить хоть кому-нибудь? Друг и бывшая любовница.  Доверие и лояльность. Да что он, опять бредит… Предательство… исключено. Это же Катя. Катенька…
- Катя, вы с Николаем уже определились с датой свадьбы? – Какого черта он не может сдержаться, зачем он лезет к ней с этой свадьбой, нравится корочки на болячках ковырять? Совсем в идиота превратился.

Ничего подобного, Андрей Палыч держался молодцом. Прочно сидел на президентском месте. Ругал себя идиотом, работал над собой и позитивным мировосприятием. Злой и не выспавшийся, делал довольное выражение лица. Орал в закрытую дверь.  – Катя!! вы меня не слышите или не хотите отвечать! 
Уволить ее. К чертям собачьим, ему невыносимо видеть ее каждый день, как она тут порхает, звенит и хорошеет на глазах. А дальше, дальше-то легче не будет. Будет эта свадьба. А он обязательно поздравит, весело и непринужденно. Сделать это, заехать и поздравить. Расшаркаться перед ее папой. Притащить ей веник в полсотни роз. Белых, она же нежная девственница. Стоп, спокойно.
- Андрей, я слышу. – Она появляется в дверях, с синей папкой, на подпись. – Двенадцатого марта. И я возьму три дня. – Деловитая, губки поджала. Ох, где столько терпения взять… терпения Жданову потребуется вагон. Все только начинается…
- Конечно, Катенька. Да хоть четыре! Один – лично от меня. Ты довольна?

Детские игры, жестокие игры. Маленькие дети тоже могут быть жестоки, еще как, но это жестокость откровенности и правды, что бьет наотмашь, это жестокость стихии, убивающий торнадо и цунами. А взрослые, забывшие, как были детьми, знают лишь отравленный ветерок, приятный и убивающий исподволь, как медленный яд. Жестокость фальши и неискренних улыбочек. Взрослые отлично уяснили, до чего же приятно быть вежливыми и дружелюбными, внутри посмеиваясь от сознания своего – несомненного – превосходства. Превосходства материальной свободы и всех ее приятных атрибутов. Так приятно…

- Спасибо, Андрей. Еще один день очень кстати, я просто не решилась попросить. Но раз ты сам предложил, я очень рада! - Спокойно и вежливо отвечает Катя. - А за отчетность для собрания не переживай, я все успеваю. Все будет готово вовремя!
Дополнительный день действительно очень кстати. Если Колька договорится на работе, можно слетать на пару дней в Питер. Это у них в тайных планах, устроить себе небольшое свадебное путешествие, подальше от Катиных родителей.
Катя делает вид, что не замечает ни тона, ни взгляда Андрея. Иногда приходится вот так врать.  И она будет врать, а потом – забудет все, совсем. Она уже почти забыла, это оказалось не так уж и сложно. 
Документы на подпись, и уточним наше расписание на завтра.

- Пожалуйста, Катенька. У вас еще вопросы ко мне? Нет вопросов…

* * *

И опять день, и опять вечер. Легче, проще, и уже скоро – освобождение. Беспамятство - ты последнее, что осталось от рая… или от ада?

Пластиковые песочные полоски оконных жалюзи, как удачно. Их можно потеребить, пощелкать, поиграть, глядя в окно, вниз, где отличная видимость на площадку перед центральным входом. Площадка с красивой рельефной брусчаткой, очищенная от снега. Перед входом не должно быть снега. Последнего снега этой зимы.
Сейчас она выйдет из блестящей воронки Зималетто. Вот она, не идет, а бежит. Крутнулась, и чуть не упала, поскользнувшись, вот дурочка… коснулась варежкой пушистого снежка на брусчатке. Шарфик завязан неровно, один конец длинный. Смотреть только на нее, не смотреть туда, куда она несется. К кому она несется… надо посмеяться над всей этой историей. Он именно так и сделает, только чуть позже.
- Ты ж вроде бросал курить.
- Да какая разница…

Неспешный дружеский разговор, отлично, самое время слегка расслабиться в конце плодотворного рабочего дня. Разговор с другом, понимающим и неунывающим, настоящим другом, который отвлечет и поддержит в минуту неуверенности, и не подаст виду, что эту неуверенность заметил.

- Воронцова – это которая? А, понял. В Милан? Понятно…
Знаешь, а ошибиться иногда даже приятно. Посмотри, какая наша Катюшка… Катюшка наша. Вроде смотришь - ничего особенного. А как цепляет. Да ясен перец, что поздно. Нет, не уродина она была, просто зажималась зачем-то и ноль косметики, что ли. Умой все мордашки, думаешь, не удивлен будешь? Понимаешь или думаешь, что понимаешь. Пацанами подсматривали в бане, отлично помню… этот диссонанс. Причем не из-за красоток.
Любую можно уболтать и поиметь, вопрос цены и времени. Влюбленную женщину - невозможно. У нее все это уже есть, тебе нечего ей предложить.
Удивительное – рядом. Мозгляк тебя уделал.

- Да плевать. Все к лучшему. – Отвечает Жданов, дежурно зверея от дружеской поддержки. Но другой по-любому ждать неоткуда. Не к Кире же идти… за утешением.

К лучшему. Все к лучшему, со скрипом во рту. Не надо падать в панику, все проходит, просто переждать. Ждать, пока пройдет. И отвлекаться, само собой.

- Погано себя чувствую, неохота врать. Ты бы видел…

- А я видел прекрасно. Пару минут назад. Это она меня не заметила, она просто неслась, пулей вылетела из вертушки, и к этому… дохлому. Нашла себе героя.
Они за ручку ходят, оказывается. Смешно и глупо выглядят.

- А знаешь, что она мне заявила? – Не выдержав, жалуется Андрей Палыч. - Мало ли что и кто кому нравится. Мне вот нравится Антонио Бандерас, больше чем мой Колька, и что мне теперь, вешаться? Мало ли что вам пахнет и хочется. Я не кусок мяса, чтобы завернуть вам в газетку - и дать.

- Нахалка. – Искренне удивляется друг.

- Я было обрадовался, грубит – не безразлично ей, подумал. Да зря. Не безразлично, и только. Дистанция как от простого да… ну ладно, хватит. Планы на вечер у нас есть? – Прозвучало преувеличенно бодро. Он слишком старается. Но Малиновский сделал вид, что не понял. А может, и правда не понял, но ответил тоже очень-очень бодро, глядя не на Жданова, а на окно. Или в окно.

- Обижаешь, друг. У нас есть -  все. И планы, разумеется, тоже.

* * *
Вечером Анжелка забежала попрощаться, с Катей и Колей, и с Катиными родителями. Она очень уважает Елену Александровну. Так жаль расставаться, и просто ужасно, что ее не будет на свадьбе. А вот подарок будет, но это пока секрет!

Оказывается, может накатить и такое… Катя вдруг краснеет от мысли… нет, все это должно остаться тайной. Закрыть лицо ладошками, на секунду, как будто случайно…  ужас, фу какая пошлость может прийти в голову приличной девушке… а смешная же пошлость, однако. Молочные сестры… вот стыдуха. Ну чем они виноваты, глупые Золушки… да тем и виноваты, что - Золушки. Нельзя превращаться в Золушку, это позор для современной женщины!
Анжелка никогда не узнает, с кем она делилась и откровенничала. Катя не понимает, почему она так в этом уверена, не хочет думать об этом, просто знает – нельзя, ненужно. Она никогда не признается подруге в том, что об Андрее Жданове знает чуть больше, чем положено порядочной девушке. Одним грешком больше…
Нет, она не предполагала, что может быть такой бессовестной и… такой хорошей комедианткой. Ну просто талант пропадает…

Посекретничать и пошептаться в последний раз, перед разлукой. На сколько? Неизвестно…
- Я всегда смеялась… а сейчас не хочу. Над чем? Да надо всем! И очень смеялась над вот этим – не давай поцелуя без любви. Помнишь?   - Да, конечно, Чернышевский.   - Это правда, а мы сначала даем целовать везде, а потом – ах, а где любовь, дайте мне, я ее хочу. А – фигушки!
Катя непритворно вздохнула. Хотела сделать Шекспира, но не смогла, защемило в груди. Просто обняла свою подружку, самую лучшую в мире… и слушала.
- Я буду скучать. По вам с Колькой, и по бабушке, а по маме с папой ужасно… контракт у меня на три месяца, но вероятно, что задержусь подольше. Никаких романов, не думай, только деловой интерес, и деньги, неплохие деньги.  В любом случае, мне пошли навстречу – академ. Я вернусь, и ты мне поможешь, Катя? Я же все забуду, я же глупая…
- Зачем ты спрашиваешь! Все будет, Анжелка, все будет замечательно!
- Катька, я не спрашиваю, как у тебя. У тебя все на физиономии написано, ты как фонарик. Но про очки, Катя, я серьезно! Язык уже болит, одно и то же второй год! Ладно, одевайся в свой винтаж, даже оригинально, но очки хотя бы сними! Есть же линзы!
- Я пробовала, неудобно!
- Ты не те пробовала, наверно. Пробуй дальше, и все получится. Ты просто не знаешь, в линзах очень многие ходят, и не для цвета, а по зрению. Ты просто нос задрала, тебя все любят, ты зазналась, Катька!

* * *

Отлично. Все чисто. Катя выглянула за дверь… порядок. Как жених дочкин за дверь, так папа в душ, предварительно передав маме эстафету оберегать невинность дочери. А мамочка, кляня себя, в очередной раз махнула рукой, глядя на их радостные объятия. Соскучились-то как, солнышки мои, двадцать минут не обнимались. Махнула мама рукой и ушла к себе в комнату. Да ну вас, через неделю уже поженитесь, скорее бы, прости господи ее душу грешную…

Любовь приемлет все. Приземленно, или наоборот, напыщенно и пафосно, как забавнее, так пусть и будет. Насмехаются или завидуют? И пусть, какое нам дело.
Если каждый день и каждую ночь узнаешь новое, во взгляде и прикосновении, всегда. Просто пить чай вместе, или собираться на работу, прощаясь на десятичасовую разлуку, смеясь над собой… ты что, навек со мной расстаешься? А кто верещал два часа назад – достал! Отстань! Вот так размыкать взгляды и руки, а потом, замирая, ждать конца этого интересного и насыщенного, но такого садистски длинного рабочего дня! И только мобильный – привет, ты как, помощь нужна? Длинный день, и короткий вечер, и мгновенная ночь, всегда неожиданная замиранием сердца, а то смехом и перепалкой из-за какой-нибудь ерунды… и как вдруг узнаешь свое тело, только словами и глазами другого. Свой вкус, падая вверх или взлетая вниз, ошеломленно пробуешь с других губ, и понимаешь, что его иначе -  не узнать. И полно в тебе, везде, где слишком долго было пусто, слишком свято ненужной святостью, неправильной и неправедной. Святости, зовущей темные сожаленья и тяжесть, ноющую скуку…  нет, нету такой святости, не может быть ее – такой, это ее темная сестра из бездны, с именем, которое лучше не произносить и не знать вообще…
Сколько еще этих открытий, почему каждый раз как в первый… трансцендентность…  ты уже хочешь методами высшей математики? Не смеши меня больше, уже все болит от смеха…

Ты такая красивая, когда смеешься… и когда не смеешься, тоже.

А знаешь, Колька, Золушка была не очень-то и умна. Была б поумнее – драпанула бы от своего принца, только б пятки засверкали! Или не пошла бы на этот бал вообще. Дура она набитая, эта Золушка, и все Золушки в мире!  Дурочки малахольные или святые… вот добрый Боженька юродивых любит, Коля…
Последние мысли бегут из тяжелой головы, сон придавил теплым покрывалом, и уже так привычно тепло рук и дыханья… и все же мысли. Попала ты впросак, Катька… чем оправдываться…

Она не понимает, что ее тянет - оправдываться, и перед кем… да не знала она, откуда ей было знать, наверное, это в крови должно быть, а научиться этому – невозможно… разуму женскому туда ходу нет… разум вспыхивает и сгорает там, память осыпается пеплом, а чувства…  но теперь – она знает. Да, все -  гениальные и юродивые, красивые и некрасивые Золушки отлично знают эту простую истину… ей повезло, она поняла это до того, как стало слишком поздно. Слишком простое – это непонятое сложное…

Одно правило, простое. Вы можете влюбляться в принцев, а можете не влюбляться - только с одним условием. Ладно уж, признавайся, Катька…  – подгоняет она себя, сонно вжимаясь поплотнее, теплым клубочком в теплых руках… признавайся.

И она признается…
Условие только одно - с чувствами не шутите… и не играйте любовью, она вам – не игрушка.

Отредактировано zdtnhtyfbcevfc,hjlyf (2017-08-23 05:17:58)

0


Вы здесь » Архив Фан-арта » dzhemma » Одно правило для Золушки