Архив Фан-арта

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив Фан-арта » dzhemma » Канкан для Белоснежки


Канкан для Белоснежки

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

Я ненавижу розы. Не все, а только эти – на моей постели. Наглые, алые, их изящно отогнутые лепестки провоцируют – слабо? их колючки мечтают впиться в мои ладони. Они смотрят на меня с презрением. На прохладной сирени моих простынь они заняты только одним – они приглашают.

Это приглашение на танец, мой танец с отчаянием. С покорным отчаянием нелюбимой и ненужной. У него – моего отчаяния – черные плечи, скошенные вверх, как у летучей мыши. У него нет крыльев, но оно мечтает их отрастить. Оно угловатое, очень высокое и пахнет смертью. Вот так выглядит оно, мое отчаяние, вернее, выглядело бы – в пространстве балета, где я не буду уже никогда.

А вот так выглядят они… алые, изящные и развратные. Я могу повторить любой изгиб ваших лепестков. Пока еще могу.

Эти розы вчера принес Андрей. И он хотел уйти, я видела это так же ясно, как сейчас вижу себя в зеркале. В маленькой комнатке за спальней, где зеркало именно такое, как нужно – во всю стену, а еще там скучает и пылится мой балетный станок и повесились мои пуанты. Прощай, хореография, и прости. Мои последние, оставшиеся навеки целыми балетные туфельки, они теперь серьги, обиженные сережки. Совсем новые.

Сегодня он не придет. Он отзвонился и наврал мне, что допоздна обсуждал с Пушкаревой ее финансовые анализы, очень устал и поэтому едет домой спать. Ведь я не дам ему отдохнуть. Со мной все стандартно и уныло, сначала сцена, потом слезы, потом секс.

Поэтому я принесла розы опять на постель. Пусть умирают здесь, а я буду их ненавидеть. Я засыпаю, глядя им в глаза, напротив меня, на твоей подушке.


Утром я просыпаюсь раньше, чем мой будильник. И слушаю токкату, сидя на постели и перебирая фотографии. Я отбираю по одной, и по одной их рву, на маленькие-маленькие кусочки.

Фотография №1. Весна, ландыши, ты.
Ты приехал ко мне в Питер! Только ко мне, ко мне одной. Была весна, и я - выпускница Академии, и папа, если бы он был жив, он был бы доволен моим решением. Нет, не сцена Мариинского, нет, я решила, твердо – через месяц выпускной… и что я буду делать без балета… нет, Кира, все. Ты решила. Лондон, школа Моды и дизайна, и Сашка так обрадовался, что кружил меня две минуты, но закружился, как всегда, сам. А Кристя целовала меня и плакала, но решила я, сама, и вовсе не потому, что они так хотели. Вернее, не хотели – для меня. Никто из них не хотел для меня сцены, второго ряда кордебалета, на сколько – год, два… навсегда? Второго ряда, мучительного начала карьеры, гибели последних амбиций, я не строила иллюзий, о нет … А ландыши – они были в руках у мальчишки, много ландышей, маленькие букетики, перевязанные черненькими резинками. Я вздрогнула, увидев их. Всего лишь аптечные резинки. Черный креп на белом, болезненный символ, удар памяти… креп, каллы, кресты Южного. Прошло ведь всего полгода, тогда.

Мальчишка шел по набережной, неуверенно держа двумя руками большую миску с букетами белых крошечных колокольчиков, а навстречу уже шли двое, молодые парни в милицейской форме. Они спокойно посмотрели, повернулись, и неохотно направились к нему. Ему было лет двенадцать, и вида он был… поселкового. Явно из пригорода. Наверное, кто-то из взрослых наблюдал, неподалеку… нельзя торговать, даже цветами, на улицах города, а уж на центральных! Бабульки у метро той весной разбегались, едва увидев форму. Нельзя, нельзя… Андрей увидел мой взгляд, на эти ландыши. И успел. Просто забрал у парнишки весь тазик с белыми тугими кочанчиками ландышевых букетов, вместе с обрадованным взглядом, в обмен всего лишь на купюру… мне было грустно, тревожно… и я была счастлива, радость деревенского худенького парнишки не могла быть больше моей. Андрей. Он приехал – только из-за меня! Он сказал мне, что не мыслит больше… ждать… что я измучила его, он видит меня во сне, каждую ночь.

Я сама сняла и выбросила все черные резиночки с букетиков, сидя на заднем сиденье, периодически склоняясь и окуная лицо в ландыши. Наверное, у меня был очень серьезный вид. Андрей смеялся, поглядывая на меня в зеркальце… а потом, вечером… он остановился в тот приезд не у Сашки, а в маленькой гостинице на Петроградском острове. И все было, все случилось тогда впервые, с нами. Со мной и с тобой, Андрей. С белым-белым цветом, с запахом ландышей.

И все-таки я рву эту фотографию. Но ведь ничего еще не потеряно? Не потеряно – окончательно? Без паники, Кира. Андрей и ты – помолвлены… вроде бы. Но о свадьбе он больше не говорит, а когда говорю о ней – о свадьбе – я, он сразу переводит разговор. На что-нибудь другое.
И что с того! Ничего не потеряно! Долой неуверенность! Жизнь прекрасна, прекрасна… Контрастный душ, чашечка эспрессо в маленьком кафе за углом, если мне захочется круассан с сахарной пудрой или шоколадом, я его съем. Я могу съесть и два и три, если мне захочется, у меня никогда не было проблем с лишним весом.
А вечером, когда я вернусь с работы, или из ресторана после вечернего кормления Викуси… сама я не хочу есть вечером, я голодна только по утрам… да, когда я покормлю мою Вику и вернусь в мой пустой дом, я выброшу твои увядшие розы, Андрей. Умершие без воды.

В моей жизни все идет по моим планам. Я очень хорошо умею планировать ее, мою жизнь. Жаль только, что я, похоже, больше не вписываюсь в твои планы. Андрей, мне понятно все, давно. Я все, все знаю, про тебя, Андрей. И это вовсе не галлюцинации моего страдающего мозга. Хотя я предпочла б скорее их, галлюцинации - Тени в угловом зеркале, но нет…

Моя комнатка за спальней, там тихо и чисто. Две колонки у стены, станок, зеркало во всю стену и немного на примыкающей стене. Уголок зеркала. Так нужно… Саша покачал головой тогда, но я объяснила, что должна держать себя в форме, всего лишь. Только балетки, только разминка. Мои пуанты цвета бледной розы – новые. Первые, и они же последние – не телесного цвета.
Иногда я с ними разговариваю. Просто я чувствую себя виноватой перед ними, и, откровенничая, я вымаливаю прощение у атласных туфель с пробкой. Последних, на которые я все же пришила ленты. Зачем…просто не смогла иначе, мои руки привычно схватили коробку с нитками, ножницами и иголками. Я снимаю их со станка, я держу их в руках, они живые, обиженные, их пятачки грустят, целуя один только воздух. Я объясняю им -  знаете, дорогие мои, все дело в том, что, когда ты больше не нужна мужчине, он все равно продолжает с тобой спать. Он целует, он знает, он чувствует тебя, он играет на тебе, как на саксофоне. Он делает все то же и так же, как и тогда, раньше. Когда ты была ему необходима.
Вот, я все объяснила, а теперь я завяжу ваши ленты двойным узлом, и повешу вас обратно, а рядом повешу свою любовь, ненужную тебе. Не такую, неправильную. Любовь неправильной женщины.

Порги и Бесс, я ставлю колыбельную на повтор. Она никогда мне не надоест, как не надоест дышать и смотреть на тебя, спящего. Если бы ты заболел или попал в аварию, я ухаживала бы за тобой, как Бесси, но только лучше. Я все делаю очень хорошо.  Я была бы тебе нужна. Из инвалидной коляски ты не сбежишь, ты будешь мой, навсегда, только мой, ты будешь зависеть от меня. Я буду делать для тебя все, все… самое интимное и стыдное, но мне не будет стыдно, нет. Тебе – не знаю.

Я валяюсь.

Валяюсь, катаюсь по шелку, смех дерет мне горло, поэтому после этого смеха я иду на кухню и глотаю ложечку жидкого меда. Чтобы не першило в горле. Андрей, ты сейчас, скорее всего, активно развлекаешься где-то, на какой-то, ну или под, не суть важно, а я привожу себя в экстаз мыслями о тебе, покорном, сидящем в инвалидной коляске. Умоляющий взгляд, протянутая рука. Кирочка… ты уходишь, мое счастье, но ведь ты вернешься? Обещай, что вернешься ко мне, Кира!

Очаровательно. Шарман, Кира, ты превзошла себя. Сегодня ты определенно в ударе. Ударенная.


Фотография №2. Невский, осень. Осень на Невском, она узнается только по одежде прохожих, и по грусти их лиц, понимающих, даже улыбаясь – осень. Здесь неоткуда падать листьям, негде желтеть траве, только серый камень, серый, черный, тревожный, прекрасный.
Здесь я одна. Андрей попросил у меня эту фотографию, когда приезжал со своим отцом, по делам, к нашим родителям. Он хранил фото, а потом оно вернулось ко мне. В альбом, который, как я думала, будет нашим общим, но он стал только моим. Они приезжали в Питер, с Павлом Олегычем. Мне было шестнадцать, а Андрею двадцать, и он был на третьем курсе технологического. Наверное, проблемы были действительно серьезные, но я тогда совсем не вникала в дела Зималетто. Папа – он держал в руках и бизнес, и маму, и нас троих. И все мы были очень счастливы, особенно мама, и, конечно, мы с Кристей. Сашка постоянно спорил… был ли счастлив шестой член нашей семьи – семейный бизнес… наверное, тоже да, ведь он тогда был в папиных руках.

Это фото я просто рву, сразу. Потому что я одна, я всегда одна.

Ничего нового, и зачем это тиражировать еще раз. Я всегда одна. Даже когда я с тобой, даже когда ты во мне, я одна. Хотя последнее случается все реже и реже. В последнее время. Последнее… какое страшное слово… последний раз. Я не буду знать, а это будет в последний раз между нами. Постель, секс, агония моей любви.

Фотография №…
Я рву ее раньше, чем присваиваю номер.  И следующую, и еще, и еще… много. Я хочу рвать их все, но Кристинка обнимает меня, рыдающую, и отворачивается, так, чтобы я не видела эти разбросанные фотки. Рыдать можно очень, очень долго. Но – удивительно – приходит момент, когда понимаешь, что можно бы и пойти в кухню, чтобы выпить минеральной воды. Или соку, но лучше воды, потому что очень, очень хочется пить.

Твое лицо, когда ты смотрел сегодня – на… эту. Ее мартышкиной физиономии и очков мне видно не было, а вот твой взгляд и улыбку – очень хорошо. У меня ведь прекрасное зрение. Я здоровая и очень сильная. По-другому и быть не могло, ведь, если слабое зрение… в первый год у нас отчислили двоих девочек. По медицинским показаниям, у одной выявили проблемы с сердцем, а у второй развивалась близорукость. В первый год, а в последующие – еще половину класса. А я была крепкой и выносливой. И я никогда не боялась боли, Андрей, ты ведь знаешь это. Тогда почему? Почему…

Почему ты приходишь ко мне. Приходишь и ложишься со мной, и делаешь вид, что все в порядке. И потом засыпаешь, спокойно засыпаешь, и во сне твоя рука соскальзывает с моей кожи. В эти моменты мне жаль, что моя кожа скорее атлас, чем асфальт. Твоя рука равнодушно скользит. Ты улыбаешься во сне, что там, под твоими веками? Чье слепое обожание, чей робкий взгляд, чье восхищение и готовность умереть под твоим ботинком, не сходя с этого места? Это - все, чего ты хочешь?

Я поняла. Теперь я хочу стать ею, маленькой, твоей девочкой, я буду бояться твоего взгляда и вздрагивать от твоих шагов. Только не уходи. Я сделаю все, что ты захочешь, я стану такой же, как она…


Любовь поклялась и забыла об этом. Ты ушел, но все еще повелеваешь мною, моей речью и мыслями, моими утренними пробуждениями. Ты диктуешь мне, какой я должна быть. Ты остался в воздухе, которым я дышу, и лишь поэтому я длю свое дыхание.
После тебя я не знаю, чьи на моих щеках слезы.

Зато я знаю, и очень хорошо, на какой из полочек моего крошечного бара спряталась бутылочка неплохого бренди. И Кристинка уходит, и это тоже кстати, так же, как и бренди. Весьма кстати, и эта мысль – кстати – сейчас греет, и тоже весьма. И у меня – никогда не болит голова после бренди, и коньяка, или двух бутылок белого вина, или…  Даже если потом я бьюсь затылком о дверь ванной, сидя на полу под этой дверью, в любимом белом махровом халатике. После принятого душа, в котором оставила не все слезы, выжатые алкоголем. Все – невозможно, у меня их слишком много, слез. Уж точно больше, чем нужно современной женщине. Нет, голова у меня не болит даже от этого, совсем. Возможно, потому, что я бьюсь ею о закрытую дверь не так уж и сильно.
Мысль о самоубийстве приходила мне в голову, и не раз, особенно в последние полгода. Но я думала об этом только… если бы точно знать, точно… что я буду наблюдать, откуда-то сверху, как это представляется мне, сверху, и чуть наискосок, и буду при этом вся воздушная, в сливочно-белом, кисейном, ассоциирующимся с короткой туникой, что была у моего класса в Академии обязательна для последнего полугода… воздух, нежная теплая белизна и аромат ванильного крема… если б точно знать. А вдруг я самоубьюсь и… просто исчезну? И не увижу жестокого раскаянья Андрея, его слез, уже не нужных никому… и лица Саши не увижу тоже. Хотя последнее – как раз аргумент скорее за суицид, а не наоборот. Единственный человек в мире, чье горе я видеть не хочу, ни за что… это ты, Сашка.
Маленькая рюмочка не так уж и удобна. Иногда, хотя я и не признаюсь в этом никому, мне слово «гламур» видится как один из синонимов сарказма. Например, когда я дома, в обожаемом трикотаже из хлопка с кашемиром. В конце-то концов – я у себя дома! И никто - никто не будет… мне указывать… а делать малю-ю-сенькие глоточки из горлышка приятнее всего, и так горячо, я это знаю давно…  я уже обожаю все вокруг, все – мою фиалковую постель. Мои теплые сливочные стены. Мое одиночество, разбавленное классикой, тихо-тихо, из одной колонки, я разлюбила стерео. Крися один раз заявила, что сиреневый – вдовий цвет! Но одновременно и цвет чистоты. Моя вдовья чистота, мне смешно! Моя сестренка, любимая, глупенькая, пугающе умная и слишком, слишком много видит… я люблю цвет сирени! И фиалок! И…
Я ненавижу стиптизерш и экономистов. Но экони… экономистов сильнее. Я уже немножко пьяная.
Ах, ну почему я люблю тебя именно так, Андрей… люблю вот таким образом, то есть не так, люблю не так, как следует любить.  Все, все вокруг знают, как я должна любить тебя. А я все делаю не так.

Просто я все делаю не так, да? Значит, я сама и должна измениться, ведь я же не хочу потерять тебя, Андрей! Думать, думать…
Я думаю, я планирую себе с завтрашнего же дня придерживаться верной линии поведения. Линии, которую сейчас продумаю до последнего малейшего изгиба, потому что она приведет меня к тебе. Завтра.
Завтра… Я становлюсь идиоткой при одном твоем взгляде на меня. Я ловлю звуки твоего голоса, эти вибрации, обращенные не ко мне, и раскладываю их на звукоряд. На ритм, на волну, я пытаюсь услышать… изо всех сил я стараюсь не слышать!
Равнодушие и скуку в твоем голосе. И еще страшнее – виноватую жалость.

________________________________________________________________________________________________________________________________________

Третья фотография -   кандадатка на уничтожение -  она попадает мне в руки только через месяц, когда все уже закончилось. Все страшное – закончилось. Я одна, я продолжаю жить. Я не понимаю только одного – почему? Почему ты не сказал мне сам. Тогда, когда должен был сказать – я не люблю тебя больше, Кира.

Как ты мог… не сказать мне это – сам.


Фотография №3. Ромашки, июнь. Лето после выпуска из Академии. Мое первое лето после предательства.

Однозначно – рвать. Почему я медлю? Подмосковье, Ждановы купили коттедж, маленький, чтобы жить за городом. Но, как я поняла, им не понравилось, и они в то же лето вернулись в город. Да, точно, Марго не захотела – уединения, природы с комарами, грязными жуками и корягами в уютном дворике. Коряги были вполне натуралистичны, бутафорски раскрашены под настоящие, и так естественно смотрелись под фонариками, напомнившими мне летающие тарелки из одного из старых фильмов с Луи де Фюнесом, их любил папа. Марго долго смеялась моей ассоциации. Мы хохотали вместе, а мужчины, они не могли не улыбаться, глядя на нас. Комариный летний рай. Даже жужжание кондиционеров там было комариным. Я не любительница дикой природы, это точно, и была очень рада, когда они вернулись в привычный асфальт. Но ромашки, ромашки… их там было много, целый луг! Я рвала их столько, что не умещались в руках.  И здесь, на фото, их огромный букет, в который я собираюсь спрятать лицо, мою глупую сияющую от счастья физиономию. Мои волосы на этом фото совсем светлые. И сарафан в широкую полоску, и такое счастье на лице, что, при воспоминании обо всем том, что и как я в то время чувствовала, мне хочется завыть. А потом пойти и разбить себе голову обо что-нибудь небьющееся. У меня очень крепкая голова.

Мы здесь с родителями Андрея, я посерединке, как любимая дочка. Я будущая жена их единственного, любимого сына, и стану ею после окончания колледжа в Лондоне. Я очень хорошая девочка, принявшая очень правильное решение. После выпускного концерта в Мариинском, того единственного раза, когда мне и еще нескольким, таким, как я, дали блеснуть в дивертисменте, перед непревзойденным, до пенсии, кордебалетным триумфом. Не всем же быть юными дарованиями, это невозможно! Моя редкостная – соглашались – гибкость и выворотность, и мой никчемный прыжок. Ну что ж. А ведь страх прыжка – он со мной до сих пор, он остался во мне. Мечтала полететь, но боялась даже прыгнуть, Кира… но ведь я хотела быть первой во всем, всегда! На фото - Павел Олегыч приобнимает меня за талию, а Маргарита чуть отвернулась. Фотоаппарат в руках Андрея, я помню все. Рвать, не рассматривая. Мелко – мелко. У них будет другая невестка, не я.

Ромашки мои любимые цветы. Но об этом не знает никто. Как же я хвалю себя, как я собой довольна, Андрей, ты не все обо мне знаешь. Ты не знаешь, что я люблю большие белые ромашки и пломбир с лимонным соком. И дождь. Ты не знаешь, как сильно я люблю дождь, летний, крупный и хлесткий, чтоб бил и лужи взрывались фонтанами.
Я люблю ливень.

И тебя.

Суббота, выходной. Я одна и у меня очень-очень много времени. Я могу часами гулять по улицам, заходить в магазины. Но мне ничего не хочется покупать, ни в одном из них.  И все же я захожу в Фиори Лэнд и примеряю туфли. Я одна в зале, и у меня слишком много внимания. Я столько не хочу, я вообще не хочу ни внимания, ни вежливости от манекенов. Я вежливо говорю, что выберу сама. Я всегда выбираю сама, и ничье мнение меня не интересует. Я ничего не хочу, у меня в нижнем отделе купе, в выдвижном ящичке из светлого дерева, четыре пары шпилек и одни ботильоны с нежными чистыми подошвами, не знавшими улицы, Девственные подошвы. Но я беру еще две пары, потому что они – бежевые, причем вторая – с сиреневыми вставками.

Фотография №4. Случайное фото, на осеннем показе Зималетто. Тот милый вечер, когда новая - на теперешний момент -  невеста моего бывшего жениха ввела своих подруг в общество. Было мило. Правда, наши женсоветственные дамы немного сутулились от радостного смущения, и слишком активно питались. Это даже не было вульгарно, настолько это было уморительно. Здоровый аппетит, драйв, блеск в глазах, бесплатное шампанское, и восторг – так унизили гордячку Воропаеву, вместе, дружно. Значит – ура, и можно икать у стола, хватая лапками с облупленным маникюром, что повкуснее. Сгрудиться могучей кучкой и трескать. И выдавать потрясающие по неуместности громкие комменты о происходящем на подиуме. Не страшно, что зоопарк на выезде слегка позорит место, где тебе платят. И это лишнее - работать над собой, зачем. Фитнес, гимнастика, что вы – это же местами больно, и что, потом нельзя кушать столько, сколько хочется? О ужас.

Пушкарева… ее английский лучше моего, как раз в тот день я отметила это, мимоходом. Лучше, несмотря на мои два с половиной года в Лондоне. Ну что ж…природа отдохнула на ее внешности, зато не отказала в уме и характере. Да и в женской мудрости не отказала – открыть рот и смотреть, с обожанием, покорно, униженно – на него. Божество, кумира, идеал! Все для него – одного! Любая мерзость, сделанная во имя божества, автоматически становится божественной. Умница, девочка. Много лести не бывает, это подтвердил бы тебе любой мужчина. Естественно, в контексте лично себя. Любой, не обязательно Андрей, но увы, не повезло именно мне. Девочка младше меня на целый год. Совсем ребенок, и поэтому - можно с обожанием таращиться на мужчину, открыв рот, кстати, немалого размера. Такая, если решит, что уже можно начинать заглатывать…   

Случайное фото, случайный мир. На фото те же лица – мы трое. Андрей, гламур и я. Я не так уж и обожаю светскую жизнь, Марго. Всего лишь вежливость. Тщетная вежливость. Тщетная… предосторожность. Забавная ассоциация. Чем крепче я цеплялась за самое дорогое для меня – тем резче это дорогое вырывалось. Какие мелкие кусочки.


Плачу я под Лебединое, мечтаю под Делиба. Коппелия моя детская мечта, она – это я, только очень счастливая. В те, первые месяцы, в Лондоне, я часто ложилась спать с Чайковским. Включала диск с чистой записью Лебединого озера и ложилась на спину. И плакала. Я могла так плакать часами, а потом уснуть. Когда ты спишь, твои слезы высыхают, наверное, у нормальных людей это именно так и происходит. Но когда я под утро открывала глаза и смотрела на мутную капель рассвета на стеклах, мои щеки были мокрыми от слез.
В каждой есть белый лебедь и черный. Черный лебедь из сказки, хищница с твердым клювом и перьями, на которых не видна кровь, ты была обязана черному колдовству, и не смогла бы летать, если бы могла любить. Ты заплатила за полет, и злой колдун Ротбард разделил твою душу на две половинки – на чистую воду и грязь. Ведь в сказке нельзя было сделать все это без колдовства. А вот в жизни – запросто. Черный и белый лебедь, один лебедь, одна балерина… ведь это одна женщина… и, хотя мне до моих балетных тридцати предстояло бы выходить на сцену виллисой, двенадцатым лебедем и гостьей на балу, я все равно…

… ну что ж, обвинять некого. Я сама разделила себя на половинки, Андрей, чтобы присвоить тебя. Я сделала бы для этого все, что угодно.
Мечта многих – Лебедь…Нет, я не мечтала об Одетте-Одилии. Я мечтала танцевать Коппелию, с детства, с пяти моих лет. О своих пяти годах я помню - эту мечту, она живая и яркая, а еще мамины голос и руки, и Кристинкин смех и нытье. Очень часто нытье… но воспоминания о маме – табу. Еще на много лет. 
В Большой меня привела мама, смотреть балет, первый в моей жизни. Капель – Коппелия. Неправда, она не была холодной куклой, ее он видел такой. Сумасшедший кукольник только воображал, что создал куколку с голубой эмалью глаз. Это он был кукольным, его сердце было кукольным, из шелка, а внутри пахучая пудра, от которой чихаешь. Я когда-то разрезала мамиными маникюрными ножничками такое сердце, сиреневое шелковое сердце с фиалочками и ландышем. Вышивку я не тронула, она была слишком красивой, цветочки ландыша с желтенькими тычинками и крошечные фиалки, тоже с желтыми серединками, только чуть темнее, как охра. Я так хорошо помню каждый стежок этого сердечка, как будто они вышиты у меня в глазах. Я разрезала сердце по шву, чтобы не тронуть цветки, разрезала, потому что не могла больше думать – что там внутри, в сердце? И мои пальцы дрожали от восторга, сейчас я все узнаю… но там – жуткое, невозможное разочарование – был только порошок, грязновато – белый и душный, как старые духи. Я раскашлялась и расплакалась от обиды, а Кристя меня успокаивала, и ничего не сказала маме. 

Не сказала, тогда. Я так и не знаю, почему она не сказала, что остановило ее…

Кристя всегда была нашей ябедой. Мы с Сашкой были горой друг за друга, а Кристинка считала себя старшей и ответственной за нас, пока у нас были родители. Странным образом, она стала нашей общей младшенькой, когда их не стало. Она была главная доносчица нашего детства, чуть что - бежала и закладывала нас. Но все же она не сказала папе, когда я пригрозила ей, что не буду ее любить никогда, всю жизнь, если она расскажет папе, что видела мои пальцы. Маме – да пожалуйста. Мама и так все знает. Я встала на пуанты! Подумаешь, немножко крови.  И силикон, Крися, он только от мозолей, а вовсе не от всего на свете. Но она рыдала, закусив пальцы, глядя на мои ступни, и тряслась – нет, нет! Трусиха. Я объясняла ей, что это у всех – так, не только у меня. И вовсе не всегда, и что у меня отличные пальчики, видишь – одинаковые большой и указательный – ну засмейся, Крись, указательный палец ноги! Но она только тряслась.
И мотала головой. Тогда я впервые подумала, до чего же мы с сестрой похожи.

Моя первая преподавательница один раз разозлилась и показала мои стоптанные балетки классу – один раз показываю! Где должна быть стерта подошва, а не как у вас, лентяйки! Кто боится боли и труда, той не место в балете. Это был перебор, она и сама пожалела о своей несдержанности. Мы все были одинаковы, все одержимы одной страстью – балетом. Может, у нее был плохой день… через пятнадцать минут она уже была обычной, строгой, ласковой и жестокой, и уговаривала – на левом плече слон, на правом бегемот! Спинки держим. Плие, тридцать шесть и еще столько, и еще… умницы, все умницы. Шарман.
Она отчитала меня лишь раз, но очень зло и строго. Я столько на тебя положила сил, а ты за один вечер все изгадила! Тем вечером я не устояла и тоже покаталась на коньках, с Кристинкой, мамой и мальчиком из моего класса. Мне было тринадцать, а у него были серые глаза и красивый голос, он пел лучше всех в классе. Иногда они с мальчишками горланили песни, не совсем приличные, и его голос был самый красивый. Перед новым годом, всего однажды, я не устояла перед блестящим льдом и снежинками в его темно-русых волосах, и неожиданным – хочешь, покатаемся вместе? он протянул мне фигурные – сеструха не пришла. Эти лучше всех, ты в прокате сто штук перемеряешь, вот увидишь! И я не выдержала.

А потом, через шесть лет, я утешала себя тем, что буду носить шпильки.  И кататься на коньках, и на лыжах – сколько захочу. Теперь можно.

Оживить Коппелию или ожить самой…  Тогда, в детстве, я была очень живая. Мама не хотела отдавать меня в балетную студию, она жалела меня. Кирочка, есть гимнастика и бальные танцы, а балет – слишком много боли и труда, сохнут мышцы и деформируются суставы, и все время боль, меньше или больше, но она с тобой, всегда… я мотала головой, я ничего не хотела слышать.

Коппелия… это был первый балет, увиденный мною, в пять лет. Куколка была живой и озорной, а ее заставляли сидеть целый день с книжкой. Я в свои пять лет все прекрасно поняла, и зажмурившись, мотала головой, когда мама читала мне либретто из программки. Я не хотела это слышать! Неправда! Она живая! Как же скучно ей сидеть так подолгу, когда играет музыка и все танцуют…

Кто заставил меня так жить, неужели я сама, но зачем… мне скучно без движения, мое тело мечтает, страдальчески вздыхает, молит о нагрузке, мои мышцы слишком тугая резина, твердая, с узелочками, в моих суставах песочек… я скриплю. Я несмазанный железный робот.

Я так люблю бегать и ходить, мой автомобиль - моя гордость и несчастье. Я так люблю ходить пешком… одна моя задушенная мечта, одна из них – выскочить ранним утром из дома в джинсах и пружинящих новых кроссовках, и побежать за троллейбусом, который вот-вот отъедет с остановки, да, и догнать - и успеть заскочить, танцуя от счастья тела, в закрывающуюся дверь… это не единственная моя глупая мечта. И даже не самая глупая. Конечно, об этом не догадывается никто. Это просто не укладывается в мой образ, никоим образом. А я хочу…

0

2

Хочу и пойду. Прямо сегодня, зачем откладывать, чего ждать! Решено!

Я иду гулять, пешком, под дождем! Я промокну, устану и вернусь в свой дом! Я вытряхиваю из сумочки прямо на постель ключи от машины и портмоне, чтобы меньше был соблазн взять такси, когда я уйду очень-очень далеко от дома. Мне не захочется просить водителя подождать, пока я бегаю за деньгами, я очень-очень не люблю просить о чем-либо чужих людей. Вот так, без машины, денег и кредитки, только я сама. Только мобильник я беру с собой, в карман плаща, вдруг будут звонить Саша или Кристя.

Я выхожу и вдыхаю воздух улицы. И чувствую себя счастливой сумасшедшей, бесстыдно нарушившей все законы и приличия, наконец-то!
Но уже отойдя от дома на приличное расстояние, я понимаю, что меня надули. Я забыла о кроссовках, и не уверена, что не выбросила их. Да, точно, я выкинула их в мусор, прошлой весной. Сейчас на моих ногах девятисантиметровые шпильки. Чудно для асфальта. Я иду по асфальту, прощайте, туфли… потом я замечаю, что уже иду по брусчатке, такими серыми катушечками, как для ниток. Такие деревянные катушки с разноцветными нитками были в маминой шкатулке, там же, где хранилось шелковое сердце с обманом. Где теперь эта шкатулка, возможно, Кристинка ее оставила себе, она вечно видит в вещах какие-то вторые и третьи смыслы… а я… я ведь тоже их вижу, но стыжусь этого и скрываю. Что, у меня сегодня вечер признаний самой себе? Я превращаюсь в мазохистку?

Улица мокрая и свежая, как только что разрезанное яблоко, с ноткой выхлопных газов и табачного дыма, любимый воздух моего города. Ранний вечер. Вокруг мягкие голоса, я слышу их приглушенными, и еще шорох шин по асфальту, люди спешат, кто-то говорит на ходу по телефону, кто-то держит сигарету. Ловлю себя на желании подойти и поглубже втянуть этот дым.

Из моей головы счастливой вереницей улетают все мои грустные мысли… я умудрилась надоесть даже собственным мыслям. Они улетают назад и в сторону, почему-то в левую, а я иду вперед. Стемнело сразу, за несколько секунд, и тут же расцвело, загорелись огни витрин, и заблестел разноцветными леденцами мокрый асфальт. Очень много мокрого асфальта. Как же хорошо… Я иду уже больше часа, на шпильках, в летнем плаще под моросящим дождем. И мне не холодно, и я не устала. Так, ты позабыла, что нужно запоминать дорогу, Белоснежка? Где, сейчас сориентируемся…

Я поднимаю глаза… и вздрагиваю, как от пощечины. Меня никогда не били, это первая…
Я пришла… это Аквамарин.


Андрей водил меня сюда, давно, на открытие танцзала. Маленького зала для избранных со стриптизом и баром. Он не думал тогда, что я неправильно пойму, или буду смеяться над его вкусами, или подозревать… он просто хотел, чтобы мне было интересно, забавно, он не хотел со мной расставаться, даже на один вечер. Синицкий тогда пригласил его на открытие, возможно, он считал себя другом Андрея. В этом зале была в тот вечер только одна женщина, кроме меня, всего одна.
Что меня привело сюда… воспоминание?

Ты сел спиной к сцене, лицом ко мне, и смотрел только на меня. На круглой маленькой сцене старалась танцовщица, и я уголком глаза оценила и отметила, что подготовка неплоха, и стиль имеется. Вполне театрализовано. Публика у Синицкого, судя по всему, элитная, кто попало сюда не пройдет… только достойные люди, во всех смыслах. Синиц гениально нашел свободную нишу… дайте снобам возможность аккуратно спуститься с небес на землю, не уронив своего достоинства, и вас осыплют золотом. А возможно, и поцелуют в задницу. Но тогда я об этом не думала, зачем…

Да, девушка была неплоха, один минус, пожалуй – старалась слишком. Для вот этих… Но это было только мое мнение, ведь я посматривала на сцену, девицу и ее столб из-за плеча Андрея, а он так забавно смотрелся на крупногабаритно-фаллическом фоне, а сам смотрел только на меня… всего один вечер, больше я не захотела туда идти. Я нахально заявила, что могу все это и сама, хочешь? Но он не хотел моего стриптиза, и тогда я была этим счастлива.
Ты хотел только меня. Тогда.


Так, что я здесь делаю? Я вхожу. Меня пропускают без единого писка, передо мной открывают дверь, с поклоном. Хотя и не очень низким.
Я не была нигде, кроме этого крошечного зала для избранных. Я знаю, что здесь имеются бассейн, номера, обслуживание класса люкс. Вип-сектор, для таких, как ты, Андрей. Ты ведь любишь и комфорт, и хорошее обслуживание, ты давно научился, ты знаешь толк в по-настоящему хорошем обслуживании, о да. Меня терзает один вопрос, глупый, никчемный… когда ты впервые пришел сюда без меня… и с кем?

- Добрый вечер, Кира. Не ожидал тебя видеть… у себя. Решила заглянуть на огонек? Я рад, рад. – Синицкий мерзкий как обычно, улыбочка и насмешка под лицемерием, теперь можно, теперь я беззащитна. Брошенная. Я глотаю горечь, откуда горечь у меня во рту, я не ела ничего с утра… понятно. Я зачем-то поднимаюсь и успеваю взять Синицу под локоток. Он косится с неудовольствием, продолжая лицемерно растягивать улыбку. – Мы можем поговорить? Я хотела бы задать тебе вопрос. Один вопрос.

Его кабинет сразу за сценой, дверь открыта. И он не закрывает ее, давая понять, что время мое ограничено, и вежливым кивком приглашает присесть. Куда хочу, хоть за столик, хоть на вот этот стульчик с высокой спинкой. И сам садится первым, вальяжно, на мягкий диван. Я стою перед ним, как школьница.
И я уже передумала задавать ему свой вопрос. Я стою и думаю, как мне теперь уйти отсюда, сохранив свое достоинство. Которого давно нет. Как же я их ненавижу, всех, и себя я ненавижу тоже…

Ну и зачем я поплелась за ним сюда? Как тупая корова, ненавижу… задать свой дурацкий вопрос? Я не буду этого делать!

Он сидит на диванчике, развалясь, раскинув руки на спинке. Босс на отдыхе. Запах кожи от кресла, и алкоголя, и дорогого табака. Он смотрит равнодушно, слегка настороженно, и вежливо ждет, когда я свалю отсюда. Я не нужна, я ни для чего, я раздражающий ненужностью фактор. Уже давно никому не смешно, все их с Андреем приколы в мою честь в прошлом. Теперь он развалился на диванчике. И еще тут мягкое кресло.  И стул, с очень высокой спинкой. Такой ассоциативный стульчик. Я стою посреди кабинета, от которого меня тошнит, и не знаю, что мне делать, униженно уйти или задать свой вопрос, а потом закатить истерику, а потом уйти, еще более униженно. Стою и рассматриваю Синицкого, которого знаю так давно, но не знаю совсем.

Дверь кабинета полуоткрыта, из зала несет душным, там идет месса. Эта служба при всей своей торжественности вполне языческая, еженощное трепетное поклонение – ЕМУ - сверкающему и высокому, вечно пребывающему в гордой и равнодушной эрекции. Поклоняются одиночки, парочки больше делают вид, что им малоинтересно данное зрелище, обоим, они понимают, как при этом выглядят? … скорее всего, нет. Кретинами и кретинками, вот как.

Птица с черненьким хвостиком. Остроносые ботиночки сверкают. Рубашка в обтяжку, все остальное тоже. Наглая рожа сдержанно сияет довольством жизнью, в мою сторону - вежливая фальшь. На спине мерзкий хвост липкого альфонса. Да, ты в деле, Синичка, но мы оба знаем, как ты в данном деле очутился при делах. Из грязи в князи.

Меня начинает потряхивать, как перед истерикой, я не должна позволять себе, не смей, Кира… грязь… меня трясет все сильнее… эти слащавые дергающие трезвучия, диссонансы и хрипы из зала, эта ублюдочная месса столбу, я ведь тоже…   и вдруг… меня озаряет... неожиданно… я вдыхаю! Я же хочу… я знаю, чего хочу сейчас, что мне нужно! Я же трясусь, я вибрирую именно от этого желания, как же я не поняла этого сразу! Лед внутри меня взрывается, но не слезами, а смехом, ядовитыми чешуйками льдинок-смешинок! Я же хочу танцевать! Танцевать!

И я сообщаю твоему другу, Андрей, другу по милым развлечениям, так хорошо знающему, по-видимому, все твои вкусы…  я говорю, улыбаясь, как ни в чем ни бывало.  - Я хочу… я иду к шесту. Я вам станцую. Спляшу, Синица. Видишь, как тебе повезло, сегодня твой день! Кира Воропаева у твоего шеста, где еще такое увидишь! Нет, не истерика, не воображай.

Синицкий делает деловой вид, а я в радостной тряске, у меня светлеет в глазах, я вижу даже его поры, потеющие в настороженности от ситуации, ах, такой ненужный, такой лишний эпизод, зачем неприятности, черт знает, как еще отреагирует Жданов, он в последнее время на срыве… Синицкий мнется, и пытается быть деловым и строгим, он не представляет, до чего он сейчас уморителен… строгий учитель перед расшалившейся не в меру семиклассницей! Весьма фальшивый учитель, он важно изрекает -  Я оценил твой юмор. Но, Кира, я сейчас немного занят, не пойми превратно, я всегда тебе рад, ты знаешь, но…   
Он слишком много болтает.  И слегка подергивается, как мальчик, который хочет писать, и стесняется спросить, где тут туалет. Я иду к нему, плавно, но очень-очень быстро, вот -  я близко.

- А я не шутила с тобой, Синица.
Ну не ссы, Синиц. Ты ж меня знаешь. Мы знакомы тыщу лет. Мы, ты, Андрей, я. Я же не спрашиваю тебя, откровенничал ли он с тобой. Что ты обо мне знаешь. Чего сдрейфил?

Он старается разозлиться, но не может!

- Кира, это не для тебя. Ваши с Андреем дела только ваши, при чем я.

Но я слышу здесь кое-что еще, другое. Ты, Кира, не для этого, не подходишь для этого, ты порядочная женщина. Скучная порядочная Белоснежка. Бывшая невеста, бывшая любовница, бывшая.

Не подхожу, да что вы говорите. Я стягиваю блузку, не расстегнув, она из тонкого льна-стрейч, и очень эластична. Бюстгальтер летит на кресло, следом за блузкой, ты – не получишь, моя улыбка дразнит уголки моего собственного рта, я берусь за звоночек молнии на юбке. Ты уверен, что я не подойду? А теперь? Тоже уверен? Стул с высокой спинкой очень кстати, я хватаю милый стульчик за спинку и разворачиваю его к дивану и слегка обалдевшей физиономии, как можно ближе к прищуру своего будущего импресарио … когда одежда наконец не стесняет твоих движений, все так чудесно, так легко! Полсекундочки – и мой каблучок-шпилька на спинке стула, так вот для чего здесь этот стул, я теперь знаю. Носок моей туфельки смотрит Синицу в левый глаз, мой бежевый бюстгальтер медленно сползает по спинке его кожаного кресла. Я умею делать все быстро. Я все умею. Так подхожу или нет?

Он все еще упирается, зануда. Сидит, и, не моргая, смотрит на острый носок моей туфельки, глаза в глаза. Не в мои глаза, и уж конечно, не на грудь, он же не дурак, он знает, куда нужно смотреть в подобных случаях. Глазки в носок. Носок завяз, всей птичке пропасть. Это про птиц, а Синица у нас профессионал, и он успеет увернуться. Да, он профи, и понимает, что я не ударю. Но не сводит глаз с носка туфли.

- Кира, Кирочка, прекрати. Ты не понимаешь, что ты творишь, тебя могут увидеть здесь, Кира…

Я спокойно объясняю - ты просто будешь все отрицать. Андрей не будет в претензии, ты же все знаешь, ты же в курсе всего и всех. Да если и узнает случайно, он слова тебе не скажет. Ему плевать на меня. И потом, я же не буду раздеваться совсем. Только до трусиков, Синица, я порядочная женщина, и знаю, куда мне будут засовывать купюры – под резиночку. Да, я порядочная, я даже была в невестах, целый год. Все, хорош, я задолбалась тебя уговаривать!
Мне весело, мне хорошо впервые за последние… сколько? Месяцы, годы? Наверное, все-таки месяцы. Я улыбаюсь Синицу, слегка покачивая туфелькой, вверх-вниз, мне приятна моя гибкость и растянутость, это всегда очень приятно… я в форме, не ожидала… если и потянусь, то болеть будет завтра, и это мелочи, Синица, главное – сейчас и здесь, и я нежно говорю ему - Ну что за паника. Не ожидала от тебя… Ах, нету в вас азарта…  Тебе понравится, вам всем понравится, вот увидишь! Я все делаю очень хорошо, Синица! И я очень хорошая девочка. Ты не представляешь, на что способна хорошая девочка. Не ври, откуда тебе знать, твои – не такие, как я.

Музыку! Плевать, что хотите, хоть шоколадные традиции.
Еще чуть-чуть разогреться, Кира, не будь такой самоуверенной, надо. И прикид – на место, все будет по правилам. Строгая юбка-карандаш до середины колена - иди на место, блузка цвета миндаля застегнута до горла, волосы стянем потуже, тоже по правилам. Я олицетворение строгой классики, и всегда учу правила.  Андрей водил меня везде, раньше, и здесь мы были тоже, когда-то, вместе. Я достаточно видела, а ваш недо-стиль – такой простой. Ну так что? слабо? Или нет?
Он колеблется… он сдается! Глазки прищурены, блеск пригашен. А его тоже заводит ситуация, немного… мелькает улыбка, белым огнем по смуглоте лица… он машет рукой – а черт с тобой, делай что хочешь. И выходит, и делает отмашку – кому-то там. Музыка!

И наконец музыка. И я. И моя строгая юбка, и пуговички блузки с длинным рукавом, и сначала я скромно расстегну только одну, верхнюю под горлом, потому-что мне жарко.

А дальше ритм… ритм! – и семь минут балдежного драйва… Кира, ты же мечтала об этом всю свою жизнь. Раз, два – поворот, стонущий аккорд – ты во мне… Вот это да! Свет в глаза, чудесно, не видеть рож.  И вообще все чудно, чудно. Робкая Белоснежка медленно изгибается у шеста, все быстрее, трепетно прикасается, льнет, нежно пробует его на стойкость, о мой хромированный фаллос – ты сказка современной Белоснежки! Резче! Стабильный и твердый, я вижу только его, и он не кинет, он честно – только – мой, мой балетный ставший вертикалью станок, который я предала. А этот, сама правда, сама изначальная вертикаль, он не предаст меня, он верен мне – пока не кончилась дорожка… верность и порядочность, все, чего нет в жизни, они здесь… вот же она – опора, сверкающая и гладкая - для моих ног, для моих рук, для меня. Еще быстрее – на два – изгиб! Мой ритм, только мой. Сильнее, резче, можно… юбочка, и блузка, вы лишние в нашей любви – моей и сверкающего льнущего хрома, и мой бюстгальтер из итальянского шелка, ты тоже мне мешаешь. Любят без одежды, ведь так, Андрей? Меня трясет от восторга, и – громче, идиоты! И идиоты понимают и прибавляют звук, и меняют дорожку, потому что не дураки, видят - трудовой энтузиазм есть.
Хорошая девочка у шеста лучше, чем плохая! Сами видите, что может по-настоящему хорошая девочка – видите? Глотайте.

Один раз, сегодня, сейчас, у вашего столба, я буду честной. Я отдам вам все. Я вас боюсь и презираю, ненавижу и жажду вашего восхищения… вашей… любви. Ваших взглядов. Не отводите глаз, я не позволю вам этого. Я не знаю вас, не вижу, я вижу только свет, меня слепящий, и пусть. Я ничего и не хочу знать. Если вы видели в этом мире любовь, не бывшую ложью страсти, если вы видели верность, скажите мне, что это возможно, и я умру счастливой. Но раз вы молчите, я покажу вам – ее, невозможность. Мою последнюю импровизацию, мой танец у столба. Я сброшу ложь вместе с модным брендом…

Зачем тебе все это, глупая Белоснежка…

Да я же завтра и вправду с постели не сползу.

Все закончилось, так быстро… отлично. Я звезда. Нежная блондинка в чулочках и полосочке белого шелка. Надменная и робкая, я понравилась, да? ... Надо бы звездее, да некуда. Они изысканно вежливы, они щедро благодарят. Я просто чудо, какое зрелище… Мне плохо. Пусть будет еще хуже, я хочу этого. Я сейчас сделаю все для этого…

А, Синичка, это ты… ты здесь… ну, что я говорила? Еще спорил, идиот. Мы уходим, и можно снять улыбку. Конечно, я причешусь, оденусь и отдышусь в твоем кабинете. Потерпишь. Не идти же мне голой к твоим девкам, или как вы их называете.

- Как Андрей называет твоих… работниц шеста?

- Он их никак не называет, Кира, перестань. И не все они девки, они работают.

Он изменился. Немножко нервно откашливается. Смотрит по-другому, я уже не совсем пустое место, да? Так много значит голая задница, я предполагала, конечно, но я не предполагала, насколько, оказывается, важна задница и ее подвижность. Век живи, век учись, Кира. Так они не девки, а кто они? Кто мы все – для вас?  Но я мирно соглашаюсь, и даже ласково.

- Не спорю, я ведь тоже сегодня у тебя работала, да, Синичка?

Я одеваюсь рекордно, и без малейшей спешки – в минуту. А насчет отдышаться – я пошутила. Мой пульс уже восстановлен, и дыхание в норме. И мне очень - очень хорошо. Завтра поболит голеностоп, и может, потянет бедро, слегка. Я разленилась тянуться, это плохо, Кира.
Я танцевала раньше, Андрею. Но мы больше дурачились. Это была просто игра…  И он хватал меня раньше, чем я успевала раздеться, и помогал. Он не хотел от меня стриптиза, я не для этого. Просто шалость. Так давно… прекратить вспоминать. Я потная, мышцы радостно стонут, отзываются знакомой сладкой болью, как могла я забросить упражнения, лишить свое бедное послушное тело этого счастья…

Синицкий все еще суетится, как бордель-маман перед клиентом, бегает вокруг и заглядывает мне в глаза. Как же мало вам надо… немножко обнаженного недоступа, и вы виляете хвостом. А то, что у вас в руках, можно положить на полочку, поскольку оно уже на балансе и никуда не денется.
Я с собой говорю ее терминами, мысленно. Процесс пошел. Скоро я стану похожа на нее, Андрей.

- Кирочка, ты супер. Тебе лучше, детка?  Никого из своих, был Белецкий, но он был занят, Кира, никто, я…

Что ты там лепечешь… никто не узнает…  да кто тебе поверит. У меня безупречная репутация. А ты слышал о людях - двойниках? Он улыбается мне, он пытается шутить. Успешный дебют, как мило. Приватный танец? Сколько? Вот как. Кто!? Чудно. Шутник, я должна принять это как комплимент, да?  Мои губы ползут в улыбку… это правда, мне весело! Мне отлично, черт подери вас всех, уродов… Господин Синицкий у нас профи. Прекрасно знает, что такое ножка балерины, даже бывшей, и что она может сделать с его… Грубо?

Он будет вежлив со мной, очень вежлив. И он ничего не расскажет Андрею. А жаль.

Все заработанные я забираю, Синицкий. Полные трусики заработанных! Я не пропаду, милый. Мы не оговаривали процент, значит – обломись. Но он и не настаивает.
Я заталкиваю в шелковую подкладку сумочки мятый ком ассигнаций и ухожу не прощаясь. Сумочку с сиреневым шелком подкладки придется выбросить… сиреневая подкладка. О чем я думаю… о моей сумочке от Гуччи. Скоро придется экономить.



Улица. Шпильки не для асфальта, а я так привыкла к комфорту, к мягкому креслу в машине и кондиционеру. Зато я могу подойти к киоску, взять пачку Бонда и курить на ходу. Сонный парень за стеклом вытрясает все свои запасы, чтобы дать мне сдачу. Мельче нет, извините. Так уж получилось. Я беру еще зажигалку, и от первой же затяжки захожусь надсадным кашлем, как чахоточная дама с камелиями. Действительно крепковаты, а я отвыкла. Да какая разница. Идущая мне навстречу бабуля с ярким пакетом в руке смотрит на меня сначала настороженно, а потом неодобрительно. Душно, сыро и очень поздно, слева пролетают автомобили, справа светятся магазины. Впереди станция метро.

Дурман и туман, и вся моя эйфория улетает с кашлем. Вот, я опять курю. Студенческие привычки замечательная вещь, и зачем было лишать себя такого удовольствия, столько лет. Я все уверенней дымлю сигаретой на ходу… адреналиновый кайф вытекает из меня, из пор, глаз, ушей… из всех моих отверстий. Он вытекает не как кровь, он легче. Я опять одна. Одна, но несвободна. Все еще несвободна.

Потому что я все равно думаю. О тебе…

И вдруг я вспоминаю… и понимаю, отчего мне стало еще хуже. Все стало еще хуже. В глазах Синицкого, в последнем взгляде, таком непохожем, неправильном, слегка растерянном - Кира, тебя подвезти домой… вызвать такси? Ничего не надо…  в ненавистных глазах было что-то знакомое, что в прошлой жизни заставляло меня замирать в теплом плену… то выражение глаз, что я так любила у Андрея, давно, когда мы только начали встречаться.
Или мне уже чудится… я вижу то, чего нет… нет, это было. Слабый отблеск, тот же огонь и неуверенность – ты моя, но скажи это сама. Я хочу это слышать, это видеть, перед тем, как схватить тебя, сдавить, проникнуть, я хочу тебя, не отталкивай, умоляю… неуверенность и вопрос…

Я уже в метро? Нет…  что я делаю в подземном переходе?
Я слушаю саксофон.  Я пришла сюда на эти звуки, это они притянули меня сюда. Моя музыка, моя любимая колыбельная из Порги и Бесс, я умираю и воскресаю с каждой ее нотой. Так вот для чего все было…  вот где ждала моя нежданная награда – моя любимая колыбельная, все, чего я желала, о чем мечтала сегодня…

Я слушаю, стоя рядом с саксофонистом. Мы одни. Я слушаю, а потом вытряхиваю в надорванную коробку весь хлам из сумочки. Весь заработанный голой задницей мусор.

В бедной моей голове вихри горячего снега… там счастье музыки борется с ужасом последнего дурацкого откровения. Ужасно. Всего лишь физика с химией. Это не был «его» взгляд… этот мой любимый взгляд, по которому я так тосковала.  От которого я таяла, как кусочек сахара в чашке с горячим чаем – это их общий, их взгляд, лишь пленка, радужно-масляная.  Химический процесс мужского желания, эфемерный и краткий. Всего лишь реакция… я дура.

Я вытряхиваю сумочку в коробку и улыбаюсь саксофонисту. Он не смотрит на меня, и на свою мятую коробку не смотрит тоже. Его длинные нервные пальцы на саксофоне, и больше ничего им не надо, они двое и синкопы, одна за другой.

Жизнь вытекает из меня по капле, повинуясь ритму этих синкоп, но мне становится легче. Как это было прекрасно… просто жить…

Прекрасная до боли колыбельная Клары в ночном переходе. У музыканта грязные ботинки на ногах, мятое пальто на плечах и пузыри на коленях. Он прекрасен. И прекрасна была картонная коробка перед ним, мятая, с надорванным краем, с блеском серебряных рыбок на дне и немногими скрученными осенними листьями, мелкими, самыми мелкими. Они оба были прекрасны, пока не явилась я и все не испортила, как всегда. Строгую чистоту его пустой коробки я закидала мусором, мятыми купюрами, сдавленным ворохом купюр, и теперь они там разворачиваются, как клубок пыльных змей, расправляются, потрескивая, вот что я наделала…

Но он не смотрит на нас с коробкой, и явно не боится змей. И ему плевать, как выглядят его брюки с пузырями, пальто и щеки, потому что он играет. Ему плевать, что он один в этом переходе. Мы с ним одни. Он молод, я вижу густые сведенные от усердия брови и впалую щеку, когда он втягивает воздух, и растрепанные темные волосы. Цвета его глаз мне не узнать никогда. Просто здесь слишком темно. Нет, не поэтому. Он не взглянет на меня. Не взглянет…
Пора уходить. Да что произошло, в конце-то концов… я любила мужчину. Он обманывал меня, а затем бросил. Зато перестал обманывать. И пока в этом мире существуют синкопы, я буду счастлива. Я иду по подземному переходу. Я ухожу счастливой, унося щемящие двойные синкопы, цепляя их в воздухе стуком сбитых каблучков. Убиты туфли, но я – очень даже жива! И счастлива, опять вдыхая туман и выхлопные газы улицы.

Я была бы еще счастливее, если бы догадалась оставить себе одну бумажку, на такси. Но у меня нет даже на метро. И сил тоже уже нет. И до дома час с лишним быстрым шагом, и уже глубокая ночь… вернуться к коробке со змеями и попросить у саксофониста одну? Кап-кап.

Нет, опять я ошиблась. Это не жизнь вытекала из меня, это моя слабость. И гадость из моей души, и из тела тоже. Ничего, я дойду до моего дома пешком, я смогу. А подколенную-то потянула, Кирочка, уже поднывает. Вот утром будет цирк, как ты поползешь к холодильнику за обезболивающим кремом.

Визг тормозов, меня матерят. Я сука тупорылая и еще…, я не туда прусь, разуть глаза на красный свет и так далее. Да, все еще горит красный. Значит, я подожду, когда загорится зеленый, и перейду улицу. Кира, нельзя быть такой невнимательной. И опять мне хорошо. Из крайности в крайность. Потому что я вдруг понимаю, что давно могу делать что хочу! Так почему же я этого не делаю? Никому во всем мире нет до меня никакого дела, даже моей сестренке. Если я сейчас попаду под машину, Кристинка будет увлеченно вызывать духов и с горящими фанатизмом глазами рассуждать о карме. Андрей вздохнет с огромным облегчением. Про Викусю я уже молчу. Она будет рыдать, о своем желудке, лишенная дармовых обедов в шикарных ресторанах. Никто не будет горевать обо мне. Только Саша. Единственная живая душа в этом мире, единственный мужчина, который любит меня. И по нелепой, жестокой иронии судьбы – мой единственный брат, мой родной, мой старший брат.

Мои ноги слегка дрожат, повинуясь ритму усталости. Я помню такую усталость, она так долго была одним из оттенков моего счастья, с самого детства…  я иду, иду. Я в сказке, где злой волшебник растянул мою дорогу домой, размотал, как эластичный бинт, только черный. Завтра мне такой понадобится…а знаете, Белоснежка все-таки нашла дорогу домой!

Моя эскапада завершена вместе с дорогой из черного мотка, мои ноги дрожат от усталости, я вся подрагиваю, я на грани обморока, я чудесно себя чувствую…
Вот моя улица, вот мой дом, вот я почти дома, какое же, оказывается, это счастье – просто прийти с работы домой. Усталая девушка наработалась, заработала денежку, вытащила ее из трусиков и потратила, как посчитала нужным. И приплелась, и заслужила теплую ванну с пеной и мягкую постель... сейчас… какое счастье… заглянуть в холодильник, там должен быть кефир… или сок, или хотя бы бутылочка Перье… я голодная.

- Добрый вечер, Кира Юрьевна… а ключи вы взяли с собой, когда уходили.

Моя сумочка… пуста. Все отделения. Мобильник был в кармане плаща. Все понятно… я холодею. Саксофон. В надорванную коробку в переходе, вместе с комом мятых купюр, всем своим заработком за вечер… я вытряхнула и ключи от квартиры. Заодно.

Консьержка заполошенно хватает трубку, - Не волнуйтесь так, я вызову… они будут через час, все хорошо, Кира Юрьевна, я все сделаю... присядете?
Я покорно сажусь на диванчик и закрываю лицо руками.
Но я не плачу. Она судорожно сглатывает… когда я убираю ладони от лица, и она видит его, мое лицо, которое исказил смех.



Утро, Белоснежка, серое утро… мне больно даже моргать, оказывается, и просыпаюсь я в такую рань тоже от боли. Я неловко повернулась во сне. Мне снился… снилось… опять моя сказка. Моя всегдашняя страшная сказка.
Белоснежка, лишенная не только мамы, но и мачехи. И принц целовал ее, довольно долго, больше трех лет, но потом опомнился и ушел целовать другую. Никому не нужны Белоснежки. Мой принц, ты опять приснился мне. Не заманишь, не обманешь… в сердце Белоснежки навсегда нетающий лед…

О, как же все это романтично. У меня болит все, все мышцы и сухожилия, и суставы тоже. И я хочу в туалет.
Вообще-то, если уточнить… да, точно. Болят только потянутая подколенная, сильно, это было прогнозируемо еще вчера, и немного шейные, остальное просто ноет. Что!! да у меня синячище под левой коленкой, оказывается! … лиловее моего постельного шелка, и вздутый. Вот это да. Я супер, я самая потрясающая стриптизерша всех времен и народов. Всех средств, что я вчера заработала, не хватило бы на Амори. А средства попроще… в моей ситуации мертвому припарка.

Телефон! Ура!

Я ползу к телефону. Надо ползти! Это Сашина мелодия! Мобильник поет в моей сумочке, это Саша! – Сашенька, приезжай, пожалуйста, я голодная. Я не могу выйти из дома!

И через полчаса мой любимый брат здесь, мой спаситель, чудо-доктор и кормилец, и я в положении лежа, намазанная где надо, насыщаюсь нежным манговым йогуртом, а на очереди у меня тирамису! Да пусть хоть живот заболит. Мне уже ничего не страшно после сегодняшнего утра, когда я полуползком добиралась до унитаза и всползала на него… даже писать было больно, вибрация отдавалась в шее и спине…и пояснице…

- Я потивява квючи! – Сообщаю с наслаждением. – Потеява фсе фвючи. Воф.

Саша, пока я насыщаюсь йогуртом насущным, строит по своему мобильнику кого-то из несчастных, из той фирмы, что вчера вызвала бедная консьержка.  Дверь моя действительно выглядит… не фонтан. Как будто потрудился дровосек, причем нетрезвый. Саша заканчивает разговор и садится ко мне на постель. Ласковый мой брат, милый и нежный, как будто и не он минуту назад уволил и разогнал фирму дровосеков.

- Я танцевала стриптиз! – Оглашаю я свою радостную весть, выскребая ложечкой остатки йогурта и желтые кусочки манго. – Вчера! В Аквамарине!

- Я убью его. – Очень спокойно говорит Саша. – Кого, стриптиз? Аквамарин? Не нужно, они ни в чем не виноваты, и так много людей от них обоих тащатся, знаешь? – Мой истерический смех прекращается так же резко, как начался. Я приникаю к Саше, обнимаю его за шею, а он медленно, с силой, гладит меня по волосам. Мы сидим так долго, молча. У входа в мое жилище тихо звякают и противно жужжат дровосеки, как будто сверлят бормашиной зуб великана. Уже вторая миссия за последние сутки.


Когда родители не вернулись из Лондона, не плакал только Саша. Возможно, он плакал один, а с нами, со мной и Кристиной, он был спокоен, матовый взгляд без единой слезинки. Он позволял рыдать нам одним, наслаждаться своими рыданиями, пить их, смаковать, любоваться ими и собой, а сам был спокоен и трезв. Единственный среди нас, пьяных горем и жалостью к себе. Он позволял нам жалеть себя, а его… тогда не пожалел никто. Да и никогда мы его не жалели, он не позволил бы нам этого.

Он со мной, он не предаст, единственный мужчина в моей жизни, который любит меня. Меня, не сиротку, младшую дочку погибшего друга, не кошелек и абонемент в Дисней-Ленд и не… и все.

Меня так давно никто не целовал. Я вожу кончиком носа по Сашкиной шее над тугим воротничком рубашки, вдыхаю Сашин запах, я обожаю его запах, родной и в то же время…  мужской. С легкой ноткой мужской туалетной воды, но я чувствую под ней и другой запах, мужчины. Я так его чувствую… пока я умирала от голода, я хотела только есть, а сейчас я хочу…  мне все равно, как это называется. Мне наплевать, что это, скорее всего, аморально. Я хочу мужской поцелуй, от любящего меня мужчины. Я очень хорошо понимаю, какого поцелуя жажду.

- Саша, поцелуй меня. - Он рывком отстраняется и смотрит с отчаянием. Он понимает меня слишком хорошо, и он правдив со мной, всегда. Со мной он сама искренность. Его взгляд обжигает, его глаза прекрасны, но увы… это не глаза мужчины, это глаза отчаяния перед лицом растоптанной любви, умирающей в грязи. И он действительно склоняется надо мной и целует, крепко, очень крепко, разжимая мне губы. Не любовник и не мужчина, меня целует мое отчаяние, разделенное на двоих. - Тебе нужно отдохнуть. Я приеду пораньше, мы с Кристей, завтра программа, наша. Спи, родная.

Наша программа, здорово… я сворачиваюсь клубочком и проваливаюсь. Уже во сне слышу щелчок входной двери, новенький звонкий щелчок свежего замка. Как звон упавшей сосульки…



Утро следующего дня. Рабочего дня, между прочим, Кира! Я просыпаюсь как обычно, раньше, чем нежная токката моего будильника. Я люблю просыпаться под нежную и печальную музыку, даже если просыпаюсь немного раньше.

Фотография №5

Я рву ее сразу, на ней всего лишь зима, и мы с тобой, Андрей, и ты – без шапки, как обычно. Снег – не седина, всего лишь снег в твоих волосах. Только снег. Не кровь, как в ту ночь - у клуба, на снегу, на грязном снегу, где ты лежал избитый, и совершенно во мне не нуждающийся. Но принявший мою помощь. Я счастлива, Андрей, что это я была в ту ночь с тобой рядом. Я, а не она. Спасибо, что ты принял от меня ее - такую малость – помощь.
Я ничего не хочу помнить, и понимать – тоже не хочу. Просто рву и любуюсь клочками снега, яркими на обороте. Нужно было рвать помельче, Кира, тогда можно было бы любоваться падающим глянцевым снегом подольше.

А теперь – плати за удовольствие, Кирочка. К станку, милая! Да, больно, и что? Боль – это жизнь, а жизнь – это счастье. Я увижу тебя сегодня, Андрей. Увижу – еще раз!
Возможно, мы даже перемолвимся парой слов, и я целый вечер, пока не усну, буду перебирать в голове наши слова, все твои интонации, так знакомые мне, и искать в них то, чего быть не может… буду заниматься самообманом, рыдая и смеясь над собой. Да, я все еще хожу на работу, потому что не могу оборвать эту последнюю связь, она как сосуд, наполненный кровью, моей, и боль – тоже только моя. Слышать твой голос, ощущать твое присутствие. Я ведь знаю каждую твою клеточку, столько лет, твой запах и вкус - в моих клетках еще на семь лет их жизни, я знаю каждый сантиметр твоей кожи, я чувствую каждую твою мысль… Но ведь я не боюсь боли? Так зачем же я медлю…

Мое Зималетто. Вот – я вхожу, сейчас я буду улыбаться, сияющей улыбкой, принимая подобострастные, жалеющие улыбки на ресепшен. Я выйду из лифта легким шагом, и им и в головы не придет, что легкой Белоснежке может быть больно. Крошечная, но победа! А я ведь так люблю побеждать, во всем!
Да, я все еще прихожу на работу. Я прихожу сюда каждый день, хотя больше по привычке. В мое Зималетто, которое больше не мое. Чужое, принадлежащее моему бывшему жениху и его новой умной невесте.

Здесь все помнит меня счастливую. Веселую, нужную. Помнят стены, у них память лучше, чем у людей. И мой кабинет, мой оазис, он тоже помнит. Я у себя, но я не хочу работать сегодня. Я все еще преодолеваю боль, но после кошмарной утренней разминки мне легче. Оба синяка – их оказалось не один, а два, второй чуть нежнее и не такой лиловый, а первый уже желтеет в серединке… как бы там ни было с оттенками блондинки, все их прячет мой брючный костюм из тонкой шерсти, английская классика, хорошенько спрятавшая ехидную нотку китча, чудо дизайна Джейн Фосс - последняя модель. В некотором смысле – мое падение, зато завистливый Викусин глаз – о да, мной тоже восхищаются. Это всего лишь моя Викуся, зато какой надрыв, взрыв, смертельный шок зависти и восхищения! Я люблю тебя, Вика, и сегодня обязательно покормлю, в обед. А пока я просто посижу у себя, на диванчике… и уже хочу прилечь. Голос в коридоре!
Ах, вот ты-то мне и нужен. Вопрос, который мучает меня, а вдруг… Я не успеваю подумать… выскакиваю, как из засады!  Я только спрошу, все вокруг радостно развлекаются на мой счет, а я – я заслужила маленькое развлечение, или нет?

Цап! И улыбочку от уха до уха, а пойдем-ка со мной, милый, в один укромный уголок. Можно вот сюда, ко мне, в мой тихий кабинет. Амура не смотрит, и ничего не слышит, она уткнулась носом в папку с новыми проспектами дизайнов фьюжен, а пальцами вцепилась в клавиатуру, умница моя, обученная.
На довольной до этого момента физиономии моего визави появляется выражение, смутно напоминающее… да, так же смотрел Синица. В начале вечера. Вот это да. Теперь я для мужчин – фактор риска? Не подходи, убьет, зона высокого напряжения, как написано было на желтой табличке, когда у нас возле дома что-то делали с проводами? Да не бойтесь вы так, я очень мирная и спокойная. Вопрос хотела задать старому другу, и все!

Но на морде у друга ни капли дружеского. И он явно не хочет идти со мной в мой кабинет. Он явно упирается, да что же это! Да я могу задать вопрос и здесь, пусть слушают.  - Ромочка. Скажи, а как вы с Андреем называете девиц в клубах?  Нет, тех, что на арене цирка с шестом. Спортшлюх пилонных. Стиптизерш, как вы обозначаете их в разговоре?

Малиновский моргает. Он в последнее время начал меня побаиваться. Или воображает, что я схожу с ума, или… ничего. А я схожу? Меня бесит его физиономия. Мог бы быть человеком, я всего лишь хочу знать, как Андрей называет тружениц шеста! Меня уносит. Я вежливо беру Ромочку под локоток и отвожу в сторонку, и шиплю в лицо - Скажи, что во мне не так? Что? если забыл, не страшно, я здесь. Вспоминай. Мне нужно знать, что во мне отталкивает мужчину?

Я уже кричу…  у него в глазах одно желание – удрать от истерички подальше. И опасение – а вдруг истеричка расскажет другу про тот, давнишний чешский эпизод. Это ничего не изменит сейчас, но это было давно, когда еще не было Пушкаревой и Андрей еще любил меня, или не любил, а просто был со мной…

Но он справляется со своим страхом. Серьезнеет, лицо у него делается настоящее, каким бывает, когда ему не нужно или невозможно притворяться. Бережно, но крепко берет меня за плечи и чуть встряхивает… я так истосковалась по крепости рук, что сглатываю и закрываю глаза даже от этих чужих и осторожных объятий, в которых нет ничего от нежности, ничего от мужского желания…

Он крепко держит меня на расстоянии и тихо говорит страшное.

- Кира… ты… я красивей тебя женщины не видел… не в том дело, просто…  ну, не могу я тебе объяснить, не проси меня. Ну, так бывает.

-  Что ты мямлишь, я задала вопрос! Что – во мне – не так?

Он нервно сглатывает и отводит глаза. - Кира…

Что смешного?


Фотография №6, которой нет.
Я порвала и выбросила ее. Не хотела, чтобы ее увидел Андрей. Там была я, в моем любимом уголке парка с потрясающим видом на Градчаны. Я уронила туфельку, и Роман мне принес ее, а уличный фотограф нас щелкнул. Нет, не фотограф, там не было… это был турист, один из тех, что презирают группы и ходят одни, не зная языка и обычая. Один из тех психов, но он с улыбкой восторга подбежал и молча сунул мне эту фотографию, и уходил, оглядываясь. Фото было одно, и конечно, я забрала его себе. Но подумала – и порвала. Но той фотографии я сидела на спинке каменной скамьи, нахальная и босоногая наполовину, сидела и болтала босой ногой. А Ромка шел ко мне с туфлей в руке и улыбался. В улыбке было чуть-чуть самодовольства, но больше досады. Ах, всего лишь досадный эпизод…  если бы я могла так же просто выбросить часть своей памяти, как выбросила фотографию.

Выброшенная фотография. Прага – чрезвычайно романтичный город. И ты бросил меня в этом городе, пьянящем не романтикой – сейчас – а мутью на дне бутылки вина. Вино абсолютно прозрачно, муть только в моих глазах, в моем теле, растревоженном тобой. Твоим поспешным поцелуем, одной рукой ты открываешь дверцу такси, другой обнимаешь меня. Я позвоню, Кира. Пьяная муть от легкого белого вина, всего половины бокала, я не стала допивать этот бокал. Я поставила его на столик, и ушла – с ним, с твоим другом, Андрей. И бывшим моим. С тем, кто был рядом в ту минуту, всего лишь. Я пошла бы с любым, наверное.

Мне плохо оттого, что я в плену. Я делаю не то, что должна, и не то, чего хочется мне. Я в плену, уносящем тебя, я волную, скажи? Я – какой ты меня видишь? Роман молчит и смотрит, и мне ясно от его взгляда, какой он меня видит, и что сейчас он меня хочет, но только сейчас, в результате бутылки белого вина, вечера, ужина и моих духов. Хлоя, я попробовала впервые только этим вечером. Сладкая душная горечь и я, что любила только свежесть ледяной воды и запах фиалок… дисгармония иногда действует на мужчин, я не знала. Я так мало еще знаю, я ничего не хотела постигать, Андрей, пока был ты, пока тебе нужна была я. Я еще нужна тебе? я вообще могу быть нужной, хоть кому-нибудь?

Я не томилась по другому, не соблазняла его и не хотела. Я сделала это, чтобы поверить. Поверить в то, что у нас все еще будет, что это не начало конца… я сделала ошибку. Просто еще одну, следующую ошибку.
Вот так это и случилось, первый секс с другим мужчиной, не с тобой, первое в моей жизни предательство, с одной целью, выпить глоточек надежды… и первое, но такое ожидаемое разочарование.
Все оказалось так похоже. Все так же, точно так же… возбуждение, притяжение и неизбежность, ритм и крещендо, и последний аккорд. Да, весьма бурно и…

И ненужно. Вместо всего этого, бьющего сдвоенного стаккато дыханья, потного, смятого тела, остывающего жара, последних некрасивых судорог – я хотела только… я мечтала … один взгляд нежности, одну ласку – прикосновение к волосам… ты очаровательна, ты так желанна и недоступна. Только жажда красоты, несуществующей красоты отношений… размечталась, наивная. Принимай по-максимуму, раз уж ты сама подняла эту тему. Просила – получи. Всего лишь быстрое согласие, всего лишь еле сдерживаемая сила чужого проникновения в тебя, только его ритм, и уже общие пот и стоны, схватка и пароксизм разрядки… и в глазах – сразу же опасение – это же наш секрет, дорогая? О, как быстро…но ведь правда, это только наша тайна, и лучше не надо, не стоит афишировать, ты согласна? … трус. И предатель.

Назавтра были деловые встречи, по дизайну помещений, интерьеру и освещению магазина. Я была категорически против лофта и фьюжен, наша линия – классика, и только классика. Традиции элегантности и сдержанности, как я сама, да?

А еще - весь этот следующий день он отводил глаза, когда думал, что я не смотрю. Ему было чуть неловко и весьма лестно, я понимала это, и меня это не трогало. Пустота сама по себе, в моей пустоте не было места ни его взглядам, ни разбуженному желанию, ни осторожным опасениям… очень осторожным. Трус. И ты, Андрей, ты тоже трус.  Из вас двоих более честен вот этот – трусливый откровенно, с пленочкой масла коротких острых взглядов не насытившегося, но предпочитающего остыть в сторонке. Безопасный секс, Ромочка, это вовсе не резинки, это то, что случилось между тобой и мной, да?

Он смеется. Он подхватывает шутку, и делает ошибку. Он расслабляется… пусть тебе будет стыдно, и бояться будешь тоже ты. Да, это месть. Всем вам. Мы были вместе все ночи в Праге, начиная с той, первой после твоего отъезда, Андрей, все до одной, в его номере. Своим номером в Чедоке я практически не пользовалась. Что дальше? Да ничего. Одна ли ночь или семь – никакой разницы, никаких воспоминаний.

Шутка про оттенки блондинки. Никому не смешная, даже мне. Оттенки меня известны вам обоим, и что здесь такого, это бывает, парни. Да это на каждом шагу случается, даже с Белоснежками. Вот такая сказочка.


Фотография №7, сочинение по литературе на продольном шпагате.
Мне пятнадцать, и я терпеть не могу сочинения! Да, нам прощают кое-что. Прощают алгебру, всякую физику с химией. Общеобразовательные предметы, нам прощают их, ведь мы не прогуливаем, мы послушно отсиживаем их, с прямыми спинами. Учительница по русскому и литературе горько вздохнула, отдавая мне мои два листочка с контрольным сочинением. Три балла. Кира, так сухо, как будто списано с предисловия книги. Как будто? О нет, просто – списано!

На фотке я, в любимых полосатых гетрах, лежа на животе на продольном шпагате, переписываю с первых листов «Войны и мира» в тетрадку. Эту фотку я не рву, она смешная. У меня здесь такое умное лицо, а эти гетры я очень любила, это был подарок, от мамы с Кристей.


И вдруг я вижу их, опять. Они проступают из красноватой темноты, лица, глаза, взгляды. Интерес, скука, похоть, презрение, зависть, похоть, прицел… нет в них только одного – радости. Не нужно осуждать того, кому плохо, они ведь пришли сюда потому, что жаждут… жаждут плоти, пота, лжи… несбыточного. Равнодушные эстеты, пресыщенные и скучающие, они врут себе и друг другу.  Но ведь и я лгу, всегда, в моих глазах моя надменность, выученная перед зеркалом…а под ней, на донышке… там плещется мое смятение и мой страх.

Сколько же нужно мужества, чтоб быть постоянно одной, чтоб быть собой. Я все еще не вижу дна, опускаясь в холодной воде отчаяния дни, месяцы, годы… вот, так ты и добилась, чего хотела, ты сделала это, ты стала мужественной, Белоснежка. Позорно сдалась и стала мужественной. Но сильной – нет, не стала… ну максимум слегка брутальной! И ты уже учишься смеяться над самой собой…
Что я сделала там, в кружке света у шеста… ничего, просто я впервые в жизни была честной и голой перед другими, честной, какой никогда не была с тобой, Андрей…
Если бы ты просто знал, что я люблю тебя… просто знал.  А теперь – поздно.

Бывает поздно, а бывает и ненужно. Но я все же делаю это ненужное, уверенная, что иначе нельзя. Смеюсь над собой и делаю… я все-таки прыгнула. Я больше не боюсь прыжка. Немножко поздно?

Что я пыталась им сказать, чужим, случайным, людям без лиц… откуда взялось оно, неоправданное никакими смыслами, в самом странном для откровенности месте – в круге оголяющего света у шеста. У позорного столба, голой, лгать поздно. И я не лгала.

Тот свет вовсе не был ярким, наоборот…
Он глухой, обволакивающий, красноватый. Слепящий свет, кружок света и я.  И …  если вы видели в этом мире любовь, не бывшую ложью страсти, если вы видели верность, скажите мне, что это возможно, и я умру счастливой. Но раз вы молчите, я покажу вам – ее, невозможность счастья. Мою последнюю импровизацию, мой танец у столба. Я сброшу ложь одежды и останусь как есть. Я покажу вам вашу горечь и отчаянье, пароксизм лжи в страсти и охлаждение, и стылость -  легко, взглядом, наклоном тела, замершим изгибом и паденьем, под рваные стоны аккордов, в мутном блеске этого столба. Взмахом руки, изгибом бедер и сбегающей слезой, я изогнусь волной, я стану лепестком, птичьим крылом, и пусть я дура, и пусть наставлю себе синяков и не сползу завтра со своей постели… я буду танцевать вам, а обнаженная кожа – всего лишь еще одна маска под маской одежды… откровенность ведь тоже лжет, а если на ней еще и тряпки – она двойная фальшь, она тень. А я – голая, и я не лгу, впервые в жизни я не лгу… знаете, я ведь хочу в этой жизни только одного – любить. Позвольте мне любить… я все отдам за то, чтобы любить...

Их лица, пустые глаза, оживленные лишь одним интересом…

Все глупо и зря. Все как обычно. Вам ничего не нужно, никому… вы все хотите только одного… вечную свою пародию - на страсть, на покорность… ну так берите, раз вы хотите ложь вместо любви… я прошла и это, и знаете, что было в конце дороги… равнодушие. Вы ошиблись. Мы все ошиблись…  в последней импровизации.

И все, это конец, я больше не хочу, я все сказала. Зачем тебе все это, глупая Белоснежка…

Звон… лед ломается, сосульки разлетаются брызгами дождя… будильник. Как рано, зачем я ставлю будильник, неужели только для того, чтобы слаще было поваляться подольше в постельке? Мне все радостнее простые радости, скоро я полюблю грызть соленые орешки и пить пиво у телевизора. Может, я просыпаюсь?
Сон! Опять я видела этот сон, он был сегодня… но слез нет. Привычных слез на моих щеках…

Белоснежка, что с тобой… вместо того, чтобы проснуться в слезах, ты хочешь в семь утра соленых орешков?

Утро, голод, холодная вода и счастье жить… и....  звонок? Да.

Неожиданный звонок утром.
- Кира, доброе утро. Прости, что беспокою. Просто убедиться, все ли у тебя в порядке.
Так я тебе и скажу. – У меня всегда все в порядке. Беспокоиться не стоило. – Я повариха из комикса, боюсь сама себя… и сковородка, на которую я разбиваю яйцо, тоже меня боится. Но я справлюсь, потому что ужасно хочу яичницу с черным перцем и оливками, и кофе… мне мешает трубка, но он продолжает еще что-то говорить. -  Кира, все осталось только между нами, никто не узнает. Я не должен был позволять тебе. И если ты… - Я кладу трубку на столик, потому что она мне мешает. Мой завтрак готов! Я нажимаю на кнопочку, отбой… он не перезванивает. А откуда у него мой номер? А это важно? Нет, и я забываю обо всем – я сейчас буду есть.

Нет, Синица, я не хочу тебя больше видеть, никогда. Не думаю, что ты удивлен.



Просто не нужно мечтать, особенно, если стесняешься это делать, даже сама себя стесняешься. Просто нужно принять реальность как она есть – жестокую.
Жизнь жестока, Кира. Куколку с голубой эмалью глаз нагло отодвинули в угол, а вместо нее в главной роли вытанцовывает косолапая крестьянка. Эта Сванильда с навыками устного счета, в мешковатой юбке, растоптанных сапогах и с жуткой прической заняла твое место. Кира, в этой жизни справедливости не ищи, ее не было, никогда…

Никогда?

А с чего я взяла, что несчастлива в этой жизни? Когда это мне – не везло?

Ведь я с детских лет была редкой счастливицей. Без особой боли, маленькими слезами, я просто влетела в пуанты. Мне позволили, когда мне не исполнилось и девяти лет. Девочек ставили на пуанты не раньше десяти, но я была легкой и сильной, я была готова! И подарок судьбы, безумно щедрой ко мне - мои пальчики оказались идеальны для пуант, только вскок, сразу! с полупальцев, что вы… это не для Киры, счастливой во всем и всегда!

Одна из десяти девочек, ах нет, наверное, из сотни, не улыбается сквозь слезы, от первых жестоких мозолей, сбитых пальцев, от новой боли плюс к уже привычной… боль, я знаю ее слишком хорошо. И знаю, что иногда - нельзя, невозможно иначе. Только эта плата – боль, никакая другая валюта ничего не стоит в том мире, преданном мною, Мире, где царят – они, где никогда уже не будет меня. Они, растянутые болью, оплатившие годами боли и пота свой восторг владения телом, развернутые в пространство нелетающие легкие птицы, узнавшие счастье полета. Что тебе будущие артриты, что изуродованные стопы, если ты – летишь…

Хорошо помню, как папа впервые нахмурился, глядя на меня. Он иногда сам забирал меня после занятий, в восемь вечера и позже. Наша преподавательница не признавала шопенки, никаких пачек, до пятнадцати лет, только трико. Я должна видеть вас, каждую вашу мышцу. Последний мой любимый экзерсис в центре зала, и до завтра… эта минута всегда была моей маленькой смертью, а в тот вечер, в довершение всего – я оглянулась и увидела папино лицо в проеме широких двустворчатых дверей репетиционного зала… я замерла в полуобороте. Девчонки трещали, кто-то торопился убежать в раздевалку, кто-то, так же, как и я, не мог уйти сразу, а я, замерев, смотрела на своего отца, на его спокойное лицо, строгий решающий взгляд…

Я была у отца любимицей. Самой маленькой и самой любимой.

Дома они долго шептались с мамой, а потом даже он кричал на нее, а она плакала. Папа всегда был против балета, а профессиональная сцена даже не рассматривалась. Мне было все равно, что они там с мамой обсуждают. Не заставят же они меня перестать дышать!

Я сама отказалась от дыхания. Наверное, перешла на жабры?



Фотография №… я больше не считаю. Пусть считают счетоводы, а я буду слушать музыку, и смотреть кино. И конечно, я буду танцевать. И я больше не смотрю фотографии, и не рву их. Я побросала их в большую коробку, а коробку поставила на антресоли, очень-очень глубоко. Может быть, когда-нибудь, через много лет… я смогу смотреть на них просто так, примерно так, как люди рассматривают свои старые фотографии?

А может быть, и не смогу. Никогда.

0

3

________________________________________________________________________________________________________________________________________
- Постойте! Ваши ключи, они у меня!! Простите… я напугал вас.  - Я вздрагиваю, но узнаю его раньше, чем понимаю это… и неуверенно улыбаюсь. Мой саксофонист, мучительно прекрасная колыбельная Гершвина, пыльные змеи, спрятавшие брошенные ключи. Синкопы, спрятавшие в себя бряцанье ключей, та ночь, что чуть меня не добила. Но расставила все по своим местам, и я понимаю, что поняла это - только сейчас, в этот миг. Ключи – моя жизнь сама решила все мои проблемы. Я бы так не смогла. Я думаю глупости только для того, чтобы не думать… я вспоминала его. Весь этот месяц.

Он очень решителен, он преграждает мне дорогу, и нас обходят. Мы стоим напротив друг друга, и он держит на ладони ключи от моего давно выломанного замка. Он смотрит на меня, а я… не могу поднять глаза и посмотреть на него так же прямо. Чего я боюсь, интересно?

Я не знаю, зачем я пришла сюда. Это вышло непроизвольно, и может быть, даже случайно… нет, не случайно. Так зачем я пришла сюда? Уж явно не затем, чтобы навестить Синицкого, его храм и хром. Я улыбаюсь при воспоминании… мне больше не стыдно, или почти не стыдно вспоминать, я уговорила себя, что эта моя выходка – это была невинная спонтанная попытка самотерапии. Лечение способом шока. В любом случае, уже прошел месяц, и в этом месяце случилось так много всего, и… ничего особенного не случилось. Я ушла из Зималетто. Потом Лондон, но неожиданно для себя самой – через неделю я вернулась, опять в Москву. У меня два любимых места на планете, где я была счастлива, и одно из них – прекрасная моя Москва. Все в прошлом, и уже… не больно. Недостаточно больно, чтобы помнить о боли все время. Кристя опять путешествует, я скучаю по ней. Сашка тоже, хотя и ворчит. Я вернулась и еще не придумала, что с собой делать, поэтому просыпаюсь рано, завтракаю и иду гулять, в любую погоду. Потом возвращаюсь и слушаю музыку. И даже читаю – недолго, у меня уже собралась библиотечка. Конечно, современная зарубежная классика, для Войны и Мира я, похоже, так никогда и не повзрослею.

Я полюбила гулять по улицам, одна. Теперь я еще больше люблю ходить пешком, потому что больше не стесняюсь признаваться себе в том, что люблю. И не люблю – тоже.


Мы стоим напротив друг друга, и я… смотрю на лацкан его черного пальто. А затем наконец делаю над собой усилие, чтобы поднять голову и взглянуть в его лицо. Я держу руку в кармане пальто, сжав пальцы, а другой судорожно придерживаю ремешок сумочки. А он упорно протягивает мне давно ненужные ключи. И смотрит на меня, как будто увидел… от его слов у меня падает сердце, незнакомое ощущение…

- Вы из сказки. Я вижу, вы живая женщина. Но вы – из сказки. Я никогда не видел таких, как вы.

Он говорит это и смотрит на меня. И я удивляюсь, понимая… со мной ведь не говорят так, никогда. Он говорит не потому, что хочет сказать слова, эти или другие, или завести разговор, или завести интрижку. Он говорит и смотрит, потому что – не может иначе. Не может!
Все всегда разговаривают со мной, потому что так надо. Принято… просто общаться - приходится, надо – и все, и никто об этом не задумывается.

- Я живу вон в том доме – высотка, видите? А этот переход, меня тянуло сюда вечерами всю осень, каждый вечер, я ничего не мог с собой поделать. Мог бы заработать…

Он коротко смеется, смущенным счастливым смехом. Он все еще протягивает мне ладонь с ключами. Он ведь не может не понимать, что больше месяца… ключи. Понимает, да. Улыбка высвечивает очерк его впалых щек и глаза, теплые, спрашивающие – могу я продолжать, или пора уже мне, идиоту, заткнуться и отстать от вас... Могу? Я сразу пугаюсь, и чуть нервно улыбаюсь, тоже.

- Я тогда здорово влип. Фантастично, нереально влип! Вспоминаю, как… как лучшие дни жизни, никогда так не писал, возможно, голод неплохо стимулирует таких ленивых горе-композиторов, как я. Днем бы мог, да… заработать. Днем – люди останавливаются, слушают. Бывало, и денег не жалеют. Люди – они потрясающие, знаете? Я жил на этот заработок два месяца! Я не забуду эти два месяца, никогда.
И я увидел вас, той ночью. Последней ночью той жизни, что была… до вас. Нереальная ночь, сказочная. Эти странные купюры в коробке… ваши. Я не тратил, они у меня! Ваши ключи и ваши… Наверное, нужно… в переходах часто играют музыканты, как думаете?

Я не отвечаю, мне не хочется его прерывать. Пусть он говорит, еще, я буду слушать и… первая снежинка! Первая снежинка зимы не прилетает ко мне. Она предпочитает рукав его пальто, очень стильное пальто, мягкий черный, средняя длина… его ботинки… блестят. Я бросаю взгляды, незаметно, на то, что отметила сразу, первым, острым взглядом, совершенно машинально. Он прекрасно выглядит. Он красив…

А он все говорит, смущенно и быстро, не подбирая слов.  И взглядывает на меня коротко и встревоженно, не слишком ли напрягают меня его слова, которые не выговаривать он не может. Если мне только чуточку нахмуриться, сейчас… он замолчит, сразу, на полуслове, я понимаю это. Извинится – отойдет в сторону. Еще раз извинится, тихо… и исчезнет. Как туман, как стон саксофона. Нет, нет…

- Я был каждый день. Сначала уверен был, что вы придете! Потом испугался, что вы не придете никогда. Так и случилось.
У меня всегда сбываются самые плохие ожидания.

Мы идем рядом. Я, уже не боясь, смотрю в его лицо. Я вижу его близко, и оно становится живым, как будто проявляясь на фотографии. Я знала его всегда, просто забыла. Неожиданно и так прекрасно становится - теплее...  и странно, я же никогда не смущаюсь…
Он красив, очень… и так молод. Если б не тоненькие морщинки от уголков губ. Почти незаметные… я, уже не скрываясь, рассматриваю его лицо, мне невозможно отвести взгляд, а губы дрожат в уголках, я улыбаюсь без улыбки, мне боязно. Я понимаю - то, что сейчас происходит, происходит не просто так… я все-таки увижу его, этот цвет. Цвет его глаз. Сейчас, надо только набраться смелости, и взглянуть навстречу…

Глаза у него светло-карие, теплые и яркие. Еще у него грустная линия губ, обиженно сведенные брови и неожиданно смелый и веселый взгляд. Диссонанс разочарования… веселье, когда нечего терять.

Мне знакомо это выражение, я вижу его в зеркале, все чаще. Это мое веселье.
И я еще буду смеяться, теперь я знаю это.

- Вы моя звезда. Путеводная. Смейтесь. Я не обижусь. Хочется увидеть, как вы смеетесь.
Все наладилось. В тот же вечер случилось странное событие – мне позвонил… да не стоит об этом, вам не будет интересно.
Вы мне снились, каждую ночь.

Я больше не могу. Это слишком, слишком для меня. Не так сразу, пожалуйста…  и мы прощаемся. Я, чуть запинаясь, говорю ему свой номер, на всякий случай. И вижу в серьезных глазах, что номер моего телефона, длинный номер, он запоминает, впечатывает навсегда, как ноты.  А я вот никогда не помню цифр, больше трех. Еще мы договариваемся о встрече, просто так, здесь же, недалеко от того самого перехода. Я сама это говорю, глотая непонятное смущение, говорю потому, что так нужно. Необходимо. Здесь, оказывается, есть площадь, совсем небольшая. И даже памятник, бюст и поблескивающая табличка, и уже со снежинками - на голове и плечах. Снег идет все сильнее, становится ярко и красиво, темнеет и светлеет одновременно, как в сказке. Но поднимается ветер. Сказки, они ведь страшные, всегда… или нет?

Я пойду пешком, домой, как в тот раз. Нет! Совсем, совсем не так!


Я ухожу, и мне легко. Это не я, а она, осень, страдает от невнимания, как брошенная любовница, она кутает острые плечи в пуховый платок. Это ей холодно. Этот пух, эти ранние снежинки с неба, в моих волосах они тают. Я теплее снега. И неправда! Все неправда. Я могу согреть. Я могу сделать так, чтобы грустные губы усмехнулись, и может быть, они будут улыбаться? будут, сначала недоверчиво, а потом – торжествующе?

Я ухожу, я иду домой, к себе, в тепло и свет, и музыку. В мою квартирку, где я люблю все – и заброшенный балетный станок с серьгами последних пуантов, и крошечную кухню без кухарки, и мою фиалковую постель. Мой вдовий цвет, какая чушь… мой обворожительный фиалковый.  И снежно-белый, и алый.

Я ухожу, не оглядываясь, под снежинками и скулящим ветром. Но я уже знаю, что вернусь сюда.

Он смотрит мне вслед. Я вижу взгляд, не оборачиваясь.
Я приду. И зима – она… не навсегда?

0


Вы здесь » Архив Фан-арта » dzhemma » Канкан для Белоснежки