Архив Фан-арта

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив Фан-арта » dzhemma » Четыре вариации на тему метели


Четыре вариации на тему метели

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

Тема:     Умоляю… Отвяжись!!! Тошнит уже…
Вариация:     Еще чуток потерпи, мне уже самой надоело.
Вариатор:     Ага. Размечтались.


В метели февраля. Тема с вариациями

Число вариаций – четыре.

Краткое описание: Невинное издевательство над рыдающей темой, умоляющей отвязаться от нее, темы, с этими вариациями, наконец! Ее, тему, от вариаций уже тошнит!







Вариация первая: Мелодраматическая, с белыми стишками и самодовольным намеком на счастливенький хеппи-енд.




Лишь снег, забывший звук дождя

Поземкою кружа

Лишь зимний оттепели страх,

Капелью слез скользя

Твоим останется он сном

Метелью февраля.

Чему он радуется?  Они застряли тут, как два идиота, а он сияет, как голая задница при луне. Милое папочкино выраженьице, и папа милый, а как теперь Катя домой позвонит!! 

- Ваш великолепный аппарат, чудо высоких технологий, только что приказал долго жить. Нано-частицы сбежали? От вашей физиономии, наверно. Зеркало хотите, удостовериться? Я так понимаю их. Ну этих, частиц. Я б тоже сбежал на их месте.

- Мне нужно позвонить домой. – Обреченно сказала Катя. Она еще не просила, о нет, до этого пока не дошло. Она просто очень хмуро информировала, что ей необходим мобильный.  И услышала в ответ деловитым тоном произнесенное…

- Меняю на поцелуй.

- Чего?!

- Чего слышали. Что за тон, Екатерина Валерьевна? Я пока еще ваш начальник, и я всегда требую от подчиненных корректности, уж вам ли не знать мои методы.

Она ошарашенно молчала. А он продолжил. 

- Один поцелуй в губы – один звонок. Я уточняю, зная ваши методы математических спекуляций.

Он ходил по двору, загребая снег поблескивающими ботинками. Хозяйственно оглядывался в сумерках, что-то искал. У него, наверно, ноги мокрые, снег в ботинки набился. Так и простыть недолго. Ну и что, пусть, так ему и надо. Стебанулся про поцелуйный бартер и похоже, тут же забыл об этом.
Катя даже не злилась уже. Она устала, был вечер ее одинокого, трудного, мокрого дня, занятого работой, что было замечательно, и работой над собой. Наматыванием своих нервов на кулаки, стискиванием зубов, глотанием соленых слез и сладких соплей, декламацией про себя – самой себе – мудрых и красивых цитат, от которых еще больше хотелось плакать. А сейчас она была усталой.  И, наверное, поэтому так уютно было сидеть на деревянном резном крылечке в незнакомом дворике чужого дома, куда они вломились так незаконно. Хозяев все не было. А вдруг они тоже застряли где-то в дороге, в сугробе. И что теперь делать?

- Ну, что решили, Екатерина Валерьевна? Думайте, думайте хорошенько. Обдумывайте, оценивайте выгоды… моего предложения… - Он что-то вытаскивал из снега, какие-то чурбаки, и кидал их поодаль. Кинул пять штук, и пошел к Кате.

Она успела испугаться, сердце екнуло и замерло, но он всего лишь скинул ей на колени свое черное пальто, с сугробиками на плечах и снежной лепехой на заднице. Неловко приземлился, вытаскивая особо крупный пенек из сугроба. Что он задумал, или просто греется? Да нет, ему явно жарко. И глаза… шальные слегка и… горячие…  Катя встала со ступеньки, встряхнула пальто, счистила варежкой сугробики и лепешку. Просто машинально, не успев подумать. Эти спонтанные реакции, они могут так подвести. Она поймала себя на мысли, что ей хочется обнять это пальто, понюхать воротник… вообще обнять. Фу, дура! Выругав себя, Катя повесила пальто шефа на широкие перила крылечка, слева от входа, подальше от снежных бурунчиков и ветра. Предварительно аккуратно свернув подкладкой внутрь, чтоб не промокло. Просто по причине воспитанности и аккуратности, и бережливости к хорошим вещам.
И опять присела, только уже не на ступеньку, а на широкие прочные перила, и удобно прислонилась бочком к резному столбу. Здесь было тише, и можно было смотреть, как вихрится снег. Только на снег смотреть… Ветер все усиливался, и почти совсем стемнело. Тени еще были, синие, а в углублениях черные.  И небо свинцовое, и она подумала, что оно, наверное, горячее, там, в вышине. Это из горячего серого неба, как из печки, со скоростью диких птиц, огромных крылатых лебедей, выплескивают спирали, вихри, полотнища снега. Снег, он, оказывается, не холодный, от него стынут щеки, когда он тает на них, но сам он не холодный, снег…
Снежные лебеди кружили вокруг и пели, и она… поймала себя на странной мысли… до чего же ей хорошо. Сейчас, когда не нужно спешить, убегать и прятаться в себя. Прятаться от него… и от себя… от его взглядов и злых слов, и крика, и распоряжений, и…  и всей этой убивающей подлости! В темноте не видно глаз, лица, сохнущих губ, ее губ. Да он и не смотрит, и не будет смотреть, зачем ему. Легко, непонятно легко внутри… внутри нее метель.  И кружатся теплые снежинки…
Она сделала над собой привычное усилие и заставила себя прийти в себя. 

*

- Я все еще жду вашего решения, Екатерина свет Валерьевна. И еще я хочу вас… уведомить, что пока вы калькулируете плюсы и минусы, тариф может измениться. И звоночек с моего чудесного мобильного, который ловит все сигналы в радиусе полторы тыщи кэмэ, обойдется вам…

Андрей Палыч уже растопил печку, неумело, но очень по-деловому. Догадался со второго раза, как надо открыть заслонку в трубе. Мог бы и спросить, Катя умеет топить печку, у них в дачном домике чудесная маленькая печка, и даже с духовкой. Папа делал, с другом.
После того, как Андрей Палыч вполне профессионально взломал окно - вытащил раму, не повредив ни единого стеклышка, и заставил Катю залезть в открывшийся проем, она кое-о-чем призадумалась. Присела на симпатичный низкий топчан, накрытый миленьким одеялком из ярких ситцевых лоскутков, и неспешно обдумывала мысль о том, как же мало мы знаем тех, кого, казалось бы, должны неплохо знать. На этом месте рассуждения она встряхнула головой, поправила очки и заставила себя думать в другом направлении. Например… где она находится? В результате срочной поездки с шефом, неожиданного снегопада, поломки машины шефа, плохого настроения шефа…

Это была кухня, с заставленными посудой и безделушками широкими полками, старым буфетом и большим квадратным столом посередине, накрытым плюшевой скатертью с бахромой. Чудесное ретро. А может быть, даже винтаж. Кухня сразу Кате понравилась, и было немножко обидно, что она здесь так криминально находится. И что только будет, когда вернутся хозяева, ужас, как страшно… но до чего же здесь было уютно и чисто, по-деревенски уютно, и радушно тикали большие часы на стенке. Часы домиком. Тик-так… Кате вдруг показалось, что они и вправду в гостях. Не вломились, как разбойники, в чужой дом без спросу, а пришли в гости, званые, и их сейчас будут вкусно кормить. Горячей рассыпчатой картошкой с солеными огурцами… Катя сглотнула слюнку, и подошла к окошку, выглянуть в метель. Она не пообедала сегодня, потому что весь обед проплакала, закрывшись от девчонок у себя в каморке, и занимаясь привычным делом. Тупо глядела в лицемерную морду очередного зверя из синтетического меха и трепала в дрожащих руках уже грязненькие листочки скопированной инструкции. А подписание договора в роскошном коттедже, куда злой шеф привез ее после обеда, сопровождалось только кофейной церемонией, хотя и с коньяком. Но алкогольные калории были для Кати невозможны в принципе, а пирожное она взять постеснялась.

Надо было что-то решать, с телефоном. Если ее шеф что-то вбил себе в голову, вариантов особо нет, придется подчиниться. А он тут ходит, осматривается, и на нее ноль внимания. Ой, сглазила. Уставился. Встал перед ней, руки в карманы, и смотрит язвительно – ну что, Пушкарева? Как насчет бурной страсти на пленэре? Кто начальник, кто дурак?

- Ладно. Только не смотри. – Поспешно проворчала Катя, отходя к окошку. Ей надо было папе позвонить, срочно. Очень срочно позвонить папе.

- Идет. Я даже больше сделаю, смотри, я руки за спиной буду держать. Готова? – И сверхсерьезный, деловитый, как утюг, Андрей Палыч быстренько уселся на топчан, мерзко выпятил губы, зажмурился… и правда, завел свои руки себе за спину… она подскочила к нему и злобно чмокнула в губы, сложенные мерзкой куриной гузкой! Она ненавидела его сейчас особенно. Если бы можно было ударить губами, вот так стиснуть их, со всех сил – в кулак - и врезать! Она бы сделала это. Надо будет погуглить, наверняка есть подобная боевая техника. У ниндзя, например.

Он поморщился, поморгал. И не меняя позы, с руками за спиной, осведомился.

- Это что сейчас было? Ты чем меня задела, я что, просил тут сухой тряпкой махать? Вот ведь женщины, даже в экстремальных ситуациях – одна уборка на уме. Кать, ты заперта здесь с голодным, озабоченным одним лишь сексом, злым на тебя начальником, без еды, телефона и презервативов. И ты решила начать уборку. С вами все хорошо, Катенька?

На Катины глаза навернулись слезы. Они просто упали в ее глаза, и она зажмурилась и поспешно отвернулась от сияющего шефа. О звонке папе придется забыть. Ой. Что будет…

*

- Кать, тут пирог! С яблоками!  И варенье! Клубничное! – Он уже что-то жевал.

Что! Она подскочила, и, не успев подумать, бросилась на его голос. Рот заполнила слюна, а душу радость – еда! На столе под салфеточкой и вправду был пирог, не очень большой, открытый сверху и посыпанный сладкой крошкой. Внутри был дольки яблок и немножко изюма.

Пирог они умяли всухомятку. Еще здесь была двухлитровая банка соленых огурцов, и маленькая баночка с вареньем. И можно было заварить чаю, Катя видела на полках и чашки, и заварной чайничек. И чай был, грузинский. Недорогой, в простой бумажной обертке.  Но крепкий и душистый, мама тоже такой покупает. Можно было, но было так вкусно, что проскакивало, как папа говорит, без смазки. Умяли пирог до последней крошечки, причем Андрей Палыч подсовывал Кате кусочки из серединки, где начинки больше. Подобрел вдруг, или жалко стало? Но она не стала думать об этом, не до того было. Было вкусно. Корочка хрустящая, внутри нежные яблоки, определенно – корица, еще что-то душистое, имбирь, что-ли?

- Катенька, мне очень жаль, я телефон зарядить забыл. Батарейки осталось мало, позвоните домой. Коротко объясните все, чтобы не волновались. И сами не переживайте, все обойдется, переночуем здесь, а завтра доставлю вас домой.

Подобревший шеф отдал ей телефон и распоряжения, и пошел в машину слушать погоду, а Катя решила чаю все же заварить. Печка топилась, по кухне волнами шло изумительно приятное тепло. Катя быстро нашла и большой жестяной чайник, и воду в чистом эмалированном бачке. Она почему-то совсем успокоилась. Сейчас… чаю с вареньем – красота!  А с хозяевами пусть ее начальник разбирается, ведь не она же ломала окно, и завезла их сюда не она. Он виноват во всем, и снег – тоже он? Да, он. И пирога он все равно больше слопал.

- Папа!  Я за городом застряла, в сугробах! Я говорила тебе утром, что еду по делам, с шефом. Очень важный контракт для Зималетто, и нас пригласили к себе, для окончательных переговоров! Ну живут наши клиенты в загородном коттедже, папа, и отказаться от приглашения было нельзя. Да, клиенты, владельцы сети магазинов брендовой одежды, папа! Уже назад ехали с контрактом, и машина у Андрея Палыча сломалась! Нет, я в доме сейчас, тут тепло. Это котенок гремит на полу, он баночку гоняет, папа! Папа!!  Да подожди, не кричи. Телефон у меня разрядился, а тут света нет! ну отключили электричество, наверное, тоже из-за снега! Не одна я, со Ждановым! Если телефон, ой, уже пищит… сейчас он придет, трубку… он в машину… тут печка, тепло, папа! – И так еще непонятно сколько, и конечно, телефон затих на полуслове, папином, как он Кате ремня, а ее начальнику… тишина.

Ну вот, теперь все. Темно на улице, черно и бело. Ночь и метель. И она будет здесь, одна со Ждановым, всю эту ночь. От этой мысли горько и сладко заныло внутри. В снегу, в тепле этой кухни, где уютно потрескивают дрова в печке, и котенок гоняет по полу… а что это он гоняет? Крышечку от солонки, вот что. Отдай!
Андрей Палыч, оказывается, давно пришел и любуется, стоя в дверях, как они с котиком кувыркаются на полу. Катя испуганно подскочила, непонятно почему застеснявшись, и отряхнула широкую юбку. Но он ничего не сказал, скинул пальто, достал из кармана и поставил на стол… бутылка? Ах, у него же везде с собой коньяк. Или этот его мерзкий виски. Он что, будет пить? Рюмку где-то нашел, кругленькую. С собой принес?

После звонка папе все же полегчало на душе, и очень. О том, что зарядить мобильник можно в машине, как один раз делал папа на даче, Катя знала. Но смысл об этом шефу говорить, только злить. И когда он предложил ей коньячку за компанию, она не стала отказываться сразу. Конечно, только из вежливости.

- Я просто не очень люблю коньяк. Мне его запах кажется странным… неприятным.

- Катя, да ладно врать, вы просто боитесь. Правильно, не нужно, отдайте рюмку.  Дай сюда, я кому сказал! – Он подскочил к ней с протянутой рукой, но она успела убрать налитую рюмочку. Он не отошел, а склонился над ней, сокрушенно вздохнул и сказал очень мягко, глядя ей в глаза. -  Развезет еще. Вы же пить не умеете. – Она возмутилась до глубины души. Вот ведь… сколько самоуверенности! Она сейчас ему покажет, кто здесь лучше умеет… пить! Но сказала почему-то только -

- Я умею! У меня папа!

И резко, чтоб больше не думать, опрокинула рюмочку в широко раскрытый рот.  Тепло побежало по горлу, потом ниже, разлилось в груди… мягкое, приятное тепло, а услужливый начальник уже протягивал ей кружочек огурца. И голос его был счастливый и веселый. – Закусывать надо, Катенька.

Добренький какой, беспокоится за нее. Катя вдруг перестала себя понимать. За окном мело, кружилось и вкрадчиво стучали в окошко белые пальцы метели – звали ее присоединиться к легкому, чудесному безумию вседозволенности… внутри росло и хотело выплеснуться что-то мутное.  Сказать ему? Полюбоваться на испуг в красивых глазах предателя? Как он сдуется, сразу, как воздушный шарик, и побледнеет от страха, да еще начнет мямлить и оправдываться, наверное. Наверное, это коньяк виноват, не зря же она не хотела пить, и не пила бы, если б ее не вынудили. И чего он сияет? Что он говорит? Она его лучший сотрудник? Она его… кто?!

- Вы цените меня, я знаю. Настолько, что готовы собой жертвовать. Буквально своим телом! За финансовый отчет!

Он опешил. Не понял, но явно испугался. И этот испуг на красивом, подлом лице… его лице… стал для нее последней каплей. Испугался, да? Еще не понял, а уже испугался. Она так и думала. Ладно, она объяснит, и сейчас же.

Катя поискала глазами свою сумочку. Она не плакала, и не собиралась даже. Она была холоднее льда, а внутри нее пела и дико смеялась метель. Сумочка, и внутри кое-что для вас, Андрей Палыч. Сумочка была аккуратно пристроена на резной полочке под вешалкой, и Катя быстро открыла клапан застежки, и не глядя достала из внутреннего кармашка сложенные вчетверо листочки. Ей не надо было даже смотреть, кончики ее пальцев слишком хорошо помнили эту бумагу. Она молча подошла к шефу и бросила перед ним сложенные листки. Шеф не изменился в лице, и сидел так же удобненько, но видно было, как напрягся. Катя слишком хорошо его знает.  И тянуть с последним объяснением не собирается. Она, не сводя глаз с его лица и рук, тоже присела на табуретку, по другую сторону стола. Ее голос был равнодушен, а тон утверждающий, когда она сказала ему -

- Я ведь была тебе противна. Тебе мерзко было – со мной! ты пил все время, когда… тогда…

- Тогда… когда…. Когда что? мысли формулируйте яснее! – Рявкнул шеф, швыряя на стол несчастные листочки и уставив на нее дикий взор. Она опешила. Но он уже кинулся на нее… нет, рано испугалась, просто к ней. – Катя! не так, все не так! ну прости, я идиот! все сделал по-идиотски, Катя, ну Катя, ну давай посмотрим на это все… с юмором, что ли!

Она не понимала, что он говорит, потому-что была занята, отцепляя его руки от своих коленок и юбки, которые он тискал и трепал, а глаза у него были… не верь, Пушкарева! Не поддавайся! Юмор! Она, оказывается еще и страдает отсутствием чувства юмора! Не оценила их с Малиновским великолепное… остроумие!  Пикантной карикатурой на себя не восхитилась!

Она подскочила с табуретки и пнула шефа изо всех сил, не поняв даже, куда попала коленом. Где-то в районе головы. В глазах у ней был туман, а в голове пела метель, все слаще, зазывней, метель звала к себе, в белое безумие… а он, что, уже улыбается? Потешается, опять? Прикидывает, куда очередную шпильку ей воткнуть! Опять схватил инструкцию, перечитать и вдохновиться?

- Что я должна была оценить, какой юмор   -  вот этот?  - Катя подпрыгнула, вихрем налетела на мерзко ухмыляющегося Жданова и вырвала у него половину листочков. Он не давал, и листочки вынуждены были с треском порваться, но Катя не обратила внимания на небрежное отношение шефа к текстовому документу! Слишком она была измучена и обижена, слишком! Она, подвывая и захлебываясь от слез, отбежала в центр кухни, и уже оттуда орала, не стесняясь со всхлипами сглатывать соленые сопли, или, точнее, их смесь со слезами, в пропорции один к одному… она декламировала с воем, страстно, ее очки запотели и плакали с ней вместе, но ей не нужно было смотреть в документ, она помнила это наизусть, все это!

-  Коо-о- гда, страстно постукивая зубьями…  зубьями, да? Как циркулярная пила, да? А вот это – думай о футболе! Тактильные ощущения должны стать… от зрительных необходимо полностью абстрагироваться… вряд ли возможно, поскольку случай очень запущенный!! Спасти может только…  - Она захлебнулась, закашлялась и… он сидел и улыбался. Любовался цирком, который она устроила, наслаждался ее мученьями, ее страданием!

Он же смеется над ней. Холод охватил ее, придя откуда-то из серединки. Может быть, даже из сердца. Равнодушный и резкий, он выгнал из головы туман, но не смог остановить последний порыв Катиного страдания. И Катя стояла и методично мяла в руках несвежие листки, а что-то холодное внутри нее спокойно прикидывало, какой объем смятой бумаги оптимально будет протолкнуть этому… шефу… в рот. Прикинуло, и бросило Катю вперед. Шеф не ожидал нападения, но все же увернулся, вскочил, уронив табуретку, отскочил, выпрямился… Катя, испытав огромное разочарование, достала ему комком грязной бумаги только до шеи. И так мало ударила по губам, так мало… даже костяшки пальцев не заболели.

-Дура.
 
-Мерзавец!!

Мерзавец засиял и опять кинулся ей под ноги, обхватив поперек, и прижав руки к бедрам. Она удивилась уже совсем вяло. В основном тому, что до сих пор может чему-то удивляться. Что он там несет, какую очередную издевку придумал? Кто она, малышка? Кошечка… его?

- Так ты не считаешь меня дураком? Странно и здорово! Ура. Значит, я могу надеяться?

-На что же это?

-На взаимность, ес-но. С дураком ты точно не ляжешь, а для мерзавца еще не все потеряно!

- Да что тебе от меня надо! что… - Она не смогла договорить, плотно прижатая, горячие жесткие губы стиснули рот, язык нагло хозяйничал, а в ее голове рос туман, разноцветный, искорками, и тело стало невесомым. Что!? Каким еще невесомым! Куда он ее тащит?

- Мне нужен от тебя отчет. Отчет… я на все готов за отчет. Сейчас... Все… за один отчет… - Ее деловито укладывают на чужой топчан, накрытый чужим одеялом, хорошеньким, из лоскутиков. Ее раскладывают, расправляют и разбираются с ее пуговицами и застежками, а у нее нет ни сил, и никакого желания спорить… Ее постоянно укладывают на чужие, случайные постели! Горькое отчаяние оскорбленной женщины нахлынуло холодной водой, и вмиг вернуло Кате разум и силы, очень много силы! И…

Она извернулась и сделала это. Как папа показывал. Да так, что чуть не вывихнула себе левую коленку.

- Мама… - Вспомнил сын о матери, и прозвучало это нежно, задумчиво и прочувствованно. И так удивленно, что Катя даже посмотрела на дверь, испугавшись, что там стоит Маргарита Рудольфовна и смотрит на нее, Катю, презрительно сжав красивые губы. Мама ее начальника, она стоит в дверях, и смотрит на Катю, лежащую, как обычно, на чужой постели, с ее сыном…

- Мама…  - Донеслось, еще более драматично и чувственно, откуда-то снизу, из-под топчана.

Ничего необычного в нахлынувшей сыновней нежности Андрея Палыча не было. Да, большие детки частенько забывают о родителях в своей взрослой жизни, ведь основные инстинкты, они жестокая вещь. И все же родителей порой вспоминают, ах…  а маму, как правило, вспоминают так же и в тех случаях, когда больно, особенно в интимных местах.

Андрей Палыч тем временем выполз из-под ложа страсти, поднялся с четверенек и быстренько поковылял на выход, стараясь не подавать вида, что ковылять некомфортно. Рванул на себя свое пальто, аккуратно повешенное Катей на деревянную бульбочку вешалки, чуть не оторвав при этом всю вешалку, и выскочил в воющую метель. Катя ничего не поняла, а уже впрыгнула в ботинки и бежала за ним, аккуратно сняв с вешалки свое пальто и застегиваясь на ходу.
Куда он? Решил уйти, убежать в темную ночь, по целине, только бы ее больше не видеть?
Но Жданов никуда не ушел. Он вернулся к любимому занятию – деревянному ремесленному. Таскал следующие чурбаки, а потом все повторилось сначала. Снежные лебеди, теперь уже в мягкой серой черноте, резной столбик, к которому Катя прильнула круглым вспотевшим лбом, вихри, пахнущие свежим бельем и почему-то гадким одеколоном шефа, отвратительным, мерзким. Катя случайно узнала, сколько такой парфюм стоит, девочки просветили. Гадость. Ах, да, их пальто висели рядом, на этой вешалке…

Она успела заскочить в помещение прежде, чем он ввалился со следующей охапкой дровишек. По-деловому подкинул пару штук в топку, зашипел громче, чем снег на поленьях, и что-то сказал о горячей дверце, которую сдуру хватанул голой рукой, дурак… бедненький…
И пошел к столу, как хозяин дома. Не глядя на съежившуюся на топчанчике Катю, но ехидничая в ее сторону.

- Выразить не могу, насколько вы, Екатерина Валерьевна, мне противны. От одной мысли, чтоб к вашей коже лягушачьей прикоснуться, в дрожь бросает. Может, еще коньячку? Для согреву, не желаете? Как хотите.  А я вот тут, с вашего позволения…

Он уже открыла рот, по привычке, чтобы сделать ему замечание о вреде алкоголя, но… ей захотелось съежиться еще сильнее, в маленький, малюсенький комочек… от следующих слов.

- Что-что? А, да-да, конечно, вы большо-о-ой опасности. Ваше молодое тело, жутко отвратительное для мужчины, но зато в зоне доступа, и ежели с лошадиной дозой спиртного… да? Вы же об этом сейчас подумали?

Откуда он знает? И не об этом она думает!

- Даже не надейтесь. Я прекрасно себя контролирую. Опыт, знаете ли. Да ко всему прочему, вы мне отвратительны, жуткое вы существо. Годное только для…  для бухгалтерии всякой. Знаете же сами.

Но налитый стакан остался полным, потому что в этот момент котенок решил о себе напомнить. С юной кошачьей грацией он соскочил с Катиных коленок и замяучил, царапая дверь, и, видимо, требуя, чтобы ему ее открыли.  Андрей Палыч выполнил кошачий запрос, а потом не стал пить. Он передумал и решил, что интереснее будет продолжать доставать Катю, незаметно в темноте подкравшись к ней поближе, и сделал это. Возможно, даже ползком. Она не увидела, каким способом он подбирался к ней, поскольку хитроумный шеф предварительно подскочил к печке и плотно прикрыл дверцу, где металось алое пламя. Единственный светильник в кухоньке был пригашен, и через секунду Катя вздрогнула от горячего шепота, близко-близко, у своих колен. Точно, ее шеф сидел на полу перед ней и шептал, страстно и униженно, но с непонятным ликованием в голосе.

Он просил, он настаивал…  на рукоприкладстве с ее стороны?

- Ну ударь меня. Хочешь? Ну врежь по физиономии, вот, я руки за спиной буду держать. Катя, только не молчи. Ну скажи, что я урод. Подлец, скажи, пожалуйста! Нет, не отстану, пока не скажешь.

Он шептал так, что было ясно – не отвяжется. И что было еще хуже, метель внутри нее становилась все теплее. Теплая, жаркая метель? Она сходит с ума. Он сидел перед ней, на полу, и приставал с этими глупостями, приставал…

А она вдруг решила согласиться с шефом, не все же спорить. И сказала спокойно.

- Андрей Палыч, вы поступили как подлец.

- Да! - Он кинулся на нее с таким радостным восторгом, как будто она сказала – Андрей Палыч, умираю, как хочу медленного секса. С вами.




Тема:
Вот извини, не могу не встрять. Что дальше будет, уже ясно. Ты даже можешь закончить свой шаблон именно здесь, на этой патетической ноте, пока не перевозбудилась и не начала мне тут… позы изображать.  Я одного не пойму – вот нельзя было придумать чего-нибудь пореальнее, чем сибирские снегопады в Московском регионе?  Знаешь такое слово - климат? Да не климакс, балда, а климат! В Москве – буран, да такой, что вся дорожная техника застряла и замерзла? Чего борзеть-то, чай, не Урал!

Вариация: А в Урале и в Сибири, и где там еще… в Гренландии? Ну насчет последней не уверена, а вот в снежных районах любимой родины руководство служб эксплуатации дорог порой уверено, что они в Ялте работают! Ну или в Ташкенте, неважно, но по-любому на юге. И снег зимой в их городе – просто форс-мажор случайный! Чистый аврал!

Молчишь?

Так вот. Чистый-чистый снег. Первородная субстанция, источник, врубаешься? И еще -  снег тут нужен как символ. Ну проникнись, тема, ну что ты такая неромантичная! Ну представь картинку! Снег, белый, чистый, нежный-пушистый, и нежная, стыдливая, девичья Катенькина душа, расцветающая в чистой метели! Двое молодых людей, страстно влюбленных, в метели, блин! Зануда!

Тема: В метели, в постели, черт с тобой, плети дальше.
Как там девичья душа расцветает, когда ножки пристроены на мужских плечах? Самым чистым цветом, наверно?

Вариация: Чо, завидно?




-Сколько можно одно и то же.

- Не одно. С вариантами.  Я описывал только до сосков, ах, простите, до линии груди. А сейчас мы идем дальше, моя радость. Или сделаем лучше так – возьмем-ка мы вот эту область, между вашими коленями и талией. Да, моя догадливая, именно среднюю область. Не выкручивайся и не визжи, слушать тут некому, а я оглох еще вчера.

Катя устала бороться с ним, и руки ее очень устали, до дрожи. Он был сильнее в несколько раз. Во много раз сильнее, и вырывать у него одеяло было очень трудно.  Да еще и держать это мягкое одеялко как можно ближе к подбородку. Он все равно его стаскивал, отвлекая ее поцелуями и словами. Она перестала считать. Сколько раз она выслушала подробный дифирамб частям своего тела, начиная с макушки, сколько?
Она помнила только, что на втором десятке она сломалась. Не выдержала и начала смеяться, смущаться и… верить.  И как было не поверить…

- Вот так… не дергайся, пожалуйста, веди себя прилично. Так, у нас тут… тут нечему выдавать сентенции о смысле жизни. Все, что скажут эти прелести, они скажут только мне, молча…  Да. И только я буду ласкать здесь, только я буду целовать. Ты моя, запомни это, запомни хорошенько… я все сейчас объясню… все, что тебе надо уяснить…

*

А что, если Безумная любовь названа именно так не случайно, а в прямом смысле? Как разновидность психического заболевания? Катя читала много разных книг. Она читала книги всю свою жизнь, все свое время. Читала, чтобы занять то лишнее для нее время ее молодой жизни, в которое другие девушки танцуют, ходят на свидания, в театры и филармонию. Или, в некоторых случаях, просто обжимаются с парнями в подъезде на подоконнике, если домой к парню нельзя, а в филармонию не хочется.

Безумная любовь быстренько приводит к безумной откровенности. Особенно после любви, тесно обнявшись, некоторых людей порой так и тянет на откровенность… а, наверное, некоторые и жалеют об этом, впоследствии.

- Кира, Кира… боль моя. Головная, сердечная, зубная, все время какая-нибудь боль. Ты можешь считать меня подлецом, и будешь права, наверно. Но как, по-твоему, я должен был жить постоянно с болью? У нас было – все, с Кирой, у нас столько всего было. Море страсти всякой разнообразной, и нежность тоже. И ревновал я ее по страшному. Но это – было, можешь ты понять? Я же не могу вернуть время вспять, и сделать все как раньше.
Ты не виновата ни в чем, маленькая моя. Это я, я все это сотворил.
Теперь я должен решать, как мужчина. Да, так вот взять – и твердо и мужественно решить – и бросить женщину. Которой клялся и обещал все, с которой был, жил, ел…много лет. Которая до сих пор на что-то надеется, хотя все уже знает, внутри. Знает и мучается. Она не была истеричкой до меня, веришь? Она веселая была, легкая… и… светлая.
Тебе не страшно связываться с таким уродом, как я?

Она молчала. Ей было страшно, конечно. И стыдно тоже было, и свадебное платье Киры Юрьевны она помнила слишком, слишком хорошо.

- Я жесткий, черствый и циничный, наверное.  Я все пытался себя уговорить, что меня просто к тебе тянет, немного. И следить за тобой надо, конечно, чтобы не увели, вместе с моей фирмой. Не вырвешься, не старайся. Следить - это тоже, но…  когда ты домой уходила, вечером, меня трясло. Слишком. Рвалось все внутри.
А потом, я видел, конечно, что ты издеваешься. И видел, что не просто так, но меня уже забросило в неадекват, наверно. Видел – и не понимал. Все время говорить о тебе хотелось, а говорить можно было только с Малиновским, все равно что, лишь бы о тебе. Я старался изо всех сил, таскал тебе эти игрушки с открытками, я даже писать их начал – сам, Катя! И все было только хуже. И я уже не соображал ничего, работал как проклятый, на резерве. Люди, лица, вопросы, все мелькало – справлялся на ура. Сам не знаю каким образом, раздвоился, наверно, как псих. Но я понял, что ты меня отталкиваешь.  И я понял еще кое-что, тогда.

Она замерла. Она уже знала, что услышит сейчас. Если он скажет, он ведь может и передумать… пусть он скажет!

- Я понял, что тебя уже люблю.

*

Откровенность за откровенность.

- Я чувствую себя глупой и ненужной в этом мире. Ненужной этому миру. Я… я цифровое существо в мире… аналоговом мире, понимаешь? – Она выпалила это, срываясь в пропасть. Резко отстранилась, села в их необычной постели, натянув на грудь одеяло, и выпалила.

Большей откровенности быть не может… она сидела в темноте и в одеяле перед Андреем, лежащим перед ней без одеяла, которое она стащила… она чувствовала себя не просто обнаженной перед ним, голым и одетым тьмой, а лишенной кожи. Уязвимой… беззащитной… она открылась ему, первому из всех людей в мире. И единственному. Теперь он будет презирать ее. Точно будет.
Она сидела, прижав к груди кулачки с зажатым в них одеялом. И удивленно, не понимая ничего, смотрела, как расширяются его глаза. И куда-то вниз и вбок перемещается подбородок, оставляя рот открытым, похожим в неверном свете на прямоугольник, почти правильный. Белые вихри снега заглядывали сквозь оконные стекла и тоже удивлялись, и медлили, освещая эти глаза и этот прямоугольник.

- Чего-чего, Кать? – Тупо спросил несчастный Жданов, с трудом шевеля челюстями. Ты… в каком мире? Это как?

Она выдохнула, со всхлипом. – Андрей! Забудь. Умоляю, я не говорила этого! У меня просто… все перемешалось в голове!

- Кать. Я же простой, как пень. Я в школе тройки хватал. Из языков только немецкий, и только говорить. Ты умница, ты отличница, и такая хорошая девочка. Куда я лапы свои тяну, нету мне прощенья…

И лапы были такими нежными, что она таяла уже не в шутку. Теперь исхода нет, она не сможет без него. Умрет, станет метелью.

-Вот видишь, что мне надо от тебя? Видишь? Мне надо твои мозги, и чтобы эти мозги работали на меня, само собой.

Он говорил про ее мозги, а сам целовал совсем не там, где у женщины находятся мозги – тая от прикосновений и ласк, думала Катя, слегка постанывая.  Или все-таки он лучше знает, где у женщины мозги или хотя бы их филиал? Ах, она уже ни в чем не уверена…

*

Он забыл, он простил и не будет дразнить ее цифровым миром. Он нежно предлагал ей все, что она захочет – любого визажиста, хоть домой, если она стесняется. А если не хочет, он будет только рад, она милее ему вот такая, его девочка. Таких нет больше, как она, она единственная. Ее брекеты и вздернутая губка снились ему каждую ночь, только железные зубки так сладко целовать, никакие другие и рядом не кусались. Да, пусть он извращенец. Он повернутый на ней извращенец, и это не лечится.

Она рассказала ему про дневник.  И про то, что писала там, о нем. Ей проще было пересказывать текст, чем прямо сказать ему, как она любит его, любит до безумия. Любит так, что готова на все – пусть он бросит ее, женится на Кире Юрьевне, возьмет себе нового финдира, а ее заставит помогать Вике варить кофе, теперь ей ничего не страшно!

Она устала. Он утопил ее в любви и вариациях, удивлял, шокировал, просто любил, а потом нежно просил прощения, и упрекал, что она сама довела его до крайней степени истощения. Они нагрели целое ведро воды и сожгли все свечки у хозяев, потому-что хотели еще и видеть. Он хотел, она в основном стеснялась.

- Я не виноват. Я все время тебя хочу, каждую минуточку. И когда ты рядом, как я могу удержаться?
- А ты абстрагируйся. Последуй дружескому совету!
- Я это где-то слышал уже, безобразница. Откуда ты взяла эту пошлость?
- Как откуда? Андрей Палыч, я должна вам подсказывать, когда вы забываете инструктаж по воспитанию секретарши?
-Не я же все это учил наизусть.
- Я образцовая секретарша, как насчет прибавки жалованья?
- Поцелуями. А кстати о птичках, а почему это тебя так задело? А, Кать? Почему? Твои дружки во дворе, их ты не слушала, да? А я прекрасно помню, все их шуточки до одной, повторить? Я могу!
Ромка? Он не со зла. Такой уж он есть. И, кстати, ты ему всегда нравилась. Да он восхищается тобой, просто ты неопытная еще, не видишь. Он считает тебя страшилкой, и восхищается, у него разрыв восприятия пошел, я не сразу понял. Я как понял, что мне надо поторопиться, время не ждет, так и форсировал… Малиновский, он же индикатор, по нему сразу видно, где интересно.

Катя еще немного поборолась с ним, она не хотела это слушать. Поборолась, и радостно замерла, прижатая к груди и обездвиженная. Но Андрей вдруг отпустил ее, и заглянул в глаза, нерешительно. Не похоже на него, опять что-то новое. Он весь другой сегодня. Она не знала такого Андрея Жданова…  И она тоже, она стала другой за одну ночь, а ведь ночь еще даже не закончилась…

- Катя, ты с собой инструкцию эту носила. А я тоже кое-что с собой, все время. Прятал, вот.

Он оторвался от нее, чтобы прыгнуть к своему пальто и залезть куда-то внутрь, и уже протягивал ей коробочку. Она открыла задрожавшими пальцами, не успев подумать. Кольцо. Колечко, красивое, с искристым камушком, а в камушке теплый огонек от пламени свечи. Внутри ойкнуло, но Катя подавила в себе недостойное желание ахнуть, вытащить, надеть, завизжать от восторга и благодарить - так, как девушки благодарят мужчин за бриллианты…
Вместо всего этого, твердо сжав брекеты, как гордая и самодостаточная женщина, Катя с презрением захлопнула крышечку, и величавым жестом поставила коробочку ему на ладонь. Хотя так хотелось примерить, нет, чтобы он надел… нет!

- Еще чего! Уж не на прощание ли? на память, да? Андрей!!

- Я не могу сейчас врать, Катя. Честно? Не знаю. Мысли всякие крутились, может и этот ужас тоже. Память. А скорее всего – ну хотел тебе что-то купить, маленькое, чтобы ты могла носить всегда.
Вот, видишь, стоило тебе честно бросить мне в морду инструкцию, или вернее, броситься мне в морду… с инструкцией…

Она никогда не предполагала, что сможет смеяться при этом слове - инструкция. Но уже фыркала и блестела глазами в темноте.  И хотела все время трогать его, прикасаться, к лицу, к груди и ниже… но нельзя же все время лезть вот так, без всякого стыда… или можно? А он все дразнился, бархатно и так ласково, что ей хотелось одновременно заплакать, засмеяться, а еще вцепиться в него – когтями.

-  А текст был вполне толерантный, кстати, даже не сомневайся. Я знаю, что говорю. Могло быть… да если б… ты б на стенку полезла после прочтения, дорогая. Топиться бы побежала или за ножиком, чтоб кого-нибудь из нас зарезать. Надеюсь, все-таки меня. А это - детская игра это было, это шуточка. Ты просто очень нежная, чувствительная очень. Я еще в первый раз понял, ты потрясающе чуткая… вся…

Февральская метельная ночь расцветала для нее розами, белыми и алыми, робкими, бесстыдными, они вспыхивали искрами, разлетались фейерверком после короткого забытья и расцветали снова, еще пышнее, бесстыднее, ароматнее…   и она была бесстыдной, невозможной, когда шептала горячими губами все эти слова, что и не мыслила сказать ему, в самом тайном желании не мыслила. А то, что слышала в ответ… 

- Эту агрессию мы погасим, золотко. Такую я тебя не выпущу.

+1

2

Рассвет – горящая свеча.

Свечу не жгите зря

В рассветных сумерках одни

В метели февраля.

В тепле, в объятиях, мягко выплывая из сладкого сна…  Где она?
И где была все это время ее ладонь… чем именно было это горячее и гладенькое, такое приятное, льнущее к ее пальцам, к ковшику ее ладошки, и ковшиком снизу поддеть, правильно, так удобнее…
Что, что она делает? Как только она это сообразила…  отдернула руку, сразу! Она убрала свою руку, то есть это была ее честная первая реакция. Она ни в чем не виновата, это просто во сне, случайно. Она не такая!
Ее ладошка никуда не отдернулась. Она была прижата другой ладонью, побольше и посильнее, а снизу уже набухало и разворачивалось жаром, толкало ее в ладонь, скользило и яростно выворачивалось на волю. Она молчала, ошалев, судорожно соображая, что сказать… сделать…
А его другая рука сжимала ее затылок, а губы нежно шептали, согревая макушку дыханием. - Да вы, Екатерина Валерьевна, просто горячка. Вы меня вымотали. Даже не знаю, где сил взять, чтоб удовлетворить все ваши потребности. А такая скромница была, глазки опущенные, ничего не хочет… Вот не думал, не гадал, вот попал ты, Андрей Палыч…
Он очень нежно прижимал ее ладонь, но не давал убрать руку. А ее ладонь уже нежно сжимала обжигающий, гладкий, как атлас… да, именно его... она поймала себя на дурацкой мысли, что думает об этом, в ее руке – на Вы. И держать его было так невыразимо приятно, что даже мысли, чтобы убрать пальцы, уже не возникало… да это было попросту невозможно, убрать пальцы. Ей ужасно захотелось провести ладошкой по всей горячей длине, но пальцы ее были прижаты, и тогда…  она чуть пошевелила ими, легонько. Хриплый стон был ответом, а большое тело рядом напряглось так, что стало каменным. Из горячего гладкого камня, на секунду, две… ой, ну наконец, расслабилось слегка. Так и напугать можно… Она нагло положила вторую ладошку ему на грудь, и гордо выслушала следующий стон из камня.  - Ты понимаешь, что ты творишь, а? – Она понимала, конечно. Но смогла только глупо хихикнуть. Ничего достойного, чтобы его отбрить, в голову никак не приходило…  и не пришло.

*

Он сидел за столом и любовался, как она суетится у печки. Даже подбородок подпер ладонью, чтобы удобнее было любоваться. А она, стыдясь своих мыслей, представляла себя хозяйкой, да еще в их с Андреем доме. Эти мысли, слаще только что попробованного варенья, вызывали обвал внутри. Мячики и звоночки.  Катя мигом начистила картошки, которую нашла в кладовке, и поставила варить. Картошка – ее мечта вчерашнего вечера, похожего на сказку, жуткую и прекрасную, вдруг сбылась еще одним, неожиданным праздником. И еще она нашла в маленькой кладовой огурцы, в банках. Полки были почти пустые. Видимо, этот дом скорее дача, ведь нет ни холодильника, ни воды из крана. И крана тоже нету, а туалет во дворе. Воды у них только пара ведер, в эмалированном бачке, но можно топить снег, он чистый. А вообще вещей тут немного. А домик такой чудесный, новенький, стены деревянные и пахнут так приятно. Ей все вокруг казалось сказкой, яркой, мягкой и певучей!

Катя нагло хозяйничала на чужой кухне, и отбрасывала все мысли о том, что приедут хозяева и посадят их с Андреем в тюрьму. За взлом. Андрей все решит, он все может. Он поговорит с ними, объяснит, заплатит, если нужно. Ей нечего боятся, ведь он с ней, только надо накормить его сейчас, повкуснее. Он ведь привык к ресторанному меню, а у нее здесь только картошка с огурцами, и нету даже кусочка хлеба, эх…

Но картошка очень понравилась. Они ели так, как будто в жизни не ели ничего вкуснее. А потом Андрей Палыч неловко помогал Кате мыть посуду. Он стоял рядом и следил, как она топит снег в ведерке. Воду лучше экономить, вдруг они застрянут здесь… ой, не надо. От мысли о том, что они могут остаться в занесенном сугробами доме еще на день, и ночь, у Кати горячо замирало внутри, и дыханье перехватывало. А Андрей держал полотенце, с готовностью вытирать тарелки. Неумелыми движениями, сильными ладонями держал полотенчико и вытирал вымытые ею тарелки. Она согласна была умереть прямо сейчас, от счастья. Нет, чуть позже, сейчас умирать неразумно, вот они вымоют эту посуду, и, конечно, он опять начнет целовать ее. И за окном все еще метель. Ой, а котенок… как она могла забыть про него!

*

Где же кот? Катя ужасно волновалась, что котик замерз в снегу. Где он может прятаться? Они звали его на все голоса в метели, но кота след простыл. Вечером поел, и ушел, и не появился больше, а уже… Катя вздохнула. Уже первый час дня.  Их день, он пройдет, скоро… но дорога была тиха, а снегу там выше колена. Выше коленей Андрея, а ей-то еще повыше… она хихикнула от пикантной геометрической проекции, что с ней творится! Вокруг не было домов, во всяком случае видно их не было. И выходить на поиски людей и другого жилья не было смысла, ведь пока на дороге этот снег, отсюда можно только улететь на вертолете. От этих радостных мыслей Кате было стыдно. Родители дома с ума сходят, а она безумно счастлива и не хочет, чтобы эта метель прекращалась. Она попала в сказку…

Андрей повозился с машиной, потом немного попереключал каналы приемника. Радио работало отлично, и говорили о погоде только одно – неожиданный даже для синоптиков снегопад в Москве, пришедший с юго-запада. В области солнечная погода, фантастика. Андрей немного послушал, а потом вернулся к ней и обнял.

- Не бойся, коты живучие. И мороза всего три градуса. К тому же он тут хозяин, может быть, тут у него есть погреб, с мышами.

- Ой. – Мышей Катя немножко боялась.

- Ты ненастоящая кошка. Нету мышей, я ни одной не видел. А может, мыши зимой спят?

– А тогда кого зимой ловят коты?

Он очень быстро объяснил ей, кого предпочитают ловить коты, и что с пойманными делать.



Я жаром оттепели выжгу

Неверная моя

Что не успел тебе сказать

В метели февраля

Он издевается? Как он может, бессовестный… она горит, она уже чуть не плачет…
Только задыхающийся жаркий шепот.  - Подаришь мне свой дневник.
- Да! Да! - Хоть всю ее библиотеку, хоть любимые конспекты по экономтеории, пусть забирает… пожалуйста! Умоляю, Андрей…  Он отстраняется, поднимается над ней, опираясь ладонями на топчан, тяжело дыша, дразнит касанием, движением, и уходит…   -  А не обманешь?  - Андрей! Я убью тебя! Пожалуйста… – Она выгибается к нему, вверх, резко, и обхватывает ногами его поясницу…  он не ожидал! … да! 
Еще задыхаясь, весь в горячем поту… - Подаришь? Дневник?
Ненормальный…
- Мы с тобой опять склеились, моя радость… а почему у нас тут нету ванной? – Она пытается пинаться, но ее колени прижаты. – Ты так стыдлива, да… я понял, больше никаких глаголов, только прилагательные, или как там называются... Ты с ума сводишь, ты ничего не понимаешь, да?
Она уклоняется от прямого ответа. И отвечает на вопрос, заданный чуть раньше.

- Я писала там разное, много на французском, тебе нужен будет словарь.

- Читать? С ума ты сошла. Я его утоплю. В унитазе. Какого размера у нас дневничок, милая? Покажи ладошками. Нет, нарисуй мне – вот здесь.

Хам… она сейчас нарисует… здесь!

- Подожди, Катя… - Андрей резко оторвался от нее, и выпрямился. – Тише… Кать… - Она ахнула, взглянув на окошко. В этом окне было чисто и голубело небо! Они не заметили, как метель ушла… да ведь этот шум – он на улице, близко! Там машины!

Катя оделась почти так же быстро, как Андрей, отбросила растрепанные волосы за спину, и даже трясущимися руками успела схватить свои очки с полочки. И как раз надевала их, когда настороженно скрипнула дверь… топчан весь перевернут, одеяло в комок, внизу простынка гармошкой!

- Андрей! Помоги! – Он понял, подскочил к топчану и помог. Одеяло они расправить тоже успели, взяв за четыре конца, хотя и не очень ровно.
В сенцах действительно открылась дверь, но входить не спешили, видимо, заряжают ружья – подумала Катя. И испуганно смотрела, как Андрей радушно распахивает дверь их кухни – добро пожаловать, дорогие хозяева! А мы вот чайку тут вскипятили, ждали!

Первым вошел мужчина, грузный, седой и очень строгий. Обвел взглядом помещение, потом еще раз смерил глазами - их двоих, чуть задержал взгляд на побледневшей, растрепанной и испуганной Кате, потом, чуть дольше, на бутылке дорогого коньяка на столе.

Женщина, вошедшая с опаской, тоже быстро оглядела печку, наколотые Андреем дрова у печки, аккуратно поставленную Катей на металлический прямоугольник кочергу. Метнула взгляд на открытую вьюшку, потом на помятый топчан, на полки и стол. Потом уставилась на них с Андреем.

Хозяева были немолоды, оба крепкие, высокие, только мужчина кряжистый, а женщина скорее пухленькая, как пампушка. Они рассматривали незваных гостей неподвижно, спокойно и оценивающе. И видно было, что эти люди ничего в жизни не боятся. А вот напугать, если захотят, смогут. Кате стало очень страшно, и она успокоилась, только почувствовав на плече теплую тяжелую ладонь Андрея. Он слегка привлек ее к себе, успокаивающим жестом, как будто говоря – ничего, не бойся… я же с тобой. 

Катя слышала еще голосок, детский, с улицы. Звали Ваську. Голосок был тонкий, слезный и отчаянный. – Вася! Васька, Васечка! – Хозяева не шевелились, и Катя почувствовала легкий звон в ушах, и странное ощущение нереальности… что же сейчас будет…

*

Они смотрели друг на друга, и молчание грозило затянуться. До следствия, а может быть, и до самого суда.

- Мы съели ваш пирог!  – Вдруг испуганно выпалила Катя. Как будто это было самое ужасное их деяние за прошедшие сутки, несравнимое по степени криминала со взломом! Она сама от себя не ожидала, что вдруг скажет это… так глупо. И зачем-то добавила совсем упавшим голосом.

  -  С яблоками…

- Я делаю его несладким! И тесто как для пирога с мясом, подсоленное, вы заметили?

Пампушка выпалила это так радостно-испуганно, как будто от того, одобрили ли взломщики ее кулинарное творение с яблоками, зависит сейчас все последующее. Выпалила, а потом вопросительно глянула на своего… видимо, мужа. И тот тоже, он посмотрел на нее. Прямо синхронизация.

Они отвели глаза от Жданова и Кати синхронно и мгновенно, как будто общались телепатически.  Они взглянули друг на друга, потом опять на Катю и Жданова… и… заговорили все четверо, громко и взволнованно, перебивая друг друга!

- Все убытки. Возмещу все, не сомневайтесь! Не видел другого выхода…

- Было так вкусно, что я не сразу поняла, что само тесто несладкое!

- Не страшно, я как раз собирался менять рамы… а можно было пройти через кладовую, да, понимаю, вход не видно со двора…

- И вы так и ночевали, без белья, без подушек! Наверху ведь все есть!

- Мы ждали вас до десяти вечера, моя… моя жена очень устала, действительно, мне неудобно за самоуправство, просто растерялся…

- Деда! Баба! Васька! Он живой! 
Мальчишка прижимал к груди серого котенка. – Живой! Васька, Васечка!

-  Он съел баночку корма, с желтой этикеткой, и убежал! – Заторопилась Катя.  - Потребовал открыть дверь, царапал и мяукал, а потом мы его звали-звали… и дверь не закрывали… всю ночь печку топили.

- А как звали? – Строго спросил владелец кота. – Кис-кис?

- Да… - Призналась Катя. – И еще котик… и иди домой…

- Васька ненавидит кис-кис. И ни за что бы не пришел на кис-кис, вам нужно было по имени его звать. Он в ящике с поролоном спал. Он тепленький, не замерз.

*

- Андрей, почему ты… зачем ты им сказал, что я твоя жена? – Голос Катя сделала свирепым, чтобы не дрожал.

- Уж и помечтать нельзя. Действительно, ты какая-то… вот не аналоговая ты все-таки, дорогая моя. Уж не обижайся. Извини, но это самое лучшее определение для тебя. Ужас просто.

Не обижайся. Она не обидится на него вовек, что бы ни встало между ними. Ночь закончилась, и впереди проблемы дня. Да, он может поддаться, может ошибиться еще не раз, ведь все так сложно. Но ее обидам – больше нет места в ее любви. Она любит не идеального, она любит живого мужчину. Она не обидится. А если обидится – пусть метель споет ей об одной февральской ночи. Ей ничего не страшно после этой ночи.
После их ночи. После ночи… и после дня, этого белого метельного дня. Чистого и снежного.

- Мы ничего не решили с тобой. Возможно, просто времени не хватило, да, Катя? Мы занимались только одним, и уж об этом я точно не жалею.
А завтра – в работу, и все вернется. А, отчет! Катя, совет через три дня! Увижу я отчет или нет, наконец, Катя!

Катя встрепенулась, больно стало по привычке. Катя, отчет! Но он улыбался, глядя на нее.  Дразнится…  И она тоже улыбнулась и махнула рукой – ах, ладно, будет вам отчет, Андрей Палыч! Заработали самоотверженным трудом! Но обнять себя не дала. И слушала дальше. А он смотрел ласково, нежно, и грустно. Потом отвернулся от нее, наверное, ему трудно было говорить такое, глядя на нее. Она плавилась от нежности, не шевелясь, замерев на сиденье авто, так далеко и так близко, между ними целых полметра. И два пальто. И еще пропасть – огромная. Пропасть еще страшнее, когда не знаешь, есть ли она, или ее нет.  Или все же есть?

- Я не знаю, как выкручиваться из ситуации, которую сам создал. Все висит на ниточке. Огласка, скорее всего, станет концом моего президентства. Все, о чем мечтал, ради чего работал последние годы, псу под хвост, причем толкал туда лично. Своей подлостью, интригами, тупым упорством настоять на своем во что бы то ни стало.  Хотя об этом я не жалею, я имею в виду, про упорство.  Да и какой из меня интриган, смешно. И что сейчас я имею, в итоге своих усилий…  Нельзя ссориться с Воропаевым, и невозможно продолжать врать Кире. Она сшила себе свадебное платье, а я люблю другую женщину.

Она не успела среагировать, как уже продолжала плавиться, в своем пальто и в его руках, прижавшись щекой к его щеке. Мимо пролетали автомобили. Люди спешили, спешили…
Андрей остановил машину, прижавшись к обочине. Впереди был небольшой затор, но он продвигался, наверное, там еще чистят снег. И навстречу, по центральной полосе уже летели, летели автомобили. Летела жизнь. Летела навстречу, а ее обнимали руки, единственные. И самый родной, самый красивый голос торопился сказать – люблю.  А она – она сказала ему? Ведь то, что она говорила ему до метели – не в счет. Нет, она еще не сказала…

-  И ты все еще мне не веришь, я знаю это. Понимаю, ты не можешь поверить мне сразу, после всего этого. Ты измучалась, похудела и побледнела за последний месяц, а я видел все и еще больше злился на тебя, идиот. Следил, бесился, а просто подойти и обнять, и спросить мою девочку – что случилось, расскажи мне все, сейчас же расскажи… Неужели ты бы не ответила мне, Катя?

Она только молча вжималась в него. Ответила бы, еще как. Она не понимала, слушает ли его голос, или его мысли.  Или и то и другое… метель ушла, и небо сияло голубизной, обещающей весну, скоро, скоро. И внутри было ясно и светло. Она слушала его слова и мысли, и мечтала только об одном – чтобы он не выпускал ее из рук. Никогда не выпускал.

-  Я все сделал неправильно, Катя, и начал с обмана – врал тебе и себе самому. Ерничал, давил в себе то, что боялся признать. Я не достоин тебя, наверное, и это я тоже знаю.
Но я люблю тебя, Катя. До тебя я произносил подобное, но не понимал, что это означает.
Я люблю тебя. Я так тебя люблю, что боюсь сделать еще хуже, навязав тебе – чистой, нежной, самой лучшей из женщин… навязать тебе – себя. Вот так, нахрапом, не давать тебе опомниться, вынуждать тайно встречаться со мной, любить что есть сил… ты не устоишь. Ты женщина, в самом прекрасном смысле – женщина. Я недостоин тебя. 
Ты можешь меня оставить. Бросить. Можешь любить другого. Выйти замуж за другого. Родить ему детей. Можешь убить меня всем этим сразу или в порядке случайного выбора, как тебе захочется. Так, как ты посчитаешь нужным, я приму от тебя все.
Только одного ты не сможешь сделать, не сможешь…  Ты никогда не сможешь сказать, что я не любил тебя. Никогда.

Грусть в его голосе, беззащитность надежды во взгляде… взгляде сильного мужчины. Он беззащитен перед ней, тоже… Она могла бы сейчас заплакать, рвануться к нему, прижать его голову к своей груди, могла бы сказать ему все, сейчас!
Если бы не зазвонил его телефон.

- Папа! Мы едем! Где находимся, не знаю! Хорошо, только не кричи так, папа!  - Катя зажала рукой трубку и испуганно зашептала, округлив глаза – папа… тебя…

- Валерий Сергеич! Докладываю обстановку – двигаемся по юго-западной, на МКАД решил не соваться, предполагаю пробки. Снегоочистка практически завершена, идем с разумной скоростью. Предполагаю, час с четвертью. Телефон удалось зарядить сорок минут назад, простите, не сообразил вам первому позвонить. Да проштрафился, как оказалось, электричество было, и зарядка с собой была. Тумблер надо было включить, в кладовой на счетчике. Я ведь только по швейному оборудованию разбираюсь. Не сообразил, что хозяева обесточивают проводку, когда уезжают.

Он все еще что-то говорил, когда после остановки за фургоном, который пропускал встречный автобус, прижавшись к снеговому валу на обочине, порше не завелся. Они никому не мешали, и спешащие после метели водители просто не обращали на них внимания.

Метель не отпускала, а Катя была рада, стыдясь своей радости и колокольчиков, что пели внутри. Папа… подождет. Она не отрывала глаз от Андрея, сосредоточенно копавшегося в цветных проводках, и не скрывавшего своей полной никчемности в плане ремонта автомобилей, как и в знании электротехники, и еще запутавшегося с семьей, невестой, секретаршей… он самый лучший. Он самый-самый сильный, умный и красивый. И он замечательно разбирается в швейном оборудовании.  Она не могла не улыбаться при этих мыслях, и видимо, улыбочка была та еще. Потому-что Андрей, поглядывая на нее, расправлял плечи, слегка прищуривался, а от коротких взглядов карих глаз ей становилось жарко.

*

Потом Жданов толкал автомобиль, а Катя гордо держалась за руль. Потом они пытались толкать вместе, то есть это Катя лезла помогать, но Андрей ей не позволил, и, немного попытавшись в одиночку сдвинуть с места машину, прочно стоящую в снежной каше, опять полез смотреть зажигание. Так прошло еще полчаса. Катя уже испуганно представляла папино лицо, когда за ними с лихим визгом тормознул уазик, и высыпала толпа молодежи, парней и девушек, и двое мальчишек лет семи. Как они там помещались, друг у друга на коленях? Трое парней из нарушителей были в тельняшках. Лица были нездешними, загорелыми и обветренными, а один из тех, что в тельняшках, был с совершенно белыми ресницами, зато с яркими, прямо оранжевыми веснушками. Катя видела весь окружающий мир необыкновенно цветным и ярким в ясном свете уходящего дня, и звуки тоже были чистыми и звонкими – смех детей, незлые шутки парней, гудки проезжающих машин, кокетливый визг девушек. Снег на их обочине, откинутый большим желтым снегоочистителем, был и грязный, и слепяще чистый, в одном снежном валу.
Шутили и прикалывались недолго. Андрей смеялся своим бархатным смехом, и девушки смотрели на него, а Катя все видела.

- Толкаем?

- В машину, Катя! – Андрей закрыл за ней дверцу, и быстро сел на водительское сиденье. Сзади уже слаженно пели бурлацкое – эх, подернем! Да уу-у-хнем!  И гордый порше разгонялся, а потом и завелся, сразу и четко, как будто только и ждал внимания и подходящего музыкального сопровождения. И они поехали!

- Поехали! Спасибо! Спасибо! – кричала Катя, высунувшись, и махала варежкой в окно. Андрей смеялся. А ребята тоже смеялись вслед, и еще Катя успела увидеть, как девушка лепит снежок из мокрого снега с обочины, а потом бросает в парня в тельняшке, а тот уворачивается и бросается к ней… кругом любовь, а скоро еще и весна – подумала Катя, и ей захотелось заплакать – от счастья.

И она бы, наверное, так и сделала, если бы не зазвонил телефон Андрея. И это была не Кира Юрьевна, о чем Катя тут же пожалела!

Всю дальнейшую дорогу папа контролировал их прохождение по трассе. Каждые пятнадцать минут. Катя почувствовала себя лыжницей… ну, или другой спортсменкой, которой, впрочем, уже не увидать никакого места, кроме гауптвахты.
Кажется, мысли о гауптвахте были последние, перед тем, как Катя тихо и сладко отключилась под мягкое укачивание и что-то русское народное про милого из магнитолы. Она спала и улыбалась. Шеф вез ее очень аккуратно, и не спеша.

*

Кто говорит… кто держит ее на руках, папа или… и голоса.

- Сейчас пусть отдыхает, а попозже все расскажет. Всю историю, вы не беспокойтесь, главное. Да что рассказывать, особо и нечего, ну застряли на выезде из коттеджного поселка. Не заблудился, нет, просто один раз свернул не туда, и неполадки с двигателем начались, а снегопад, вы же знаете. Норма осадков за всю зиму выпала, я всю дорогу новости слушал. Пришлось остаться там на ночь и воспользоваться гостеприимством одних добрых людей, без их ведома. Все хорошо, что хорошо кончается. Выбраться мы смогли только к вечеру, пока двор от снега зачистили, да посмотрели мой движок, повезло, хозяин разбирается лучше меня. И оказались люди… с юмором. В милицию нас не сдали, накормили в дорогу.

Да, это она помнит… накормили, опять картошкой, только уже с тушенкой. Вкуснотища… Катя хочет добавить пару слов, но не может. Язык не шевелится, и она опять уплывает в сон, слушая голос, красивый, родной…

- Оказалось, с движком порядок, вот с зажиганием проблемка, видимо. А я не привык к поломкам, машина у меня беспроблемная. Да, выехали, но еще не все закончилось, как выяснилось. Катерина отличный помощник, во всем. Настоящий боевой товарищ! Машину вместе толкали, уже в конце заезда. Что-то с зажиганием, да, пришлось подтолкнуть, да. Катенька устала очень, на въезде в город уснула на заднем сиденье, я даже не заметил, в какой момент. Смотрела в окно, по городу соскучилась – а потом гляжу в зеркало – а помощница моя уже спит сладко.
Валерий Сергеич, я вам отвечаю. Все хорошо. Вы же меня знаете, я вашу дочь не обижу никогда, ну гад буду. Я донесу, мне не трудно.

Встревоженный голос папы. Тепло и запах дома, и теплый смех Андрея. И его голос, теплый, о чем еще он говорит с ее папой… и мамины руки помогают раздеться, и – в знакомое, милое душистое одеяло, в сон.

……………………………………………………………………………
Где тени как ножи изрезали реальность наших снов…

Лети.

Она в белом. Кружится, вихрится теплый снег. Снег может быть нежным и теплым, теперь она знает. И еще розы.
Там, в снегу, очень много роз, белых и алых, розы роняют лепестки не вниз, а вверх, алые и белые лепестки вихрятся метелью, осыпая все вокруг, и загораются на ее коже поцелуями… нет, ее целуют не розы, и она прекрасно это понимает. Ее целуют губы, горячие, крепко и нежно, и руки обнимают так крепко, и от ласки этих рук лепестки роз внутри нее взмывают спиралями, снизу-вверх, до горла, и еще горячее бегут вниз, туда, где медленно скользят его пальцы, повторяя лепестки, такие ласковые, и шепот, и слова, от которых она обмирает на вдохе… это сон. Сон… не просыпаться никогда. Умереть в этом сне и остаться навсегда…

Она слишком хорошо знает, что это невозможно. Сейчас она проснется, поплачет и будет вспоминать… сон.

Сон… не уходи, умоляю. Чудесный, невозможный сон, он тает… а впереди у нее лишь день, лишь серая мутная реальность. Ах, если б можно было умереть и остаться в этом сне, навсегда…

Но она не умирает. Она… всего лишь просыпается.  Конечно, одна. Конечно, в своей комнате, в тишине, под знакомое тиканье будильника. Уже солнышко в окно смотрит… она проспала! Да нет же, воскресенье сегодня. Точно. И все было сном, и ничего этого, конечно, не было, потому что такого просто не могло быть.
Она трет сонные глаза…

И подпрыгивает в постели!

В крике, обжигающем вдохе, захлебнувшись воздухом, замерев звоном струны…  с биением сердца, сумасшедшим, звонким и частым, как весенняя капель - она смотрит, смотрит, ближе, еще ближе, смотрит, растопырив пальцы…  веря и не веря…

На свою руку, на кольцо со сверкающим камнем.




Тема: Как поэтично. Я валяюсь, и я рыдаю. Вот только и надо – оказаться вдвоем, запертыми в сугробах без мобильной связи, телевизора, и, как плоско шутит твой герой, презервативов, для полноты ощущений, и все? Все непонимание, груз обязательств перед семьями, воспитание, идеалы – побоку? Да в конце-то концов, женская гордость, она ничего, по-твоему, не стоит? Чмоки-чмоки, парочка оргазмов, и – лапки кверху! В момент все проблемы решены, причем пожизненно? Да фиг. На голой физиологии, мил моя, далеко не уедешь!

Вариация: Ну, знаешь, дорогая моя, физиология еще и не то может.  А голая – можеть и глобально. И вообще, как ты их подразделяешь, по каким, извини, критериям? Идеологию с физиологией в одном женском организме? Слушай, а жены декабристов, они ехали за мужьями в Сибирь только по той причине, что горячо разделяли их политические убеждения? Или потому, что не разделяли, но посчитали необходимым прояснить политические разногласия до логического конца? Душой и телом?

Тема: Пошлячка.

Вариация: От такой слышу.





Вариация вторая:
На тему морали, необходимости женской гордости и достоинства (для всех остальных женщин), а также с задумчивым обдумыванием стопроцентно нелогичного, но такого романтичного енда.

- Присядь поближе, пожалуйста, тогда скажу. Устал, неохота орать через стол. - Она неохотно придвигается, не успев подумать. И не замечает, с какого момента она, оказывается, мило сидит бочком на его коленях. Ой, как удобно… И замирает в первое мгновенье, ничего не соображая, но уже понимая – обреченно… как же ей не хватало, как мучительно хотелось – этого…  вот такого. Быть крепко прижатой, стиснутой кольцом рук, обжигающим сквозь одежду. Не глядя, и почти не дыша, сжав губы и веки. Застыв в ощущениях близости, пусть чужой и равнодушной. Чужие руки, и что с того, все руки – чужие. Зато эти руки не спрашивают разрешения, которое она ни за что не даст.  И от них бежит тепло и дрожь по всему ее телу. И можно молчать, и можно не открывать глаз. И не нужно, нельзя – открывать. Не нужно видеть.  Наркоз… странная ассоциация приходит, как отрава, как мутная неизбежность. Нет, нет… просто… просто она устала. Длинный, нереальный день, метель внутри нее и вокруг, метель…

Отредактировано zdtnhtyfbcevfc,hjlyf (2017-09-15 17:17:47)

+1

3

zdtnhtyfbcevfc,hjlyf написал(а):

- Вот видишь, что мне надо от тебя? Видишь? Мне надо твои мозги, и чтобы эти мозги работали на меня, само собой.

Он говорил про ее мозги, а сам целовал совсем не там, где у женщины находятся мозги Или все-таки он лучше знает, где у женщины мозги или хотя бы их филиал? .

И где же,   он - этот филиал? :crazyfun:

0

4

zdtnhtyfbcevfc,hjlyf написал(а):

-   Ромка? Он не со зла. Такой уж он есть. И, кстати, ты ему всегда нравилась. Да он восхищается тобой, просто ты неопытная еще, не видишь. Он считает тебя страшилкой, и восхищается, у него разрыв восприятия пошел, я не сразу понял. Я как понял, что мне надо поторопиться, время не ждет, так и форсировал… Малиновский, он же индикатор, по нему сразу видно, где интересно,.


Ой, какая характеристика Ромке. Я прямо млею!

А продолжение будет?
А скачать ? :love:

Отредактировано розалия (2017-09-12 20:18:35)

0

5

dhzemma, Вы интересный человек. Красиво, грамотно пишите. Читаем и ждем ваших новых творений.
Нам, особенно мне, в частности, хотелось бы узнать о Вас, хоть что-нибудь.
Прошу, загляните сюда,     Здравствуйте!    , что-то узнаете о нас и, ка бы нев значат, представитесь.
Давайте, познакомимся! :flag:

P.S. Проверила, сноска прекрасно открывается.

Отредактировано розалия (2017-09-12 23:33:28)

0

6

розалия написал(а):

А продолжение будет?
А скачать ?

+1
Не поняла, кто автор:zdtnhtyfbcevfc,hjlyf или dzhemma?

0

7

[

zdtnhtyfbcevfc,hjlyf написал(а):

Общаться я люблю, только чтобы рассказывали, потому что во мне интересного - ничего.  а можно в почту. Или в ваши Болтушки?

Отредактировано zdtnhtyfbcevfc,hjlyf (Сегодня 15:35:13)


Хоть в почту, хоть в лику. ЛС и Е-Mail не скрыт, найдете на любом моем сообщении :writing:

0

8


Вариация вторая:
На тему морали, необходимости женской гордости и достоинства (для всех остальных женщин), а также с задумчивым обдумыванием стопроцентно нелогичного, но такого романтичного енда.

- Присядь поближе, пожалуйста, тогда скажу. Устал, неохота орать через стол. - Она неохотно придвигается, не успев подумать. И не замечает, с какого момента она, оказывается, мило сидит бочком на его коленях. Ой, как удобно… И замирает в первое мгновенье, ничего не соображая, но уже понимая – обреченно… как же ей не хватало, как мучительно хотелось – этого…  вот такого. Быть крепко прижатой, стиснутой кольцом рук, обжигающим сквозь одежду. Не глядя, и почти не дыша, сжав губы и веки. Застыв в ощущениях близости, пусть чужой и равнодушной. Чужие руки, и что с того, все руки – чужие. Зато эти руки не спрашивают разрешения, которое она ни за что не даст.  И от них бежит тепло и дрожь по всему ее телу. И можно молчать, и можно не открывать глаз. И не нужно, нельзя – открывать. Не нужно видеть.  Наркоз… странная ассоциация приходит, как отрава, как мутная неизбежность. Нет, нет… просто… просто она устала. Длинный, нереальный день, метель внутри нее и вокруг, метель…

- Метель пахнет свежим бельем. – Вдруг говорит она, тихо сообщая это потрясающее откровение, кому… никому, просто говорит. – Правда? Я не знал. Похоже, так и есть. – Он отвечает прямо ей в губы, держа ее лицо в ладонях, тоже тихо, вежливо и очень спокойно.

Сейчас, сейчас. Впитать еще немножко этого тепла, как выпить яду, и она вырвется из этих рук, и уйдет. Подальше. Еще чуть-чуть, совсем капельку… но вырваться не дает странная слабость. А внутри… растет, поднимается злое… чужое. Пугающее.

Глухое, как отчуждение тебя самой, темное и тяжелое. И глумливо спрашивает - а зачем, дорогая моя? Никому-то ты не дорогая.

Зачем, действительно. Какого такого черта? Для какой расчудесной истины и цели, для кого… продолжать… судорожно стискивать свои глупые коленки, зачем так мучиться -  ей, не нужной никому?  Никчемной, ненужной ни одному мужчине в этом мире…  Осмеянной и преданной, некрасивой навек, без надежды на все то, что другим женщинам – дается само, как обыденное! Повседневное, положенное по праву, как глоток воды, как воздух…  То, что другие женщины, привлекательные, нужные и востребованные – отбрасывают, если не хотят, с кокетством, смехом… а она… чего стесняться ей, чего бояться… ведь все то, чего страшнее нету, оно ведь уже случилось, случилось – а раз так…  Что можно потерять – еще? Гордость… достоинство… может, еще невинность - слова, пустые слова. Никому в целом мире не нужны были, никогда, ни на что - ни ее гордость, ни тем более ее невинность. Нашла чем гордиться… и какая разница…

Пока эти мысли занимают беговую дорожку в ее черепной коробке, все идет своим чередом. Вот, есть руки, что обнимают сейчас, есть чужое горячее дыхание в затылок. Она отворачивает лицо, но все равно чувствует жар и иголочки от губ и дыхания, на шее, щеке… и чувствует еще кое-что, бедром, тесно прижатая. Чувствует, вяло удивляясь. Вот так просто, оказывается, всего лишь коньячку два по сто, да тепло от печки, а главное – в пределах досягаемости только одно тело, страшилки… на безрыбье и оно, она… оказывается, сойдет. Определенно сойдет, абсолютно твердо и качественно, никаких сомнений, ее маленького опыта достаточно… да хоть бы и никакого опыта, тут все так явно – язвит, смеется внутри горький остаток здравого смысла. Прекратить это! Сделай же маленькое усилие, одно маленькое усилие, пора! Для начала просто отстранись, а потом…  – испуганно увещевает ее разум. Открой глаза и посмотри, кто тебя обнимает, и сразу в ум придешь… взгляни! Да взгляни же, пока не поздно!

Она раздвоилась. Вот-вот, это называется шизофрения. Когда вот так раздваиваешься – пополам! Взгляни – убеждает мозг. Нет, не гляди, не думай… расслабься… пусть он целует тебя… пусть делает с тобой что хочет, ты ведь знаешь, что он хочет сделать – с тобой, как это ни странно… не мешай ему…  -  шепчет ее предательское тело …

Ничего подобного, оно не шепчет. Оно нагло требует, кричит благим матом, материт ее упрямый мозг последними словами. Ее кожа влажнеет, становится воском, как эта свеча, что догорает на столе. Ее пламени не видно в пламени распахнутой топки маленькой печки.  Огня не видно в пламени, она ведь подозревала об этом, всегда. О том, что пламя прячется в другом пламени. Она знала это всегда, и оказалась права. Жарко, все тело горит, а ее одежда, оказывается, такая грубая, колючая. Нет, одежда не виновата, просто эти руки – это они виноваты, это они терзают, медленно двигаясь вдоль ее спины. Ее голову уже не нужно держать в ладонях, нет необходимости. Она не сможет отстраниться, не знает, куда и как… теперь она прижимается сама и подставляет свои губы, горло под медленные поцелуи, скользящие… и эти губы на ее губах, теплые, но уже не медленные, а жадные, ужасно жадные, и вкус… солоноватый, все мучительнее и глубже во рту с каждой секундой, а на ее шее горит дорожка, которую оставили пальцы, пробираясь вниз, под жакет. И провал, и сразу рывок следующей пытки ощущением -  рука на ее груди, под блузкой, вкрадчивые пальцы под чашечкой ее бюстгальтера…  дождалась, идиотка. Опалило прижатый сосок, и между ног – влажным жаром… до самой серединочки ее существа, остро, болезненно… пугающе восхитительно. Все, добрался … он мерзавец. Он же посмеется над ней – потом…

И пусть! Петля, что не развязать – одной. Жажда, дыхание на пределе и сжатые зубы, сжатые… и стон, который рвется из ее горла, тоже крепко сжат -  ее железными зубами, железными, она прекрасно об этом помнит, все время помнит. Мягкий толчок – она спиной на мягком, упругом… понятно, это топчан и одеяло на нем, то, из ситцевых лоскутков… а ее одежки, она расстегиваются, распахиваются и отлетают куда-то сами, ее влажная кожа радостно вздрагивает, от холодка и тепла, и быстрых поцелуев, которые везде. Потому что еще не отпылали предыдущие, а уже загораются следующие. И еще, еще, и на груди и животе нет больше местечка, где не горят – они. И на приподнятом властной рукой бедре, внутри, тоже, и… это был ее вопль, что ли? Какой визгливый, так некрасиво. Блузка, колючая юбка, колготки, ее плотные трикотажные трусики, в которых… мокро… все улетает, бесповоротно. Она не помогает, да ее никто и не просит. Ладони под ее коленями, деловито, мягко и быстро, вверх и в стороны, ах, вот даже как… последняя ее горькая усмешка – над собой, последняя слабенькая искорка стыда, сильнее зажмуриться, это не она, это не с ней происходит… И… да гори оно все… она подумает, только – потом! ее бедра сами поднимаются навстречу, а тело обрадованно, жадно, с дрожащим нетерпеливым восторгом раскрывается и принимает… все, что телу положено. Что положено любому женскому телу, красивому, или просто – женскому. Вполне достаточно, просто… ах, как просто!

- Ой, подожди… не надо так. -  Шепчет она спустя некоторое время… нет, она молчит, только стоны могут прорваться через железные зубы, сжатые крепко, только стоны…  но он чувствует, и сбавляет темп, со стоном, с дрожью насилия над собой, тише. Тише…  и волна, ее волна – обрадованно возвращается и накрывает, девятым валом.

Потом она просто лежит, как когда-то, давно, когда папа с мамой возили ее на море. Как в детстве, на теплом песке, после того как наплескалась до изнеможения в соленых волнах. Лежит в тепле, сладком биении сердца, и ощущает…  не растерянность и не стыд, а почему-то… дикую благодарность. Она благодарна… вот этому? Чужому, незнакомому? Хуже, чем незнакомому, ненавистному, подлому, лживому… благодарна.
За наслаждение, унесшее все мысли, переставившее все знаки, невозможное в принципе. За волны, уходящие длинно, сладко, теплые волны после ее нежданного экстаза. Она не знала, что бывает так… так еще не было. Удивительно, совсем не стыдно вспоминать и сравнивать. Тепло, хорошо и не стыдно. Все равно. Это все метель. Метель виновата, снег и ветер… метель – шепчут ее губы…  она одна со своим уходящим наслаждением. Ее обнимают чьи-то руки, прижимают к горячему, дышащему телу, под ее щекой бьется другое сердце, так же сильно, как ее собственное… нет, сильнее. Руки прижимают с нежностью силы, лаской благодарности. Но она – одна.  Одна. Она находит в себе силы, чтобы отвернуться, но все равно оказывается прижатой к горячему телу, только с той и разницей, что теперь спиной – к груди. Ничего, скоро все закончится. Она вздрагивает.

- Пойдем, я знаю, где тут туалет, я тебе свечку подержу – рука обвивает, голос сзади звучит с нежной насмешкой, и тихий поцелуй за ухом, от которого у нее дрожь идет до живота. От уха – до живота и ниже – вдумчиво отмечает она.

- Не нужно мне ни в какой дурацкий туалет – глухо и равнодушно говорит она, не глядя, отвернув лицо. - Не нужно? И куда ты собралась? -  ... и ее рывком поворачивают на спину и накрывают телом, губами, ладонями. И она опять горит, как будто пожар только начался, а не был погашен какое-то время назад. Какое? Непонятно. Она не помнит…

И все, все начинается сначала. Только еще мучительнее, медленнее и с остановками. И-за которых ей хочется убить.  Или умолять. Но она не делает ни то, ни другое, она просто стискивает зубы и старается не думать, и это не так уж и трудно – не думать сейчас. Не дергайся так – одергивает она себя…  Но ее губы, они заняты важным делом, они ищут другие губы, а бедра не желают чувствовать друг друга, и взлетают сами, и голени смыкаются в замок, так уверенно, как будто делали это тысячи раз. А руки, предательницы, поднимаются и скользят по груди, потом охватывают и вцепляются в спину, и сразу стон сверху, над ее головой, и долгожданная сила нового вторжения, жаркой, сладкой болью, и снова этот мягкий рывок внутри, затягивающий в петлю, в обрыв.







Вариация: Ну и чего мы надулись? Ты слишком много о себе воображаешь - вот твоя проблема. Я варьирую тему метели, я в заглавных буквах прописала – тема – метель, что неясно?

Тема: Ну.

Вариация: Баранки гну!  А ты – тема любви Кати и Андрея, ах, слезу пускаю. Так что ты тут -  сбоку припека. Ах, любов у этих твоих! Целый год страстный любов, причем на таком расстоянии, что визга не слыхать.

Тема: Это не моя установка, а закон жанра. Все ж знают, что любовь, она до первого серьезного визгу. А потом тоже сильные чувства, конечно, но вот цензура сопутствующие выражения не пропустит. Романтика, она ведь не всякий быт выдерживает. И о чем там вообще рассказывать, после свадьбы-то? Все сказочки свадьбой заканчиваются, потому что после… проснулся Принц в постели с Золушкой, рассмотрел при свете…  волосики, посеченные от ночевок под очажком. Кожица сухая, чешуйки на губах, зола под ноготками … вспомнил, бедолага, бурную ночь, да откуда пришлось золу пальцем вытаскивать… 

Что, повелась? Это ж ты без пошлостей не можешь!

А я – про стихи и признания! Он ей в любви признаваться - а она что да что… пока ушки новобрачной почистили вместе, нежно, и первая брачная ночь закончилась.  Вот тебе и весь визг. 

Вариация: А я тебе вот что скажу. Санта-Барбара и дольше шагала по стране, а уж там визгу было на десяток косой таких Кать с Андреями, как у тебя. И ничего – смотрел народ и радовался!

Да ладно, не дуйся. Стишки хочешь?
И знаешь, давай оставим сказки братьям Гримм, там тоже не все было так мило и романтично, в сказочках этих. И пятки мачехиным дочкам резали, и глазки выклевывали, садизма больше чем романтики. А мы попробуем романтику из обыденности, а уровень садизма опустим пониже. Нет, ну совсем без садизма нельзя, какая ж романтика без соплей и садизма, а? Вот, стишки тебе, для настроения, ты же у меня такая романтическая, тема. Не переживай, что темка не твоя!
  :D

Там был бал, горели свечи

Плеск огня

Губы опалил вам вечер

Светом дня.

Пламенем свечи дрожащим

Счастьем встречи

Мукой дня

Тонкая рука лозой -

Не для меня.

Легким пламени дыханьем

Замерев струной огня

Трепетаньем, глаз сияньем

Для него мечты храня.

Равнодушным восклицаньем -

Для меня.

Руку подали вы нынче

Словом – да.

С ним ушли вы, не заметив.

Как всегда.

Я пройду поближе, с краю

Весел, нем.

Я уйду, мадам, но знайте -

Не совсем.


- Я не знала, что это так просто. Я думала… для этого нужно любить, или хотя бы, чтобы человек очень нравился.

- А это не так?

- Как выяснилось, нет. И это многое объясняет.

Катя сидит на топчане, свернувшись клубочком и положив подбородок на коленки, одетая во все, что у нее есть, кроме пальто. И рассматривает цветные лоскутки на одеяле, водит по ним ноготком. Есть с цветками, есть с горошком, есть и просто красненькие. Красиво.

- Просто это... эта ночь – она нереальная. Ее не было.

- Как скажешь. Не было так не было. – Малиновский отвечает ровным, спокойным голосом, как будто говорит – а снег все еще идет.

А снег и правда валит, еще сильнее, и кружится кольцами. Ветер стонет за окошком, и уже холодно стало. Катя зябко поводит плечами, ее жакет не такой уж теплый. Малиновский спокойно отошел к окну, смотрит, отвернувшись. Он не обнимает ее больше, выпустил и отошел. И плевать ему, что она тут же замерзла.

И замерзнет еще сильнее, если будет продолжать сидеть на этом топчане и жалеть себя. Хотя себя ей не так уж и жалко, особенно когда прислушивается к ощущениям. В размятом теле ноет каждая жилочка, ноет слишком сладко, чтобы можно было думать о чем-то еще, и хочется уткнуться лицом в колени и хихикать, очень глупо. Как можно глупее. Но нельзя показывать – ничего. Ничего – не было! Ой, сколько же всего не было до самого утра…  Ой, и уже очень есть хочется… пирог был вчера, сладкий, с яблоками и вареньем, а теперь еды больше нет. Поискать в этой кухне? Или в кладовой, там в сенцах дверь, скорее всего в кладовку. Да, точно, они же прошли через эту кладовку, дверь была неприметная, спрятанная за поленницей из чурбаков на заднем дворе. Малиновский какое-то время ходил вокруг дома, бродил в быстро растущих сугробах, а потом крикнул, чтобы она шла за ним, а она так замерзла и устала, что пошла на голос, в сгущающихся сумерках. Можно было и в машине сидеть, но она была такая голодная, и телефон у нее, как всегда, не включался. Кладовая – там были полки, точно. Может быть, в этой кладовке еще есть варенье, или какие-нибудь банки с соленьями…
Но сначала дров подкинуть. А дрова - кончились…  так, без паники. Во дворе трава, на траве дрова. То есть там снег, но и дрова… да-да, точно. Она подскакивает, как пружинка, и в два прыжка влетает в свои ботинки. Короткие, снегу набьется… о, валенки тут, у двери! Другое дело. Огромные, зато до колен.

Мысли, что скоро вернутся хозяева дома, который они так нагло оккупировали, очень страшные. И одновременно чудесные – они вернутся, когда можно будет ехать по дороге!  И у них можно будет попросить телефон, папа уже, наверное, всю милицию на ноги поднял. И МЧС тоже. Зловредный Роман Дмитрич остатки аккумулятора прозвонил Жданову. Отчитывался. Да еще так нагло, между прочим, заявил – Андрей, родителям Пушкаревой позвони, что их дочь в надежных руках и вне опасности, и ее поломанный телефон тоже. Вот каким надо быть остолопом, чтобы ходить с разряженным телефоном? А, да, кто ж мог знать, что электроэнергия не под каждым кустом бывает. Хотя, если уж совсем честно, без папиных звонков у Кати намного больше шансов… сохранить остатки рассудка. Все к лучшему в этом лучшем из миров, а она сейчас пойдет дышать свежим воздухом! Когда еще доведется подышать таким свежим и снежным.

- Ты решила прогуляться? Свежим воздухом подышать, или стесняешься идти в туалет? Проще в сугроб?

- Нет, и нет, и тоже нет! – деловито отвечает Катя, вежливо отвечает на каждый заданный вопрос отдельно. - Я вчера видела во дворе топор, под навесом.

- Это угроза?! Я быстро бегаю! Ты думаешь, сможешь догнать меня, да еще с топором?

- Нет, я иду колоть дрова.

- Не может быть. Ты умеешь?

- Я да. Меня папа учил.

- Вот повезло мне. Ну вперед! А можно посмотреть? На женщину с топором?

Но топор он успевает взять первым. И позорится по полной -  чурбак под неуверенным ударом сначала падает на бок, левый, потом на другой бок, противоположный. Чурбак круглый, а это значит…

- Да, КПД не очень.  Зато ты хоть согреешься. А мне можно будет тоже помахать топориком, хотя бы? Дров-то уже сегодня не будет. – Катя очень довольная, наконец-то развлечение. Цирк во дворе, и клоуны стараются.  Да еще вид делают, что не слышат справедливую критику.

- Да, Рома. Грубая крестьянская жизнь, она, видишь, не всем подходит. – Подумав еще немножко, вежливо философствует Катя, не сводя глаз с машущего клоуна. – Это ведь не по постелям валяться.

- Ты меня смущаешь, вот топор и … соскальзывает! Насчет постелей – ты можешь думать о чем-нибудь другом, а? Хоть иногда.

Уел. Катя думает, как ответить, а щеки ей очень хочется потереть - снежком. А лучше сделать вид, что не обратила внимания! Ладно, она подберет жалкие четыре поленца, пока печка совсем не погасла. Но работник топора жутко пугается.

- Куда лезешь! Отойди! Дурочка…

- Да я только помочь хотела. Дрова собрать!

- Из меня такой лесоруб, или как называется… дроворуб?

- Дубина!  - Язвительно радуется Катя.

- Вот видишь. А ты лезешь под топор. На вот лучше –

И он достает из кармана и протягивает ей яблоко, большое, с красненьким бочком. Где взял?

- А там еще картошка есть. Ты умеешь жарить картошку? Или варить хотя бы?

Катя сглатывает слюнку. И правда, пирог был не такой уж большой. Она нюхает яблоко, оно пахнет летом. Морозец совсем небольшой, но яблоко кажется теплым, оно кисло-сладкое. Она вгрызается в красный бочок, открывает зажмуренные от удовольствия глаза и видит взгляд. И довольную улыбку. И… он смотрит на яблоко? Она жадина…

- Хочешь? – Неуверенно спрашивает она неумелого дровосека, поднимая яблоко в руке…

- Да. - Он подходит и смотрит на нее, без улыбки. Это он… про яблоко…   и она протягивает надкушенное яблоко, поворачивая в руке, целым бочком к нему. Роман мягко охватывает ее тонкое запястье, глядя ей в очки, и поворачивает ее кисть с зажатым яблочком к себе, местом укуса. И отхватывает добрую четверть… жадина. И заглатывает, продолжая глядеть через стекла ее очков. А она… ничего особенного не чувствует, неправда. Неправда!

Он отпускает ее запястье, и уходит дорубать несчастный чурбак. И постепенно входит во вкус, похоже. Второй чурбак раскалывается всего с пятой попытки.

- Рома! – От ее вопля дровосек чуть не роняет топор с надетым чурбаком себе на ногу.

- Рома, дверь… она была открыта!!! А вчера закрыта!

- Я открыл ключом. В этой… прихожей, на гвоздике. Запасные ключи, видимо, я ночью увидел и открыл. У тебя горло не саднит так орать?

Катя облегченно вздыхает. Она резко, вдруг – сообразила, что рубить дрова они вышли через дверь, которая вчера была заперта. Значит, кто-то приходил ночью – в ужасе поняла Катя - открыл дверь, а потом – убежал! Их увидел… А оказалось, всего лишь…  этот курильщик, специалист по чужим замкам. Но до чего же Малиновский с топором уморителен!  И чего так ухмыляться в ее сторону? Да, валенки до пояса. Но зато ноги в тепле, а не в сугробе, как у некоторых. Хорошо, хоть догадался лопату захватить из кладовки, и снег чуть раскидать, лентяй. Акционер.

- Катя, к любому замочку ключик есть, где-нибудь. Такая большая девочка, и не знала?
Воображала. Чистоплюй. Белоручка. Пошляк!

*

Все те же лица и метель… Катя обмела валенки веничком, который нашла за дверью. Пахнет снегом и водой, и погасшей печкой. Белоручка Малиновский под чутким Катиным руководством, которое она осуществляет, уютно устроившись на почти уже родном топчанчике, все пытается ее разжечь, эту погасшую печку. В виде штрафа. Это из-за него в печке последние угольки погасли. А дрова сыроваты, и опять у него ничего не получается. Катя удобненько сидит, обняв коленки в широкой шерстяной юбке, и злорадствует, и заодно греется, насмехаясь над истопником. Вот что ты умеешь в этой жизни? Ну кроме, конечно… Истопник наконец соображает, что, если не загораются поленья, нужно сначала поджечь что-нибудь другое.  И останавливает спокойный взор на листочках инструкции, которые так и валяются на скатерти, со вчерашнего вечера. Чуть примятые, Катя помяла, когда пыталась их дрожащими руками ему по морде размазать. Не смогла, конечно, писатель увернулся. Эта порода – те еще типы, скользкие.

- Катя, дай эти листки. Или они тебе дороги как память?

- Да, дороги. Буду перечитывать.

- Дай, пожалуйста. Нету другой растопки. Я тебе еще потом напишу.

Катя раздувает ноздри, и злобно смотрит. Но на ее взгляд не обращают внимания, ни малейшего. Тогда она выдыхает, спрыгивает с топчана, берет со стола и молча комкает в ладонях последний экземпляр инструкции, в мягкий шарик. И дрова и правда разгораются, и скоро становится жарко.

И голод уже не шуточный. Одно яблочко на двоих только раззадорило аппетит, но понятно, что здесь некоторые не прочь съесть ее, как следующее яблоко. Картошка!

-  Рома, где картошка?!

- Что ж ты кричишь так. Я в кладовке видел, сейчас принесу.

Катя мигом натопила снегу в ведерке, помыла картошку и кинула в первую попавшуюся кастрюльку, варить. Полчаса – и еда будет. А пока можно похрустеть огурцом из банки. А там… в кладовке… Катя проглотила огурец. – А яблок больше нету?

- Только банки с огурцами. И, кажется, еще варенье. Принести?

- Да!! Ой, вот варенье нам точно не простят. Ой, я боюсь… что будет, когда хозяева приедут, Рома… может, убежим? Дождемся, когда картошка сварится, и убежим.

- Отличная идея. – Серьезно поддерживает ее Роман, ставя на стол банку с вареньем. - Сколько ж варенья можно купить на выручку от продажи БМВ. Катя, тебе нельзя голодать, ты основы забываешь.

Кажется… точно, малиновое. С ягодками, тверденькое и летом пахнет.  Катя подумала, что со вчерашнего вечера, а скорее всего, в результате его, она забыла не только основы экономики. И покраснела, в очередной раз.

- Хватит, не подбрасывай больше! Жарко.

На плите кипит картошка в кастрюльке. В мундире, это тоже разновидность мести – не чистить картошку.

- Жарко – раздевайся.

- Ну и разденусь. Подумаешь, напугал.

Очень жарко, особенно когда он смотрит. И белые вихри в окне. Белые-белые.

- Это ты меня пугаешь. Все больше и больше, Катя. Так с ума сведешь, и не заметишь.

- При чем тут я. Не вали с больной головы на мою здоровую! Это же тебе задурить девушке голову – раз плюнуть.

- Ты такая забавная, когда пытаешься кокетничать. Попробуй еще?

- Ты много о себе воображаешь. Да и зачем мне кокетничать с тобой – теперь? – Очень смело говорит Катя, изо всех сил задрав подбородок. И чувствует под смеющимся взглядом, что опять жутко краснеет, когда режет эту правду-матку, да что же это… она что, так и будет теперь ходить с красными щеками? Сама в клоуна превратилась, вот смеялась над Малиновским и досмеялась… Но она берет себя в руки и мужественно продолжает, чуть дрожащим голосом. – Ни одной книги, ну как люди могут так жить! Даже журналов нет. Или у них наверху библиотека… а наверно, да. 

При мысли о библиотеке Катя вздыхает… ее мысли наконец-то меняют направление. Книги.

- Но вторжения в библиотеку мне точно не простят. Вот и выходит, что тут нечем больше заняться, кроме беседы.

- Я мог бы предложить идею. Но это невозможно. Да, необходимо, чтобы человек хотя бы нравился.

Катя быстро соглашается, с красной, но очень серьезной физиономией. Не спорить же с этим утверждением! Он еще хитрее, чем она думала! Выбранная ею тактика – что ни слово, лишь бы поперек – разбита единственной провокационной фразочкой, и в результате ей хочется убежать на улицу и охладить щеки снежком. Или подойти к Малиновскому и охладить свои щеки о его белый свитер. Очень плохая твоя вторая идея, Катерина! – Одергивает она себя. Картошкой пахнет! Катя подскакивает и прыгает к печке, тыкает в картофелину ножиком. Скоро-скоро! Вот поесть, и все глупые мысли из головы долой. Сами улетят.  И глупые желания тоже!

- Мяу! – Хозяин пришел, и, похоже, жрать требует. Умница какой, топчется у мисочки на полу – твоя, да? Где ты был, маленький? Лапки мокрые, нос холодный. Где твоя еда, говоришь? Еда нашлась быстро, на нижней полочке буфета. Только у котов еда в этом доме, даже печенюшек нету. Катя быстро дернула колечко, в баночке оказалось коричневое и пахучее. - Индейка с овощами? Котофей, у тебя деликатесы, однако! Кушай, котик, кушай, маленький. – Воркует Катя, присев рядом с радостным котом. У того дрожит острый хвостик, с явным удовольствием котик трескает свой пахучий корм.  - Нагулялся малыш, вот как мы проголодались…

- Катя, у тебя, кроме этого кота, голодных нету? – Прямо ревность в голосе. Да, Катя и сама сейчас скатерть съест. Она взлетает, шустро хватает тряпочку, сливает картошку в подготовленное ведерко со снегом.

- К столу извольте! Кушать подано. Как в лучшем ресторане - картофель в мундире! – Катя приглашает - просто так. Клиент-то давно уже за столом и ждет, облизываясь. Что, господин Малиновский, голод не тетка? И даже не официантка?

Вкусно. Да еще следующий аншлаг! Эта физиономия напротив, голодная, озадаченная, и шкурку с горячей картошки так, оказывается, неимоверно трудно чистить! А кушать-то хочется, а официантка здесь одна и наглая! Не обслужила!

Катя и сама слегка обжигается. И пальцы обожгла. Вкусная картошка, явно своя, с огорода. Рассыпается в руках, беленькая, а с огурчиком – язык проглотишь. 
Эх, съела бы еще одну картоху, да некуда. А раз так…

- Кто последний, тот и убирает! – Катя выскочила из-за стола, и бухнулась на топчан, поиграть с котенком. Они сытые, и будут играть.

Котофея не надо упрашивать – он еще быстрее бухается на спинку и тянет лапы кверху, такой забавный! После сытного обеда полагается отдых! Что, не ожидали, Роман Дмитрич?

Катя морщится от острых коготков разыгравшегося котенка, а сама смотрит, ухмыляясь, как Роман Дмитрич молча думает. Озадачился, видимо, смыслом слов – убрать со стола. Что надо сделать с остатками картошки, шкурками на крышке кастрюльки и открытой баночкой с вареньем? Катя три раза слазила в нее ложкой, на десерт, и отвалилась от стола. Классно.  И кино – фантастика.  Инопланетянин знакомится с земными обычаями. Но к сожалению, мини-серия слишком быстро заканчивается. Потому что пришелец с Марса оглядывается, хватает кухонное полотенце с гвоздика, и жестом фокусника накрывает стол – вуаля. Прибрался. И идет на улицу, прихватив свою зажигалку с печки. Курить пошел, фу, гадость.

Он уходит, и ей сразу становится не по себе. Кот, иди поближе. Тревожно, без причины. И чего она испугалась, спрашивается? Ведь он не сможет сейчас никуда уехать, кругом сугробы, а дорога засыпана. Ни единого звука в округе, тишина и одна метель поет... Катя мотает головой, изгоняя глупую тревогу. Она что, уже жить не может без его присутствия? Вот уж нет! Все в порядке. Она в тепле и сытая, и странно довольная жизнью, несмотря на странные жизненные обстоятельства. Она берет себя в руки и пытается думать. Думать – серьезный процесс, и он обязан кардинально отличаться от другого, который называется – мечтать. Что же она натворила, что наделала? Как смогла отчебучить такое, и с кем… и почему?

Хватит грызть себя, время на это еще будет – вся оставшаяся жизнь. Ну что случилось… это же просто физиология. Нелепая случайность. Ее неопытность и глупость, нервы… стресс. Вся эта ситуация, ведь не она в ней виновата! Нет, на него она не может злиться. И хотела бы, да…
Вся эта… метель. Метель и белые вихри ее замученной нервами физиологии. Белые… спектральный диапазон белого. Как они взрываются, эти белые снежинки, превращаясь в горячие сверкающие искры, огни радужных цветов, под зажмуренными веками… Она теперь знает, каким может стать белый цвет белого снега. Лучше бы не знать никогда, стать снова той прежней Катей, замученной и упавшей духом, но зато… без этого знания? Лучше? Не знающей истинного цвета снега, обиженной, легкой и чистой. Без тумана в голове и этого странного чувства – в теле. Странного, нежного, жадного.
Голая физиология, под которую я так ловко подвела идеологическую базу, когда мне захотелось… я знаю, чего мне захотелось. Просто еще не поняла, почему именно так.
Но как же быстро и хитро я себя убедила - как истинный демагог. Я молодец. Я все правильно сделала.

*
- Катя, а как заварить чаю? В кружке – получится?

Катя благосклонно выдает инструкции. Ее очередь, и чаю она тоже очень хочет.

- Много не насыпай, а то чифир получится.

- А ты откуда знаешь?

- Папа рассказывал. Он называет крепкий вчерашний чай чифиром. Невкусно, горечь остается, сколько сахару не клади. Рома, что ты делаешь! Заварник нужно было кипятком сполоснуть!

- Ты поздно сказала. Берешься инструктировать, так не отвлекайся от процесса. И сними с себя этого кота, он тебя исцарапал уже всю.

- Пусть царапает, тебе-то что. А инструктировать, видимо, не всем дано, ах, как мне стыдно… тут есть профессионалы, а я ведь дилетант, Роман Дмитрич! Ромочка…   - Катя удрученно вздыхает и хихикает в коленки, потому что ученик повара чуть не роняет на себя заварной чайничек.

- Мне еще учится и учится у старших товарищей. – Голоском скромной школьницы добавляет Катя, довольная неожиданным эффектом. – И я намерена начать развиваться в этом направлении, поскольку оценила его перспективы. 

Малиновский вскидывает на нее глаза от чайника с кипятком. Чуть не обварился второй раз подряд, дубина.

- Ты очень многообещающий дилетант. Сколько мне ждать?

- Чего?!

- Чай сколько минут заваривается, я спросил.

Ну хитрюга. Подловил… Как она только повелась, балда. Остается только делать непонимающий вид, отвернув физиономию от довольной ухмылки к котику-спасителю.  Ах, да, черный чай – это ведь у тебя черный? Будет готов через пять минут. Пять минут обождите, и можете подавать на стол.

- Я тоже буду, с вареньем! И достаньте чашки, будьте так любезны.

Чай заварился крепкий и душистый. За окном – все так же мело, и книжек не было. Даже газет не было.

- Рома, что с нами будет, когда хозяева приедут? Может, все-таки стоит убежать пораньше? – Жалобно спросила Катя, заедая душистыми ягодками из варенья свое волнение, пока оно не перешло в панику. Роман был странно спокоен. Ему что, не впервой вот так?

- Ну что будет – экономический процесс будет. Финансы решают многое, да, Катя? Не бойся. Главное, вызвать их доверие в первую минуту общения, а дальше проще будет. Сразу бить не кинутся, пару-то вопросов задают всегда перед тем, как бить.

- Каких пару вопросов? Какие вопросы обычно задают перед тем, как начать бить? – Со страхом в голосе спрашивает Катя, косясь на окошко с метелью.  У нее есть еще время подумать над правильными ответами!

- В нашем случае это будет зависеть от того, в какой ситуации они нас тут застанут. Катя, что ты нервная такая? Я имел в виду, чтобы ты скромно себя вела, и причесалась хотя бы. Не кидалась на меня, хотя бы на людях. И вообще, я хотел тебе сказать. Ты про рукоприкладство забудь, это к хорошему не приводит. Насилие – не метод выяснения отношений. И лучше бы ты мне поверила на слово.

Она надулась. Ни к чему хорошему ее вчерашнее рукоприкладство не привело, это, конечно, так. Да что обиднее всего, и вмазать-то не сумела хорошенько! Подумаешь, листочками.

- Кто последний, тот и убирает. – И, обманув ее доверие, довольный после чая Роман Дмитрич прыжком из-за стола растягивается на ее топчанчике, с ее котенком!

И еще нагло наблюдает, как она наводит порядок на кухне.
Но порядок должен быть, причем идеальный, это значительно снизит степень риска быть побитыми – надеется Катя. А что такое идеальный порядок, Катя с детства знает, ее папа учил.

- Молодец. За пятнадцать минут справилась. Я думал, ты только фальшивые отчеты умеешь.

- Кто бы возникал! – Неожиданно для себя вспыхивает Катя. – Ты что умеешь? Пасквили марать?

. А насчет пасквилей я тебе уже извинения принес, и все подробно объяснил. Сколько можно талдычить одно и то же. Хотя, если ты недопоняла, могу повторить, мне не трудно.

Нахальные слова и осторожная улыбка в ее сторону, да еще… контраст непонятный, наглости и странной надежды в этом взгляде. Катя чуть не роняет веник, озадаченная контрастом. А через мгновение все-таки роняет, при мысли о повторных объяснениях, которые она и вправду… недопоняла. Да и не объясняли ей ничего, вот зачем так нагло врать! И слов таких, простите-извините… тоже не было… а те слова, что были, лучше не надо вспоминать. Это все неправда. Не такая она дурочка, чтобы не понимать простых вещей, и опыта ее крошечного ей вполне хватило, чтоб сообразить. Мужчины говорят иные слова в горизонтали, а в вертикальном положении тут же забывают. Хотя и эта геометрия оказалась немного сложнее… Катя пугается вдруг до одури, пугается себя и своих странных мыслей…
Но тут же берет себя и веник в руки и успокаивает -  у нее же выдержка – железная! Ее папа не всегда раскалывает! Еще немножко подмести – и порядок.  И разговаривай, Катя, а то еще подумают некоторые, что тебя, такую неопытную, можно элементарно смущать и издеваться. Для развлечения.

– Ах, да, ты же еще кое-что сумел. И откуда ты столько знаешь?

Предательское маленькое животное, поглядите-ка на него -  прыгает по Малиновскому и топчану с диким восторгом. С ней так не играл! И оба только ухом ведут в ее сторону, так небрежненько. Вот и прикармливай этих котов.

- Оказывается, ты еще знаешь, как найти вход в чужой дом, когда хозяев нету.

По-прежнему никакой реакции.
И ничего она не боится. Вот подойдет и сядет на мягкий топчан, что ей, теперь жить на табуретке? И пусть только попробует свои руки протянуть. Пусть только посмеет, у нее ногти.

Но Роман охотно пододвигается, освобождая ей место и поглаживая свернувшегося у него на груди уставшего котенка. И размеренно выдвигает свою версию, строя конструктивный диалог.

-Я был командирован с тобой как водитель и для охраны контракта, ну и тебя немного. А потом был форс-мажор, и я действовал по обстановке. Ты ночевала под крышей, в тепле и с вареньем. Какие ко мне претензии?

-Ты – водителем и охранником? Думаешь, я не знаю, зачем со мной тебя отправили, а не Федю.

-Ну и зачем же?

-Очаровывать супругу Мезенцева. Вот зачем.

-Какой смысл подслушивать, когда выводы делаешь не те? Мы просто шутили, мы часто шутим. Сбор данных в профессии разведчика еще не все, Катенька.

Она не успела отскочить, пойманная за руку, и разозлилась еще больше. Он осторожно отцепил кошачьи коготки от свитера, и сел с ней рядом. И держал ее руку не так уж и крепко, как будто давал понять – хочешь, уходи на табуретку.  И она не могла уйти, наверное, из чувства противоречия.

-Вы шутите очень мило, я уже знаю. Притом ты ведь действительно ее очаровывал, весь наизнанку вывернулся. Противно было смотреть.

-Ревность, милая? Не рано? Ах, мы еще так мало знаем друг друга!

Он говорил, уже притянув ее поближе, и усадив на одно колено. Руки обнимали, а что было в глазах, она понять не могла, или просто боялась.

-Тебе идет кривляться. Твой стиль.

Он не отреагировал и продолжил издеваться.

- Я же подозревал, что ты все время подслушиваешь. Эта твоя невинная мордашка, когда ты, задрав нос, выплывала из своей клетушки на призывы Палыча. Но ты ни разу не раскололась, крепкий орешек. Крепенький такой орешек…

- Я не подслушивала! Ну не всегда, я просто слышала… и убери свои руки!

- Убрал. А простота, Катенька, хуже воровства. Я подозревал, что ты и в пакет тот лазила, и оказался прав. И чего ты добилась своей скрытностью? Я не понимаю, как может серьезная девушка воображать себя… нашлась тоже Мата Хари. Шпионка очкастая.

- А я не понимаю, как может… - Она зажмурилась, но гордо заставила себя назвать вещи их страшными именами, и выпалила, краснея как мак.  - Как можно в постель ложится, ничего, ну ничегошеньки о человеке не зная!

- Согласен, ты ничего обо мне не знаешь. А я о тебе – очень даже знаю. Ты даже не представляешь, сколько…

Нет, она слишком наивна, слишком…  она уверена была, что сможет напасть неожиданно. И если не убить, то поцарапать. До крови! Он все врал, опять врал, он следил за ней! И блокировал раньше, чем она выпустила когти! Оставалось только шипеть и мечтать… и слушать! Размеренное повествование, наглое, циничное, подлое…!

- Андрей очень много о тебе говорит. Действительно много. Я столько знаю о тебе. Катя, вот так тайное и становится явным!

Она уже билась у него в руках, изо всех сил, и клокотала как чайник! Нет, как самовар! А он будто и не замечает! Лекцию ей читает!

- Тайное – это не то, что ты вообразила. Никто твои параметры не описывал, дураков нет такую информацию народовать. Тайное – это твои мысли, явно не самые приличные. Боюсь даже предполагать, о чем ты сейчас подумала. Скромные девушки, они такое в голове держат, любая куртизанка покраснела бы… а если еще и девушка умная, вроде тебя…  извини, приходится… если отпущу, ты ж себе синяков об меня наставишь, как я тебя шефу предъявлю побитую… а ведь Андрюха про тебя талдычит целыми днями, как зацикленный, про твой ум и красотищу внутреннюю, в смысле душевные качества. Я понимаю, что ты мне не веришь. Но это так. Да про то, какая ты дома мягкая и заботливая, с родителями, да как папа твой за тебя трясется. Нет, не выпущу, нашла дурака. Утихни. – Последнее слово просто верх наглости, но звучит как команда. А Катя, она же привыкла подчиняться прямым командам, потому что папа… Катя, не успев подумать, послушно затихает. А она уже лежит, оказывается. Придавленная, смирненькая, почти скромная, лежит, вытянув ножки и… и слушает дальше… почему он шепчет, тут ведь никого, кроме них и кота, нету… почему он шепчет так...!

- Катя, я о тебе знаю слишком много. И эта ночь ничего не добавила, кроме маленьких деталей. Но ничего неожиданного. Внутренняя красота – она действительно в тебе есть. Мне так понравилось. В тебе такая внутренняя красота, Катя, с ума можно сойти.

Катя уже было совсем затихла, но при последних словах, таких невинных, таких ехидных… лицемер! – рванула в бой с новыми силами. Молча, ни говорить, ни шипеть она больше не могла. Да и думать не могла – тоже.

В следующий момент Катя удивленно пискнула, поняв, что оба ее запястья мягко зафиксированы в одной руке, и эта рука находится над ее головой, а ноги ее придавлены коленом, и пинаться нечем. В итоге попытки реванша у нее блокированы руки и ноги, а у меланхолически настроенного противника свободна как минимум рука. И ей же при этом продолжают читать лекцию - о недопустимости насилия! Она как раз возмущалась этим нечестным фактом, когда ей мягко закрыли рот, и она отвлеклась. И почему и с какого момента ее блузка оказалась распахнутой, она, увы, опять не поняла… но, когда нежные губы и язык переместились с ее губ на шею, а потом на грудь, и взялись за ее соски вплотную и по очереди, с садистски выверенным интервалом, ей только и осталось, что зажмуриться. И стиснуть зубы, чтобы не стонать уж слишком бесстыдно, хотя бы первую минутку…

Конфликт через некоторое время был исчерпан, бой окончен - общей победой, или общей капитуляцией, или тем и другим. Трудно оценить, когда все так запутано, где чьи руки… ноги... остальное…  да и подсматривать за людьми в некоторые моменты - просто неприлично.
Единственное, что можно утверждать обоснованно – бой закончился практически одномоментно, для обоих участников. 

*

Когда она наконец прекратится, эта метель… а она ведь прекратится. И придется заплатить за все это безумие. Пусть метет, пусть засыплет этот домик, этот двор… ага, и питаться тут одной картошкой? Катя вздыхает… похоже, она согласна питаться картошкой, а деревянный домик во дворе вполне милый. Хотя бы пару дней… и ведь есть еще варенье. Еще одну ложечку…

Почему ей так нравится быть маленькой рядом с ним. Говорить глупости и смеяться, и забыть обо всем… о многом забыть. Она себя уговорила, что этот мужчина – ей не знаком, он случайный встреченный в метели, и исчезнет со снегом. Уговорила себя, чтобы не свихнуться от мыслей, что будет завтра. Они встретились случайно, она и этот незнакомец, что любит и смеется одинаково легко. Любит как дышит. А кто же стыдится дыханья? Ведь дышать нужно всем.

Они не увидятся больше, никогда, и можно не стесняться, можно смеяться и задавать вопросы, можно спросить такое, о чем никогда бы не решилась спросить – никого их тех, кто ей знаком и близок. Ну несерьезно же, Катя, ты взрослая женщина - твердит она себе, опять всматриваясь в метель за окном. В метель и в фигуру в светлом свитере. Опять курит, он все время уходит курить и подолгу стоит на улице, и смотрит куда-то в небо. Она выгнала его, чтобы «почистить зубы». Он нахально посмотрел, сказал жуткую пошлость и послушно вышел, и уже десять минут стоит там один и смотрит в это белое небо с вихрями и кругами метели. А она смотрит в окно, как он смотрит в небо. Просто ей больше нечем заняться! Котенок спит у печки. В кухоньке тепло, свет мягкий и рассеянный. И в ней – одна мягкость и странное, странное – она дома. Вот этот мягкий свет и отблески пламени, и белые вихри за прозрачными стеклами. И пора уже приходить в себя и начинать обдумывать. Да, страшно. Еще чуточку, метель, прошу тебя… Ей кажется, что ее жизнь разделилась на половинки – то, что было до метели, и сейчас.

Она влезает в свое пальто и уже привычные валенки, хватает с вешалки куртку Романа – ей хочется выйти погулять.

- Спасибо. Да тепло на удивление. И по прогнозу еще на сутки метель. Вот не повезло тебе!

Но она отвечает не на слова, а на вопрос, который кричат глаза.

- Я взрослая женщина и все знаю. И отвечаю за свои поступки сама, понятно? Сама!

- До чего же взрослая ты женщина. – Восхищенно ест ее глазами Роман, все-таки влезая в свою куртку. Она предпочитает уйти от темы.

- Скажи, я очень некрасивая?

- Ты хуже, чем некрасивая. Ты не соображаешь, насколько ты хороша. Ходячий курьез ты, вот ты что. Да еще такое умное недоразумение. И взрослое. Что, зубы почистила?

Она не успевает ответить.

*

Опять он ее целует, только теперь уже в тепле у окошка, а не в снегу. Бережно, потихоньку обцеловывает ее зажмуренную физиономию, предварительно стащив очки и растрепав. Опять она на его коленях, она уже привыкла у него на руках, прописалась. Одно-единственное оправдание - тут больше нечем заняться!

- Ты меня потрясла до глубины души - ты везде носишь с собой зубную щетку?

- Конечно. Брекеты нельзя чистить жевательной резинкой.

- Опять варенье лопала? Все время сладкая.

- И что, тебе не противны мои железные зубья?

- Честно?

- Если не боишься!

- Мне все равно.

Она в восторге от ответа, и от других ответов тоже.
Ему все равно, он, так же, как и она, случайно встретил женщину в метели. Зато нет лишних разговоров и ненужных вопросов, по причине полного отсутствия интереса. И ненужных тем тоже нет. О методах вышибания клиньев другими клиньями…  ну или о том, что… дорогая, а ведь я у тебя не первый… и приходится сжато излагать подробности процесса, но с обязательным сравнением в пользу интересующегося.

Влюбилась, обманули, использовали, еще раз влюбилась, с тем же результатом. Что здесь нового и интересного? Тем более, что все это осталось в прошлом, до метели. Это было давным-давно.

- Катя, позволишь очень личный вопрос?

- Конечно. Который день не вылазить из постели, можно бы уже и познакомиться! Моя фамилия Пушкарева, отчество Валерьевна! Двадцать четыре года, люблю классическую музыку, горький шоколад и гулять в лесу.

- Так вопрос можно или нет?

- Надеюсь, не о том, кто же первым растрепал мою девичью красу?

- Точно не я. Я б тебя запомнил.

Нахал. Зато вопрос так и не задан. Отлично, на вопросы она отвечать не хочет.

0

9

Почему ей так нравится на него нападать? Никогда она не была драчуньей. Всегда выдержанная и серьезная, само олицетворение порядочной девушки. Лучшая ученица, пятерка по поведению. А сегодня с самого утра она только и ждет повода, только и ловит – слово, взгляд – издеваешься? Сейчас получишь! Выбрать момент и налететь, замахнуться не в шутку… и радостно замереть в сильных руках, которые сжимают так нежно. Он прекрасно понимает, чего она добивается, но ей не стыдно. Она делает невинную физиономию и продолжает. Он посмел назвать ее одежду и прическу метаниями интерсексуалки, а ее поведение с мужчинами стилем перевозбужденной девственницы, старательно отводящей взгляд от ширинки собеседника, чтобы окружающие не подумали, что ей интересно, что там. Он поплатится за это, и немедленно.

- Сколько я буду тебе повторять, Катя? Насилие – не метод. С детьми и животными – только терпение, только ласка.

- Я не ребенок!

- А я разве это говорил?

Но она больше не придирается к словам, ей вдруг становится очень грустно. Ведь завтра все вернется. Все проблемы, они ведь никуда не делись.

- В понедельник мне придется отвечать за содеянное.  – С трагическим пафосом изрекает она. –Тебе-то хорошо, ты ни при чем. А у меня будет кроссворд, по горизонтали глупая Катя, по вертикали ее умные руководители.

Она просто хотела пошутить. Папа любит грубый простонародный юмор. Иногда такая грубоватая насмешка над собой помогает. А ей нужно, нужно сделать это…
Сбить волну накатившей грусти о том, что кончается их метель. Единственная в ее жизни сумасшедшая метель, от которой поют колокольчики в ее теле, и больше не страшно жить дальше, встретить завтрашний день, послезавтрашний… да, это случилось с ней раз в ее жизни. Такое не может повториться, но она не жалеет, ни о чем.  И уже нужно задуматься, как сохранить хоть капельку достоинства. Как не вздрагивать теперь при встречах, не тосковать и не грезить о том, что никогда, никогда не повторится.

Она прикрыла глаза, и не заметила, как сузились глаза, не отрывающиеся от нее уже столько времени. Не увидела, как напряглись руки, и застыл взгляд.

- Хочешь начать решать свой кроссворд прямо сейчас? По горизонтали первым номером, вопрос.

У него белые пятна на скулах и взгляд, как будто зубы заболели, все сразу.

- Серьезная женщина, которая идет на связь с почти женатым мужчиной, своим начальником. Потому что она, видите ли, в него влюбилась. Как называется? Или ты не думаешь о таких вещах принципиально?

Она втягивает воздух, вдруг ставший болезненно колючим, и хочет крикнуть, прошептать, сказать – я только один, единственный раз в своей жизни посмела, решилась надеяться, немножко, капельку того, что считала счастьем, один раз…
Но она говорит совсем другое.

- Почему же, думаю иногда. А как называется мужчина, который женщину… ну, который тащит в постель за деньги? Или карьеру, или чтобы она не отобрала у него фирму? Или, как вариант, подкладывает ее в постель другу, из аналогичных соображений?

- И как же называется? Я не все словари учил наизусть. Просвети?

- А я не в словаре читала. Это же классика, Рома! Эти мужчины, знаешь, их называют альфонсы! Ну это как проститутки, только…

Все бесполезно, он непрошибаем. И опять смешинки в глазах, но уже нет того странного больного выражения, что минуту назад. И, видимо, что бы она ни сказала и ни сделала, он будет вот так же мягко улыбаться. Как над ребенком посмеивается, да что же это!

- Катя, скажи мне, чем ты сейчас занимаешься?

- Составляю с тобой кроссворд и общаюсь на темы классики, раз больше делать нечего. А что?

- Ты банально провоцируешь, милая моя.

- Я не твоя милая.

- Немножко побыла моя, не отвертишься. Недостаточно для выводов… но все в наших руках.

Она опять не успевает ничего предпринять. Только что он был далеко, у окна, и стоял отвернувшись. В руках… в руках так хорошо, слишком хорошо… последний раз! – Строго говорит себе Катя. В самый распоследний, и потом, завтра – она скажет - ничего не было… вот так нагло и заявит – ничего! Она уже прерывисто вздыхает, расслабляясь в этих ласковых руках, зажмурившись крепко-крепко, забывая обо всем в тепле тихих поцелуев…  И вздрагивает, как от пощечины, при его словах.

- Скажи мне одну вещь. Ты чувствуешь себя грязной, испорченной, да? Ты просто попала в ситуацию, когда…  и постараешься все забыть. Всю эту мерзость, да, Катя? отвечай, если ты честный человек. Мерзко, да?

Она честный человек. Она честная, это последнее, что у нее осталось! И единственное, чего у нее отнять не смогут.
И поэтому она отвечает. Очень-очень тихо, уткнувшись в свитер на его плече.

- Возможно, именно так я и должна себя чувствовать. Как ты сказал – грязной и испорченной. И еще трусливой, и подлой, и лицемерной… и как папа говорит про таких, как я…  слаба на передок, девушка!
Но когда ты меня целуешь, я об этом забываю.  И что испорченная, и что теперь не имею никакого права осуждать ни тебя, ни…

- Ни Андрея. – Спокойно договаривает Малиновский, и спокойно ее обнимает. - Ты ведь об этом подумала сейчас, да? - Тихо, ненавязчиво.  И обнимает тоже – слишком тихо. Вот сейчас отпустит, совсем… Тогда она высвобождается из его рук, и сама расстегивает свою блузку, слегка дрожащими пальцами, не глядя на него. А затем заставляет себя поднять глаза… он смотрит, не сводя глаз, не двигаясь… просто сидит рядом и смотрит. Тогда она стискивает зубы, и мучительно краснея, с навернувшимися слезами, оттого, что не позволяет себе отвести глаза от его лица, заводит руки себе за спину, расстегивает и сбрасывает бюстгальтер и ложится перед ним. И закрывает глаза только вместе со стоном, и не раньше, чем его губы захватывают в плен всего лишь ее сжатые губы, и непонятно, каким образом, сразу всю ее, целиком.

Она забыла, что такое стесняться. Забыла, что нужно стискивать зубы. Она все забыла…

*

- Не будь дурочкой. Не казни себя. Никто не узнает, если ты сама себя не выдашь. Если ты хочешь… я уже все забыл, Катя.

Роман выходил слушать новости, и опять долго курил во дворе. Очень долго. А Катя смотрела в окно.

Ветер поднялся, и снег уже не идет. Метель закончилась. Метель забудет Катю, сколько таких Кать у нее, у метели… он уже забыл. Отлично. Забыл, вот сейчас еще чуточку успокоит одну маленькую дурочку, и совсем забудет.

-Ты ни в чем не виновата, ни перед кем, пойми наконец. Просто так получилось… так бывает. Ну ты же обо мне знаешь. Подружки твои разговаривать любят.  Забудешь, и все у тебя будет хорошо, Катя. Мне следовало сдержаться, конечно. Но извинений не жди, их не будет.

Она не может не рассмеяться. Вот уж в чем-чем, а в этом она уверена! Мог бы и не говорить!

-Ты не виноват. Давай лучше я сама извинюсь!

Ее смех немножко истерический, зато можно подержаться за его шею, как бы невзначай. Чтобы не упасть от смеха.

- Это ведь я… я сама. Наверное, я так себя вела. Я просто не понимала, что я хочу этого.

-Конечно, ты. Меня никогда еще так изощренно не соблазняли. Это был верх разврата – бумагой по физиономии.

- Да. И это я весь день… выпрашивала…

-Ты весь день выпрашивала – продолжения банкета?

-Прекрати формулировать за меня. Я и сама могу.

Почему он говорит ей гадости, а сам обнимает так, что у нее позвоночник мягкий становится. Как он может так обнимать и так смотреть… ей страшно. Когда не знаешь, чего боишься, еще страшнее.
Она должна это прекратить, первая. Эта мысль приходит, как отрезвляющая пощечина. Реальность возвращается и холодком бежит по нервам, холодным камнем ложится на грудь. Все, сказка кончилась. Прощай, метель, и прости. Она должна прекратить все то, чего не должно было случиться, она – потому что он… не сможет. 

И она отстраняет обнимающее тепло рук, и уходит в холод, с вежливым выражением лица. Уходит, видя застывшее лицо, понимающую улыбку, сузившийся взгляд. Она видит все, хотя смотрит в другую сторону, в холодный свет окошка, где больше нет метели.

- Нет, достаточно, Рома. Давай закончим на этом, совсем. Прости, но я больше не хочу.

Совсем немножко лжи, и чуть больше боли. Ничего не поделать, так нужно. И еще - теперь она решает, ее власть решать. Он подчинится, иначе быть не может, она знает это точно, знает. А причины – не важны.
Она стала старше, на сколько лет… неважно. Ей не нужно объяснять себе самой, или искать эту информацию, о мнимых числах. Она стала старше за одну ночь. Ее детство – затянувшееся детство – закончилось.  И она совсем не сердится на Малиновского, даже наоборот… ведь невозможно злиться на него. За это – невозможно. И проблема у нее… проблем у нее добавилось. На одну. Быть от него подальше.
Но он опять делает нечто странное. Подходит и смотрит ей в глаза, не касаясь ее, и от света в окошке у нее мерцают искорки в глазах. Или в стеклах очков… она отвыкла от солнечного света. Этот непонятный Малиновский стоит рядом с ней у окошка и опять говорит не то, чего она ожидала. Она все время ошибается, пора бы уже ей привыкнуть.

- Катя, забудь все плохое, что было. Считай это дурным сном, считай, что этого не было. Ты зря мучила себя, зря скрывала. То, что сгорело в этой печке, не стоит твоих слез, поверь.

Он ее слезы оценил. Наверное, как мелочь, глупые и детские? Не стоило так расстраиваться из-за ерунды, малышка.

- Хорошо, верю. Доказательства были вполне убедительны, а их количество меня просто потрясло. И что это меняет?

- Катя. Знаешь, я не думал, что ты… не ждал такого от тебя. Никогда, от кого угодно, но не от тебя.

- Такого чего…

- Такого цинизма. Я не верю, что ты все это серьезно говоришь. Ты все еще обижаешься, да? Ну пойми наконец… не все так… я…

Непонятное явление. Роман Дмитрич запинается и не находит слов. Что он сказать-то хочет? И что за манера, постоянно хватать ее на руки и сажать на колени. Достаточно, с нее хватит!

Она не ждет, что он еще скажет. Просто отталкивает его руки, встает и уходит, на улицу… выходит и слышит… шум! Шум со стороны дороги!

- Рома! Там едут! На дороге!  – Она влетает в дом, хватает свое пальто, и выбегает - туда, где едут!

*

Вот и город, вот моя улица, вот мой дом. Доехали на изумление быстро и легко, несмотря на снег и желтые машины, быстро и деловито этот снег сгребающие.
Пора прощаться, незнакомец. Человек снега. Снежный человек -  Малиновский! Кате хочется заплакать и засмеяться одновременно, и хочется, чтобы ее поцеловали. В последний раз. Очень хочется, ведь на ее брекеты ему плевать, сомневаться в этом не приходится. Она смотрит, надеясь всего лишь на прощальный поцелуй. Смотрит…  они сидят в его машине, и сейчас расстанутся, навсегда. Завтра воскресенье, а в понедельник на работе будет - равнодушный, незнакомый, язвительный и… опасный. И нужно будет держаться с ним корректно и лучше – подальше. Но сейчас пусть он ее поцелует.

Но вместо последнего привета ей выдают язвительное нравоучение. Вот так, прямо в глаза, и с наглой улыбочкой! Она всего лишь попросила остановить машину вне зоны видимости! Подальше, папа наверняка ждет у окна!  - Есть же пределы и у мужчин, Катя. Ты что же, думаешь, у меня вечный двигатель внутри? Да такой физической нагрузки, как за последние сутки, я с семнадцати лет не помню. А для тебя, я смотрю, в порядке вещей? И сама в полном порядке. И ты еще разнылась - за инструкцию?

Катя не бросается убивать нахала только потому, что видит бегущего папу. Папочка, он бежит к ней, в клетчатых тапочках по снегу… ее папа! И она бросается к папе, и крепко-крепко обнимает, и едва сдерживается, чтобы не спрятать голову у папы под мышкой. И говорит, говорит, они оба говорят, не слыша друг друга. – Жива. Цела. Дочка, мы же с матерью ночь не спали, и день с ума сходили, пока ты не позвонила, как же так! – Папа, сразу телефон попросила! В чужом доме пришлось ночевать, незаконно, просто вломились и картошку у них варили! Я у них банку варенья съела! Малинового! – Что она мелет, про картошку и варенье. А, неважно, главное, папа ее обнимает, и он ничего не узнает, никогда… Катя вдруг чувствует, как резко напрягаются мышцы рук, что ее обнимают. Папа крепко держит ее стальными руками и тихо выносит приговор, без суда и следствия.

- Ты что же, была там всю ночь, одна, с этим… молодой человек, представьтесь. – В папином голосе в долю секунды активировалась военная дисциплина в комплекте с таким же судом. Тихая холодная сталь папиного голоса не обманывала. Она ясно звенела и пела – не намекала, а ставила в известность. Трибунал и расстрел. Немедленно. Дочка?

- А? Да, конечно, папа, но это неважно. Хозяева, они приехали в третьем часу, следом за машинами, которые снег убирали! Не ругались, знаешь, такие люди чудесные! Сначала только! Хотели еще покормить, но мы… я к тебе, папа!

- Дочка, подожди. Я жду объяснений, молодой человек. Дважды повторять не привык.

*

- Папа, это был заместитель руководителя фирмы, в которой я работаю. Акционер. Сотрудник, если тебе так понятнее. Чужой человек, в конце-то концов! И это была деловая поездка, папа!

Мама качает головой, подливая Кате чаю. - И правда, Валера, бедный ребенок и так намучался, а тут еще ты.

Действительно, папа слегка перегнул палку.
Они уже поужинали, причем Катя просила добавки, два раза. Как для смеху, была картошка, хорошо хоть жареная, и еще она попросила яичницу, с сыром. А от сладкого отказалась, сыта по уши малиновым вареньем.

- Так, и что. А я что… ему, этому заместителю… чего я ему сделал… два дня тебя дома нету, дочка…

- А ты говорил с ним так, как будто он меня завез специально, в эти сугробы, чтобы там… невинности лишать! Как минимум! Два дня! – Катя нервно вздрагивает и оскорбленно шмыгает носом, произнося эти ужасные слова. Ей хочется прикрыть глаза, а по телу бежит теплая дрожь. - Папа, сколько ты еще будешь меня позорить перед руководством, а? На Жданова зверем рычал при первом знакомстве, а он всего лишь меня домой подвез! Что, забыл, папочка?

Папа молчит, насупив брови. Он понимает, что дочь в чем-то права, отчасти.
И идет за Катей в ее комнату, и садится рядом с ней на диванчик. А Катя не выдерживает, и, чтобы не заплакать, бросается к папе в руки, чтобы обнял, защитил. Пусть он говорит, что хочет.

- Ну ладно, ладно. Катюха, твой начальник, он – мужик солидный, серьезный.  И женится вот, говоришь, скоро. А этот салабон, что тебя привез… разгильдяй, рожа наглая… хмырь болотный. И ухмыляется стоит. Я как увидел тебя рядом с этим, аж сердце прихватило, Катюха. Ну прости уже отца, ну не сдержался, наговорил… ну лишнего немного, признаю. Не серчай на отца, Катюшка. Не понимаешь ты, как страшно за тебя. Маленькая ты еще у нас с матерью. И уехала, и нету, и никто не знает, что ты и где. Андрей Палыч позвонил вчера вечером, отчитался, что ты в доме у солидных людей, в коттедже, да, Катюха? Там и комнату отдельную тебе, и люди приличные. Мы с матерью ждем утром звонка от тебя, и нету. И только вот, в два часа позвонила, телефон она зарядила! Там, в коттедже, одна розетка на всех, очередь, да, Катюха?

Папа уже смеялся, и Катя засмеялась тоже. Она уже двадцать раз все рассказала, объяснила… она очень хорошо все объяснила. У нее уже неплохой опыт – объяснять.

- Андрей Палыч тоже волновался, звонил каждые два часа, вернулась ты или нет. Переживал сильно.

Ага, сильней всех – это Андрей Палыч переживал. И Катя уже зевнула было, спать… Но папа сказал еще…

- Боимся мы, так боимся за тебя, девочка моя.

Девочка моя. Сердце обмерло так, что Катя вздрогнула, мучительной судорогой. Не надо, папа…

Папочка, ну спокойной ночи уже. Я так устала. И папин контрольный поцелуй. В лоб.

*

Она долго лежит без сна, хотя устала до дрожи. Дрожь легкая, а если закрыть глаза, можно увидеть…

Легко смеяться и любить.
Легко смеяться можно, если понимаешь цену каждого вздоха.

Он прав, самым разумным для нее будет все скрыть. Все, что случилось между ними в эти два дня. А то, что случилось раньше… настало время для финала ее глупой трагедии. Она спокойно завтра расскажет Андрею обо всем, что случилось с ней до метели – без лишних эмоций, поскольку они не нужны. Да их уже и нет, эмоций, все кажется таким далеким. Объяснит, что нашла эту их дурацкую инструкцию, очень обиделась, но увольняться с работы не хочет. Некрасивая девушка глупо влюбилась, позволила сделать из себя дуру, улетела в мир фантазий и рухнула на землю. Кряк! Очень расстроилась. Но кушать-то надо, так что продолжаем работать за зарплату, и общаемся, как цивилизованные люди, Андрей Палыч. 
Завтра она придет на работу, и спокойно поздоровается с ними обоими, ведь ничего особенного не случилось. Она сумеет все скрыть, и забыть, легко.

Она засыпает с мыслью, что ей легко – и вправду, легко дышать и жить. Как давно не было ей так легко, а может быть, и не было никогда. И так интересно, так хочется жить дальше, ведь впереди – весна. Она спит и видит сон, теплый снег, тихий смех, ладонь на своей щеке, теплые губы на своих губах. Ничего не было.
 
И назавтра воскресенье, замечательный день отдыха, солнечный и длинный, такой бесконечно, томительно длинный. И опять ночь, и сон, снег, тепло, слезы, легкие как дыханье.

*

- Я так понял, что ты остался у Мезенцевых, переждать метель. Так где вы были?

- У одних гостеприимных людей, Андрей. Поначалу без их ведома, правда. Но когда они узнали, что мы заехали переночевать, то скандалили недолго. Буквально минут двадцать, да, Катя?

- Они вообще не скандалили! – Возмущается честная Катя. – Просто чудесные люди! Даже накормить нас хотели, только я очень домой спешила. У меня же папа…
 
Катя возмущается весело. Их забавное приключение, сейчас они посмеются вместе, пошутят и забудут. Еще ей предстоит разговор с Андреем, чуть позже и наедине, но она спокойна. Она выберет подходящий момент, попросит его уделить ей пять минут. Быстро выдаст ему информацию и будет ждать его решения. Вряд ли он решится ее уволить, она хороший специалист, и она полностью в курсе тревожных Зималеттовских дел, а кобыл, как известно, на переправе менять не дело. Так папа говорит!

- Вы же знаете моего папу, Андрей Палыч! Мой папа…

Но Жданов прервал ее, зная, что о папе Катя будет говорить очень долго. И взял быка за рога. Хладнокровно.

- Я так понял, хозяева приехали днем следующего дня. Вы ночевали там одни. Катя?

Да какое он право имеет ее допрашивать.

Катя выпрямляется пружинкой. Метель – где она пряталась? Она не ушла, оказывается, а притаилась. Метель - она здесь, с ней, песней свободы, злорадной, восторженной – метель смеется и зовет – со мной, девушка! смелее, в мою пропасть! А хочешь, в небо, твой выбор!

- Да. И не только ночевали. Так уж вышло, что мы еще и пообщались – начистоту.

Звонко и четко, ему в глаза. А внутри – стоном… какое право он имеет допрашивать тебя… стерпишь, проглотишь – отведешь виноватые глаза, спрячешь навсегда – не увидишь никогда света, оттепели страх ввек останутся в глазах…  Что с ней, она бредит… нет, все прошло. Всего миг, ей почудилось. Это метель, это она виновата…   Все случилось быстрее порыва ветра. Она не успела подумать, а вызов уже прозвенел в ее голосе, и глаза сверкнули – слезами? Нет, последней дерзостью, когда гордиться уже нечем. И пусть! Можете думать обо мне все, что хотите, я не опущу глаз! Перед вами? Никогда.

- Андрей, я знаю все. Я читала твою инструкцию, и я знаю все о ваших играх. И продолжаю у тебя работать. Если, конечно, ты с этим согласен. Причины моего решения тебя не касаются. Но если ты боишься, я могу хоть сейчас подписать документы о передаче Никамоды и уйти.

Голос ее все-таки срывается, она зачем-то отворачивается от застывшего лица Андрея, и замирает, встречая мягкий взгляд. И не может оторвать глаз. Роман у окна, она и Андрей друг напротив друга, разделенные президентским столом. Зачем она смотрит на Малиновского, зачем выдает себя… Взгляд теплых глаз – только на нее, не скрываясь. Немного тревога, немного улыбка. Он правда любуется ею, или это очередное издевательство? У нее дрожат слезы в глазах, и она видит его лицо в брызгах и льдинках, но уже понимает – не издевается. Он ведь делает что хочет, всегда.

Роман одним мягким движением оказывается рядом с ней, заглядывает под смешные стеклышки очков, прикасается к щеке ладонью. Жестом, ничего не скрывающим. – Катя, давай я сам все объясню. Ты сходи кофе выпей, или пообщайся с подружками. Иди, Катя.

Он уговаривает ее, тихонько, как ребенка. Но она продолжает сидеть примороженная, тепло только щеке, где он дотронулся. У нее звенит в ушах. И как могла она воображать, самонадеянная идиотка, что все останется как было, что она сможет продолжать ходить по Зималетто с гордым независимым видом и спокойно общаться с ними обоими…  ей плохо. И это только начало, что она наделала, что…
Нет! Это только ее, личное. И никому нет дела! Она не должна ничего объяснять, ни одному из них! Скрыть – все скрыть, чувства, мысли. Одно усилие – и контроль… Но она уже понимает, с тоской и отчаянием, что не сможет. Ничего не сможет скрыть. Все, что с ней случилось, впечатано в ней, и на ней, наверное, тоже.

- Андрей… Андрей… Палыч. – Она нервно откашливается и поднимает голову повыше. - Андрей!

-  Так Андрей или Андрей Палыч, Катя? – Тихо, бледнея и щурясь, медленно выговаривает Жданов. Спрашивает без тени вопроса в голосе, явно уже зная ответ. Ответ написан на ее лице, Катя чувствует, как эти буквы горят на лбу и щеках. Очень обжигающие буквы. Клеймо. Она не смотрит на Романа, смотрит только на Жданова. А Жданов смотрит… очень спокойно.  И очень вежливо просит.

- Катенька, оставь нас, пожалуйста.

Она застывает в ужасе. Не слышать… сделать вид, что ничего не происходит…

- Катя, мне повторить? Выйди, нам нужно поговорить с…  Романом Дмитричем.

В его тихом голосе металл команды. И она выходит, ни на кого больше не глядя, послушная. Тихо, опустив голову, выходит из кабинета, не замечая, что почти до крови закусила губу. И так, закушенная, ковыляет в туалет, на автомате. Как обычно в моменты крайнего стресса. И там, в туалете, к ее огромной радости – пусто. Катя обессиленно садится на мягкую банкетку и обдумывает мысль удрать сейчас домой. Ах, да, пальто в кабинете, а там сейчас идет дружеская беседа. Конечно же, мирная и добродушная. Их обычный конструктивный диалог? Да пусть уж лучше конструктивный. Ой, похоже, она в чем-то очень ошибалась…  неточность в исходных данных или ошибка в начале расчета? Она слишком много плакала, и ошиблась с плавающей запятой? Неважно, и то и другое обуславливает кумулятивный рост погрешности, Катя. И удирать домой не выход, как бы тебе ни хотелось… папа бы тебя осудил. За трусость, конечно! За все остальное что бы сделал с тобой папа? Вот-вот, рассмеши себя сама. Тот, кто веселил тебя одной улыбкой, сейчас занят. Чрезвычайно задушевным разговором.

Сейчас она хорошенько умоется холодной водой, потом зайдет к Светлане в бухгалтерию под предлогом… попросит… да просто спросит, провела ли Света последние счета от поставщиков трикотажа, хотя знает, что да. А потом – Катя смело пойдет в свой кабинет, работать. С гордо поднятой головой. На работе надо заниматься делом, а не личными делами, вот! И Зималетто очень большое здание, просто громадное, здесь столько людей работают. И случайные встречи здесь – крайне маловероятное событие, Катя. 

*

Нет, без встреч и разговоров в тесном маленьком Зималетто невозможно. Их не избежать было, разговоров и встреч.  Они столкнулись, на этот раз в приемной, а Вика, как назло, куда-то убежала.

Роман видит, куда уставилась Катя. На его слегка подбитую губу.  И смотрит, глупышка, с таким ужасом, что он не может сдержать улыбку.

- А…  это ерунда, на косяк налетел. Тебе не надо об этом думать, Катя.

Да, не думать – лучший вариант. И она даже знает, что это был за косяк. Странно, что всего лишь… один.

Она видит, что он хочет обнять ее, прикоснуться. Но он не двигает даже пальцем. А она, она с ужасом понимает, как же безумно ей хочется, чтобы он сделал этот шаг… прикоснулся, обнял… как минимум. Но он только смотрит. Да еще и улыбается, как будто ничего… как будто ничего и не было! Ничего не было. Это она, она собиралась сказать ему – ничего не было. Собиралась весь вчерашний день, воскресный, дрожащий в солнечных бликах скорой весны. Ночь. Собиралась все утро, и когда гордо и независимо здоровалась утром, все еще собиралась. Ничего не было! Как он смеет… Слезы вскипают и подступают к горлу, и громко булькают в горле…  ой, нет, это у Вики чайник вскипел. Вот, щелчок – выключился…

А он спокойно смотрит на ее мученья, и даже попытки не делает к ней подойти! Как ему не больно вот так улыбаться?  А потом говорит ей, как бы между прочим… говорит странные слова. Она не этого ждала, ой, нет…

- Знаешь, жизнь временами не такая уж веселая вещь, как хочется думать. И неохота этой дешевки, Кать. Этого притяженья тел с перестрелкой душ, зачем? От таких отношений бежать подальше.

- Туда, где играет музыка. – Тихо соглашается Катя.

Она честная женщина, и поэтому не может не согласиться. И еще – она подходит к нему сама, честно, и обнимает тоже сама, не успев ничего подумать.  И заставляет его нагнуть голову, чтобы прикоснуться губами к уголку рта, целому.

И конечно, вездесущий Жданов появляется в самый нужный момент. То есть в самый что ни на есть не нужный, никому из троих.

- Я помешал, прощу прощения. Но если кто забыл, рабочий день не закончен. Катя, давайте теперь с вами поговорим, пойдемте со мной. Не надо бояться, я не опасен.

Катя, прищурившись, медленно снимает руки с шеи Малиновского, еще раз смотрит ему в глаза, и поворачивается к Андрею. И соглашается. Поговорим. А бояться – это вы размечтались зря.

*

Андрей спокоен и деловит, и вежливо приглашает Катю присесть. Как ни в чем ни бывало.  И она чувствует, как успокаивается, и понимает, что до этого момента ее… трясло. Они, как обычно, у президентского стола Андрея, и она внимательно слушает то, что он говорит.
Нервно и быстро, и очень-очень спокойно.

- Катя, ты не смогла сказать мне, что видела эту идиотскую инструкцию. Мне – не смогла, да?

Она молчит. Что она может ответить – что его не было там, где она смогла бы сказать? Там, в метели? Она молчит, и тогда он говорит еще. Еще более ужасные вещи.

- Катя, скажи – ты ждала от меня… чего? Действий? Я прикоснуться к тебе боялся. Тронуть тебя не смел. Катя, ты ничего не бойся, будешь работать как работала.
Если, конечно, захочешь и дальше со мной работать. После того, что я тебе сейчас скажу.

Она, затаив дыхание, сидит с ним рядом, напротив.  И с ужасом ждет того, что он скажет. Неужели…

- Ты просто забрала меня целиком, не спросив. Как ты ухитрилась - эту загадку мне не разгадать. Понял, только когда потерял. Катя, скажи, я потерял тебя?  Кать, не думай, что я…  тебя осуждаю. Какое я право имею, сам не ангел. Да, я буду с ума сходить, долго, всегда, но, Катя, я не откажусь от тебя только из-за того, что ты…
Роман уйдет из Зималетто, если ты… он согласен даже уехать. Не думай, что мне безразлично. У меня такое чувство, что все рухнуло, Катя. Вчера у меня был друг, и была любимая женщина, и я этого не понимал и не ценил. А сегодня я один.

Она отвечает, и слушает свой голос, как будто издалека. Что она говорит? Ах, все верно, все правильно говорит, а так больно внутри. Ей больно, а ему… что он чувствует?

- Андрей, я не могу ничего вернуть. Все изменилось, навсегда. И теперь я не могу ни обвинять тебя, ни обижаться. Я кое-что поняла. Знаешь, это я была неправа, я тебя не понимала и не любила так, как нужно любить, наверное. Если бы любила так, как нужно любить, я бы не поверила никаким гадостям. Я не верила бы даже фактам, если бы любила по-настоящему. Но тогда я не понимала этого, а теперь поздно. Прости, но лучше сразу, честно.
Ты будешь работать со мной, или нам лучше расстаться совсем? Я могу отдать сейчас тебе заявление об уходе, и ты подумаешь, а завтра я позвоню кадровику, давай? Я буду дома, и с Никамодой мы поступим так, как ты скажешь. Ты ведь не думаешь, что я ночью сбегу за границу, спрячусь, найму адвоката? …

Он впервые улыбнулся, при ее последних словах. И легонько ударил раскрытой ладонью по столу.

- Нет, Катенька. Запутались мы с тобой вместе? Будем вместе до конца. Никаких заявлений не пиши, не трать времени. Давай возьмем тайм-аут? Просто успокоимся, а потом попробуем спокойно во всем разобраться. И ничего не бойся, я буду вести себя… корректно. Ты ведь не думаешь, что я сбегаю за дуэльными пистолетами и начну развлекать все Зималетто?

- И Киру Юрьевну. – Не может не съязвить Катя.

- Да, и ее, конечно. – Спокойно соглашается Андрей.

*

Выиграть время. Время. Победителей не судят, ведь так?

- Нам нужно выиграть время, Андрей, в этом я полностью с тобой согласна. Отчет к совету у меня готов, нужно будет только обновить некоторые данные, это я сделаю утром, в день совета. Послезавтра.

- Отчет готов. – Жданов улыбается, сжав зубы. Сколько еще актов этой трагикомедии придется выдержать им обоим? – Да, конечно, Андрей. Отчет был готов у меня, собственно, уже неделю назад. Вот он. А это факт, и последняя сверка. Я сделала отчет еще на прошлой неделе, просто меня очень вдохновляла моя же идея – потрепать тебе нервы. Несделанным отчетом и придуманным женихом.

Катя улыбается, грустно, смущенно. Чуть ли не заискивающе. Что было, то было. Что пользы вспоминать, давай жить сегодняшним днем? И завтрашним.

- Понимаю. – Мягко отвечает Андрей. Он очень спокоен, он прекрасно держится. А не много ли она вообразила о своей персоне? Он справится, он увлеченный, страстный человек. Уйдет в работу с головой, а она поможет. Думай о решении, Катя, не думай о проблеме – старательно работает над собой Катя. Она показывает Андрею цифры, объясняет и рассказывает, он внимательно слушает, как обычно. Очень вежливо и заинтересованно. Задает вопросы, спорит, не соглашается с очевидным – как всегда. Затем остывает, опять впивается глазами в столбики ее цифр, думает.

- Если нужно будет, если… так сложится, что мне все же придется уйти...

Катя смело бросается в следующую яму с ледяной водой. Разговор окончен. Она уже стоит у двери кабинета, держась за ручку. Жданов резко вскидывает голову, его лицо каменно-вежливое, в глазах вопрос.

- Не отказывайся от кандидатуры Зорькина.

- Женишку протекцию делаете, Катенька? – Она улыбается, почти счастливая. Этот неожиданный, теплый смех Андрея, его чудесная улыбка, впервые за столько черных, тяжких дней. Неужели еще возможно… простить. Прощенье – а кому из них? Кто кого прощать будет… но она отвечает весело, в тон.

- Конечно. Женишков, их пристраивать надо, да повыгодней! Но и вы не будете в убытке, Коля честный человек и классный спец. И, что немаловажно, знает финансовую структуру Зималетто до молекул. 

- Я понял, Катя, спасибо. Знакомьте, наконец, меня с Зорькиным. Время пришло, по-видимому.  Как насчет завтра, после обеда?

Она уходит, почти счастливая. И комок в груди -  это не лед, это страх оттепели.

*

Девчонки! Нельзя же так пугать!

Поймали, схватили, затащили в туалет. Засыпали вопросами.
- Катюшка наша сегодня такая красивая и томная. Влюбилась наша девочка? Коля романсы пел, поди, весь воскресный вечер?

Катя только было открыла рот, чтобы соврать Амуре, честно глядя в хитрющие цыганские очи, как вздрогнула всем телом от следующего, такого простого Машиного вопроса. Как же хорошо, что на ней ее мешковатый жакет и длинная юбка. Мешковатый? Когда это она так думала?

- А куда ты пропала, Кать, в пятницу после обеда? – Маша смотрела одним глазом в зеркало, другим прицельно косила на Катю и шепелявила со шпилькой в зубах, подкалывая прядку на виске, потрясающе эффектно. Спасла Света, она часто отвечала на заданные другим девочкам вопросы, и отвечала верно.

- Катю Андрей Палыч отправил к Мезенцевым в Подольское договор на поставки из новой коллекции подписывать, а водителем к ней Ромочку определил. Она ведь сказала уже, что добралась домой только в субботу. А там у них шикарный дом, да, Кать?

- А что, настоящий дом с прислугой, как в кино?

- А сколько этажей?

- А что на обед подавали? – Танюша хищно кусала яблоко. С красненьким бочком.

Девочки, не надо. Не издевайтесь хоть вы надо мной. Я уже не знаю, как мне прятать, как скрывать то, что поет и вьется внутри меня метелью. Жгучим восторгом и стыдом, при одном воспоминании, при одном звуке имени.

- Этажей вроде бы два, не помню. Была только на первом, и еще в столовой, на обеде. Обед – простой, представляете? Овощи свежие и тушеные, клубника! Сок из морковки, булочки такие серые, вроде бы из гречневой муки. Вкусно очень. И комнаты простые, стиль называется эко. Эко-стиль, экологический! Дерево кругом, непокрашенное, и живые растения, и еще, представляете, девчонки – настоящий мох! Мягкий, пышный, и можно трогать, и гладить, целая стенка из мха! И крошечные фонтанчики, прямо в комнатах.

Девчонки охали, ахали, взбудораженные Катиным восторгом и сияющими глазами. Стенка из зеленого и розового мха – вот по этому поводу вполне могут быть розовые щеки, и надо изо всех сил прятать нервную дрожь, и блеск глаз - под ресницы.

*

Спокойно встречаемся, корректно ведем себя в офисе – повторяет себе Катя. Не смешим народ, он же только и ждет, чтоб кто-нибудь насмешил. Выдержка и хладнокровие.  Спокойно! – твердит себе Катя. И вздрагивает, встречая веселый взгляд Романа.

- Как дела? – Доброжелательный, деловой вопрос. Надо отвечать, Катерина, сотрудники смотрят. И сотрудницы. Не слышат разговора, но поглядывают в их сторону дежурно-заинтересованно.

- Как назло, спокойный день. Поездок не планировала. Все решается, только текущие дела, и никакого форс-мажора, чтобы отвлечься.

- Мы с тобой норму выполнили на какое-то время, видимо. До следующего аврала подождать тебе придется, экстремалка ты моя.

Моя. Как ожог на коже. Он понял, что сказал сейчас? Этот невинный взгляд напротив, эта хулиганская улыбка, от которой она обмирает. Андрей, он ведь почувствовал, сразу, как только увидел их рядом. Почувствовал. А она себя уверила, что ему безразлично, что она для него – лишь досадное обстоятельство, рабочий вопрос. А если это не так, то… катастрофа. Она не сможет здесь остаться. 

- Хотя проблема есть, другая. Я запуталась. Андрей, он… все не так, как я думала. Будет еще труднее продолжать общаться и работать вместе. Рома, мне страшно. Что я натворила, а?

- Вот-вот, ключевой контекст – я натворила. Как приятно общаться с такой ответственной девушкой. Просто гиперответственность! Феномен, однако! Еще немного, и я начну подумывать об алиментах с тебя, или о компенсации мне - за моральный и физический ущерб.

Но Катю сейчас ни смутить, ни разозлить. И рассмешить тоже не получится. Точно, феномен.

- Рома, я только из-за тебя поняла, как это может быть страшно – чувствовать. 

- Да я в жизни ничего так не боялся. – Охотно соглашается неисправимый Малиновский. Ее человек-загадка. Сон и явь, которые теперь с ней, навсегда, как бы она ни старалась проснуться.  Что он сделал с ней?

- Чувствовать, это ж страшно сказать такое. Катя, ты собралась плакать, давай в сторонку отойдем. А лучше отъедем, давай? Чтобы ты мне рассказала без свидетелей про эти ужасы.

Она замирает, так ей хочется отъехать с ним, вслед за тем, что называют ласково – моя съехавшая крыша.  Но она говорит совершенно не то, что хотела бы сказать. - Нет, не отъедем. Мы будем здесь, и будем старательно выполнять служебный долг. Я буду изо всех сил, а ты как знаешь.

А в ответ опять ухмылка. Ты будешь смеяться всегда, да? Над всем миром и над собой? Ты меня запутал.

- Время обеда. – Вдруг преспокойно заявляет Роман. – Знаешь, а я ведь твой должник. Едем, только картошку в мундире не обещаю, вряд ли ее умеет готовить шеф-повар. Трусиха, я тебя пообедать зову, в людное место. Дыши, Катя, ты побледнела. О сексе не мечтай, я же нуждаюсь в отдыхе. Выходи к стоянке, я жду.

Самодовольный нахал ты, и все. Катя не успевает ничего сообразить, а уже идет за своим пальто, а потом спокойно выходит и садится к нему в машину, мстительно думая, как ему сейчас будет неловко от ее очков, длинной юбки и прочей красоты, и даже официант окинет ее озадаченным, брезгливым взглядом. Да и пожалуйста, она привыкла. И действительно, ее привозят в маленький ресторан, но шустрый официант не обращает на нее никакого внимания, а убегает, записав заказ. И очень быстро приносит горячее, вкусное - непонятно что. 
Никто из них не торопится, но обедают рекордно быстро, и поэтому Катя не может не язвить, с набитым ртом. – Ты символ контраста, Рома. Знаешь, хороший работник ел быстро, это был тест такой, когда батраков нанимали, я читала! Ты бы и там обманул и в шок ввел. Обед слопал, а как начал бы дрова колоть – хозяин в обморок!

Сотрапезник преспокойно питается, но от его короткого взгляда она замолкает, краснея. Не стоит нарываться, молчи лучше – спохватившись, одергивает себя Катя. Он ведь может так ответить – про твои контрасты, что ты под стол залезешь, с красными щеками. Приступ сенной лихорадки у клиента – пятно на заведении, а ведь как вкусно здесь кормят!

*

- Скажи мне честно – я действительно распущенная? На взгляд мужчины?

- Честно скучно будет, ну да ладно, раз так жалобно просишь. Ты – еще не распущенная. Бутончик ты, Катя. Тугой такой бутончик. И знаешь, если заводишь такие разговоры, то отучайся краснеть хотя бы.

Но красной Кате нужно, нужно выяснить важные для нее вещи. Осознать, чтобы понять, как вести себя дальше.

- Это я все сделала? Спровоцировала тебя? Вместо того, чтобы попить чаю с малинкой и тихонько уснуть с краешку, начала на тебя орать, а потом бумагой по щекам? Я не вру, я правда не поняла – как это случилось? То есть… не как случилось, а… ну ты понял.

Роман бросает взгляд в зеркало, притормаживает, и резко выворачивает баранку. Ну вот, допрыгалась, машина у обочины, а он поворачивается к ней. И убежать некуда, а что еще ужаснее – не хочется. И приходится слушать, как отвечают на незаданный тобою вопрос, да еще и с иллюстрациями.

- Ты ни при чем, прекращай эту само-экзекуцию. Я и сам так думал – до тебя. Что не могу влюбиться. Не могу даже всерьез увлечься. Так обвально, что наплюю на дружбу? невозможно, я неспособен на чувства, а уж на сильные по определению не способен. Мне это попросту незачем, я своей жизнью доволен.

Еще несколько лихорадочных поцелуев, и Катя выдирается из объятий. Нельзя!

- Ты только в одном права, наверно. Если бы не эта метель, я не подошел бы к тебе на выстрел. Ты еще злишься на меня?

- За что именно?

Но он не поддерживает шутку, а отвечает с хулиганской улыбочкой, и словами, от которых в ней замирает все.

- Откуда мне было знать, что я отдаю своими руками.

*

Он ведет машину слишком резко. Нагло перестроился под возмущенные гудки сзади, и едут они слишком быстро. Куда он так торопится…

-На работу, естественно. Катя, секс в машине – только не с тобой.

Она же только подумала, и ничего не спрашивала! Ей хочется плакать и смеяться одновременно, но вместо этого она предпочитает сказать ему гадость.

- Я помню, про вечный двигатель и отдых.

- А домой ко мне тем более нельзя. По-быстрому не будет. Не вздумай.

Она опустила занесенный кулачок. Он же смотрел только вперед?

*

Вот наконец конец – рабочему дню. Этот день был для нее длиннее, чем вся жизнь. Конечно, это всего лишь ощущение, которое забудется со временем, погаснет закатным лучом февральского тревожного вечера. Это ощущение – всего лишь результат напряжения нервов, невыплаканных слез и жуткой тоски по рукам, улыбке, тоски – все время.

Она прекрасно обошлась бы без этого разговора сегодня, третьего по счету, не считая нужных, деловых разговоров. Деловых – пожалуйста, сколько нужно, столько и будем говорить, но неужели мало было этого мучительного трясучего драйва, оставьте хоть что-нибудь на завтра, Андрей Палыч… разве вы не устали сегодня? У вас в глазах растерянность и гордое безразличие. Только зачем так сжимать зубы… хватит уже этой комедии.

- Ваша фирма вне опасности. Вернее, опасность исходит не от меня. Все в порядке, Андрей. Мы готовы, мы переживем этот совет директоров, затем выпустим коллекцию, а затем перейдем к основному плану. Продаже лицензий. Главное сейчас именно это.

- Катя, спасибо, я знаю, насколько ты у меня ответственный работник. Не старайся. И я тебе верю безраздельно, всегда верил. И ты это знаешь. Но, Катя, я только что приехал. И хотел видеть тебя, хотя рабочих вопросов к тебе в данный момент не имею. А личные вопросы задам не сегодня, у нас был слишком тяжелый день, Катя. 

Она знает только одно. То, что она чувствует к этому человеку, красивому, сильному, такому близкому… ему плохо сейчас, и виновата в этом она. Что она чувствует к нему, всегда…
Нежность необыкновенную. Ей хочется защитить его от всего мира. Обнять, прижать к себе. Его, такого сильного – защитить, спрятать от всех бед, от всего зла. Пусть ей будет хуже.

- Андрей… мне правда очень жаль. Я не понимаю, что со мной творится. Я все перепутала, я все испортила… сама.

- Катя, мне трудно говорить это. Но я скажу. Послушай меня. Ты не виновата ни в чем, ты была измучена, растеряна. То, что с тобой произошло, не твоя вина. Роман сказал, что ты не хотела, просто ты неопытна. Он воспользовался, без тормозов, как привык. Выпил, расслабился, вы были одни. Возможно, слегка увлекся. Стандартная ситуация, Катя. Постарайся забыть об этом и не вини себя. Если бы я не идиотничал, не пытался все это время взять верх, а подошел к тебе открыто, и попросил открыться мне, этого всего бы не случилось. Я же видел, что ты мучаешься, просто поддался амбициям. Ревности, недоверию.

Он немного помолчал и глухо добавил.

- Прости меня, Катя.

Она не дышала, омертвела и слушала, и ей казалось, что она слушает этот ужас не ушами, а всей кожей. Или даже без кожи, так было больно. Во что она превратила свою жизнь… а он все уговаривал, пытаясь изображать спокойного, разумного. Ревность, что он давил и сжимал зубами, все равно вырывалась, пылала и жгла, колола иголками ее содранную кожу. Катя не смогла бы сейчас даже заплакать, так пекло внутри, все запеклось…

Он выпил и… без тормозов. По привычке.

- Я не упрекну тебя ни единым словом, клянусь. Мы забудем, все. Мы будем…

- Андрей, достаточно. Хватит!!

Она выкрикнула это – хватит -  так, что закашлялась.  И, уже взяв себя в руки, медленно и тихо сказала последнее, завершающее все личное.

- Хватит. Мы здесь, чтобы работать, если вы забыли. По крайней мере, я здесь именно для этого. А с личными проблемами следует разбираться – в нерабочее время, Андрей Палыч. И спасибо за добрые слова и моральную поддержку, только я не нуждаюсь! И проживу как-нибудь сама, без вас, со своей неопытностью! И все, больше на эту тему – ни слова! вы поняли? Ни единого слова, никогда, или вы пожалеете об этом. – Последние слова она прошипела.
У нее болело все, горло, грудь, саднило, как будто она говорила не слова, а выплевывала колючие кусочки льда. Больше об этом ни слова, все закончилось. Навсегда.

*

Она вошла к себе, аккуратно закрыла свою дверь, и ее маленький кабинет показался ей раем. Спасением. Тепло светились монитор и лампа, приглашали в знакомый, любимый мир чисел и строгих таблиц. Ее мир. На столе стояла ее большая кружка, папина, с салютом. Выпить чаю. И все, с нее достаточно. Она хочет остаться одна.

Она услышала звук шагов и звук закрывающейся двери. Жданов ушел. Отлично. А вернее – безразлично.

Ее работа -  ее спасение. Когда она занята своей работой, все другие мысли она пропускает по второму каналу, параллельно.

Ее пальцы легко и четко стучат по клавишам, глаза следят за ячейкой и строкой формул. То, что люди говорят друг другу, пишут, думают друг о друге, а так ли это важно…  когда одно прикосновение к губам может сказать все, сразу и навсегда. Как приговор, пожизненный.

Вот же гад ты, Малиновский…  ты ж все знал, все. Ты знал об Андрее все, соображал раньше, на ход вперед.

Веселая злость – вместо ужаса обиды. Легкие пальчики на клавиатуре, внимательный взгляд - не ошибайся, Катя, больше с плавающей запятой. С ней можно так пролететь, с запятой этой… Вместо отчаяния – смех и колокольчики внутри. Вот оно, то неизвестное, теперь задачка решается элементарно просто. У нее была догадка, но поверить она не решилась. А теперь пришлось.

О, как же так. Он же должен был встать перед ней на одно колено, возле того топчана, приложить руку к груди, и, с выражением прыщавого камер-юнкера, только что отхлестанного по щекам мятой бумагой, произнести… что-то вроде… Катя, Андрей любит тебя! Это все страшное, случайное недоразумение! Я искуплю свою вину! Вы должны быть вместе, и я жизнь за это отдам! Да что жизнь, я пару акций не пожалею.

Нет, для настолько благородного поступка мало быть инфантильным камер-юнкером. Нужно еще, как минимум, быть импотентом.

Она отвратительна. Но зато ей весело и жарко, и ничего не жаль. Она устала сидеть, и уже очень хочется вскочить, и потянуться, выгнуться гибкой веточкой, а потом покружиться… и чтобы поймали руки, очень крепко, без спросу, никакого права не имея на это. Без разрешения и права – обняли.

Катя заканчивает сводку, сохраняет. Она недовольна собой сегодня. Она весь день думает не о работе, то есть очень много думает не о работе. И все-таки дневные обязанности она выполнила. И все, что нужно ей сейчас – хотя бы на пол-минуточки, хотя бы издали увидеть одного… того, кому недоступно благородство камер-юнкеров, недоступно по определению.

*

И конечно, ее желание исполняется. Ее ждут.

И зачем ее обнимать? Из вежливости, и по привычке? Опять что-то с тормозами. И зачем она с тихим вздохом приникает к его груди, и чувствует себя наконец дома, вжимаясь в его свитер щекой? Тоже привыкла? Любила-любила девушка, а потом взяла и перелюбила. Клинья клиньями вышибают, говорит народная мудрость.  И еще кое-что говорит, про таких, как она, наивных и неопытных.  И название для нее тоже есть, короткое и ясное. И – наплевать.
Он заметил, что каждый раз, случайно встретившись, они начинают обниматься? С этим надо что-то делать.

Но сначала придется сказать главное, то, что она должна сказать. Долг превыше всего, так ее учил папа. Сказать, и как можно быстрее, пока она хоть что-то соображает.

- Рома, прости. Я должна остаться одна. Нельзя так! То, что я пыталась оправдать необходимостью продолжения деловых отношений – отвратительно. Я должна быть одна. Не ты, не Андрей – я все испортила. Я хочу уйти, но Андрей уговаривает остаться, при гарантии полной корректности и доброжелательных отношений. Только деловые отношения, только работа, и никаких обид, никаких претензий. Начнем все сначала, с чистого листа. Я бы хотела, но… боюсь, это нереально. Я не знаю, что делать, Рома, как мне поступить. Уйти, когда я нужна, а ведь я нужна – зачем ложная стыдливость? Ну засмейся же! Скажи что-нибудь о девичьей стыдливости, я не обижусь! Ромка, насмеши меня. Пожалуйста! 

Насмеши меня, Малиновский. Ты не видишь, что ли, я умолять тебя готова. Насмеши, разозли. Пошли меня подальше, только не смотри так. Эта ласка твоих глаз, это понимание меня доконает, с ума сведет, и бросит опять – в метель. Только другую, страшную, жестокую, где я стану – другой навсегда. Насмеши меня, прошу тебя. Насмеши…

Но его взгляд говорит – клоун взял выходной. Давай серьезно? Для разнообразия.

- Катя, прошел только день, один день. Ты думала, будет легко?

- Я уже не знаю, что мне думать. Я ничего не понимаю. И не надо меня утешать, я не ребенок! Может, еще конфеткой попробуешь? Постелькой?

Он вдруг отпускает ее, и отворачивается, на миг. А когда вновь смотрит ей в лицо, вернее… рассматривает… ей становится не по себе.

Клоун вернулся. И смотрит все прохладнее, с доброжелательной улыбочкой, с налетом скуки… достала. Достаточно, это уже становится весьма скучно, детка.

- Не мучь себя, ты слишком серьезно все воспринимаешь. Не знаешь, что тебе делать? А я зато знаю. Ничего тебе не надо делать. Возможно, это мне стоит уехать, на время или насовсем, как думаешь? Если это поможет тебе решить хоть малую часть твоих проблем, я готов. Терять мне, как я понял, особо нечего.

- Ромка, кто ты? – Отчаяние в ее голосе не позволяет ему шутить дальше.

- А ты спроси об этом кого угодно. Малиновский – беззаботен и весел, пока жив. Такой вечный мальчик для секса. Пока силенок хватит. Утешаюсь только тем, что время еще есть. Переживать не о чем, Катя. Легко встречаться, легко прощаться – наш стиль. А с серьезными женщинами, с ними же придется серьезно, да? Катя? Ты ведь у нас серьезная женщина? И честная.

Она проигнорила это – у нас. Просто чувствовала, как ему плохо сейчас, и не стала придираться. Наоборот, теплой волной захлебнулась, теплой… он ведь ревнует, хотя бы немножко. Иначе бы не сказал так равнодушно, с прищуром - у нас…

И она ответила просто и максимально правдиво. 

- Ты тоже вполне честный, со мной, во всяком случае. Мне не на что жаловаться! Никаких претензий быть не может, я очень, очень тебе благодарна - за все. Не смей так улыбаться, а то получишь… для симметрии. У меня вся жизнь перевернулась - из-за тебя. Неважно, что ты этого не хотел. Все у меня перевернулось – с ног на голову… или наоборот, не знаю… не поняла еще.

И – ничего. Просто спокойно смотрит, прохладненько так. Губа у него уже не кровит, и почти не заметно. Стоит и вежливо ждет, когда она попрощается и уйдет? Ни единого движения к ней. Она перевернутая страничка, и пусть теперь читает сама себя. Все правильно, так и должно быть.  А он честный, и еще - весьма предупредительный. Просто олицетворение толерантности и корпоративной сознательности. Оптимизировать можно все, было бы желание – и можно, причем все идущие процессы! Параллельно!

– Рома, а ты не просто честный. Я поражена, как можно ошибаться в человеке. Как я ошибалась… ты еще и порядочный до… до смешного. Да, ты порядочно смешной.

Он не спорит, и слушает ее внимательно. И чуть улыбается ей, ласково, как обиженному ребенку, которого не берут на ручки. Не берут только потому, что ребенок слишком капризный, и, чуть что, начинает истерить.

- Ты же еще утречком обещал уйти и уехать. Правда, не мне лично, но меня сразу уведомили. Отлично. Замечательно! А меня кто-нибудь из вас спросит, что я об этом думаю?

- А ты думаешь? А может, только считаешь? Не просчитайся, Катя.

Никогда она не думала, что слова могут так хлестануть по лицу. Пощечиной.

Вместо ответа она подходит, очень близко. Они одни в этом коридорчике, у искусственной пальмочки. Настоящий живой цветок не выжил бы здесь, здесь так мало света. Она ничего не говорит, просто подходит. Подойти и положить ладони ему на грудь, на белый свитер. Прикоснуться. Ничего не говорить. Ее ладони сжимаются в кулачки, вместе с зажатым свитером. Она еще чуть-чуть сжимает кулаки, глядя ему в глаза, затем разжимает. Спокойно и аккуратно разглаживает ладошками то, что вовсе и не помялось, и уходит, не оглядываясь. Уходит, глядя сквозь свои смешные очки. Сквозь очки и линзы слез - на дробящийся искорками свет матовых плафонов на потолке. Когда смотришь вверх, твои слезы удобно стекают, они ведь тяжелые. Но нельзя вечно глядеть ввысь, так и растянуться недолго. На грешной земле.

*

Мамочка затеяла пирожные, безе, скоро она бережно выложит ложкой белую пену, горкой, на белые листы. И поставит в духовку, не закрывая дверцу.
Листки формата А4, мама скоро попросит у Кати четыре листочка белой бумаги, застелить противни под сладкую белую пену. 

Катя ходит из кухни в свою комнату и обратно, делая вид, что что-то делает. На самом деле она прячется в занятость, и прячет от родителей лицо. Щеки ее прохладные, немного бледные. И совсем не видно пощечины, которая горит огнем на ее лице, впечатанная навсегда.

Она увлеченно занимается своими девичьими делами, перебирает безделушки на полочке, перекладывает вещи в шкафу. Подходит к окну, где темнота февральского вечера тихая и мягкая, смирившаяся со скорой капелью слез.

Она не плачет. Нельзя, папа и мамочка ни в чем не виноваты перед ней. Они хотели для нее только чистоты, только счастья. Она сама во всем виновата. Она третий раз перекладывает на полочке свои колготки, и вспоминает, вспоминает. Не может не вспоминать, картинки живые и цветные, и вращаются мельницей у нее в голове. Вот она в машине, на заднем сиденье, потому что не хочет сидеть рядом с этим - насмешливым, холодным, как подлость ненужной лжи… Вежливо отвечать на его шуточки, делать вид, что все у нее в порядке.
Лучше она будет любоваться падающим снегом. Потом… она отвлекается от снежного пейзажа за окном, задумавшись о наступающем вечере. Обычном скучном вечере дома. Милом, грустном, с папой и мамой. И Колей. И разъедающими мыслями внутри, убивающими, высасывающими всю радость. Вокруг много этой радости, самой разной. Мамино слегка растерянное, доброе лицо, любовь в ее глазах. Самое вкусненькое, любимое Катенькино – на стол, а о чем грустит наша девочка? Все пройдет, котик, все перемелется… Папа развлекает и отвлекает. Видит он, что с ней творится неладное? Вроде бы не видит. Хотя он такой разведчик, по лицу и не поймешь. Вдруг он все видит и переживает за нее так, что даже не может просто спросить – что произошло, Катюха? А ну колись! А то защекочу!
Так было раньше, когда она уходила в себя, в депрессию и тоску. Папа мигом начинал ее тормошить, отвлекать, и заставлял рассказать все, и все объяснял – так логично и просто, что Катя удивлялась, и как она не поняла все это сама? А потом подключалась мама. И все было, как всегда – вкусно, сладко, весело и тепло. Дом. Вокруг и сейчас радость, но когда эта радость проникает в нее, в Катю, то умирает. И остается только пустота, горькая, обидная. И наверно, так теперь будет всегда. Всегда – так она думала, сидя на заднем сиденье, приказав себе забыть, кто везет ее сквозь ветер и снег. Не чувствовать, не помнить – уйти. Так она думала, глядя в летящую метель и не замечая, что снег уже завивается вокруг нее кольцами, разговаривает с ней, зовет…  и слышит ее мысли. Те. Последние и самые страшные, то, о чем она думала перед тем, как попала в метель. А теперь…

Все стало еще непонятнее. Она в ловушке, в тесной западне. Как теперь работать, как идти туда каждый день, не зная, будет ли там он. Он сказал, что уедет. Значит, она будет ходить на работу, будто ничего не случилось. Работать с Андреем. Продолжать работать и общаться. Мягко давая ему понять, если вдруг он забудет, что у них все в прошлом, и нужно жить будущим. Она забыла обо всем, что произошло в последний месяц – ее короткая, мучительная любовь, окончившаяся так нелепо, и еще более мучительно. Что за глупости – эти их разговорчики, которые она жадно слушала, эти их круги вокруг нее… простота хуже воровства, верно. Ее простота – оказалась хуже, это она натворила все, своими мечтами о любви, которой не бывает, непониманием себя. Она виновата, одна, во всем. И в том, что убедила себя поверить Андрею, потому что хотела верить, и потом – когда изменила доверию, изменила своей любви, неважно, придуманной или нет. Изменила всего лишь из-за пары листков с хулиганскими ревнивыми подковырками, теперь-то она понимает. Не верила, ненавидела и любила, и – мечтала, мучаясь недоверием. И вопреки всему, втайне от себя, хотела -  чтобы Андрей был с ней, любой ценой.
Цена оказалась слишком высокой, и, что странно, эта цена - еще и изменилась. В процессе расплаты – кого с кем? Изменилась. То, что она сделала, считается изменой или нет…

Что с ней произошло, как смогла она пойти на такое… в чужом незнакомом доме, с чужим, нет, еще страшнее, чем чужим, с ненавистным, унизившим, насмеявшимся над ней. Она просто… растерялась?  Как это было? Вдруг завертелся туман, медленный. И стало безразлично, что происходит вокруг нее, и с ней тоже. Она ушла в этот туман, устранилась, тепло расслабилась в нем, она была не здесь. И даже еще невероятнее – она была не она! Видела себя со стороны, бледную, спокойную, равнодушную ко всему теплому и живому, что есть в мире. И как же это было сладко – наконец-то быть не здесь. Это не она, не с ней происходит этот грязный фарс, не она сейчас швыряла в спокойное лицо чужого мужчины мятые листки. Так не ведут себя с сотрудниками. Неважно, какова ситуация, и кто виноват, а кто прав. Есть рамки поведения, и нельзя выходить из них… или метель тебя закружит. Завертит, завьюжит, накажет. Сведет с ума. Или вернет из безумия, в котором ты была так долго, что стала считать это безумие нормой?

Зачем, зачем он сделал это. Зачем вдруг притянул ее к себе, на руки, как ребенка. Пожалел? Нет, совсем не как ребенка, не нужно врать. Ну, наверное, хотел отвлечь ее от идеи организовать им банкротство, отвлечь так, как он сумеет проще и эффективнее -  с помощью секса. Напрасно… напрасно она старается, ей не удастся даже рассмешить себя подобными объяснениями. А уж убедить… пусть она неопытна, но ведь внутри нее ее чувства, и они знают правду. Только ее мозг боится этой правды. А может, все просто? И не надо выискивать сложных объяснений? Просто он тоже, как и она, попал в сказку – белого снега? И не смог сопротивляться метели, забыл обо всем, забыл о том, кто она, и кто - он? Пропал с ней в метели… Ненадолго, и теперь сожалеет, наверно. А она – она не может жалеть. Ни о чем она не жалеет! Эта метель была очень сильная, она испытала ее, эту силу, на себе, и теперь знает, что бороться с метелью невозможно. Это все равно, что бороться с собственным дыханием.

Стихия может унести, если поддашься ей… закружить. Уничтожить. Ей нужно было проснуться от кошмара только затем, чтобы попасть в следующий, еще страшнее?

А невесту другой успокоил… она была неспокойна, всего лишь. Она страдала, она мечтала… о чем… поцелуях и стихах при луне? О любви, как она ее понимала, не успев проснуться. Ей не дали – проснуться. Растревожили и бросили в холодный сон и боль.

А теперь, проснувшись для жизни в его руках, она сойдет с ума. Она сойдет с ума без него.

Она вспоминает и пытается понять, что же бросило ее в эту метель …  раздувающееся от важности слово секс ничего ей не говорит, оно только щелкает, как пузырь жвачки на губах озадаченной нимфетки. Она пытается понять, осознать, как быть ей теперь с собой, новой, опасной для себя самой… Но понимает лишь одно – она опять вспоминает его лицо, склонившееся над ней. Его губы, тепло и вкус. Его испуг, когда она подскочила, чтобы подобрать поленца.  И это яблоко. И другой его испуг… что, больно? вовсе нет, нет… она хотела сказать – нет, слишком хорошо, так не бывает… крикнуть это, но не было голоса. Только стон. Что она делает, зачем она это вспоминает! Дрожит здесь от воспоминаний, как идиотка, а как мудро она решила делать вид, что ничего не случилось, ничего не было! Она весьма оригинально анализирует свое поведение. Вот только выводов таким способом сделать не удастся!
Она запуталась. Что теперь делать… что…

- Катенька, иди к трубочке!  С работы тебя, кто-то из Зималетто хочет… голос мужской.   - Мама зовет. Катя вздрагивает, как… от удара. Еще одна пощечина.

У нее дрожит рука и голос, когда она слабо говорит в трубку… алло. И с оборвавшимся сердцем слушает…  и сердце начинает биться с первого удара, но быстрее, при первых звуках голоса.

- Мы немного запутались, Катя. И, пожалуй, по одиночке нам не выкрутиться. Как думаешь?

Она не может думать. У нее внутри колокольчики. Она тупо спрашивает… а ты… ой, а вы… косится на маму, но та занята взбиванием белков и разговором с папой.

- А ты где… сейчас...

-  Я у твоего дома. Выйдешь?

Она молчит. И слышит спокойное…

- Катя, я жду.

Короткие гудки.

Она не вешает трубку. Ведь когда она положит эту трубку на рычажок, и прекратятся гудки… ей придется решать, что ей делать. Что делать ей -  дальше?







Тема: Ну что я могу тебе сказать, дорогая моя, за весь этот бред… разве что поблагодарить душевно. Хотя бы по мелочи. За то, что избавила хоть разок -  от своих динамических, хм-м… описаний.  Охов, вздохов, свистопляски в изощренных положеньях. Поклон от всей души.

Вариация: Понимаю, ты так надеялась. Просто ты мою установку знаешь – фантазия читателя, не нашедшего в любовной линии подробной постельной… то есть, извини, метельной сценки – эта фантазия превосходит все мыслимые и немыслимые пределы!  Выплеск энергии при этом – колоссаль. Гелиобатареи и гидротермальная энергия скромно переминаются в сторонке. Ограничивать воображение - нецелесообразно.
Но потерпи, не все прошло. Просто вдруг так на романтику потянуло… и на позитив…

Тема: Две твои деградации на тему постели я уж пережила как-то. А можно две вторые на другие темы? Например, классическую. Сорок лет спустя – все в Зималетто поженились, и детей переженили, а потом внуков… так чудесно.

Вариация: Внуков тоже между собой переженить? За семейкой Адамсов и соплями в сиропе – это вы к Голливуду обращайтесь. У нас все просто, примитивно. И мне ты можешь не вкручивать гайки моральные – тему постели все любят особенно. Это самая актуальная тема, при любом политическом строе. Будешь спорить?

Тема: Не буду. Но можно все-таки парочку вариантов не на тему постели? Есть и более важные темы. Тема экологии, например.

Вариация:
Вот же зануда. Ну как скажете. Сами напросились!





Вариация третья: О правильности выражения «третий лишний», и немного о превратностях судьбы и проблемах взросления.

- Нет, не боюсь. – Она гордо смерила взглядом этих двоих. Сидящих у стола, на котором валялись брошенные ею листочки с инструкцией по совращению страшилки. Грязные листки, от которых она наконец с облегчением избавилась, теперь оскверняли милую плюшевую скатерку в этой милой кухне. Кухне чужого дома, в который ее боссы нагло ввалились, предварительно сломав машину, застряв в сугробе и переругавшись — с шипением и оглядкой на нее, Катю, на тех местах, где по телевизору дают послушать писк. Пии-и-и… Сидят, развалившись, как у себя в кабинетах. Они считают, что они везде у себя дома, и имеют право — вот так сидеть.

Она еще разок смерила их взглядом, гордо и презрительно.  И вовсе не притворялась, она их действительно презирала, тихо и холодно. И не боялась нисколечко. Физиономия Андрея Палыча была взволнованной, а глаза горели странной надеждой. Малиновский был спокоен, как обычно, только слегка бледноват.

- Для криминала, да и для любых решительных действий - вы оба слишком трусливы. Завтра я скажу вам, что решила. Завтра, в Зималетто. Я думаю, вы найдете способ, как добраться до города, хотя бы завтра.
А теперь я иду спать. Там есть комнатка, на втором этаже, я там лягу.  И, разумеется, я очень не завидую тому, кто посмеет помешать моему сну.

- Что ты говоришь, Катенька! Что ты говоришь, маленькая, ну что ты… отдыхай, конечно. Ну прости, я идиот и шутки такие же… Завтра в город приедем, все хорошо будет, все наладится… Катя… - Жданов вскочил из-за стола, подскочил к ней, и стоял, переминаясь с ноги на ногу. Протянул к ней руку, но прикоснуться так и не решился.

– Катя…  А ты не замерзнешь там… может быть… ложись здесь, в тепле, а мы…
Она больше не слушала. Взяла на руки серого котика и пошла спать. Котенок радостно и очень громко мурчал у нее в руках.

*

На новом месте приснись жених невесте…  Катя фыркает, довольная от пришедших на ум слов, смешных и таких неподходящих. Невестой ей не быть, уж точно. По крайней мере, в ближайшем будущем.

Дверь закрывать она не станет, чтобы комната хоть немного прогревалась от тепла печки. Теплый воздух пойдет наверх, по закону физики. Ее боссы сообразили растопить печку, и будут заняты сейчас, надолго! изощренной мыслительной деятельностью, это она им обеспечила! Кате весело и легко, как будто она выпила бокал шампанского, а не чаю с вареньем. Спать… она устала, и так сладко надышалась чистым воздухом этой метели… Никто не посмеет войти. Раздеваться не стоит, ей не согреть эту постель, но она сейчас сделает себе норку и надышит в ней, и будет ей тепло-претепло…. Она накроется всеми одеялами, что нашла в двух комнатах, и еще своим пальто.

В комнате и правда было очень холодно. Кот понятливо сидел на кровати, пока она думала, где пристроить очки и шпильки, и ждал ее. Он рычал как трактор, и был теплый, как грелка, маленькая, но очень эффективная. Катя взяла две свежие, пахнущие лавандой простынки из резного шкафа, на одну легла, а над второй аккуратно разложила теплые одеяла, свернулась клубочком, с огромной радостью поняла, что в уютной норке уже тепло, и закрыла глаза. И пропала в метели… ей снился белый снег и почему-то белые розы… розы пели и говорили, но то, что они ей говорят, она не понимала. Не понимала, но почему-то соглашалась с ними, просто так…

Проснулась Катя от шума. Кто-то кричал, что-то упало… она сразу вспомнила, где она находится, и все остальное вспомнила тоже. За окошком было светло, а, высунувшись из-под одеял, Катя поняла, что в комнате очень холодно. У нее даже высунутый кончик носа замерз, оказывается, но выспалась она… как ни странно - отлично.

Катя вскочила, надела очки, кот муркнул и радостно устроился у нее на руках, и они побежали – на шум!

0

10

И остановились на последней ступеньке деревянной лестницы…

То есть Катя остановилась, а котенок, не обращая ни на кого внимания, по-прежнему довольно мурлыкал и играл бантиком Катиной блузки.
В первую секунду ей показалось, что кухня забита народом, но, глубоко вдохнув, она сообразила, что здесь всего четверо, не считая их с котенком. Ее шефы, стоящие у стола в неумелой стойке смирно, светловолосый парень в сером свитере, растапливающий печку, и цыганка.

Первым Катиным желанием стало убежать назад в холодную комнату и спрятаться в одеяльную норку! Но она не успела.

Ее увидели. Они все посмотрели на нее, и она ахнула! На лице Андрея Палыча красовался фингал размером с половинку ее кулачка… уже хорошо налившийся фингал под глазом… значит, его били не хозяева, ведь они, как она поняла, приехали только что. У Малиновского распухла и слегка кровила нижняя губа. А цыганка вовсе и не была цыганкой, просто очень высокая женщина в широкой юбке и наброшенной на плечи яркой шали с кистями. Но командовала здесь явно она.
Катя, не сводя с нее глаз, присела и бережно, хотя и трясущимися руками, опустила котика на пол, и пролепетала жуткую глупость. - Простите, я… мы только переночевать… там все замело и…

- Так, и сколько вас еще здесь таких… только переночевать? – Катю разглядывали, уперев руки в боки, и в округлявшихся сердитых темных глазах женщины явно заплескался смех.

Но полные губы смеху глаз не поддались, они были строго сжаты. Росту хозяйка была великанского, с размахом бедер вольным и мощной грудью, которую держала перед собой с гордым достоинством. Щеки ее были слегка румяные с мороза, седые прядки гордо красовались в обильной темной прическе.

- Больше нету никого… - Очень испуганно прошептала Катя. Несмотря на испуг, ей очень хотелось подойти ближе к печке. Здесь было так тепло.

Принятая ею за цыганку женщина наконец отвела от нее глаза и обратила их на Андрея Палыча. И тот, не дожидаясь вопроса, быстро и слегка сумбурно стал говорить о снеге, сломавшейся напротив их дома машине и своем согласии на компенсацию ущерба в виде съеденного варенья, на что получил пренебрежительный взмах руки и кистей шали. 

А Катя под шумок осмелела и все-таки подобралась к печке, и присела сбоку на табуреточку, прикрыв глаза и наслаждаясь первыми волнами тепла от беленой стеночки.

- Все понятно. – Процедила хозяйка. Прищурилась, еще раз смерила взглядом Катиных начальников, обоих враз.  - Лопаты в кладовке берите, и за трудотерапию. Снег складывать не к сараю, а на грядки будете. Я выйду покажу. Вадим, машину им посмотри.

Катины боссы нервно, почти беззвучно согласились на лопаты и осмотр, первым Андрей Палыч. Рома попытался что-то сказать, но осекся от вскинутых хозяйкиных глаз и небрежного дополнения. - Я одного не поняла. Почему девочка в холоде спала, а два жлоба здоровых задницы грели в моей кухне.

Хозяйка гордо подплыла к столу, презрительно качнув мощным бедром, взяла бутылку из-под Реми Мартина, качнула…  - И коньяк жрали.  Выкатывайтесь отсюда, пока не передумала и милицию не вызвала.

Парень, названный Вадимом, тем временем попытался подать незваным гостям какой-то знак. Но скрыть даже такую малость оказалось невозможно. Катя вздрогнула и непроизвольно прижала пальцы к губам, когда на него гаркнули во всю мощь легких.

- Уйди, Вадька! - Светловолосый парень, привычно скрывая улыбку, поднял руки вверх жестом - сдаюсь! Ростом он был немного повыше мамы. А мама смотрела на Катиных боссов сверху вниз, и геометрически тоже.

– Все-все, мама, они уже уходят. Не волнуйся, я снег сам. Я быстро. – И кивнул Жданову, чуть подмигнув – на выход, мужики, пока целы.

- И пузырь свой чтоб с собой! Пустой!

Малиновский с опаской подскочил к столу, схватил горлышко, и пятясь, исчез в проеме.
Кате никогда еще не было настолько весело!
Она спряталась на своей табуреточке за печкой, зажав ладошками лицо. Из-под ладошек видны были только сверкающие в солнечных лучиках очки. Боссы похватали свою одежду с вешалки и нервно и быстро выкатились из теплой кухни, а Катя испуганно подскочила, увидев, что взгляд женщины уперся в нее.

- Меня зовут Оксана Федоровна. Это сын мой, младший.

- Вадим. – Дружелюбно представился светловолосый, присев на одно колено рядом с Катей, явно мечтавшей сжаться в комочек у печки. – Устраивайтесь поудобнее, сейчас тепло будет.

Он пошевелил в печке кочергой и подбросил пару поленьев, рассматривая Катю с интересом, открыто, и в заговорщической улыбке было – не бойся. Мать только с виду страшная, но детей не ест.

- Я Катя. – Торопливо представилась Катя, сообразив, что до сих пор молчит. Она опять встала перед Оксаной Федоровной по стойке смирно, даже ноги поставила, как папа в детстве научил. Катины ступни в черных колготках смирно стояли на цветастом полосатом коврике, и котенок радостно терся об Катины ноги и длинную юбку. Катя продолжала говорить фамилию, адрес, где служил папа и про маму тоже… хозяйка махнула рукой.

- Я поняла. Сейчас мы чайку… Вадька, воды принеси.  И картоху.

Сын послушно пошел выполнять.

- Тушенку захвати! – Прозвучала команда вслед.

- Хорошо, мама. Сейчас. – Выходя, Вадим еще раз оглянулся на стройную Катю в стойке смирно с котом, и не смог сдержать улыбку.

- Садись, чего подскочила. Грейся. Замерзла, поди. Не простыть бы тебе. Вадька! – Гаркнула вдруг мать вдогонку сыну.

Катя, уж присев было на табуретку, вздрогнула и подскочила опять.

- Малину еще неси. - Прозвучала следующая команда.

Вадим вернулся скоро и поставил на стол картошку в миске и большую консервную банку без этикетки, а потом послушно пошел за малиной, опять взглянув из дверей на Катю, а Оксана Федоровна схватила еще одну миску с нижней полки, побольше, и вытащила из буфетного ящичка ножик.
 
-Я могу почистить!  - Немножко осмелела Катя. Она отлично умела чистить картошку, папа научил ее снимать тоненькую шкурку, быстро и чисто. Она и варить картошку умела.

Хозяйка разрешила. Катя взяла на колени миску, и ножик. Картошка была крупная, гладкая и чистая, можно было не мыть. Вадим поставил на припечке рядом с Катиным локотком кастрюлю с чистой водой, для картошки. От воды вкусно пахло свежим снегом, и вспомнилась вчерашняя метель. Катя подавила странный вздох. Она вдруг поймала себя на мысли, что ей очень хорошо здесь, в этой кухне, теплой и яркой, как гжельская игрушка. Она быстро снимала ножом прозрачные полоски картофельной кожуры, а сама разглядывала то, чего не видела вчера – полосатые половички явно ручной вязки, картину на стене с подсолнухами и синим небом, вышитую цветными нитками, яркую хозяйственную утварь на полочках.

- Это ваше, Катя? Вам нужны эти листки? – Светловолосый Вадим держал в руке Катину инструкцию. Катя обмерла… эти злосчастные листки так и лежали на столе, все это время! Но Вадим смотрел на нее, а не в бумагу, и она сказала, слыша свой голос глухо и звонко, издали. – Это лучше в печку! Пожалуйста!

Он спокойно кивнул, открыл дверцу, и смяв одной рукой листки, бросил их в уже распылавшийся жар.

Оксана Федоровна поощрительно и чуть удивленно улыбалась, глядя на светящиеся очистки Катиных картошек. Она внесла вытряхнутую на улице плюшевую скатерку, и, проходя мимо Кати, остановилась в легком удивлении. А Катя вдруг поняла, что не так. Отчего она так отвлеклась, что даже не заметила, как прибирают на столе, где лежит брошенная ею вчера под нос шефам инструкция. На картошках не было ни единого глазка! Шкурка была кремово-золотистая и ровненькая, немножко бархатная.

- Удивительная картошка! – Вырвалось у нее восхищенно.

- Это Золушка. – Спокойно ответил Вадим, глядя на нее. Он внес охапку дров, видимо, только что наколотых, от них в тепле кухни сразу запахло, вкусно, свежим деревом и снегом.

Катя не поняла и посмотрела на Оксану Федоровну. Та улыбалась. – Первый год едовая. Два года разводила, из семян. А вот эта - Императрица.

Катя глянула на окошко и ахнула. Цветок на подоконнике, что показался ей таким знакомым и в то же время необыкновенно экзотическим, был картофельным кустом! – Удивительно! Я не знала, что картошку можно выращивать из семян!

- Мне привезла подруга с сельхоз выставки, позапрошлой осенью. – Очень охотно рассказывали ей, с нотками гордости. - А в этом году уже не только сами, а и соседки будут сажать понемногу. А вот Императрица покапризнее оказалась, из пяти семечек всего одно у меня взошло. Я так боялась, что подмерзнет, пока мы доберемся.

Катя уже вымыла начищенную картошку и спросила, в какой кастрюльке поставить варить. И как раз ставила кастрюльку на плиту, когда вошел Вадим и был допрошен. 

- Вадька, что с ихней машиной?

- Сделал, мама. Там ничего сложного.

Мать строго кивнула. Дескать, я ничего другого и не ждала.

*

- Катенька, едем. Поторопитесь. - Андрей Палыч вошел в кухню с опаской и протянул к Кате руку, тоже немного неуверенно.  И открыл рот, чтобы сказать что-то еще.

Но его равнодушно уведомили.  - Девочка останется.

Андрей Палыч дернулся и открыл было рот, но только раздул ноздри, с опаской глядя на хозяйкины бедра в крупноцветковом фартуке и движениях сверху-вниз наискосок. Владелица дома и эксклюзивных бедер внимательно подметала пол между половичками веником, а котенок пытался на нем повиснуть.

- Пошел вон, пока не получил! – Гаркнула ведьма, заставив Катиного шефа вздрогнуть всем телом. Пару секунд на осознание, что угроза относится к игривому зверьку, а не к нему, Андрей Палыч все же потратил. А потом, уже с ноткой угрозы, обратился к Кате. – Катенька, вам лучше уехать сейчас, со мной. Доставлю вас домой, и завтра отдохнете. В понедельник у нас день… ответственный.

Катя понимала, чего так боится шеф. Но промолчала. Не думает же он, что она за воскресенье успеет присвоить себе Зималетто. Тем более, что у нее был на это целый месяц! Она открыла было рот, но сказать ничего не успела.  Оксана Федоровна уже шла на ее шефа с веником, и шеф непроизвольно попятился. Но хозяйка поставила веник в уголочек за дверью и повторила, как глуховатому, с расстановкой.

-Я сказала, у нас ваша Катя останется. Я через пару часов еду в город. Мы сами ее домой отвезем. Чего ждем, господа хорошие? На выход, пожалуйста. Дорога вам чистая, вперед.

В кухне так вкусно запахло отварной картошкой, что Катя сглотнула слюнку. Оксана Федоровна выдала распоряжения и не проверяла исполнение, видимо, не считала нужным. Она аккуратно выкладывала в кипящую кастрюльку мясо в прозрачном желе из баночки, а перед этим нарезала свежий хлеб на цветной досочке, и этот хлеб тоже вкусно пах. Кате стало немножко жалко явно голодных начальников, но она встряхнулась и прогнала эту жалость – через полчаса они уже будут в ресторане, в привычной среде. Вот и пусть имеют свой обед, хоть из пяти блюд с шампанским и бланманже на десерт.

Андрей Палыч, не подумав, попытался было возражать. Но на него посмотрели, и он предпочел возражения отставить. Он, в свою очередь, очень хмуро посмотрел из-под фингала на Катю, а потом в окно, где хозяйкин блондин уверенно кидал снег большой деревянной лопатой. Еще разок с тоской глянул на Катю, но та явно хотела остаться.
Она действительно хотела, и очень хотела есть.  И отчего-то была уверена, что так, как распорядилась Оксана Федоровна, будет лучше. Папе она позвонила еще полчаса назад, и пару слов от себя добавила опять же Оксана Федоровна, строго и уверенно. Представилась, сказала, чтоб не волновались, у нее самой дети и внуки, и она отлично знает, каково это – взрослая дочь. Что все хорошо, сейчас они пообедают и через два с половиной часа ребенок будет дома. И папа отчего-то успокоился, совершенно.

*

Рома ждал на крыльце, переминаясь с ноги на ногу. Но Палыч вышел один, без Пушкаревой. И на удивленный взгляд ответил -  поехали, мол. Очень хмуро, даже слегка затравленно. Ситуация, так неожиданно сорвавшаяся вчера с шаткого равновесия в непредсказуемую перспективу, продолжала уходить из-под контроля, размах маятника все увеличивался, и было неприятно.

Неприятно – какая ерунда. Андрею Палычу не было неприятно, ему было однозначно хреново. В груди росла непонятная, щемящая тоска, хотя, казалось, должна была гореть тихая злость на эту, такую скрытную, слишком шуструю... Катя, она все знала, бедная девочка. Столько времени знала. И так спокойно, с достоинством бросила перед ними сложенные вчетверо листочки. Не желаю больше играть в эти игры…  и я вас не боюсь. Он не смог пойти за ней, попытаться поговорить… в ступор впал от ее звонкого, колючего, как льдинками в лицо бросила – не завидую тому, кто посмеет... Вчера. А потом еще веселей, не сдержались с Ромкой. Оба, как идиоты, орали друг на друга, пытаясь выяснить, кто же виноват больше. Но поскольку оба были железно уверены, что виноваты меньше…

Палыч, забирай ее! Хватай за руку и тащи, сажаем в машину и увозим, и все! Нельзя ее сейчас оставлять одну, мало ли что она от обиды придумает – хотел сказать Рома, но посмотрел туда, куда смотрит друг… на ведьминого сынка, в пять минут устранившего им неисправность.  И инструмент у него тут весь, механик, блин… а сейчас автомеханик, не обращая на них внимания, не останавливаясь, кидал снег, играючи так. Они вдвоем за полчаса расчистили только, чтобы выехать.

Сыночек был не хилого роста, а разворотом плеч, пожалуй, пошире самого Андрея Палыча.  Даже если и не в папашу, то с такой мамой ясно, что отметить кулаком прицельно тут не сочтут за труд. И хотя смотрел дружелюбно, ясно было, что так же мирно и отправит, куда надо.

- Спокойно, Андрюха. Едем, а Пушкаревой вечером позвонишь. Нет, ты поедешь к ней, домой.

Но Андрей все глядел с хмурой тоской на светловолосого парня, бросавшего снег.






Тема:
У меня плохие предчувствия.

Вариация: Больше позитива. Скоро будет про экологию, как ты хотела.






На дороге было весело! Слепило солнце и снег по обе стороны дороги, и слегка подтаивало, а сама дорога была то снежной, то черной и глянцевой. И весело было Кате. Она уже совсем свободно разговаривала с Оксаной Федоровной, сидя с ней рядом на заднем сиденье джипа. Они оживленно болтали, Катя рассказывала о работе в Доме Моды, а Оксана Федоровна сказала, что так и поняла, что Катя связана с миром искусства, по ее внешности. Очень необычная, очки с такой оправой, наверное, модные очень? Сама-то Оксана Федоровна в моде не разбирается, работала до пенсии заведующей детским садом, всю жизнь халат и простая одежда, предпочтительно хлопок. А Катя удивительно выглядит, и длинная юбка на девушке необыкновенно хороша. Хорошая мода у них там, видимо, в их Зималетто.

Вадим не торопился, вел машину со средней скоростью. Почти вся дорога была уже расчищена, огромные снежные валы по обочинам сверкали белым и грязным, и еще этот снег встречался в кузовах огромных грузовиков, по-видимому, уезжал в другие места. Несколько раз они останавливались и ждали, пока скопление машин впереди тихо не разъедется. Дорожная милиция тоже была, машины с полосками ГИБДД и синими мигалками встречались им уже дважды.

Третья машина с мигалкой встретилась им за ближайшим поворотом… Катя ахнула! Андрей Палыч в распахнутом пальто махал руками и что-то резко говорил гаишнику с сердитым лицом, а Малиновский скромно переминался в сторонке. Вадим вопросительно глянул на мать в зеркальце, но Оксана Федоровна повелительно махнула рукой – проезжай! И правда, чем они могли бы помочь? Да и зачем, обычное происшествие.
Они просто заплатят. Ничего страшного… подумала Катя. И на удивление быстро забыла о мелькнувшем дорожном инциденте.

*

День, начавшийся для Кати с хорошего стресса, такой огромный и яркий день, утомивший ее чрезвычайно, благополучно и тепло заканчивался в привычном уюте ее комнаты. Катя так устала в результате этого длиннющего дня, что не смогла даже почитать перед сном. Обычно она в таких случаях все равно брала в руки книжку, подержаться, без этого ей чего-то недоставало. А сегодня просто лежала, расслабленно вытянув руки вдоль тела, а перед глазами были солнечные лучики, играющие на тающем снегу и в просверках черного асфальта, игрушечная кухня Оксаны Федоровны, и светлый затылок Вадима, на который ей все время хотелось смотреть. Просто необычно, его мама такая темноволосая, и правда немного похожая на цыганку. Папа тоже так сказал. Папа ждал во дворе, радостно вытаптывая последний снег февраля, и, конечно, затащил их всех домой, на пироги. Но Оксана Федоровна и не сопротивлялась, пошла охотно и с удовольствием знакомилась с Катиной мамой. А этот Вадим, он с первой минуты отнесся к Кате, как… к школьнице, наверно… она вдруг поняла, на что это было похоже. Ну точно не как к девушке! Неужели она настолько смешно выглядела там, у них дома? Ой, ну конечно! Выскочила растрепанная, в помятой юбке, в одних колготках и с котенком, ужас. Ну конечно, туфель у нее с собой все равно не было, так что предпоследнее замечание она с себя снимает. И опять – вспомнила его удивление, когда она сказала, что уже целый год работает после университета… Он старше ее всего на два года, а разговаривал и обращался с ней так, будто она маленькая школьница, причем ужасно робкая… и вовсе она не такая!

Катя уже начала было уплывать в тихий сон, как вздрогнула вдруг, воспоминанием и четкой мыслью – не спи, вспомни сначала, как это было… вспомни, это важно… и картинка перед ее сонным взором сменилась - на снежный калейдоскоп вчерашнего вечера, цветной, искрящийся, искрами голубыми, как летнее небо, и алыми, и синими, как лед в глубине… она же никогда не видела льда на речке, почему она так подумала про синий лед?

Искры там, в метельном калейдоскопе, были разноцветные, и она не сразу поняла, что это от слез. Красота зимней ночи захватила так, что больно стало внутри, наверное, в сердце. А может, и в голодном желудке. Когда Катя была маленькая, она однажды напугала маму, очень серьезно сказав, что у нее болит сердце. Но прибежал папа и быстро выяснил, где болит у дочки сердце. Как выяснилось, маленькая Катя в тот день слегка объелась виноградом. Она вспомнила этот смешной и милый эпизод из детства, стоя в кружащейся вокруг нее метели, но плакать не перестала, только подняла голову вверх, поближе к метели. И та увидела Катино движение к ней, и обрадованно понеслась навстречу…

Кто из них летел быстрее, она или ветер со снегом, Катя уже не понимала. Вверху было огромное пространство, несоизмеримое с маленькой Катей и ее горестями, вокруг была симфония простора и чистоты, а она была всего лишь крошечной песчинкой.  И удивленно понимающей, что в этой красоте и музыке сфер, которую ей дали послушать, не быть очень счастливой песчинкой невозможно, нельзя. Очень-очень счастливой, вне зависимости от того, кто, когда и как тебя обидел.
Это было неожиданно и так чудесно…

Она всего лишь вышла подышать воздухом. Не было ей ни душно, ни жарко, нет, она просто хотела выйти оттуда. Ее боссы были заняты собой, своим коньяком и разговорами, и не обращали на нее ни малейшего внимания, как обычно.

Она хотела уйти куда-нибудь, где можно не видеть его, невыносимо было его видеть, такого спокойного, уверенного и пренебрежительного… он сказал ей днем – не желаете, Катенька? Воля ваша, я не настаиваю. И отвернулся. Она отказалась поехать с ним в обед. Она отказала Андрею… в чем? в такой мелочи, во встрече на пол-часика, в очередном номере с зашторенным окном, после взгляда у стойки, где не спросят ее паспорт после проверки паспорта шефа с купюрной закладкой, где она опустит глаза, чтобы не видеть взглядов и пойдет, не поднимая глаз от ступенек. Пойдет позорной лестницей наверх, в очередной свой ад с ванной, ванной до и ванной после, с пахнущим кондиционером для белья махровым казенным халатом, дорогим кондиционером, о да… мамочка никогда не полощет белье с этой химией… а потом, что потом… как обычно. Он будет ждать ее в постели, нетерпеливо откинет для нее одеяло, скорее, Катя, у нас мало времени. Время состоит из секунд – вяло подумает она, чтобы не думать другое. Удары ее секунд. Время презирает ее, Катю, время пошло. Пощечины секунд - жадность его быстрых поцелуев и мощь его тела, ее покорно разведенные ноги и безучастная уверенность в том, что она распинает себя сама. Он ни при чем. Тем более, что он - все успеет, он прекрасно организован и обладает этим чувством, времени и бьющих секунд. Андрей, он такой уверенный и сильный, он привык руководить. Он все успеет, и уже через час будет довольно улыбаться Воропаевой, вместе с ней выдавать Кате новые указания, бархатные переливы его смеха Катя услышит, пробегая мимо мастерской… 

Она стояла во дворике чужого дома, куда незаконно вломились ее боссы, со смешками и пошловатыми шутками об избушках на курьих ножках. Хозяева так и не приехали, наверное, не могут добраться, ведь дорогу замело. Катя стояла, дышала носом, и смотрела, как летят к ней, не видя ее, белые птицы. Какое странное чувство, как будто она никогда больше не сможет заплакать. И засмеяться тоже не сможет… это была последняя мысль, а потом метель увидела Катю. 

Взгляд без зрачков, смех без веселья, странный, не принадлежащий ей смешок сквозь зубы и первый озноб. Снег больше не таял на ее губах. Она стояла там без шапки, вся в снегу, и с тоской думала, что папа бы шлепнул за такое по заднице и загнал в тепло, а потом заставил выпить молока с медом. Катя так четко увидела их лица, мамино и папино. Переживают сейчас, наверное. Внечувственное восприятие, если оно и вправду существует, вдали от Зималетто явно обострилось. Наверное, все дело в экологии, вот стоило хорошенько подышать чистым воздухом, и в голове прояснилось, сразу!

Как же мало было ей нужно, всего лишь попасть из грязи – в белый свет белой метели. Она всего лишь стояла под метельным небом, в тишине, воздухе и снеге. И ничего не ждала, и ни во что не верила. Она отказалась – от всего, прошлого и будущего… и не осознала этот переход…
Когда, через какое время она вздрогнула от боли в груди, вдохнув слишком глубоко и длинно, а потом… что случилось - потом? Ее затрясло. Резко и без предупреждения! Затрясло в воющем ветре резким резонансом судороги, зародившейся внутри дрожью ужаса, гадливостью, как будто все тело ее было покрыто липкими присосками, неживыми, но голодными алчными щупальцами, а она поняла это только сейчас, а раньше не понимала!  И эти присоски, им не нравилось здесь, в метели, очень не нравилось, и поэтому они…  они с болезненным мерзким щелканьем, с несытым сожалением, нехотя начали отставать, чтобы уползти. Они отрывались от ее кожи, и была боль, как будто вытаскиваешь занозу или стряхиваешь укусившего тебя овода, только боль эта была сильнее… а почему она не испугалась тогда, даже не дрогнула, ведь от такого можно сойти с ума? Она была занята, она слушала. Ей пела метель. Метель не жалела ее, и ни в чем не обвиняла, она была сама собой, и Катя подумала, что тоже будет теперь такой. Будет только собой. 

Она стояла так долго-долго, и совсем потеряла чувство времени. Она слушала песню метели и хотела ее слушать еще и еще, всегда.

А потом она поняла, что изрядно продрогла, и пошла в дом.

Она вошла в кухню, и остановилась на пороге, привыкая к сумраку. На улице был белый снег в яркой черноте неба, а здесь, наоборот, очень мрачно, но не из-за отсутствия света. Из печки потрескивало, в щелочку дверцы светилось алым. На столе горела свеча, бликами и яркими пятнами светились стаканы, коньячная бутылка и еще, кажется… точно, там у них баночка с чем-то вроде варенья, или повидла. Катя вдруг поняла, насколько она голодна. Просто до тошноты хочется есть, хоть бы сухарик… или лучше чаю, горячего, с этим вареньем!

Ее не замечали, оживленно дискутируя об эклектике, линии селебрити и еще о каких-то гайд-лайн, которые Фонтана передрала у Габбаны, а Милко встал в обычную позу прачки над корытом и орет, что уж он-то не репликатор и не собирается. Она не удивилась, к роли невидимки она привыкла давно. Не так и плохо, когда тебя не замечают. Когда ее видели и пристально разглядывали, поднимая брови - вот это чаще бывало не очень-то приятно.
Катя повесила на вешалку свое пальто, еще раз отряхнув его, и аккуратно расправила рукава и воротник, чтобы утром пальто было сухое. Простыть ей вовсе не хочется. Так, надо подумать, как организовать чаю…

Привыкнув, Катя уже хорошо видела, и быстро нашла и большой эмалированный чайник с широким донышком, и воду в ведре под крышкой. Потом пошла смотреть, что на полочках, но там не было даже сушек. Только в буфете, внизу, нашлись баночки с кошачьим кормом. Серый котенок, следивший за ней давно, подбежал и настойчиво замяукал, и Катя открыла ему одну баночку. Кот харчился, а Катя ему очень завидовала. И думала уже почти всерьез, а не попробовать ли тоже? Фу, нет, конечно.

Она поднялась с пола, где сидела с котенком у печки, наблюдая за его розовым язычком и восторгом. И не успела сделать шага, как ее опять охватило, обняло странное… она замерла, боясь, что, если двинется сейчас, странное исчезнет, растает, как снег на губах там, в метели. Но оно, это непонятное… не уходило.
Ее непонятное чувство, оно хлынуло и затопило, свежестью до дрожи, сладкой, как мятное драже в детстве. Или аскорбинка, с сахаром, которую покупала ей мама. Катя даже замерла на секундочку, с баночкой чая в руке и крышечкой в другой… неясное, но прекрасное ощущение, прекрасное до слез… 
Она вдруг осознала, что вся кожа ее очень чистая и свежая, как после бани и парилки, куда мама загоняла ее насильно, а там била веником и смеялась… а потом говорила, плеская на открывшую рот от жары и пряного березового духа Катю сразу ведерко чудесной прохладной воды – с гуся вода, с Катеньки худоба…

Ощущение чистоты было и внутри нее. Как будто она не только омылась, а еще и долго пила чистейшую воду, родниковую, потому что очень хотела пить. Опустив в нее лицо, пила мелкими глоточками, выныривала, смеясь и вдыхая, и вновь окунала лицо и глотала эту чистую, светлую, снежную… Катя вдруг радостно поняла, что ей нужно сделать – именно сейчас. Она уверена была, это – то, что нужно! Она ведь давно этого хочет, и это самое правильное, чистое и уверенное желание. И верное решение для надоевшей уже задачки, нагноившейся занозой мучившей ее столько времени. Так просто! И эта чистота останется с ней, в ней, а все горькое и мутное потеряет силу и власть над ней, навсегда. Ни одно щупальце с присоской не сможет даже подползти к ней, а не то что присосаться снова. Никогда больше, никогда!   Радость поднималась внутри нее волной. Мрак отступал… Можно было сделать это и потом, и в любой момент, не это было важно! Просто – зачем ждать?

И она не стала ничего ждать. Но сначала сполоснула кипятком заварной чайничек с большим цветком подсолнуха на боку, и засыпала ровно четыре чайных ложечки пахучих черных чайных лепестков из баночки. Чай был крупнолистовой, а по запаху цейлонский. Чайник уже пел на плите. Все приготовив для чая и достав себе большую чашку с полочки, Катя достала из своей сумочки инструкцию, и, подойдя сбоку от Андрея Палыча, легонько бросила перед ним листки.

- Вот. Я давно знаю, и не хочу больше играть в эти игры.

Андрей Палыч недоверчиво протянул руку, взял листки за краешек, встряхнул, чтобы развернулись… другой рукой он сжимал стакан.

Катя попросила Малиновского подвинуться и села пить чай, держа большую чашку все еще озябшими пальцами, двумя руками. Варенье оказалось малиновое, как для смеху. И она немножко посмеялась про себя – чай с малиной очень кстати! Согревающий и снотворный, так мама говорит.

Они молчали, как истуканы, потом одновременно заговорили, по очереди и вместе. Они говорили много, но в основном повторялись. Было не очень интересно, Катя и предполагала, что все объяснения будут в этом роде. Алкоголь, шутка, розыгрыш, несерьезная нелепица, просто забыть. Все эти фальшивые реминисценции были ей скучны, и она очень устала сегодня. Катя допила чай, взяла свое пальто и котенка и пошла спать. Она уже придумала, как ей лечь, и все разведала – она переночует в комнатке прямо напротив лестницы на второй этаж. Там будет холодно, конечно, но четыре одеяла и толстая перина вполне спасут положение.

А утром было солнце, и вкуснющая картошка по имени Золушка, и поездка под небом, вдруг сменившим белые вихри на прозрачную голубизну и слепящие лучи, да еще и папа не ругался, что было не так уж удивительно. Папу пирогами не корми, а дай обсудить с молодежью преимущества срочной службы в разных родах войск.

До чего же длинный и светлый был этот день…
Все это Катя повспоминала еще разок, лежа в своей постели, разложила по полочкам и отправила в архив, аккуратно и деловито. И не забыла похвалить себя за разумное поведение, всего с одним маленьким смешочком. Конечно, завтра она еще не раз все проанализирует, а в понедельник начнется такое! Но ей было хорошо и не страшно, наверное, потому, что она так долго дышала свежим воздухом. У них район чистый, и машин во дворе немного, но все же воздух далеко не такой хрустальный, как в той метели, что вчера вечером промывала Кате мозги. Спасибо тебе, метель… Катя часто смеялась над собой, порой обидно и презирая до слез, но сегодня - вовсе не обижалась на себя и смех. Только не сегодня…

*

- Катенька, ты уже спишь?

Любимый Катей мамин вопрос…  почти, мамочка.
Мама присела к Кате на постель, от мамы пахло детским мылом. Умываться детским мылом, для лица – детский крем, а от детских шишек, синяков да царапин лучшее средство – холодная вода с хозяйственным мылом. Об этом сегодня за чаем горячо соглашались очень понравившиеся друг дружке мама и Оксана Федоровна. А папа был такой довольный знакомством, что лег спать пораньше. Даже к Кате не зашел.

Катя из последних сил рассказывала то, что еще не успела - про цветущую картошку на окне, запах свежего белья от метели, вышитые подсолнухи на стене и отличную поездку на внедорожнике, то, что надо - для любой дороги! И про то, что скоро весна. А завтра воскресенье, и можно поспать подольше…
Уже засыпая, вспомнила.

- Ой, мамочка… а то забуду… знаешь, у них там в кухне был топчан, такой широкий, низенький, и накрыт лоскутным одеялом! Так уютно… я подумала, что мы тоже можем сделать такое, у тебя целый пакет красивых лоскутков…  там в горошек, мама, были и цветочками…

*

Воскресенье было солнечное и необычное, и пролетело как один миг. Были пирожки с картошкой, капустой, и печенкой с рисом – традиция зимы, когда нужно есть побольше. Так говорит папа, про жирок, который нужен от мороза, и щиплет Катю за бочок. Она похудела за последний месяц, но такой она нравится себе больше. Глаза стали еще больше и губы четче на фоне выступивших скул, а талия уже в руках умещается. Хотя об этом теперь будет знать только сама Катя, ведь ее одежда никому не даст шансов рассматривать ее фигуру. Сегодня она закрылась в ванной и опять долго смотрела в зеркало, чуть отойдя, смотрела одним глазом, через стеклышко очков. Не так уж она и ужасна… может, папа не так уж и не прав, когда орет пьяный про свою красавицу дочь. Это загнанное выражение, что убивало ее при случайном попадании взглядом в случайные зеркала, его уже нет. Наверное, метель сорвала и унесла с собой. Посмеялась над Катей метель…

В два часа неожиданно приехал Вадим. Он заехал на минуту, только передать пакет с картошкой, мать велела. Но само собой, отпущен не был. Тем более, что уезжает через два дня.

- Дальнобойщик… - Вздыхала мама. Ах, как мать боится, наверное, младшенький ведь.

– Вот вечно ты, Ленка, тоску нагоняешь. Ну дальнобойщик, и что?  Нормальная работа. Мужская.

Затем Катю развлекали грубыми шуточками и анекдотами. Золушка лежала на столе, в количестве пятнадцати штук, хотя Катя прекрасно помнит, что речь шла о десяточке. Бархатная, гладенькая, золотистая… мама уже страстно планирует дачные посадки, воодушевленная свежим знакомством и информацией. На шести сотках, к счастью, не разгонишься. Папа тоже был непонятно сияющий, хотя пива сегодня ему и не позволили, в порядке штрафа. Мама у Кати мягкая и тихая, но может и строгость проявить. Что-что, у дальнобойщиков в каждом городе по ребенку? Фу, папа.

Папа наконец успокоился и даже необычно устыдился -   а ты как думала. Парень симпатяга. Ну все, все, Катюшка, не дуйся. Ну глупо пошутил, ну прости уж.

Катя на папу не обижалась, но вид сделала, и ушла к себе, читать.  И чай с собой взяла, чтобы папе еще стыдней стало. И сидела, не включая света, в особенном уюте вечера выходного дня, которые раньше так любила… за то, что уже вечер и утром на работу. Сидела и смотрела в окно, отдернув шторку. А была ли она, метель? Так тихо за окном…

А этот Вадим, он вернется только через три недели. И он заедет к ним, еще раз. Он так сказал.

Зачем она думает об этом? Ей что, подумать больше не о чем?












Тема:
Нет, ну ты и стерва… нет, ну я давно знаю, что ты стерва, но чтоб настолько! Ты озабоченная, с нездоровым уклоном в банальный БДСМ, циничная стерва. Мою Катеньку опять чужому мужику подкладывать, ах ты ж…
Ща обосновывать будешь, да, гадина? Будешь мне врать, что у моей Катюшеньки только девичий стресс с Андрюшей был? Сначала мечты, а потом комплекс неполноценности наружу вылез?
Она так его уважала, что не могла расслабить влагалище, бедная крошка! То, что она посчитала за оргазмическое, были рефлекторные мускульные реакции, да? Пощекотал мой Андрюша мою Катеньку…

Вариация: Ну, запричитала. А не так, что ли? Да если б твой Андрюша пощекотал как следует, она б эту инструкцию бегом ему в постель притащила, вместе посмеяться! А не алгоритмизировала бы тридцать суток – противно не противно… любит не любит…  тут, дорогая моя – без вариантов! Или хороший секс, или хороший стресс.  И успокойся уже ты, хорош стенать.

Тема: Нет, ну это беспредел предельный …. Послушай, ну отдай Катеньку опять Ромочке, что ли… хоть ближе к теме Z будет... Тяжко, конечно… но только не чужому!!! Не чужому…

Вариация:
Поздно. Померла так померла. Ромочка тут без изнанки у меня нарисованный, индюк тупой самовлюбленный. Ни бабник честный, ни Донька Жуан. Токмо свое удовольствие, а на женщину начхать.

Тема: А ты перерисуй! Он изменится пускай! Научится! Он в Катеньку влюбится и сей момент поймет, про глубину и нежный ритм, ведь сложного ничего!!

Вариация: Не-а.

Тема: Сашеньке Воропаеву! Он увидел Катю с…  румянцем на щеках, и попался, как сопляк! Он умный, поговорить с ним Катя сможет и про искусство, и про театр! И про мировую экономику! Интересно ей будет, девочке моей, а потом будет у них свадьба!

Вариация: Не-а. Не заискивай так. Имей достоинство.

Тема: Слушай, я только насчет Ромочки опять… ну в образ же вложили больше, чем индюка нарциссического…  вложили этакий гамлетизм печоринский – Ромочка же всегда думает сначала – быть с этой или не быть, а быть сразу со следующей…  он такой романтический, с таким, как Ромочка, в постели и помечтать приятно! О ком угодно!!

Вариация: Чихала я, что кому куда вложили. Сама вложу кому угодно.
Все, успокойся. А чтоб ты успокоилась – давай, Катя будет счастлива в женской и семейной жизни, но до конца этой жизни будет испытывать к Андрюше из Зималетто очень нежные чувства. Как к своему первому ребеночку, которого случайно недоносила, увлекшись прыжками с парашютом, и вырос он у нее хиленький и не сильно умненький, но вполне любименький.
Э, ты чего, тема? Щас я тебе водички…













- Катенька, вы так мне улыбаетесь, что я боюсь. Вместо того, чтобы подкрасться сзади и ударить табуреткой по голове, вы мне улыбаетесь?

Катя только при этих словах поняла, что и правда уставилась на Малиновского в упор, а губы ее разъехались так, что носу стало щекотно. Наверно, вся брекет-система наружу! И заулыбалась еще шире. Они шли навстречу по узкому коридорчику, где обожали прятаться ленивые курильщики, предпочитающие втихушку подымить за пластиковым деревцем, чем спускаться вниз, в курилку.

- А с чего вы решили, что я на вас злюсь? Да наоборот! Да и табуретка в нужный момент все никак не попадается!

Он ей нравился всегда, она и сейчас с удовольствием смотрела на его преувеличенно серьезную мину и неуловимые движения талантливого комика, и весело становилось от одного зрелища этого сочетания – вот уж где эклектика, куда там дизайнерам! Смесь невинного ехидства в уголках губ и слишком много подмечающего взгляда. Смех вокруг него кружился флером и был не всегда веселым. Это она увидела давно, почти сразу после знакомства с новой работой и сотрудниками. Слишком много насмешек приходилось выносить ей самой, чтобы не видеть уязвимости других, как бы ни прятали они ее, все равно, под строгостью ли, или буффонадой.

Она отвечала ему задорно и не стесняясь. А чего теперь стесняться? И, кроме всего прочего, она взрослая девушка. Отвечала искренне и с удовольствием, радуясь тому, что можно быть абсолютно искренней – хотя бы в мелочах. Просто глоток воздуха, пусть и не очень свежего, зато и не отравленного слюнявой ложью, собственным трусливым враньем. Она не захочет больше этого вонючего яду, по гроб жизни не захочет.

- Мои аплодисменты сценарию и подготовке. У вас, Роман Дмитрич, большой талант! Все было изумительно, мне очень-очень понравилось.

Она даже приостановилась, сунув папку с отчетами под мышку, и действительно хлопнула ему в ладоши – четыре раза. И побежала к себе, раскладывать скопированные фальшивки в яркие обложки. Она сама забежала в бухгалтерию, где в углу хранили канцелярию в больших коробках, и выбрала солнечно-желтые пластиковые скоросшиватели с прозрачной лицевой обложкой, удобные и легкие, к послезавтрашнему совету.

- Катя, подождите, можно один вопрос…

Она не стала слушать – некогда! Еще раз признательно кивнула циркачу, секундочку полюбовалась слегка растерянной улыбкой, и тут же забыла о нем. Ей было о чем подумать.

О серьезном разговоре с расстановкой всех точек над буквами они договорились с Андреем на послерабочее время, спокойно договорились еще утром.

*

- Да ладно, вежливая-спокойная. Как она теперь общается, а?

Рома был трагичен и серьезен. Необычно задумчив, если не сказать, обескуражен. Это было ненормально и совсем не шло ему, с этим задумчивым выражением он выглядел скорее деревенским дурачком, чем умным шутом.

- Откуда я знаю, как она с тобой общается.

- Как с одноклеточным и плесенью, Палыч. Вспомнила, что она хорошая и очень умная девочка, а такие девочки не должны водиться с одноклеточными организмами.

Палыч упорно держал на лице выражение – у меня все под контролем. Вот же врет и не краснеет… И Рома поднажал.

- А я кое-что видел сейчас, внизу. Вернее, кое-кто мне встретился. Не догадываешься?

Андрей Палыч по-прежнему подавал признаки жизни, но никак не интереса.

-  Блондинчик той ведьмы, что под Подольским, Андрей.  Не делай вид, что ты не понял.

Жданов резко вскинул голову и молча уставился в Рому глазами больного скоротечной чахоткой. Ну вот, а то – под контролем у него, надо же. Контролер.

-  Уже заезжал к ней сегодня. Быстренько так подружились, однако. И ты так это оставишь, Андрюха?

0

11

*

Он поразил ее до глубины души. Первыми же словами, первым движением к ней – всего лишь с секундной заминкой – Катя, едем? Мы поговорим наедине, мы все обсудим. Я объясню, Катя, я весь день думал, и всю ночь. Я думал с той самой минуты, как ты…  Ты должна меня простить!

- Может, сначала о деле?

- О каком деле, Катя? Едем, скорее. Я не видел тебя три дня, Катя!

Не видел. Как верно он это сказал. Был вечер рабочего дня понедельника, и маска ее руководителя и президента валялась под президентским столом, а глаза были туманны и хотели, но не странного. Всего лишь обычного -  ее исполнительного секретарского тела, неожиданно, но так славно пришедшегося ему по вкусу.
Но ведь смешно же, как он не понимает, что невозможно больше делать это – ей! Нет, он не понимает. Это она глупо надеялась, ее очередная наивная глупость, мечты девочки, читавшей со слезами, под одеялом – роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет… любимые книги, вы предали меня, вы обманули. Не было ни Джульетты, ни Ромео, и не могло быть, были только расчетливые Парисы, и купцы, венецианские и не очень.

Какой он все же странный. Как может он не понимать такой простой вещи? Не полезет же она в грязь своей новой чистой кожей. Ее кожа чистая. И шрамы – они потихоньку стягиваются, подчиняясь законам плоти, которая, как известно, заплывчива. Она не знает, останутся ли следы, наверное, да. Она ведь не жалела, она резала глубоко, наотмашь. Те раны и ранки, что она наносила себе сама этой постельной вивисекцией, этими опытами, экспериментально выясняя необходимую ей правду. Не резать было нельзя, у нее был лишь один возможный объект для опытов, одна подопытная мышка - она сама.  Что было под рукой и доступно, тем и пользовалась.

- Катя? Ты… не хочешь?

Мечтаю, Андрей Палыч.

Она просто мечтает оказаться распятой в следующей казенной постели. Дать себя распластать гибкой бабочкой, послушной куклой, обтянутой гладкой кожей.  В очередной кровати с чужими запахами, от которых ее тошнит, даже если она и не чувствует их, запахов. Изгибаться еще и еще, обученною, в нужном ритме, и в одной надежде. В трусливом отрицании правды, неверии в очевидное и мучительной надежде вот сейчас, вот -  распознать его, увидеть этот отблеск, пусть не любви… ее не было и не могло быть, любви, но хотя бы капельку нежности, хотя бы интереса - к ней, Кате. К ней самой…



- Я понял правильно, Катя? Ты вообразила, что в этой глупости… в инструкции этой… есть какая-то реальная подоплека, хоть что-то, кроме дурного трепа? Что я… что ты во мне вызываешь что-то вроде отвращения, что-ли? Смешно же так думать, Катя…

Посмотрела непонимающими глазами - а разве я могу в этом сомневаться? Нисколько.

-А я и не успела засомневаться, так вышло, что и подумать об этом не успела. О вашем физическом отвращении и говорить не приходится… 

Он смотрел, уже начиная понимать, что все далеко не так просто, как он себе воображал, наивный. Усмешка ее дрожащих губ полоснула как бритвой. Она еще и усмехаться может, вот так вот… и горькая влага ее глаз, оставшаяся непролитой, заставила сглотнуть, как будто эту горечь он мог забрать у нее, выпить сам, вместо нее… иллюзия. Он мог только говорить, уже зная, что она ничего сейчас не поймет и не услышит. И слушать – то, что кричит ее боль. Контроля ситуации, Андрей Палыч, тут и рядом не стояло. Спокойно. Надо говорить, хоть что-нибудь.

- Катя, но мы же встречались целый месяц, почти каждый день, Катя…

- День. Ты правильно сказал - только в день. Я дневная девушка. Не красавица, конечно…

Он молчал. Надо молчать, пусть она говорит. Пусть выговорится.

-Знаешь, я очень устала за этот - целый месяц. Слишком высокая нагрузка, я устала и рада, что все закончилось.  Ну как же …  кроме выполнения моих обязанностей и дневных встреч по вашему расписанию, мне еще необходимо было быть бдительной и успевать прикрывать уши, чтобы не слышать ваши разговоры. Вы ведь не для меня их говорите.


Он бледнел все больше, но не прекращал это самоистязание. Ах, сколько терпения. Ну ладно, и отлично, что не нужно вас жалеть, Андрей Палыч. Так лучше и проще. 

- Огромный срок, целый месяц, да… - Она еще раз искренне удивилась. - Я и не подумала об этом. Вам лучше знать, почему вы это делали. Я смогла только провести аналогию - и вывод один, простой и логичный. Это был контроль и обеспечение лояльности с моей стороны. При полном отсутствии физического отвращения вполне понятно, что ты не был против подобной оптимизации. Понимаю тебя. Кадровый менеджмент наиболее сложен. 

- Зачем ты это делаешь, Катя. И что ты сейчас делаешь? Я не узнаю тебя, ты не можешь быть такой… настолько…

-Такой расчетливой циничной стервой? Настолько низкой, распущенной особой, да? Думай, что хочешь. 

- Я тебе не верю. Это обида, ты мстишь мне, да? Катя?

- За что мстить-то? Вы делали то, что я вам позволяла. Я сама шла с вами, вы меня не заставляли и насильно не тащили. Почему да отчего я все это делала – вас это уже не должно касаться.

Зачем она ему выкает, что за дурацкий напыщенный тон взяла, это же просто глупо. Наедине они говорят друг другу ты, у них ведь в разгаре служебный романчик, они любовники. Слащавое словечко из ряда – поцелуйчики, страстишки, винишко… она будет говорить ему ты, ведь они сейчас наедине…

- Андрей, давай о деле. Что мы будем теперь делать с Никамодой и этим закладом? Я поняла, что теперь ты мне не доверяешь. Я думала, что все не настолько плохо. Надеялась, но… теперь убеждаюсь, что и в этом была неправа. Цена доверия была…


Он прервал ее. Выкрикнул ей в лицо, сдавленным шепотом. 

- Это я думал, что не цена, а любовь. А ты… ты вообразила, что это…

- Контрафакт.

- Зачем ты так, Катя.

- Но разве это не так…

- Я люблю тебя, правда люблю. Я сделаю все, чтобы ты поверила мне.

Он не выдержал, все-таки не выдержал. Она довела его, эта дурочка, не понимающая простых вещей – ведь он о ней заботится, когда скрывает, прячет их отношения от всех, ведь если узнают, то пострадает не только он, она тоже… она не понимала, явно не соображала. А он понял, что уже стоит перед ней на коленях, стиснув ее бедра, тиская, сжимая, крича шепотом… а она вся сжалась и отталкивала его руки, пыталась разжать их замок на своей спине, выкручивалась, отстранялась…

- Андрей! – легкий стук каблучков и звонкий голос. - Андрюша! Ты здесь?

Нет, меня здесь нет – только и остается, что идиотничать про себя. Все, финал. Это Кира, а ведь обещала ждать его дома. Это конец. Только не сейчас… он быстро встал с колен. Идиот. Разыграл здесь идиотский акт идиотского спектакля с коленопреклонением, тисканьем возлюбленной выше и ниже талии и прочий набор идиота.
Вот, так старался, а возлюбленная даже не прониклась, и явно не желает. Спокойно поправляет юбочку.

- Иди, Андрей. Я за целый месяц не сделала ничего, чтобы разорить или присвоить твою компанию. Не думаешь же ты, что я откладывала это на последний день, чтобы подольше понаслаждаться нашими дневными встречами. Или ты и это сейчас подумал?

- Какая же ты дурочка, Катя. Какой ты еще ребенок… я не представлял себе, просто в голову не приходило, что ты…

- Андре-е-ей!

Слишком близко. Он нервничает, и она это видит.

- Иди. Ты ведь не хочешь проблем еще и с Воропаевыми? Перед советом.

- И ты так и откажешься от меня…

- Ты хочешь сказать - без претензий…

Он уже не знал, что говорить в ответ, и есть ли хоть малейший смысл в словах, любых словах. Этот комок колючей проволоки не мог быть его Катенькой, этого яда не могло быть – в ней. Откуда, из какого страшного источника, как смогла она накопить столько яда и горечи, и не умереть отравленная, сама…  она спокойно смотрела на него и была сейчас не красива, нет. Она была прекрасна… он хотел посмеяться, сыронизировать – фурия, богиня мести… маленькая милая девочка, решившая простую задачку в высшей степени нетривиально. Его девочка, умница, она посчитала на калькуляторе, сжав губки от усердия, и сообщает ему ответ – а я теперь фурия. Хотел, очень хотел посмеяться, раздираемый дикой несообразностью ситуации, ледяной стенкой, разделившей их. Но не смог. А умница подумала еще и добила.

- А почему я должна их иметь, претензии? Вы ведь даже не первый мужчина в моей жизни.

Перекинула свое пальтишко через руку, спокойно взяла сумочку, озвучивая свой решающий аргумент. И вышла из кабинета, первая. Он стоял и слушал, как они с Кирой вежливо желают друг дружке приятного вечера.

*

Кира, ты немного помешала. Такая уж роль твоя в его жизни, мешать. Он не дослушал то, что обязан был выслушать, а потом вытирать слезы, губами. Утешать, уговаривать, убеждать, и, если позволят, всем телом. Сделать все, чтобы позволили.

Он в очередной раз трусливо сбежал. Отбежал в сторонку и сделал вид – Андрюша хороший мальчик, Андрюша тут по делам. Ведь совет. Ведь если Кира узнает о нем и Кате именно сейчас, ведь это будет финиш. Полный абзац будет. Как же тут не дать себе уговорить себя, родимого и любимого. Он не дослушал. Не принял, не разделил с ней.
То, что кричала ее боль, обида, которой она растравила себе все внутри. Тридцать дней ровно. Он возил ее по второсортным гостиницам, прятался, не шел с ней вместе, если они встречались днем, а просил пройти первой. Но ведь он и о ней думал, ей огласка тоже не нужна… не меньше, чем ему. Им обоим не нужна афиша, он думал, что она с ним полностью согласна, что думает так же, как и он. Она никогда не спорила, даже бровью не вела. Не вела, а разумно делала, как он говорил, и все. Он весело поддерживал Киру, если та давала Кате распоряжения касательно свадебной подготовки, и даже проверял их исполнение. Он никогда не подходил к Катеньке, если они оставались наедине, опасаясь забыться. Вместо этого коротко предупреждал ее, чтобы никуда не уходила в обед. Он снимал номера на час.  Возил к Ромке в квартиру и в его мотель, в зависимости от того, где было свободно. А она, как выяснилось, ждала. Искала, не верила, скрывала, а потом просто жгла – себя и мосты.

Крушение идеалов романтической влюбленности книжной девочки, отчаяние. Обида, разъедавшая ей душу и пропасть между ними. Она всякий раз жгла мосты, она всякий раз с ним прощалась. Отрывала душу по кусочкам, оставляя кожу и плоть, отдирала с кровью, а он ничего не замечал. Она сожгла себя, перегорела, перемучилась, и, видимо… освободилась.

Она говорила с ним так, как будто она свободна, совсем свободна от него.  А он поглощен только ею одной. Он умирает без нее.  И это не привычка и не притяженье тела. Ее тела. Сумасшедшее притяженье прикованного, которое режет его, как проволокой.

*

Троллейбус, конечно, не шикарное авто типа Порше… Но, тем не менее, вполне удобный транспорт. Ты уютно сидишь у окошка, а тебя везут домой…  ведь хорошо же. Ведь все уже хорошо, Катя. А вспоминать давно уже не больно. Разве это боль… в тот, первый день, вот это было да…

Она как раз дочитывала их бесподобную инструкцию, когда вернулся Андрей. Вошел в кабинет и удивился, почему она ползает по полу. И она сделала вид, что потеряла шпильку, или даже две. Но он ничего не заметил. Она была как деревянная, и одновременно очень логичная, и обычная. У нее уже был подобный опыт. Она часто отключалась в скучных или ненужных ей разговорах, или в тех случаях, когда папа воспитывал особо нудно. Привыкла разделяться и наблюдать со стороны. Если было уж совсем азартно, то и что-то третье делала – стихи про себя читала… вот и теперь, она разговаривала с Андреем, слыша свой голос издалека, потом села к нему в машину и поехала, как выяснилось, опять в квартиру к Малиновскому. Ванная, постель, первая, пробная вивисекция собственного организма, эксперимент и его результаты. Однозначные результаты. Никаких сомнений. Браво, Катя.

*

Она отказалась от ужина и легла, сказав, что просто очень хочет спать – усталость накопилась, а может, авитаминоз к весне. Получила от мамы долгое ласковое расчесывание частым гребешком, а от папы поцелуй и чашку фирменного персикового компота, который открывали только по праздникам. Лежала почти счастливая, с персиком в зубах и томиком Золя в руках.

А ведь она не сказала Андрею ни слова лжи… и неужели она глупа настолько, чтобы все еще на что-то надеяться? Да. Именно настолько, и даже еще глупее. Потому что она все еще надеется, вопреки очевидному и вопреки самой себе. И все же – ее ужас закончился. Все закончилось.

Она спала эту ночь без сновидений, почти счастливая. Все закончилось.

Только вот дела. Дела – машинально думала она утром, собираясь на работу. В сотый раз думала, о следующей проблеме, которой теперь не избежать. Как же теперь быть с их деловыми отношениями, ведь до погашения долгов еще полгода по плану. До их расчета и расставания. И завтра совет.

*

- Я же избалована вниманием, и это понятно. Всю мою жизнь – вот такое вот… внимание! Знаете, а я с детства дневник веду. Уже девятая толстая тетрадь! И отлично знаю, сколько нужно потратить времени, чтобы написать такой объем текста, даже когда просто переписываешь стихи! Спасибо! Спасибо, Роман Дмитрич.

Непутевый Роман Дмитрич опять забежал к ней в каморку и мешал работать. Хотя она уже уверяла его, что не злится, и давно забыла, и пусть он пишет, что хочет, ей все равно.

- Бейте, Катя. Я заслужил. Не уйду, пока не ударите. – И, опустившись перед ней на колено, он подставил ей голову. Но отпрыгнул, как только она протянула руку за дыроколом. В шутку, конечно.

- Вот не поверите, по рукам себя бил, да поздно. Уговорил себя и Андрея… Палыча. Что выбросили мою инструкцию и забыли, ну неудачная шутка и все. Я и подумать не мог, что все так получится.

- Успокойтесь уже. Все получилось, как надо, и достаточно уже покаяния. Я все равно не поверю, что вы способны хоть в чем-то раскаиваться.

- Не способен. Просто тянет разобраться, зачем я это сделал вообще, Катя? У меня же были занятия поинтереснее, чем чистописание.  Да черт попутал. Так вдруг стало не по себе. Странно вдруг стало, как будто жизнь мимо идет. Где еще такие девушки есть, Катя? Почему мне не попадаются?

- Вы не там ходите, где они есть. На нашем курсе таких девушек целый курс был, только, в отличие от меня, красивых.

- А я в математике не соображаю ничерта.  Как мне туда пробираться, сантехником, что ли, в ваш универ? Раз только там нужные девушки есть. Что делать, Катя?

- А моя мама говорит - не пеняй на зеркало, коли рожа крива. Может, девушки везде одинаковые? При чем тут профессия.

- А с профессиями не так просто дело обстоит, Катя. Знаете…

Она с размаху нажала на «сохранить», потому что уже и смеялась так, что пальцы на клавиатуру не попадали, и злиться начала на этого – комично встревоженного. Она прекрасно поняла, к чему он клонит. Уже ведь выспросил все, паршивец, про Вадима, и что не встречаются они, что за глупости.  Чего бы ради - ему с ней встречаться. Случайное знакомство!

- Для Андрея Палыча стараетесь. Идите отсюда, пока я не вспомнила.

Вскочила, и, смеясь, вытолкала его за дверь. Рома упирался копытами, сильно переживал, и торопился донести до нее свои опасения - за нее. Физиономию сделал виртуозно, испуганно-озабоченную и вдохновенную до экзальтации. 

- Катя, простите, но я должен! Плохая информация для вас. По профессиям. Знаете, эти водители на дальних рейсах, они ведь…

- Я поняла уже. Марш из моего кабинета, пока я вам тоже не написала… инструкцию!

Она с удовольствием вытолкала Малиновского и села работать, но он еще раз опасливо всунулся в дверь и попросил - 

- Катенька, напишите. Я ее на стенку повешу, над грамотами. В рамочку, Катя!

Она работала и улыбалась. Он отвлек ее немножко, этот циркач, отвлек от кошмара. Но кошмар никуда не делся, он все еще был рядом с Катей, и в ней тоже. Не так-то просто избавиться от кошмара, когда он в тебе самой.

Кошмар заставляет ее вдруг положить голову на сцепленные руки, со стоном… кошмар подло напал, из-за спины, она только чуточку расслабилась, позволила себе…  и кошмар ожил, и на этот раз не просто заставил вспомнить, а показал картинку, в долю секунды… кадр, воспоминание.  Как это было…

Она не училась этому, оно пришло сразу и ниоткуда, это знание. Она просто разделяется и смотрит со стороны, она не здесь, и не совсем она, и это смутно знакомое существо снова и снова с прохладным интересом наблюдает порнофильм в туманной виньетке, такой не очень интересный, без изысков, но главное -  происходящий не с ней. Да, главная роль у нее, но это ничего не значит. Да и роль всего на каких-то двадцать минут, ведь уже совсем скоро ее деловито задвинут на очень задний план.

Катя стучит кулачками по столу, медленно, но так сильно, как может, чтобы стало больно, но при этом не шуметь… боль поможет перетерпеть, потому что Катя не может остановить следующую картинку, которую готовится показать ей ее кошмар. Следующий эпизод, который ей придется просмотреть очень внимательно, чтобы он не вернулся. Просмотреть и вернуться самой, в себя, в свою спасительную работу, в отвлечение, отречение. В себя.

Они где сейчас… а, точно, это было в той гостинице, с названием Отель Комфорт, что ли… или Уют для Вас… все эти уюты с комфортами она ненавидит. Они ей отвратительны, вот что. Отвращение…
Зато отвращения к ее телу страшилки нету и в помине, и она убеждается в этом быстро до тошноты, эта новая постель просто американские горки. О, сколько безгласных, но бесспорных комплиментов ее груди, да и другим частям тела тоже. Он не устает ласкать и явно этим наслаждается, пальцы, губы, язык неутомимы, сколько же долгих лет копился голод этих ладоней, неужели всего сутки… ах, нет, вчера ведь было воскресенье. Двое суток. Голод жесток, и он еле сдерживает силу этих ласк, сдерживает, сцепив зубы, потому что он-то не жесток, вовсе нет, и не хочет боли для нее. Она прикрывает глаза не от боли, а лишь потому, что слегка напугана горячим блеском глаз, а он – он… в явном восхищении. От предложенных объемов, форм и нежной упругости, она в высшей степени качественный женский экземпляр, ниже подбородка, но ведь нельзя же иметь все сразу.  Он очень охотно мирится с этим утверждением. Она отстраненно отмечает – когда доходит до плоти, ее секретов и слизистых, то идеальные черты, стильная прическа и макияж дамы – явно последнее, что нужно мужчине.  Он не может знать, что сейчас в ее голове, но тем не менее, охотно с ней соглашается, даже весело. Отвращения нет, только радостный азарт, он неутомим, он в восторге от нее, и поэтому она охотно дает себя развернуть так, как ему хочется. На животик… извольте. Мягко позволяет, чутко и расслабленно, все, как он хочет, легко повинуясь малейшему движению. Она просто знает, чего он хочет, и как.  Еще раз…
И ждет, трусливо обманывая сама себя, ждет с лицемерной надеждой приговоренного к казни, давно зная, что помилования не будет. Нежность… интерес… где вы? Только не в этой постели. Последняя парочка благодарных поцелуев достается опять ее эксклюзивной груди, и это вполне понятно, не брекеты же ему целовать. И… Катя, мы немного задержались, давай поторопимся. И – провал, и мгновенная смена обстановки. Следующее фото – зал для конференций, совещание, стробоскопический ожог хлыстом - взгляд ее строгого руководителя сквозь стекла очков, две их пары прозрачных стекол, непроницаемых, как отрицание жизни.


*****

Совет прошел на удивление спокойно. Отчитывались по отделам, потом даже обсудили текущие выплаты, просто так. И конечно, много говорили о свадьбе. Осталась всего полтора месяца, и подготовка идет полным ходом. Кира была спокойна, мила и естественна. Накануне вечером он сказался уставшим и даже слегка больным, на голову. Получил ласку, таблетку и минеральную воду без газа, и был безумно счастлив, что так легко отделался.

Совет прошел, и все благодаря ей, Кате. Она казалась деловитой, в хорошем настроении, и странно, необычно хорошенькой в своей серенькой униформе скромной гимназистки. Он свихнулся окончательно? Катя – хорошенькая? Немного волновалась, когда отвечала на вопросы по графе убытков и объясняла, чем вызван рост кредиторской задолженности. Отчет она сфальсифицировала так, что он выглядел не фальшивкой, а полностью реальным отражением дел в компании, с неизбежными минусами. Не скрыты были и промахи руководства. Экспресс-анализ показал снижение динамики по некоторым пунктам оценки имущественного положения, и Жданов долго и доходчиво пояснял, что именно это они и предвидели, когда разрабатывали план модернизации производства. Благородное собрание проглотило наживку, Жданов благородно выступил, и закончил отрепетированным с Катей кратким монологом о повышении обеспеченности оборотными средствами, что очень и очень благоприятный показатель. И это даже Воропаев подтвердил.

*

- Зачастил, Ромео.

- Да ладно тебе. Я же для дела. Предлагал цветы и конфеты, всего лишь. Конечно, отказ.

- Жениться не предлагал?

- А смысл. Катенька за меня не пойдет. А зато выяснил – блондин-у-матери-один в отъезде, и надолго, почти три недели, Андрей.

-  Ну и что. Какое мне дело теперь.

Он врал. Ему было дело. Ему было дело до нее и всего, что к ней относится, и после совета он опять попытался поговорить, соврав, что хочет поблагодарить еще раз. А потом еще, вечером. Но она профессионально оградила его деловыми вопросами, как жеребца в загоне, и убежала домой. А в бездонных глазищах, казавшихся еще больше на похудевшем личике, было – взбрыкнете, Андрей Палыч, получите хлыста.

Маленькая укротительница в круглых очках извернулась змейкой, крутнула юбкой и унеслась, напоследок вызвав в нем судорогу расширенными зрачками и гибким разворотом от бедра. Не соображает сама, что делает. Ничего не соображает. Удрала.

Тогда он выгнал Вику, отбрехался от Ромки и отправил домой Киру, клятвенно обещав ей приехать через час-полтора. Нужно было побыть одному и подумать. И пошел в каморку с бутылкой, держа ее как кастет, и смеясь над собой. Хотелось хорошенько врезать себе самому, но он всего лишь уселся на Катюшкин стул, и начал понемногу отсасывать из горлышка и обдумывать.

Он пил и вспоминал, и опять клял себя идиотом. Все же просто… она обижена, очень обижена, и она не верит. Но не равнодушна, не свободна от него. Он рано перепугался. Она врет! Ему и вспоминать не надо, да и нельзя сейчас вспоминать. Она отвечала, откликалась малейшему его прикосновению, ее губки приоткрывались, а глаза становились омутами, вихрями хмельного тумана. Он пьянел сразу. Терялся весь, стоило коснуться ее кожи, вдохнуть аромат ее тела, скрытый плотной одеждой, и сводивший его с ума. Еще глоточек. Он просил ее раздеться саму, в ванной, чтобы не пугать и не шокировать, она еще не была опытна, не была смела. Она только постигала -  он так думал, самоуверенный идиот. Все было не так.

Она ждала и наблюдала.

И злость, ледяная, колючая, на эту дурочку, вообразившую себя его судьей, прокурором и палачом в одном лице, его совестью и страхом, уже заставляла скрипеть зубами. Злость вскипала и жгла, и швыряла из стороны в сторону.

Он потерял ее. Она не простит. Эти тридцать дней, и почти столько же встреч, столько же разных постелей. Каждый раз разных, как в насмешку. Он все испортил. Сам.
У него дрожали руки, как у мальчишки, когда он раздевал ее сам. Он потом чувствовал этот аромат, и вечером и еще назавтра, днем, и злился, что отвлекается, что слишком уж позволяет себе подпасть под ее власть. Этого нельзя себе позволять, нельзя допускать, ни с одной женщиной. Это глупо и опасно, так распускать себя.
Маленькая дурочка, совсем еще маленькая. Им ведь было так хорошо вместе, она просто не понимает, что не всегда настолько безумно, на грани обморока хорошо, что это редкая удача совместимости тел или притяженье душ, как он себе воображал.  Она неопытна. Он потерял ее?

А вот это еще вопрос…  и он его задаст. Завтра же.

*

Лучше бы это завтра никогда не наступало. Вчера еще была надежда, а завтра, то есть уже сегодня - в прошлом, и осталось только поскрипеть. Зубы как еще не стерлись, непонятно.

Кретин выбрал время, организовал ситуацию, и задал свой кретинский вопрос. Риторик нашелся. Лучший метод – зажать хрупкую девушку в углу, затискать, обслюнявить, и твердо и однозначно указать ей на необходимость немедленного секса. А чтобы лучше поняла, залезть ей под юбку, это же так романтично.
Она сказала – нет. Сказала ему -  нет, дрожа в его руках, практически в обмороке, с глазами, полными мерцающей влаги. И попросила ее отпустить, пожалуйста.

-  Андрей, мне придется уйти, если ты повторишь это. Ты же обещал. Ты обещал мне.

И ушла, не оглянувшись. Нет, не ушла, она убежала. Умчалась от него, как от ужаса.

*

Свой стон, причем исторгаемый чужим, а не ее горлом. Иногда чуть сдавленный крик, она бы лучше помолчала, но и это не в ее власти.  Ее тело слишком покорно, его ритм - единственный закон. От его горячих больших ладоней ее кожа радостно пылает, она чувствует его всего, всегда, вкус его дыхания, его малейшее движение внутри себя, всю игру флейты, и не может сдержаться, чтобы не играть самой. Но лишь его воля - сдержать ускорение или отпустить, а она просто покоряется ритму, да еще отмечает - свои и его пульсации, силу и частоту. Она разделена на части и вполне может отмечать и анализировать. И после, когда он оставляет ее, тяжело дыша - она вся мягкая, цельная, как будто внутри у нее только одна плоть, изотропная масса, слитая с ее кожей. Она медленно поднимает ладонь и прикасается, но не к его, а к своей груди, чтобы исключить одну страшноватую догадку. Ей страшно. Но ее сердце стучит под ее ладонью, значит, оно еще не растворилось в этой однородной мягкой массе, и этот быстрый стук – единственное, что дает ей надежду на то, что у нее все еще есть сердце.

В испарине, в сдавленном крике просыпаясь в своей постели, она думает только об одном – кончится когда-нибудь эта ночь или нет… она вообразила, что будет теперь спокойно спать. Наивная. Спокойна, холодна… будет спать… под прозрачной крышкой…

Холодна, каменная, с сухим взглядом близоруких выпуклых глаз. Отвернуться от него, откатиться, лечь на бок… а какой в этом смысл. Он прекрасно знает, что нужно делать с камнем.
Просто протянет над ней руку, лежа за ее спиной. Просто возьмет ее сосочек большим и указательным пальцем, всего три, по-видимому, так давно отработанных до автоматизма, таких небрежных движения, три легких нажима и поглаживания, и – она вожмется в эту постель, из всех сил, боком, щекой, всем лицом в подушку, понимая, что ее тело уже прогибается в пояснице, и само предоставляет ему полный комфорт для медленного проникновения, все, как он любит. Он доволен. Его бархатный поощрительный смех и награда ей, быстрый охват в кольцо рук, и умелая ласка груди и сосков тут же заставляет ее со стоном прогнуть спину, еще резче, к нему, назад. Ну вот, довыгибалась… Руки резко оставляют ее соски, чтобы схватить ее бедра, поднять и вывернуть еще одной, следующей крестовиной, он не дразнит больше, он входит рывком, ему уже неважно, что ей может быть больно. Она понимает, что сдержаться сейчас не в его власти. Тормозя локтями и коленками и уткнувшись лицом в подушку, она слушает сдавленные стоны и хрипы восторга, доносящиеся сверху и сзади. Ее удача, что она так чудесно расслаблена. И чистое везение, что ее тело так чутко реагирует, несдерживаемая мужская сила — это, оказывается, не шуточка, надо же… нелепо и забавно – то, что эта ее забавная мыслишка еще и окрашена - этаким испуганным уважением. Она прекрасно понимает, что ей должно быть лестно от того, как этот потрясающий мужчина сходит с ума. Наверное…  А чего ради? Она просто родилась такой, а ее красивая грудь в маму. И что там еще… кожа у нее мягкая, да.  И плавная линия крутого бедра, поощрительно ласкаемая его усталой рукой - это тоже не ее заслуга. Ее такую родили, просто гены. Генотип и фенотип - какие забавные словечки. Как два гномика под грибочками шляпок, и что, действительно, ее дети, если, конечно, у нее когда-нибудь будут дети… что, это правда…  эта телегония - еще более ужасное слово, его длинные гласные напоминают ей змею, и одновременно клеймо. На ней теперь клеймо и куча шрамов.

Она опять вскидывается в постели… и падает назад… проснуться, нужно проснуться. Над ней опять хрустальная крышка… нет, она в теплой комнате с холодным стеклом окна.  За черными стеклами презрительный прищур подведенных глаз красавицы зимы, зима не может не презирать ее, Катю… она со стоном поднимает тяжелую голову с подушки, но не может очнуться полностью, не имеет силы очнуться. И опять падает в свой сон, как в пропасть…

Сейчас утро, время до обеда пролетит незаметно, она не ждет, но знает – скоро, скоро -  он быстрым уверенным шагом войдет в кабинет, и деловито скажет ей - у нас два часа. Катя, едем, собирайтесь побыстрей. И она пойдет за своим пальто.

Нет. Нет. Нет… нет!

Какое счастье, уже утро. Не совсем утро, на ее будильнике черная издевка стрелок – обе вниз, как смерть гладиатору. Обе вниз – шесть тридцать утра. Но уже можно вставать, и снов больше не будет. Она не хочет этого больше, ни во сне, ни наяву, не хочет. И не захочет – никогда.

Она часто плачет вечерами, но никогда по утрам. И поэтому она просто стоит у окна и смотрит в светлеющий мрак. Так ей и надо, чтобы не врала больше – самой себе. Она не сказала Андрею ни слова лжи в последнем разговоре - оттого, что все еще надеялась. Он не понял. Опять ничего не понял… их любовь – контрафакт, сказала она. И молча кричала – да, но не подделка! Она сказала ему – я шла с тобой по доброй воле. Да, потому что тоже хотела этого! Умирала, сгорала, ненавидела себя за слабость, и шла с тобой. Потому, что хотела, хотела быть с тобой.

Для того, чтобы убедиться в отсутствии отвращения и полном отсутствии того, что можно хотя бы с натяжкой называть любовью… Для этого не нужно было встреч и постелей - в таком количестве. Просто она настырно, с ненужным никому упорством отличницы пила свою чашу женской слабости и унижения, давилась, допивала до донышка. Пила, потому что хотела этого напитка, хотела до умопомрачения. Вот она, правда, признать которую ей все же пришлось.

Мамочка, что нужно сделать, если сон плохой приснился – беззвучно шепчет Катя, прислонясь лбом к вспотевшему стеклу. Спрашивает, не размыкая губ, невидящими глазами глядя в хмурое ветреное небо.

Куда ночь - туда и сон, Катенька. Подойти к окошечку и сказать.

Куда ночь, туда и сон – старательно шепчет она, глядя в рассвет умирающей зимы. Куда ночь, туда и сон…









Тема:
Перевернула, да, зараза? Перекрутила! Это ж про таких, как ты, сказано – таких на одном месте не… ну ты поняла - на одном месте неэффективно, перетаскивать надо!

Вариация: Ну это же ты переживала за щекотку. А до этого за физиологию. Я и постаралась. Твой же тезис был – духовное первично в женщине, а физика – потом? А я согласная. В женщине духовное первично и таковым останется, хоть защекочите вы ее.



Ложь тает на губах,
Февральский лед насмешкой –
Хрусталь над Белоснежкой.

Милая глупышка – зачем читала книжки?

На день, и смех, и солнца свет
Смотри, моя малышка –
Из-под прозрачной крышки.

Ведь знаешь ты, глупышка – тебе одна отрада

В чужих ласкающих руках
Послушной куклы адом –
Упиться пряным ядом.

Льдинкою усмешка – что хочешь, Белоснежка?

Открыть глаза с усмешкой.
И с криком - нет, не трогай! –
Вцепиться в крышку гроба.



После работы Катя теперь бежала домой, сразу. Не поддавалась на уговоры и насмешки девчонок, не нужны ей больше ни клубы, ни посиделки. И разговоры со сплетнями теперь слушала молча, только изредка вздрагивая от неожиданно произнесенного имени или чьего-нибудь комментария к сплетне.  Бежала домой, ужинала с папой и укрывалась в свою комнатку, как в спасение. Книги и музыка из наушников, реже кино. Она просила ее не трогать, ей никто не был нужен, и она уже ничего не думала и не вспоминала. Просто жила и забывала. И понемногу становилось легче, светлее. Или это просто светлело за окном, ведь день прибавлялся. Природа брала свое, и Катя уже ловила себя на том, что улыбается потому, что ей так хочется, а не только притворяется для папы с мамой.
Домашних дел у нее почти и не было, мамочка, как обычно, старалась все сделать для нее сама, а до Кати вдруг дошло -  до чего же она счастлива и избалована в этой жизни. Постирать свои вещички, колготки да трусики, и прибраться в комнатке так, как ей нравится – вот и все обязанности по дому у маминой дочки. Она читала много, как никогда. Свернувшись клубочком под любимой настольной лампой, в которую папа вкрутил лампочку поярче, она взахлеб перечитала все любимое, но по-новому, с новым замиранием сердца, и с непонятным, до боли сильным сочувствием к таким живым, хотя и существующим лишь в черном-белом пространстве книжных страниц человеческим существам.
Катя пряталась в свою норку, счастливая уже тем, что ничего больше не хочет и ни о чем не мечтает. А если честно, просто довольная тем, как же логично и честно она врет себе, опять врет самой себе. Но разбираться в себе ей было все еще слишком больно, и она, вздыхая, махнула рукой – а, превратности любви, подумаешь! Разве не о сильных чувствах она, глупая, мечтала всего лишь год назад? Мужской интерес, страсть и ревность. Выпросила у судьбы, и как умудрилась только, такой страшилкой. Получила с избытком, дуреха. Теперь бы еще унести и разобраться.

Оксана Федоровна однажды немного рассказала Катиной маме о своей работе. Совсем немного, только для информации.  Но Кате хватило. Катя была с ними, она всегда бегом бежала слушать их разговоры. Короткий рассказ об этой работе что-то перевернул в ней, навсегда. Она раньше никогда не думала о таких вещах. Работа бывает и такой... Последние семь лет Оксаны Федоровны, после внезапной смерти мужа – работа заведующей в Доме Ребенка, где маленькие инвалиды-отказники. На разрыв сердца. Детишки без родителей, без здоровья и судьбы. Сломанные цветы, пробившиеся сквозь грязный асфальт мусорной площадки лишь затем, чтобы мучительно умирать до смерти. Катя слушала и не замечала, что кусает пальцы. Вот где боль-то, вот ужас где… ей было невыносимо стыдно при воспоминаниях о собственных жутких терзаньях и их причине.

Офисный роман с шефом. Только и всего… Дневные гостиничные встречи, грязно-розовая кровать Малиновского – могли бы быть чище метельного снега, не в вещах и комнатах тут дело, и Катя прекрасно это понимала… она не понимала другого. Каким поворотом дороги, какой насмешкой судьбы и слепотой чьей души – ее ли, его, или общей их слепотой -  не поняли друг друга они с Андреем. Не поняли, и было – не исправить, не вернуть, и забыть – тоже невозможно.
Она зауважала его еще больше. Она поняла, что только вообразила, что знает этого мужчину, и вообразила напрасно. Он был с ней теперь неизменно вежлив, мягок, ни словом не напоминал – ни о чем. Похудел и побледнел. Работал как проклятый, даже ночевал в офисе, довольно часто. Катя знала об этом. Они не виделись за пределами рабочей территории, и он никогда не предлагал ей даже просто подвезти ее домой.
Кира тоже была задумчива, и тоже похудела, но стала от этого еще красивей. Они со Ждановым приходили и уходили вместе, и Андрей был всегда вежлив, улыбчив и предупредителен, и с Кирой, и с Катей, и даже на Вику перестал орать. С Малиновским они по-прежнему смеялись и подолгу обсуждали все подряд, но уже не прячась. Видимо, то, что они обсуждали, прятать уже было не нужно.
Больной томящий взгляд Андрея, устремленный на нее в упор, она видела с тех пор всего однажды. Увидела, передернула плечами невольно, и убежала домой пораньше. Отпросилась у него же, и убежала.
На следующий день оба сделали вид, что все в порядке. И Катя отбросила свою идею перебраться в другой кабинет, подальше от Андрея. Она его не боится, а находиться рядом с ним - ее работа и ее долг, а личное смешивать с работой – ниже их достоинства. Вот так.

*

Опять за старое взялись…  Опять этим кабальеро неймется.

Катя заканчивала очень важную таблицу, и ей мешал разговор на повышенных тонах, который она частично слушала, по давней привычке. Из-за стенки. Слушала, потому что они опять вспомнили - о ней. Интересно уже не было, но когда такие интонации… 

Она, любуясь, заканчивала свою сводку, причем в новой, немного модернизированной ею форме. В таком виде показатели будут более наглядны, а обновлять можно будет одним кликом, поскольку база данных формируется теперь автоматически из сводок по отделам. Она отдала этой сетевой формочке два часа и была очень собой довольна. Вот только проверить, все ли настройки выполнены правильно…

- Хорош киснуть, Андрей. Ну что такого случилось?

- Ничего не случилось и уже не случится. Все будет отлично, Рома. С долгами рассчитаемся, подставную фирму ликвидируем, да еще и свадебку сыграем. В нагрузку.

- Ну раз все так отлично, зачем такая рожа? Страдающего…

Катя прикрыла уши, немножко… ей нужно доделать… но руки ее были своевольными, как и их лицемерная хозяйка, и работать чем, интересно, она должна, когда руки на ушах?

- Что ж ты такое делал с ней невероятное, ну поделись. Что за нестандарт, вот интересно же…

Ну придурки… Сейчас она выйдет к ним.

- Ром, остановись, а… остановись лучше.

- Целый месяц убеждалась девочка, надо же.  И так страдала при этом? Это анекдот, Андрюха. Знаешь, из серии этих анекдотов – ах, опять эта проклятая неизвестность!

Рома успел прикрыться и частично сгруппироваться в полете, несмотря на неплохое ускорение от дружеского кулака, а Катя успела это увидеть, когда вылетела из своей каморки, точно фурия… и, не зная, что делать… схватила со стола стакан с водой и плеснула на них!

- Не сметь… не сметь позорить себя, как вам не стыдно!

И попала! Прямо в физиономии обоим! Одним махом семерых убивахом, ох, Катя…
Но не удовлетворилась ошарашенными физиономиями, а схватила обеими трясущимися руками графин, перевернула, вылила остатки – в этот же стакан, и уже хотела проделать то же самое – плеснуть водичкой из стаканчика на этих питекантропов, раздувших ноздри в жажде крови, на тех, на кого смотрела когда-то снизу-вверх, вытаращив глаза от благоговейного уважения и страха….

Еще водички… Но вдруг поставила стакан, поднесла пальцы к губам, побледнев…   и сломалась пополам, и упала, сначала на президентское кресло, а потом сползла вниз, на пол, обхватив себя руками, напугав себя и обоих бойцов без правил…

Она сидела на полу, возле стола, и беззвучно тряслась. Закрыла лицо руками, отворачивалась от них, и не разрешала помочь ей подняться на ноги. А чтоб не лезли, сама залезла под стол – забилась поглубже. Но не плакала - смеялась, хохотала, сначала беззвучно, а потом и в голос.

- Я…

Хорошо, Вики нет на месте, и никто не слышит эту истерику…

- Я никогда бы не подумала, во сне бы не посмела увидеть такое!  Чтобы вы – вы подрались – из-за меня?  Нет, не из-за меня, а как это будет точнее – по поводу меня! Уже второй раз… до первой крови, да? Не посмела бы!

Им непросто было ее успокоить и вытащить из-под стола. Но, отсмеявшись со слезами на глазах, и допив, стуча брекетами о стакан, оставшуюся водичку, Катя поняла странную вещь. Ей стало легче. Она все-таки приняла случившийся с ней кошмар, как реальность, изменить которую уже невозможно. Все было… и все прошло. Прошло.

Она даже улыбнулась Андрею, очень искренне и очень грустно. И засмеялась, а потом жалостливо поморщилась при виде взъерошенного Ромы, опять та же губа, вот везет ему…

*

Спасибо тебе, Роман Дмитрич. Опять ты пострадал ни за что! Или за язык, всего лишь! а вернее, за правду, как истинный мученик! – веселилась Катя, одновременно еще раз с ужасом убеждаясь в крайней степени своей порочности. И все же - непонятно, каким образом, и в силу каких причин, но обстановочка явно разрядилась. И она, и Андрей вспомнили, что им не по девяносто лет, и ходить, проглотив швабру, чопорно и трагически, просто смешно. И умирать от непонятых чувств, и даже от загубленной любви, может быть, все же не обязательно. А устраивать в кабинете президента постоянные сцены с хватанием, метаниями, угрозами и коленопреклоненными мольбами о сексе за шкафчиком, быстренько, потому как хочется очень - явный перебор. Жизнь продолжается, а им надо вместе работать, они же оба ответственные люди.

Первой сдалась Катя. Она сделала Андрею и себе по чашке чая и попросила его, ставя перед ним его чашку: - Андрей Палыч, посмотрите, пожалуйста!

И, когда он, не поняв, взглянул в ее чашку, тут же убрала – хватит, хватит! А то слишком кисло будет!

И невинно пояснила, что забыла принести лимон, а ей хочется с лимоном. Не кокетничала, а предлагала мир и прекращение эскалации конфликта. Он заулыбался, довольный. Действительно, пора брать себя в руки.

Он смотрел на нее и думал… каким счастьем могло бы стать -  просто быть с ней. Не с любовницей. Просто чтобы она была рядом с ним, не измятая, не униженная, а веселая и смешная девочка, робкая и настырная, такая маленькая и такая взрослая…

Она вьет из него веревки… ну вот как она умудрилась? Она просто посмотрела на него, прямо и чуть смущенно, как раньше, и сказала -

- Я чайник у Вики включила, Андрей Палыч. Сделать вам тоже?

- Не откажусь, Катенька. Если не трудно, конечно…

Если женщина сказала – нет… иногда это и значит – нет. Женщины вообще существа парадоксальные – раздумывал он, глотая ее чай, как нектар богов, с полным пониманием своей никчемности в плане знания женщин. И еще один парадокс, косвенно вытекающий из непостижимости женской природы - оказывается, можно любить женщину безнадежной, неразделенной любовью, и при этом еще и жить, и заниматься разными делами. Работать, например. И даже – можно иногда испытывать что-то вроде счастья.

Любить безнадежно, мучительно, без малейшей надежды на взаимность, любить тайно – это и было ее счастьем. А то, что она сотворила со своей любовью и с собой – стало ее кошмаром.
Что же я наделала… Просто сожгла и сломала все сама. Сломала, переломала. Сама виновата.
Куда делся тот уверенный, самоуверенный и полный достоинства мужчина. Холеный, лощеный и ироничный, само олицетворение престижа. Распоряжавшийся ею кивком, фразой, небрежным мановением пальца. И прочими мановениями. Он близкий, красивый, и грустный. Очень сильный. Но слабый, слабее ее. Ей достаточно просто подойти к нему. Просто взглянуть, положить руки ему на грудь, просто сказать слово, одно слово…

Лучше умереть.

Она никогда уже не сможет быть с ним ни простой, ни любящей. И женщиной тоже не сможет. Все унеслось метелью…
Что она наделала…

Попили чайку, называется. Опять разборки в рабочее время… Кате хотелось заплакать, и убежать в свою каморку к недоделанной сверке, и одновременно обнять своего грозного шефа. Обнять, как маленького, прижать его голову к своей груди. И утешать его, что все пройдет, и все у него будет хорошо… и еще она чувствовала непонятный свет, и ощущение чистоты, опять, как тогда – в метели. Не было никакой грязи, как она могла вообразить такое. Грязь… Была ее глупость, незрелость и непонимание. И нежелание понять. А теперь нужно только одно – сохранить эту чистоту и свет. Чтобы жить дальше, жить и быть счастливыми так, как им будет позволено. Ей и Андрею.

Катя вдруг поняла – эти мысли и есть последние, и самые правильные. Или просто она заварила слишком крепкий чай?

- Что же мы наделали с тобой, Катя… Что я наделал… Неужели это все, конец? Я все это время врал тебе, Катя. Я надеялся.

Сжатые ноздри, сцепленные брекеты, фанатичное мерцание глаз. Фантастичное. Инопланетянка анализирует данные. Ах ты ж зараза ты, зараза…

- Катя, ты слышишь меня? Я сказал – я все еще надеюсь.

- Не нужно. Давайте просто работать, и больше не делать компот из делового и личного.  Давай? 

Но его глаза были теплыми, взгляд сощуренным и горьким, а нездоровая тяга к компоту определенно критической. И Катя, кляня себя за косноязычие, не придумала шуточку получше...

- Папа еще говорит – мухи и котлеты отдельно должны быть.

Не собирался он с ней шутить.

- Я не могу без тебя, Катя.

Она молчала, и на этот раз подольше. Наверно, все же жалко было добивать такого измученного, высохшего без компота.  Но надо так надо, долг превыше всего.
- Хорошо, пусть так.  Но ведь я же смогла. Значит, и ты сможешь, Андрей. 

Улыбка и украшеньице на зубках – какое милое зрелище… век бы не отрывался, да уже зовут. Долг зовет. Невеста ждет и требует.

*

Что должна чувствовать женщина, которую используют. Употребляют ее тело, причем с немалым удовольствием, и засыпают с ней рядом, улыбаясь. Что можно чувствовать, и какие чувства могут выжить, когда ты месяцами видишь сонную нежную улыбку на лице мужчины, что отвернулся от тебя сразу, как только это стало возможным. Минимальное время – на все. На тело, на вежливую благодарность. Ты – минимум.

Когда это впервые дошло до нее… Катя похолодела.

Воропаева была с ней неизменно вежлива, и вряд ли о чем-то догадывалась. Ее психоз вращался в другой плоскости, а Катина орбита с этой плоскостью пересекаться не могла по определению. Хотя и не такая уж страшила, как при первом впечатлении, но слишком проста, неэффектна, да и забавна. И вызывала у окружающих, в том числе и у мужчин, в лучшем случае желание защитить эту робкую, заугольную, и такую преданную, такую полезную школьницу, спрятать за широкой спиной -  от презрения высокой моды, взглядов сверху вниз, от всех этих известных-интересных-модных людей, от невидимых укусов и насмешек. У женщин такое чудо может вызывать симпатию и ничего кроме, поскольку этот серый фон любой прибавит индивидуальности. Очень удачный, мягкий робкий оттенок серого фона.

Все это было в снисходительной вежливости, спрятанной усмешке и элегантной корректности великолепной хозяйки Зималетто. А собственные оттенки страха и боли лишь добавляли штатной невесте президента сдержанного шарма. Ей так шла бледность бездетной Медеи. Ее красота уже превысила все пороги восприятия и начинала всерьез пугать смотрящих на нее. Тоже инопланетянка, только из другой галактики – смеялась Катя про себя, делая испуганно-вежливую рожицу при встречах с Кирой Воропаевой. Они с Кирой обе полярные, и этим даже чуточку похожи, как это ни парадоксально – их сходство. Везет же Жданову на баб с других планет! Бедолага…

И Киру ей стало жалко тоже, новой, незнакомой щемящей жалостью. Любить того, для кого ты удобна. Того, кто с тобой по таким разным соображениям, разнообразным. Может, и по страсти тоже, в числе прочих. Что по страсти – можно быть с женщиной, Катя уже знала, и содрогалась от этого знания. А любить или внушить себе, что любишь – грань между этими чувствами такая размытая, переходящая. Лучше уж ненависть откровенная, чем такое… откровенное использование друг друга. Но вся эта чужая жизнь ее уже не касается.

Это чужая чаша, другой женщины. А она, Катя, свою допила, до донышка. Чуть не захлебнулась.

*

Но все когда-нибудь заканчивается, и не все мужчины лгут женщинам. По крайней мере, есть еще такие, что лгут не всегда. Последний разговор на вечную тему тоже не обманул. Он действительно был последним, а до этого так давно не было разговоров, кроме деловых, что Катя успела расслабиться. Немножко рано успокоилась, Катя…

- Кать, я все равно люблю тебя. Ты ничего не сможешь с этим сделать.

Она не ожидала. Уже выключала компьютер, и думала о тихом вечере и маминых рыбных котлетках, причем облизываясь. Андрей неслышно и быстро вошел к ней в каморочку и опустился напротив, с другой стороны стола. Положил голову на руки и смотрел на нее. Он никогда еще так не делал, как будто хотел сказать – не бойся, вот стол между нами, вот я ниже тебя, смотрю на тебя снизу-вверх, Катенька. И дырокол между нами. Не бойся, смешная девочка. И она сказала ему – ну что ж. Вам лучше знать, Андрей Палыч. Ладно.

- Ладно. Тогда обещай мне, что тоже ничего не будешь делать. Будем работать и все.

- Я все для тебя сделаю, Катя. Все, что скажешь. Все, что ты захочешь.

Она непонятно оживилась, и засияла глазами и стеклышками. Как будто только этого и ждала – последнее желание. Три желания! Брось свою невесту, откажись от своей фирмы и женись на мне. Сейчас, если выдаст хотя бы что-то одно из этого списка… он уже задумается. Всерьез задумается над вопросом профессиональной переориентации в джинна-исполнителя желаний. Катя?

Нет, рано сдрейфил. Владей ты своей фирмой спокойненько, и будь доволен. Ей явно не нужен такой корявый неумелый джинн…

- Сделай для меня одну вещь, Андрей. Сделай так… я хочу…

Он уже ничего хорошего не ждал, но все-таки напрягся при этом – я хочу. Чего же ты хочешь? Катя?

- Я хочу, чтобы мы с тобой расстались так… так, чтобы, встретившись через много-много лет, мы смогли улыбнуться друг другу.

Он выдержал. И даже улыбнулся. Он у нее в долгу, у этой маленькой, до сих пор испуганной птички. Девочка – метаморфоза. Ничего она не боится, уж ему ли не знать… он выдержал и сказал ей -

-  Договорились. Только ты тоже обещай мне.

- Что… что обещать…

- Обещай улыбнуться мне через много-много лет.

*

Линии напряженности между ней и Андреем уже не были колючей проволокой под током, работа шла, грусть таяла. Он доверял ей, и это знание теплом жило внутри. Она не подведет его. Все идет по их плану, динамика процесса положительная, и стратегия их правильная. А если все же не обойдется без огласки и скандала, они встретят неприятности вместе, и будут решать проблемы по мере их поступления. Горечь потери понемножку размывалась буднями. Обычные рабочие будни, деловые поездки, иногда обеды и кофе с подругами, и, конечно, сплетни в туалете -  замечательная жизнь.

Катя чувствовала легкость и в то же время неосознанную тоску, в душе и в теле, тягу к чему-то, чего еще никогда не было… это не были желания разбуженного и тоскующего тела, разве только чуточку, один сумеречный оттенок. Она уже неплохо разбиралась в этом. Это были желания… наверно, весны, или будущего, или подснежников хотелось, что ли.

Ей до сих пор трудно общаться с Андреем, трудно работать вместе. Трудно, а порой невыносимо. И этого уже не изменить, наверное, никогда. Да и зачем что-то менять? Круги на воде растаяли, и река понесла свои воды дальше, очень далеко.

0

12

* * * * * * *

Оксана Федоровна жила, как оказалось, не за городом, а в городской квартире. В Подольское ездила только проверять, как там дом и кот, которого кормила ее подруга и соседка. Нянчила внуков и частенько приходила в гости к ее маме. Вадим был в дальнем рейсе – Тольятти, с ума сойти. Придет время когда-нибудь – думала Катя, подперев подбородок кулачком… придет время, и эти автоперевозки уйдут в прошлое, как архаизм. Но вот когда? Оказывается, он самый молодой водитель в их транспортной компании. Дальнобой. Оксана Федоровна почти не использовала в речи шоферские жаргонизмы, наверное, профессия сказалась.  С детьми всю жизнь. Но словечки знала и сказать умела, хотя и только в крайних случаях, и по делу. Как и Катина мама, да и папа тоже. Ничего нового.

Вадим кажется таким взрослым. А ведь ему всего двадцать шесть. Два года армия, быстро подсчитала Катя, слушая разговор, и четыре года автодорожный техникум. И с четырнадцати лет с отцом в рейсах, главное счастье мальчишки было, когда отец брал с собой на короткие – рассказывала Оксана Федоровна Катиной маме, прихлебывая чай с чабрецом. На дальние отец брал всего пару раз, в летние каникулы. Руки золотые у парня, в отца, и талант к механизмам всяким. И учился отлично, но в институт - ни в какую, дождался, пока набор закончится, а потом с хитрющими глазами – мама, я работать устроился. В компанию, где отец работал, естественно, взяли с восторгом, в ремонтный цех, а потом с бывшим напарником отца в рейсы, конечно. Разве удержать было парня. Хоть и романтика эта дутая, дороги, поломки, погода. В слякоть многотонный прицеп в гору – тяжело и опасно. Аварий последнее время все больше, да страшных таких… А нападения-то тоже участились. Она все знает. У ней свои источники информации. Нет, она не боится. Она мужа, как капитана из морей, ждала из рейсов, и знает, как должна женщина ждать. Молиться, верить и любить. И никаких мыслей о плохом! Подумала о жутком, посмела распустить себя в мыслях – подойди к зеркалу и по щеке себя хлестни, сама. Глядя себе в глаза – а потом молись теми молитвами, которые знаешь. Никаких не знаешь – неважно. Все равно молись за хорошее и о хорошем – для всех людей.

Вадька уже столько всего навидался, и друзей и знакомых у него - по всей стране. Они с напарником и в зарубежке были. Столько в мире интересного, и хороших людей много, но и подлости людской столько, что диву даешься порой, как некоторых земля носит…

Вот оно что. Ах, и хитрющая же вы женщина…   слушала и смекала Катя. Вадим женится и оставит дальнобой. Ради семьи – да. Она своего сына знает. А против такой работы – да, она однозначно против, хватит с нее. И не потому, что работа опасная и шофера дома не бывают, а не дома – очень даже. Предрассудки, Леночка, от человека все зависит, моя хорошая, а не от профессии.  Измены, разводы, дети в каждом городе… сказать все можно. А они душа в душу всю жизнь с отцом Вадима.  Троих вырастили. И умер не в рейсе, а дома, вдруг, в одночасье, как говорят.  И ведь не болело сердце, а вот… как дуб могучий был, и враз – и не стало. Она уже семь лет одна. Спокойная по-женски, чудеса, да и только. И никто ей не нужен, счастлива прошлым, не каждой столько счастья с мужем достается, сколько у нее было. Не о чем страдать, приняла свою судьбу с благодарностью. Не сразу, конечно. Сначала грешила на Бога, проклинала, а чуть боль стихла, передумала все, да и опомнилась. Старший сын и дочь, все здесь, семейные. Счастливая внучатами, вот надо еще младшенького женить, да чтоб бросил поездки. Все только от него зависит, его с руками хоть сегодня - руководить авторемонтом. Там все старые друзья отца живы еще, и один из совладельцев компании – тоже старинный друг.

Женщины говорили при Кате свободно, и она сидела с ними на кухне, внимательно слушая, и в разговор не лезла, конечно. Только когда спрашивали. Ей было интересно, ведь другая жизнь и другие люди – один из самых интересных аспектов существования. Нагленькие и циничные мыслишки умной Кати, начитавшейся с детства книг очень умных мыслителей и философов, смешили ее саму уже не в шутку. Простая мудрость обычной женщины, не знавшей даже имен таких – Шопенгауэр, Ницше и иже с ними, имя им… Простая житейская и жизненная мудрость ее мамы и этой так удивительно встреченной в метели женщины, эта их мудрость заставляла Катю тихо стыдиться себя и своих мыслей, все больше и больше. Можно изучить все науки, но так никогда и не узнать, отчего рождаются в мире больные дети. Или умирают люди. Вот много ли смысла в них, умных книгах, если они до сих пор не смогли объяснить ей самое главное…

Пожалуй, одно только Катя постигла своим незрелым, как до нее дошло, умишком. Но скорее не по книгам, а на горьком опыте.

Она уже неплохо поняла, от чего и как может умереть любовь.

Ей было интересно прислушиваться к этим женским разговорам. И она, ругая себя за лицемерие, заставила себя признать это. И признала, почему ей было так интересно. Вернее, из-за кого.

У него глаза светлые, а брови темные… в маму, наверное.

*

Еще совсем молодая одна осталась – вздыхала Катина мама. Да… судьба.

Когда понимаешь, что это не навсегда, любить становится очень страшно - думала Катя. Очень-очень смелой нужно быть, чтобы любить.

А Вадим приехал и позвал ее в театр. Со смехом – клиент предложил билеты. Опера с солидным, производственным названием, он только поэтому и взял. Норма – называется. Балкон, но неплохие места. Катя хохотала. Не в шутке было дело, и не в неожиданном – в оперу!  Вот это да! Чего угодно ожидала, но не такого! А правда, случайно? Благодарный клиент за отличный автосервис? Как же все приземленно, вот так рядышком мазут и Беллини! Ты что-то имеешь против мазута? Нет! Она не имеет!

Она рада была видеть его! И она так давно не была в Большом… с ума сойти. Два года… нет, уже три!

Только папочке, как всегда, неймется, и обязательно надо было все испортить. Вечно со своими шуточками. Красавица дочь засиделась в невестах, и все в этом роде. Достал Катю папа, а разозлилась Катя на Вадима.

*

Они решили - без машины, так свободнее. Свободно гуляли по Москве, и в театр помчались как студенты – на общественном транспорте. И на три часа раньше отправились, тоже с этой целью -просто погулять. Погода была отличная, последний мягкий снежок конца февраля, и морозец совсем легкий. Снега мало, зато центральные улицы чистые и не пахнут вечной химией. Если бы не остаток злости на папу, Катя была бы счастлива сейчас, наверно. И она не придиралась бы к словам, не раздувала ноздри и не фыркала. Действительно, ведет себя, как маленькая…

- Вундеркинды и помладше бывают, что тут удивительного. Тебе лет тринадцать, когда вот так носом шмыгаешь.

- И что, ты так и будешь спокойно слушать все это - без меня меня женили?

- Конечно, а почему я должен беспокоиться.

- Но мы даже не целовались ни разу!

- Исправим.

- Я не для этого сказала!

- Я знаю.

Она шла с ним рядом, ведомая за ручку, как школьница. Даже не просто школьница, а еще и младшая сестренка.  И злилась, и спрашивала со смехом, почему он не против – заумной жены!

- А почему я должен быть против? Умная жена, возможно, тяжелый крест, но зато детей умных будет рожать. И потом, я тоже не без недостатков. Вот только подрастешь немного, нельзя на такой маленькой жениться.

- А ты не слишком много вообразил? Я только на два года тебя младше. Я взрослая!

- Правда?

- Да!

- Точно взрослая? Уверена?

- Да………!!!!

- Ну раз так…

*

Демократия наше все. И в одежде тоже, а в театр сейчас и в джинсах можно. Да давно уже можно – в чем угодно – вздохнула Ольга Вячеславна, когда Катя забежала к ней с платьицем. Один взгляд и двадцать минут, и умелые руки сотворили чудо. Чуть изменили вырез, убрали бантик и карманы. В итоге платьице сидело на Кате, как будто она в нем родилась, она просто обмерла от восторга, глядя на себя в зеркало… и ее привычные очки вдруг оказались удачным дизайнерским штрихом. Соблазняли диссонансом и дразнили фривольным намеком. Умница-школьница. Испуганно-счастливый взгляд и весьма пышная фигурка, особенно в нужных местах. А девочка-то явно созрела – хихикнула Катя, озирая в зеркало свою подчеркнутую платьем грудь, и поражаясь, до чего же она стала взрослая, тертая и циничная дама. Если не сказать хуже!

Джинсы не джинсы, но галстуков Вадим не признавал, видимо, принципиально. Просто пиджак и рубашка с расстегнутым воротом. Он, по всей видимости, вообще не считал одежду чем-то важным, и может, поэтому… Катя вдруг испугалась чего-то… он ведь красивый. На него оглядывались. Не на нее же… Что, опять… прошлое кольнуло, ядовитой шпилькой и горечью во рту, мгновенным испугом. Но тут же отступило. И никто на них не смотрел, ей показалось. Они были вполне обыкновенные, а люди, как правило, заняты больше собой, чем другими. И это очень-очень хорошо и правильно. А еще на нее взглянули в гардеробе - долгим взглядом. Вадим посмотрел, явно не удержавшись, не как обычно – ласково и прохладно-вежливо. Она уже разбиралась немножко в его взглядах. И она успокоилась, и прошлое, шипя, отступило. За спину, и наблюдало, наверно, из-за угла, но больше не лезло.

Музыка. Это было потрясающе… Катя была под впечатлением. Домой ее привезли на такси, все-таки поздновато, чтобы гулять. Но еще долго стояли во дворе. 

- Знаешь, я эту оперу не понимаю. Зато я на тебя смотрел, целых два часа. Два часа сорок минут.

Она не успела ни засмеяться, ни возмутиться таким утилитарным отношением к высокому оперному искусству, как он уже опять целовал ее. Наконец-то…

*

Катины брекеты, как непременный ее атрибут, должны были остаться с ней до гроба. Так, по-видимому, считали все ее подруги, сотрудницы и сотрудники. Столько комплиментов не получала, наверное, ни одна фотомодель за всю Неделю Моды, сколько Катя получила за первые полчаса, придя на работу с блестящими ровными зубками. Некоторые комплименты были даже слегка неприличными, но учитывая то, кто их произносил, Катя решила побыть снисходительной.

И конечно, все решили, что снятие брекетов является ознаменованием сдачи крепости, или, по-простому, назначением даты свадьбы. Бесполезно было уверять и клясться, что никто не собирается ни жениться, ни замуж. Просто знакомый! Его мама дружит с Катиной мамой, и все! Все ее горячие заверения пропали втуне, жених был выслежен и окружен женсоветом при попытке просто подвезти Катю домой… на следующее утро - началось… Второй по счету за текущий квартал Катин жених вызвал такой шквал женсоветстких восторгов, что бурные волны докатились до кабинетов руководства, и там уже благополучно разбились о скалы.  Угасли, к Катиному облегчению, без малейшего резонанса. Она немного опасалась рецидива, но все было тихо. Андрей был демонстративно флегматичен и поглощен исключительно делами фирмы, его вечная невеста Кира удивленно Катю поздравила, Викуся съела два лимона без сахара. Малиновского, на коленях умолявшего ее не губить свою молодость и красоту, Катя выгнала из кабинета, причем не пинками и графином -  это ей не удалось -  а угрозой пожаловаться жениху и папе. Отцов и женихов Рома опасливо уважал, поскольку не знал, как еще можно относиться к существам неизвестной ему природы. 

Папа тоже не стал скромничать, и в стороне не остался. Папочка превзошел всех, доставая Катю. Папа уже пару вечеров ходил вокруг нее кругами и намекал о беленьких внучатках. В семье еще не было блондинистых, пора добавить генофонда, пора.  И о весенних свадьбах - что они самые красивые. Катя махнула на папу двумя руками, но не разозлилась, а рассмеялась. Убежать сейчас к себе и больше не выходить. Но зачем-то крикнула, высунувшись из своей двери - 

- Никакой он не блондин, папа, просто очень светло-русый, и на солнце выгоревший!

С папой бесполезно разговаривать. И в кого он такой упертый? Только и получила в ответ…

- Ладно, уговорила. Будь по-твоему, Катюха! Светло-русых мальчика и девочку, да, мать?

Окончательно сбежала в свою комнату! Захлопнула дверь и прижалась затылком, и не смогла сдержать улыбку, совершенно глупую, улыбку, от которой побежали по всему телу весенние ручейки, еще стыдливые, но уже кое-в-чем насмешливо уверенные…

*

Хорошо весной…

А весна в этом году налетела бурная и неистовая, экстремальная, язвительная, и повергла в шок холодным резким ветром и горячими лучами. На редкость обжигающими и яркими. - Катя, не щурься! -  Строго говорила мама. - Морщины будут!

Не помню такой скорой весны – серьезно раздумывала Оксана Федоровна. Она уже много лет вела посевные, или правильнее будет называть – посадочные, дневники. Катя не знала, как правильнее. Но уже знала, что в гости к ее маме зачастила ее будущая свекровь. Непонятная, смешная и неправильная ситуация. Несовременная. Рассказать кому, засмеют. Их свадьба уже вовсю обсуждалась дома и считалась полностью решенной у Кати на работе. И ведь ничегошеньки не было еще между ними, кроме нечастых поцелуев, на которые Вадим явно скупился, темнея глазами и заставляя ее замирать медленным дыханьем, но неизменно бережно отставляя в сторонку.  Да еще с ласково-издевательскими шуточками. Ни слова не было сказано у них с Вадимом – о них. Он встречал ее с работы и вез прямо домой, только иногда домой к себе -  когда Оксана Федоровна просила привезти ей Катюшку! А потом – ну конечно, сразу же к ней домой, к довольному папочке. Навигатор чертов.

Он за последний месяц был в рейсах трижды, но ненадолго. Возвращался через неделю, а последний раз вернулся ровно через пять суток, на полдня раньше, чем обещал. Звонил из рейсов всего один раз в день.

Она еще помучилась немного, попереживала по поводу своей крайней испорченности, потом посмеялась над собой – и радостно сдалась им всем. Весне, папе с мамой, и тому, что жило в ней самой, боялось, мечтало и ждало, так ждало…

А какой у нее был выход? Если она давно поняла то, что именно чувствовала с ним рядом, все сильнее замирая, от страха, что ошибается… нет, не ошибалась она.  Она чувствовала, как от его прямого взгляда и простых слов заживают и без следа тают остатки невидимых шрамов на ее коже, и шрамы внутри нее. И это было правдой. И уже всерьез злила ситуация. Это спокойное подтрунивание над ней, как над маленькой. Она скучала без него, а он… Вадим преспокойно брал ее за руку, чтобы перевести через дорогу. Мог перенести через лужу и очень равнодушно поставить на ноги. Он восхищался ее медалями, грамотами и школьными табелями вместе с ее папой, в пятидесятый раз, привычно пряча улыбку, и поглядывая на нее с честным уважением. Ей хотелось подскочить к ним и высыпать все эти идиотские, поцарапанные от постоянного обмусоливания папины коробочки с ее регалиями! Им обоим - на головы!
Но весна посмотрела на все это, посмотрела… и пришла раньше обычного, и решила все Катины проблемы.



Белым шелком, алым лепестком

Современной девушки смешком…

Ей никогда еще не было настолько страшно. Ничто из ее затравленно жадного, стыдного горячего опыта не давало уверенности. Терзал один из самых жутких страхов – страх лжи.

- И сколько еще будем бояться? И чего бояться? Не говори, я сам узнаю, все про тебя, трусишка… 

Шептал ласковый голос, осторожные руки раздевали, раскрывали и дышали на нее теплом, как будто этажом ниже, в кухне опять топили маленькую печку, которая стояла холодная, чистая и закрытая – до осени, а на чисто вытертой плите стоял граненый стакан с подснежниками. Но тепло шло волнами, и волны уже поднимали и несли. Куда-то не очень далеко. Волны качали и пели, и смеялись – да не бойся же ты…  Или это смеялись губы, касаясь ее кожи, тихо и ласково…

Домик на курьих ножках был не один, вокруг были еще дома. Тогда, в метели, Катя думала, что она одна на всем белом свете, но она ошибалась. Вокруг были люди, носились и смеялись дети, играя со щенком. Кот изрядно подрос и не сразу узнал Катю. Соседи здоровались с ними, передавали приветы Оксане Федоровне, спрашивали, когда она думает заезжать на лето, и все поголовно – удивлялись раннему теплу. 
Они приехали сюда весной, в первый раз после метели. И Катя долго верещала от восторга, когда нашла под кустами смородины с набухшими почками – подснежники! Много! Настоящие, нежные белые подснежники, и снег в тени еще не весь растаял, поэтому-то она и увидела белые цветки не сразу. Вадим смеялся, довольный ее писком и восторгом, и еще показал ей острые стрелки крокусов и где будут тюльпаны.

- Скоро здесь будет море цветов. Мать обожает их разводить, я ей из каждого рейса привожу семена, корешки всякие. Все, что попадается. Она радуется прямо как ты этим подснежникам.

Потом они заварили чаю, и пока его пили с привезенными с собой мятными пряниками, кое-что еще обсудили и решили. И она пошла за ним в комнату наверху, напротив лестницы, что вела в игрушечную яркую кухню. Пошла, ведомая за руку, но вполне сама. Она очень хотела пойти туда, куда он ее вел, она давно этого хотела. И самой достать простынку из шкафа. Резная дверца скрипнула строго, старомодным укором – ах, девушка! От стопки белья пахло лавандой и жасмином, и в окно смущенно заглядывали ветки с набухшими почками, извиняясь, что вообще-то они не хотят подсматривать. А сами так и норовили подглядеть, и уже губы горели от поцелуев. И не только губы горели, но потом… она струсила.
Она струсила так, что побледнела и уже просить была готова, чтобы он ее оставил как есть и не целовал больше, и отпустил, и, может быть, не сегодня, а все-таки потом… она начала было лепетать все это, но получила категорический отказ. А через небольшое время и сама уже не помышляла о позорном бегстве.
Все, чего ей еще хотелось после, отдышавшись под любопытный стук веток в окошко… ветер поднялся, наверно, дождь нагонит.  Хотелось вжаться в него как можно больше. Она, стараясь делать это незаметно, почти вся легла ему на грудь. Она бы и целиком залезла, ей вполне хватало места на его груди, просто не было сил. Она чуть не попросила его об этом, чтобы положил ее на себя, она нетяжелая и совсем маленькая с ним рядом... Вовремя опомнилась и зажмурилась от радостного стыда, и прижалась еще поплотнее, прильнула.
И ухом она прильнула тоже, уже кое в чем железно уверенная… да, точно. Тот смешок, родившийся в груди, где бьется сердце под ее ладошкой - не смех над ней, смешной, трусливой плаксой. Просто счастливый смешок - от щекотки ее влажных ресниц.
Ветер поднимается… и домой скоро ехать… не надо целовать так крепко…
Ей до обморочного состояния понравились именно такие поцелуи, просто захотелось покрасоваться. Заигрывать уже хотелось, а раньше не хотелось, никогда.  Но не хватало опыта. Видимо, поэтому Вадим не поддался на неумелое жеманство, а поцеловал так, что у нее дыхание перехватило.  И все-таки выполнил ее невысказанное желание, положил ее на себя.  Но перед этим сказал, как главное, медленно и без тени улыбки, даже строго. Сказал, крепко держа ее голову в ладонях и глядя в ее глаза. 

- Никогда не рассказывай мне. О том, чего никогда не было. Потому что ничего с тобой не было -  до меня.

Она была согласна. Она и сама так подумала…

И вдруг зевнула, отчаянно, с дрожью. Ее резко и неожиданно стало клонить в сон, ресницы просто склеивались… нет, она не будет спать, им ведь ехать надо… но уже сквозь сон чувствовала, как ее укутывают в одеяло.

- Поспи немного. Просто вернемся в город на пару часов позже, чем собирались. Спи, не бойся. Я здесь. Внизу буду, мать просила ежевику развязать.

Последняя мысль была – придет ведь и лето… здесь будет ежевика? Катя любит ягоды…  А те ветки, что подглядывали за ними - это яблоня, сказал Вадим.
Нет, эти мысли были предпоследние, последние были… ей тепло, ее защищают. Она нужна, она не одна…  и она наконец-то вернулась, домой.

Спи, не бойся – подтвердила яблоневая ветка. Ты дома.






Вариация: Тема, ты там живая?


Вариация четвертая:
А давайте, девочки, пока не разругались вконец … я знаю, что сделать надо! Выбросить первые три и оставить только меня, и будет правильно. Тема, ты как думаешь?

Тема: Первые три? Выбросить? Да их перед тем, как выбрасывать, продезинфицировать надо! Чтобы экологию не портить, она и из без того еле дышит! Это упадничество в трех экземплярах, трусливый пошлый декаданс, твои первые три! Вот что я думаю! 

Вариация: У тебя банальная истерика, тема. А что пошлого то? Разве что слегка перебор, ну есть такое дело. Но только для акцента! 

Тема: Причем весь акцент на оголтелый феминизм. Женщина всегда права, а кошка падает на четыре лапы.

Вариация: Да? А вообще да. Ведь если издеваться над мужчинами, их надолго не хватит.  Они у нас нежные, слабенькие…  И кто тогда будет восхищаться женщинами и не соглашаться с вышесказанным?
Ладно, уболтала. Тема, хорош дуться, вон позеленела аж.  Или посинела. Ну хочешь, помирятся Катюша и Андрюша? Перемучаются, да и повзрослеют оба, и простят друг другу. Жизнь короткая такая, как же не прощать-то…  так и быть, помирятся и в любви сознаются! Хочешь?

Тема: Да, да и да!!! И еще пусть Андрюшенька долго красиво ревнует, и все дела благородно решит, перед родителями признается, у Киры на коленях прощенья попросит и на Катеньке женится! И брачную ночь чтобы - море страсти бурной, после героического воздержания-то. Не надо токсикоза, как прошлый раз, пусть тонкая талия, а Катенька пускай забеременеет чуток попозже, погулять ей немного надо, заслужила! А потом детишек чтобы народили много.

Вариация: Ага, и еще все в Зималетто женились на своих секретаршах. А некоторые сразу на двух.











Вариация четвертая: Просто последняя. Даже, вернее, прощальная.

- Катенька, а ты любишь шахматы?
- Да. Люблю.


Я Королева белая – светла, мила
Опущены ресницы, улыбка зла.
А хочешь, одарю
Прохладных губ приветом?
Нет, милый, не мечтай
Уйти из ярких клеток.

Ах, будь смелей -  проси!
О поцелуе взглядом
Ты в ласковом плену
Моим отравлен ядом.

Я Королева черная – смела, гибка
Дар бледности твоей -  моя рука.
Не нужен твой вопрос
И ложь намеков тонких
Я в алость губ сама
Вопьюсь - осою звонкой.

Но клетки сходятся – у ног
Спиральной черно-белой правдой
От призрака его шагов
Дрожишь ты, королева шахмат.

Не обмануть, не скрыть, не убежать
Не спрятать глаз невольного признанья
Когда безмолвным отрицаньем слов
Твое срывается дыханье…

Негоже Королевам обманывать себя.
Нет, я не королева. Боюсь тебя сама.





Чмок! И звонкий смех.

Что творят сотрудники? Андрей Палыч строго обвел глазами группу у ресепшен. Его Катенька… сияет. Сегодня в хорошем настроении.  И обещала встретиться с ним вечером, хочет что-то ему сказать! Была такой нежной, милой… как будто и не было этого кошмарного месяца перед советом.

Федька. Тоже сияет. И чего сияем, Федор? Тропинкина надулась и голову нагнула, пантера. Ест курьера глазами, грудь ходуном ходит из-за стойки. Вверх-вниз. Грудь… м-да.

*

- Я пытался надеяться, что мне показалось. После клуба вчера, там мой любимый тайский массаж… м-да.

Рома чуть помолчал, нервно качая носком ботинка. Что за манеры, вечно лезть на его стол, как на скамейку в детском парке? Андрея Палыча раздражало все, в том числе стол и лучший друг. А тот все нагнетал и без того напряженное. И уже не радовал на редкость удачно завершившийся совет, доверие акционеров и первое удивленное отцовское уважение. И стыдно не было, за уважение.

Катенька, она выполнила то, что обещала! И пошла выполнять дальше! Нет, он так больше не может.

- Не показалось, дружище. – Продолжал втыкать бандерильи бессердечный Малиновский. - Кошмар-то продолжился, Андрюха.  Она научилась стрелять глазами?
О том, что кошмар развивается и идет по нарастающей, Андрей Палыч и сам догадался, без посторонних. Она будет проверять теперь, на всех подряд? Вот так, не понимая опасностей и подводных камней легкого флирта, будет тут танцевать походкой юной дриады и стрелять глазищами весенней гимназистки. Нимфы, черт бы ее подрал. Влага и смятение ожидания. Скорее, хоть кто-нибудь, ну посмотрите на меня! Подойдите! Я готова! Выбирать!
И не только тут! Она будет вот такой – не только здесь, не только с ним! А и за пределами этого здания – тоже! Что делать?

- Ромка, что делать?

Малиновский понял без предисловий. Они часто были на одной волне, и в этот раз тоже. Орали друг другу с соседних пенных гребней, в ужасе за сохранность финструктуры-кормилицы и сохранность… чего? Высоты пиковой самооценки, такой стабильной, душу греющей и тело?

- Андрюха, ты меня знаешь. И мой иммунитет. Так, вот, я пять минут очухивался после прямого попадания. Я все меньше тебе завидую, дружище. Похоже, твое везение себя исчерпало.

Они не слышали друг друга, но продолжали изливать друг другу свои тревоги и опасения, финансово-экономические, любовные, моральные и не очень.

- Бегаю за ней как дурак… как пацан сопливый… полчаса думал, как подойти небрежно, шоколадка чуть не растаяла. А она – Андрей Палыч, отвечу на все ваши вопросы после обеда! Я жуть голодная, совсем не соображаю! Мы сегодня будем пробовать настоящую самсу – такие треугольнички с мясом, в Ромашке новый повар – узбек!

- Не старайся так, только хуже сделаешь. У ней сейчас кокетство вразнос пошло. Спала сильно долго девочка, а очнулась горяченькая – и сил немерено.

- Не знаю, я уже на крайние меры готов. Думаю, по крайней мере. 

- Это по-гусарски? Утащить, смять… с такой сложной, как она – вот честно, не уверен. Эффект может быть и обратный. Если б первое сильное впечатление, возможно. А у вас уже все было…

- Было… было… - Несется заунывный вой из-под президентского стола… Андрей Палыч уронил скользкую мышку…

- Ну мне откуда знать, как у вас было. -  Думает друг. Вслух такое о нем, Жданове, думает, куда же все катится…

- Как надо было. – Огрызается замученный Андрей Палыч.

- Ну, раз ты говоришь… Нет, Катенька честная и порядочная девочка, и не стала бы симулировать оргазм. Да ладно, шуток не понимаешь уже… совсем свихнулся.

Андрей Палыч не понимает шуток. На черта ему сдались шутки и понимать их, когда невыносимая Катька щебечет со всеми подряд, и улыбается ему точно так же, как всем остальным. Никакой разницы! И научилась стрелять глазами, и сегодня первый раз на нем опробовала. И не только на нем, что ему и сообщают с особой жестокостью.

- Да нету другого выхода. По крайней мере, я не вижу. Тащи ее в тихое место, под любым предлогом.  – Бандерильи все втыкаются и втыкаются в холку. - Хуже-то уже не будет, по всей видимости. Ты видел, как на нее сегодня замдиректора Форекса смотрел? И не только он… Вопрос поставлен, Андрюха, и решать стоящий вопрос – тебе!

Вопрос стоит, ох как стоит вопрос… но такую новую, бойкую да умную, видящую его насквозь, как он будет ее тащить в тихое место? Что придумать?







.

Отредактировано zdtnhtyfbcevfc,hjlyf (2017-10-19 18:06:17)

0

13

***
- Ты тварь, Катька. Я не знала, что ты такая гадина! Ты хуже Светкиной телятины, в сто раз – телятина хоть не хвасталась!

Маша резко отвернулась от всех в пустой угол туалета - и прожгла его глазами. Засверкали пылинки, пляшущие в ярком свете настенного плафона. Затем Мария стиснула зубы, по-прежнему глядя в тот же угол. Потом гордо задрала грудь и подбородок и еще более гордо замолчала – на целых три секунды.  Да плевала она и на Федьку, и на эту...  наплевала! Начихала она на них и....  и выпалила уже с андалузской страстью и пожаром глаз -

- Ты крутая, да? Ты меня уволишь сейчас, да? Иди – жалуйся! Я сама уйду!

Машкины слезы все-таки брызнули, неожиданно и бурно.
И произошло все это на фоне почти полного благополучия, мирного послеобеденного трепа в свежевымытом туалете...   
Катя всего лишь сказала, что Федька замечательно целуется.

- Один раз и немножко. Мы в снежки играли во дворе...  – Честно добавила Катя, на что Мария лишь злобно отмахнулась локтем – я тебя не слышу! Но физика звуковых колебаний предала ее, и быстренько вошла в критическую фазу.
- У-у-у-уууу!!   О-О-о-оо!!  - Все, свершилось. Машины рыдания превысили болевой порог чувствительной Танюшки сразу на пяток децибел, заставив ту подскочить и потрясающе резво убежать поближе к туалетному выходу. Но любопытство было все же сильнее, и поэтому, немножко пометавшись, круглый Пончик замер, впецившись в дверную ручку и машинально прижимая живот второй своей пухлой ручкой с растопыренными пальчиками.
Ольга Вячеславна слегка поморщилась, но с места не сдвинулась. А Светлана и ухом не повела, сидела на мягком пуфике и безмятежно улыбалась, по обыкновению расслабленно красивая и нежная.
Тушь у Маши не потекла - это была водостойкая дорогая тушь. Но перламутровые тени цвета «синий дождь» Машенька себе размазала, а помаду немножко подъела. И оставалась при этом чудо как хороша, так хороша - некой инфернальной красой, примерно такой, как некогда последняя пленница жестокого Синей Бороды, уже задумавшая и план спасения, и вполне квалифицированно пристроившая себе под подвязку на бедро короткий кинжальчик. И еще прикинувшая, а где у нас тут в шкатулках лежат колечки и ожерелья с красивыми камушками...

Машенькина ядовитая ревнивая краса подходила к запороговой отметке сообразно ее же вою, тем самым придавая сцене в курилке определенный оттенок гармонии. Женсовет вполне сочувственно наблюдал, но ласкать Машеньку утешениями почему-то не спешил. А Катя меж тем стояла перед народом совсем одна, невинно задрав кверху подбородок и очки. И по-видимому, совершенно не считала себя хоть в чем-то виноватой.

Это была новая, непонятная Катя в старых Катиных очках, мешковатом красном платьице в цветочках и серой кофте постпенсионной домохозяйки. Под кофтой неплохо просматривалась грудь, по молодой пышности не уступающая Тропинкинской, а возможно, даже и превосходящая.  Да и вся Катькина фигурка, облеченная в мешковатость, была сегодня упрямо и парадоксально женственной, а стойка какой-то непредвзято стриптизной – правая коленка чуть вперед, левое бедро чуть на изгиб... Дышала ночь восторгом сладострастья – откуда-то из былого и прошедшего, томяще странно пришли к Ольге Вячеславне скромные слова старого романса...

Да нет же, какое там еще сладострастье и стриптиз, Катька просто стояла у туалетной раковины. Стояла как обычная затрапезная Катька, всунув руки в карманы серой кофтенки, причем еще и растягивая эти серые кармашки – как невоспитанная деревенская выпускница средней школы, принесшая паспорт в отдел кадров свинофермы с целью трудоустройства. Катька всегда выглядела именно так. До тех пор, пока не открывала рот, и не начинала строить оттуда логически безупречные фразы, да еще и с умными словами через одно. Рядом с Катькой в такие моменты невольно думалось – а где у нас тут словарь, неплохо бы поближе, а лучше в руках держать...

***

Эта новая Катя появилась в Зималетто в понедельник, ровно двое суток назад. Сегодня был четверг, а накануне, в среду – состоялся директорский совет, которого до дрожи в суставах боялся Катин начальник. И так по-детски невинно успокоился, как только члены совета приняли доклад и его ответы на свои вопросы, спрогнозированные Катей с пугающей точностью.

Она не дала к себе притронуться, когда сидела с ним до позднего вечера накануне дня совета и репетировала. И была с ним добрая и строгая, как учительница младших классов. Она настаивала, чтобы Малиновский тоже явился на репетицию, но тот был изгнан незаметным для Кати прищуром и не в шутку показанным кулаком. Они были одни в кабинете, и он мог бы с ней штудировать всякие ответы на вопросы, держа ее на коленях, или хотя бы сидя рядом. Но вреднюга посадила его на свое место, забаррикадировала скамейкой, а сама была за столом, рядом с дверью на выход – и издевалась. Но цели своей добилась – на совете у него от зубов отскакивали небрежно-точные фразы об успехах модернизации первого швейного цеха, и о ходе процесса в полном соответствии с графиком: следующим этапом мы запланировали обучение персонала без отрыва от производства, на машинах, установленных в рамках лизинговой акции. Той самой, на которую непонятно как сподвигла руководство Фьючерс-Технолоджи та же Катенька. Три встречи, ее таблицы и два звонка управляющему «....... Банка» прямо с последнего ужина с представителями Фьючерса – и четыре новейших высокотехнологичных станка с программным управлением вот уже вторую неделю практически бесшумно восхищают и девушек-стажерок, и опытных мастериц первого швейного. С реальной перспективой последующей интеграции в систему «умной производственной линии». Все идет так, как ему и не мечталось! Все - здорово, одно – но. Если выйдет на слух информация о залоге, долгах и вялотекущем саботируемом на грани законности судебном процессе Никамода-Зималетто... то скорее всего, человеческий фактор в лице отца, не приемлющего сыновнее вранье в принципе, с одной стороны, и терзающегося десятый год от потери друга-соратника, старшего Воропаева, с другой...

Папин фактор, если, не дай боже, узнает обо всем -  моментально пнет сына из президентского кресла и сам лично развернет это кресло поудобнее для Сашкиного поджарого зада. А тот не постесняется – и все покатится к черту... Он развалит все за два месяца. Радостно.

С этими мыслями Андрей Палыч жил, пил, ел и спал второй месяц. Без разницы – спал один или в компании. И без разницы состава компании – какая разница, если шустрая умница из кладовочки не подпускает и понюхать не дает, мерзавка. Он даже вид не стал делать, что поверил в ее жениха - явного детского друга и типичного хорошего товарища, и в общем симпатичного паренька, с которым она разыгрывала перед ним наивные сценки, пакостница и нахалка. А как только решала, что вышла из зоны контроля, играть переставала. Он отследил эту сладкую парочку сразу, при первом подозрении, и там было – чисто, ноль сомнений. Она вымотала ему все нервы фальш-отчетом, который обещала каждый день и не показывала. Он обзывал ее очень нехорошими словами, он думал о ней и тосковал, он, мучаясь, контролировал себя, чтоб не назвать Катенькой Киру, Иру, Леру, еще каких-то вообще безымянных... и настраивал себя – хватит с ней цацкаться! Будь мужиком, Жданов! Создать момент, запереться с ней в кабинете, и все выяснить наконец, близким контактом с замерами температуры и давления в контрольных отверстиях – как шутил один старый мастер-швейник в детстве Андрейки Жданова. Когда пацаненок еще только учился отвертку держать и на машине строчить запошивочный...

Он настраивал себя на войну и победу – часами. Но как только встречал непонятный ее взгляд, слышал голос и ловил ноздрями легкий аромат волос и кожи, болезненно и резко, в этой чертовой шкатулке, куда сам ее и запер - себе на горе и на счастье... Терялся, как мальчик. Бежал за игрушками к сейфу, за моральной и аморальной поддержкой к Ромке, строчил открытки с розочками, как сопливый придурок. А она только еще больше бледнела и смотрела на него так, будто он не шоколадку трясущейся рукой к ее столу прижимает, а ее в голодный год за буханку хлеба в грязном подъезде...
А он был готов к себе домой ее увозить и закрываться с ней и телефоны выключать. А с консьержкой договориться можно, не впервой...

Так или иначе, это все уже в прошлом. В прошлом удачный совет. В прошлом грандиозный успех осеннего показа действительно достойной коллекции, о которой можно сказать двумя словами – изысканность и страсть... Причем и немалый практицизм, а ценовой диапазон привлечет еще большую аудиторию.
Успехи в прошлом, хотя и недавнем прошлом -  и надо идти вперед.

Катя – она изменилась после этой злосчастной поездки в пятницу. Они провели весь предварительный этап вместе, и визит к партнерам был уже завершающим приятным аккордом – приглашение в загородный дом, чистая формальность и налаживание связей. И что теперь – да все отлично. Договорные соглашения задокументированы, отличный выгодный контракт на поставку одежды всей модельной линии, с расширенным размерным рядом, по полной предоплате. Да, он не узнает свою Катеньку именно после этой злополучной поездки, когда он в последний момент отправил с ней Короткова на служебном УАЗе, потому что не смог поехать сам, дурак... Если б знать. Внезапный циклон, снегопад и пробки на дорогах, а Катя и Коротков застряли на выезде из коттеджного поселка, вместе с подписанным контрактом. На сутки, одни в каком-то доме с печкой и котом. Катюшка вернулась в диком восторге – надышалась воздухом, наигралась в снежки и с котиком. Коротков был допрошен с пристрастием, смотрел честными глазами, в показаниях ни разу не сбился, при угрозе увольнения и пыток не дрогнул. О Кате отзывался уважительно и дружески. 

Но Катя, Катенька... она стала другой. Почему?
Подышала воздухом и поиграла в снежки. Познакомилась с потрясающим дедушкой: в прошлом настоящий морской капитан! Представляешь, Андрей? И папа не ругался, потому что она звонила и про все подробно рассказывала, а Федька – он такой классный, оказывается!
Вот на этом месте ему чуть не стало дурно. Но Катенькины глазки были невинными и сияющими, как у счастливого ребенка, а ее восторг был свежее того снега, которым она наигралась в той своей метели. Снег и в городе был чистым и пушистым, атмосфера сказочной -  и мучительно недосказанными были процессы, что шли и шли в голове. Всю эту метель, и вечер, и ночь, он провел дома один. Заперся и не отвечал на Кирины звонки. Ему было томительно и хотелось странного – кататься в снегу, колоть дрова, как на даче у папиных знакомых в юности... Предупредил строго Киру, чтоб не доставала. Простыл, дескать, хряпнул коньячку и лег – выздоравливать во сне. Хотя на самом деле не спал и не пил, и почти не ел. Ходил смотрел на кружащийся снег с лоджии, мерз... Думал, думал...

***

Катя переживания шефа восприняла с академическим спокойствием. Деловито и весело подготовила их с Малиновским к совету, утром перед советом настояла, чтобы собраться на сорок минут раньше и еще раз пройтись по всем вопросам. Основное внимание уделила дрессировке слегка испуганного Ромки, поскольку он прогулял вечернюю репетицию. После ее вопросов, на которые они оба отвечали с напряжением всех умственных способностей, вопросы, задаваемые акционерами – были им семечками. Она это видела и даже похвалила себя за настойчивость, и посмеялась немножко. Вообще хвалила она себя редко. Все прошло отлично, даже Воропаеву не удался его коронный трюк – стимуляция психоза и нагнетание негативчика – а вдруг Жданов отвлечется да и.... ведь явно скрывает что-то, не бывает в бизнесе все так гладко, и Александр Юрьич понимал это как никто другой. Нет, не отвлекся. Но что-то было не так - явно, и Воропаев чувствовал это, извилинами, кожей и нервами чуял... а Катя прекрасно понимала, что время их сочтено – и может закончиться в любой миг. Но почему этого не хочет понимать Андрей, упорно не хочет принимать очевидное? Как можно надеяться на то, что информация о закладе еще целых полгода останется недоступной, это попросту невозможно.  Да и не в публикациях дело. Воропаев не верит, и он найдет способ докопаться до истины.

Катино спокойствие и позитивное умонастроение удивляло ее саму – ведь еще неделю назад она и жить не хотела, и верить не могла. Так духом упала, что стало казаться безразличным все происходящее.

В тот день перед поездкой и метелью, последний день ее сумрака, она была уже совсем вялая и сонная. Как будто отравленная. Шеф на нее злился за доклад, который она тянула, и не потому, что хотела его злить и дальше, нет, просто у нее уже сил не было думать из-за всей этой гадости и лжи вокруг. Когда она поняла, что сидит и любуется пушистым оранжевым лисенком и прикидывает, где его пристроить в своей комнате – лис ей очень понравился и она забирает его домой – ей стало страшно. Скоро все чувства атрофируются, и она умрет.

Игрушек у нее теперь было много - в детстве столько не покупали, сколько шеф натаскал. Почти каждый день приносил. Открытки она выбрасывала сразу.
Отвратительной страшилке-секретарше принес рыжую игрушку и лживую открытку ее начальник, который брезгливо, чуть только не плюясь, сделал ее своей любовницей. С целью контроля, поскольку фактически переписал на нее семейные капиталы. Игрушка была прелесть, и глупая влюбленная секретарша сидит и любуется, дура набитая. И через двадцать минут они выезжают с шефом в Подольское, по поводу поставок большой партии модной одежды. Очень важный договор и ответственное мероприятие.
Но в последний момент шеф переиграл и отправил с ней Федю. Выдал им строгие наставления и потребовал, чтобы отчитались сразу же, как контракт будет у Кати, и они двинутся в обратный путь. Путь должен занять не более двух с половиной часов с учетом всех возможных пробок, и к концу рабочего дня он ждет Катю на рабочем месте.

Все так и было, контракт был в папке с замочком, и они возвращались. Катя не сразу заметила, что снег повалил совсем уже густой, а дорога опустела. Очень уж была погружена в свои грустные думы. И села на заднее сиденье, чтоб если заплачет, можно было сделать вид, что соринки в глаза попали.

А потом они оказались в заснеженном дворе деревянного дома.

* * *

- Что, Катюшка, загрустила? Опять про Андрея Палыча вспомнила? – Вдруг подмигнул Федька от печки, в которую закладывал дрова.

Катя присела к столу, не снимая пальто – было холодно и темно, светились только белые стены и снег в окошке под поднятой белой занавеской. Оглядывалась с неожиданным интересом. Вздрогнула, услышав короткий мяв – откуда вылез серый гладкий котенок с белыми лапами, она не заметила. Но кот отнесся к Катиному появлению благосклонно и совсем не был против поиграть и поласкаться. Федька тем временем полазил в кладовке, пощелкал там чем-то, и зажегся свет под потолком. Абажур был красивый – кружевной шар. И Катя отвлеклась от провокационных вопросов мыслью – а как в этот, по-видимому, накрахмаленный шар смогли вставить электролампочку? Не вспоминает она Андрея Палыча.

- Хотя ты и не забываешь, похоже. Выше нос, Катюшка! – Федька явно хотел ее поддразнить, такую убитую и замороженную. Развеселить немного, или хотя бы разозлить, чтоб ожила. - Сейчас вот печку натопим, тепло будет! Не переживай, в тюрьму нас, может быть, еще и не посадят. А посадят – босс вытащит, он же у нас парень душевный и денежный. И такой любвеобильный.

Вот тут Катя немножко и поплакала. Нет, если честно – она очень много плакала в тот метельный вечер, а временами рыдала, и даже скулила.

* * *

Лампочка в вязаном абажуре светила на стол, чашки из-под чая и скатерку мягким желтеньким светом. Катя была сытая, согревшаяся и утомленная, и ей было жарко, уютно и странно хотелось страдать как можно надрывнее, еще и еще... Она все плакала и плакала, сидя за уютным столом, накрытым мягонькой плюшевой скатеркой, и плакать уже становилось сладко до невыносимости. Так вот от горечи и пошло на сладкое, и Катя уже стыдливо понимала, что плакать в мужскую грудь, оказывается, так приятно... в Колькин свитер было тоже очень приятно плакать, но тогда она еще этого не понимала. А вот сейчас, удивившись, поняла, и в результате этого понимания почему-то перешла на новый виток рыданий. А Федька все так же тихо обнимал ее и поглаживал по разлохмаченной прическе с вылезшими шпильками, и по плечу в рыженьком жакетике. А потом осторожно вытащил из ее волос выпадающие шпильки. И очки с нее тихонько стянул, сложил и положил на стол аккуратно, стеклами вверх. Чтоб не мешали Катиным слезам брызгать.
Потом она и жакет сняла, и осталась в тонкой блузке, потому что они очень жарко натопили печку.

Они разоткровенничались как-то вдруг, спонтанно. После ужина, который – семь бед, один ответ! – приготовили себе из хозяйских продуктов. Отварили картошки и открыли банку с огурцами, и так наелись горячей картошки, рассыпчатой, с блестками крахмала и такой вкусной, какой не бывает в городе, так от души налопались... что все печали стали казаться мелкими... Но после чая грусть вернулась, став еще злее и кусачее. Новые силы появились у грусти... Картошка, картошка... В голове крутилось – любовь не картошка, не выбросишь в окошко...

Она не должна думать об Андрее. Он даже не позвонил больше, а в том единственном разговоре, сразу после того, как они с Федей поняли, что застряли в этом снегу - шеф только потребовал подтвердить, что контракт готов и заверен. Еще Катя отчиталась, что встреча продолжалась два с четвертью часа, с приглашением на обед.

Их встретили удивительно хорошо, и Катя не успела застесняться. Ей даже показали дом и оранжерею, и было очень интересно – в крытой галерее у них росли огурцы, длинные и извилистые. Эти простые овощи показались ей удивительнее, чем невиданная экзотика, которой было под тепличным стеклом достаточно. Огурцы метровой длины, и еще крошечные помидоринки, усыпавшие как ягоды ветки, подвязанные разноцветными хомутиками из пластиковых лент. И сладкие, как ягоды – желтые и красные. Катя не знала, как все это называется, но позавидовала увлечению хозяйки. Удивительно – за стеклами оранжереи снег, а внутри тепло и влажно, огурцы и цветы цветут, чудеса... Катя старалась запомнить побольше, чтобы рассказать маме.

Но про это она, конечно, Жданову не стала говорить. Сказала, что все было замечательно, но когда они с Федей уже ехали в город, их засыпало снегом и ночевать они будут в каком-то доме. На этом месте разговора Андрей Палыч странно замолчал, и Кате сквозь слезы почудилось, что она слышит в трубке мысли начальника...  Похоже, Коротков дачу чью-то взломал, не могли в машине посидеть, что ли... чушь какая-то.
Все это ясно прозвучало в тоне Катиного начальника, когда тот очень холодно попрощался со словами – жду вас, Катя, в понедельник с готовым отчетом к совету. И хотелось бы пораньше, до начала рабочего дня, хотя бы на полчаса. Потом шеф потребовал к телефону Короткова, и долго ему что-то внушал. Федька был каменно вежлив с боссом, и в основном говорил да, нет, виноват, и еще - будет сделано. Федька был странно спокоен, и хотя Катя прекрасно знала, что они залезли в чужой дом через черный ход, и последствия могут быть крайне неприятные – она почему-то не боялась. И папа не сильно ругался, только потребовал дать Федора и долго говорил ему что-то. Федька, так же, как и Жданову, спокойно отвечал папе - да и будет сделано. А Кате сказал, что Валерий Сергеич считает, что следует дождаться хозяев, и все им объяснить. И чтобы Катя сразу позвонила, и папа все скажет сам. А если не дождутся и уедут, чтобы оставили записку и номер домашнего телефона Пушкаревых.

Время здесь идет по-другому, что ли... Кате казалось, что время таинственно замедляет ход. Нет, конечно, она просто устала и немного перенервничала. Она сидела за уютным столиком, гладила нежную шерстку свернувшегося у нее на коленях котенка и слушала, как закипает на плите чайник. И смотрела, как в оттаявшее окошко заглядывает снег. И еще тикали часы на стенке, такой забавный деревянный домик – а есть там кукушка, интересно... Закипал чайник, холод и снег были за окном и поэтому не страшные. Федька продолжал хозяйничать, нашел заварку для чая, достал с полки две большие чашки в горошек.

Но физиономия у него была необычная – никакого юмора больше. Тоска вселенская...
Телефон Марии был вне зоны доступа. Недоступная женщина отключила телефон – снова.
И после крепкого чая и Катиных долгих слез Федька не выдержал.
Вот где сейчас Машка, где, с кем, зачем...

- Хуже всего, что ведь обидеть могут. Не хочу это ни говорить, ни думать, тем более тебе сейчас. Но реальность наша такая, Катюшка – обидеть женщину могут так, что... А она глупенькая такая, каждый раз летит, как на райский свет. Вот, веришь, придушить охота – своими же руками, чтоб не мучалась.

Катя перестала всхлипывать и слушала молча. Потом вспомнила, что прилипла к Федькиному плечу, села как положено приличной девушке и слушала дальше. Она все знала про Машку, знала слишком много, чтобы не сочувствовать сейчас Федьке. Раньше она не думала никогда, что за вечным фиглярством и розыгрышами может быть такое... да потому что она думала только о себе. Это дошло как-то сразу, без предупреждения, и стало стыдно. Только свои страдания мусолила. Вокруг люди и у многих несчастная любовь, а не только у нее. Вот же откровение...

- Я ведь раньше не пил вообще, Кать, ни капли спиртного. Не хотел и нельзя, у меня отец сильно пил. Да и сейчас я это дело презираю, но когда вижу ее очередные дикие глазенки и этот полет – за счастьем... Я водки, Кать, и спать. Провожу ее глазами, и еду домой к себе, а дома пожрать на скоряк, потом дозу – и дрыхнуть. Я бы что угодно делал – бежал за ней, ехал, драться лез... да ведь без толку. Просто понимаю, что ни-че-го она не поймет сейчас, хоть ложись перед ней и за каблуки хватай – выдернет, перешагнет и побежит в крутую тачку к очередному козлу.

Катя замерла. Что-то странное происходило. Воздух как будто замер, и непроизнесенные слова застыли в нем льдинками. Что-то темное рвалось на волю в застывшем дыхании, и жутковато было смотреть на незнакомого Федьку, на его стиснутый в линейку рот и темноту в суженных глазах. Где заканчивается отчаяние и начинается жестокость? Даже озноб пробрал, слегка... Но Катя встряхнула головой - и все это закончилось. Он просто был невеселый, а странным показался ей без обычной улыбки. И она поняла, что самым правильным будет сейчас выслушать все, что он скажет, и поддержать. Все равно какими словами, просто от души – сказать хорошее.

Но Федька больше не захотел откровенничать, и кажется, даже пожалел, что не сдержался. Наверно, метельная сказка за окном и живой огонь в печке и на него подействовали.
Наоборот, перевел стрелки на Катю. А она усилием воли убирала поглубже неожиданные мысли и их резонансы, чтобы спокойно обдумать потом, одной... Несчастная любовь. А может быть другой и не бывает. Любовь может быть несчастная, короткая, нежданная и запретная. А счастливая долгая и беспроблемная даже в сказках не внушает доверия, а наверно - скорее издевочку. Ну в лучшем случае насмешку над сказочной глупостью слащавой. Жили-были, да и померли в один день. Отчего, интересно?

* * *

- Я – заметил. Женщины... Не знаю. Вы непонятные бываете, вроде думаешь, что все на поверхности, а на поверку выходит – инвейлид файл, доступа нет. Мне с твоего дня рождения было все понятно. У тебя дома. А хорошо твоя мама готовит, однако, я до сих пор помню ваш салат с кальмаром.

Да... Катя и сама облизнулась от воспоминания. Но жаловаться не на что – деревенская картошка даже без масла была вкусная. А Федька ей рассказывал неожиданные вещи... Она и не подозревала, она-то думала, что очень хорошо все скрывает и контролирует, ее папа учил – как следить за лицом, чтобы враг ничего не прочитал!

-  Я в тот вечер на Машу смотрел и на тебя, и враз как-то понял, вот вдруг дошло и все – понял, что у тебя происходит. Когда Палычев голос донесся из вашей прихожей, а ты встрепенулась, я как раз на тебя смотрел. И аж нехорошо стало, Кать, вот веришь... Не для такой девчушки, как ты, вся эта... радость.

Катя молчала и смотрела в скатерть и пятнышки света от абажура. Но не могла сказать – не твое дело, достаточно, и неправда все... Не могла сказать, и слушала дальше, чувствуя, как щеки заливаются краской. Но может быть, это было просто от тепла, которое волнами шло от маленькой беленой печки в углу кухни.

- Да и никому не пожелаешь такого. Ты ведь все сама знаешь, Катюшка, да? И что глупышка, и что плохо в итоге будет. Эти романчики служебные... фу, черт. -  Федька передернулся. Не хотел такого каламбура. - Эти служебные романы, Кать, это г.... полное. Не знаю, возможно ли в результате человеческое чувство или нет.  Но таких счастливых девчонок, чтобы после романа с боссом на стенку не лезли – что-то мне подсказывает, что их, Кать, ноль целых хрен десятых процента. Я шалав не имею в виду. Ты не хочешь сейчас об этом думать, я понимаю.

- Я не знала, что это так видно. Я думала, что хорошо все скрываю.
- Да неплохо. И потом, все о себе думают – процентов на сколько? Ты же все читала, Катя, на сколько думают о других – три процента восприятия, что ли?
- Да, от трех до пяти. Элементарная психология. Люди на порядок больше думают о том, как они отражены в восприятии других людей, чем об этих других. – Подтвердила начитанная Катя.
- Ну вот. Поэтому и замечают других только в режиме экстрима. Помнишь, вы с девчонками гуляли в Карате? Когда ты в передозе была, текилу дегустировала? А меня вызвали на помощь. Вот с той гулянки все твои тайны... Извини, конечно.
- А девочки почему... Они не знают, если б знали... Почему они не знают? С той гулянки в Карате?
- Ну я ж тебя на руках держал. А девушки не все поняли. Они только слышали, а я-то еще и чувствовал. Твой трепет девичий. Ах, Андрей Палыч, я ваша навеки... несите меня, несите... возьмите меня, возьмите...

Федька лукаво улыбался и дразнился. Он не выглядел уже ни страдающим, ни даже расстроенным, наоборот, веселился откровенно и на Катю смотрел не отрываясь. И Катя передумала начинать плакать по новой, а обижаться тоже не стала. Только буркнула...
- Хорошо тебе... Хорошо вам всем говорить, а я.... Чего мне еще ждать было, на что надеяться, такой...

В печке потрескивали дрова, за окном пела и смеялась метель, кружевные тени от абажура играли на бархате скатерки роскошью старинной сказки... И у Кати все-таки вырвалось оно -  последнее, болезненное и горькое признание. Как колючку выплюнула.
- Я некрасивая. – Обреченно.

Федя охотно подтвердил.
- Ты действительно выглядишь некрасивой. Вернее, ты выглядишь непонятной, Катя. А непонятного человеческий мозг боится, как страшного и - переводит в понятное. Кодирование, по типу компьютерного, только вариантное.
- Ты чего сейчас сказал? Я не дискретная! Я отказываюсь!

Хохотали вместе, немножко вяло от усталости, которая навалилась как-то сразу, теплой тяжестью и ленью. А потом вместе пошли спать. Катя вдруг почувствовала, как же сильно она устала за этот длинный день...
- Кать, я возьму твое пальто, а ты одеялом укроешься. – Она слушала Федькины деловитые приготовления к совместному пересыпу молча, уже в оцепенении тепла и побеждающего сна. - Эта печка маленькая и остынет быстро... а трубу я закрывать не буду, так безопаснее. Да и ждать уже силов нету, пока прогорит до конца. Так спать охота... – Последние слова подтвердил длинный зевок...
Катя была согласна, она просто падала, без сил. И низенький топчан без подушки показался упоительно мягким... уже засыпая, почувствовала, как ее укутывают одеялом.

* * *

И проснулась через миг - от вкусного запаха. Пахло потрясающе вкусно. Как на даче, где картошку для быстроты готовили с тушенкой, и папа открывал сразу две баночки, без экономии, чтобы было посытнее. И учил Катю есть с хлебушком, чтобы не горячо было. Это было в те чудесные годы, когда Катя была маленькая и они еще сажали четыре грядочки картошки, на зиму.
Точно! Катя подскочила, втягивая ноздрями умопомрачительный запах! И заорала хрипло, со сна, – Федя! Откуда тушенка?
- В кладовой целая коробка. Мы везучие с тобой, Катюшка. Говорят же – кому не везет в любви...
И подмигнул. И посмотрел на нее долго и весело – смешная и заспанная. Растрепанная и почти хорошенькая. Ишь, разрумянилась. Так и увлечься недолго... Дымка в Федькиных глазах Катей замечена не была и испарилась раньше, чем Катя нашла и нацепила очки.  -
- Умыться не желаете? Я воды натопил. Питьевой у нас немного. Видимо, здесь колонка зимняя, или колодец – под снегом. Будем искать. А пока не нашли - экономим.

И сколько еще так экономить... Катя покосилась на окошко. Синее – туманное, а по краешкам белое-снежное... Метель и не думает уходить. Пока не поиздевается вдосталь, не натворит делов, не перепутает и не перевернет все с ног на голову – не отстанет. Метель...

Катя вылезла из мягкого лоскутного кокона, в который, как оказалось, она была завернута вся целиком. Понятно, значит, Федька спал под хозяйским полушубком и Катиным пальто. Катя спала в теплом одеяле, и спала великолепно. Снов не помнила, была свежая, бодрая и жутко голодная. Вчерашний ужин из постной картошечки с огурцом явно не шел ни в какое сравнение с этим – что кипит у Федьки в кастрюльке - на печке – и пахнет! Она принюхалась еще разок и облизнулась. А Федька деловито лазил по полочкам, открывал баночки и что-то искал, так уверенно, будто на кухне у собственной бабушки в деревне. Обрадовался чему-то – отлично...  А, нашел лавровый лист и перец горошком...

Катя вылезла из теплого кокона в уже нагревшийся воздух кухни, поправила сбившуюся юбку и начала заправлять выбившуюся блузку, думая только об одном – крайне неотложном деле. Наскоро заплела тонкую косичку, расчесавшись по-походному, пальцами, поправила одеялко на топчане и.... но тут Федька взял ее за локоток и подвел к окошку, и показал – вон, видишь вон там волшебную дорожку? К волшебному домику. Я расчистил немного с утра.

В волшебный домик Катя неслась счастливая. В такие вот моменты очень хорошо понимаешь, что в человеческой жизни самое главное. На обратном пути, уже медленно дыша – воздух пах водой и чуть-чуть свежими огурцами... Восхитилась волшебной дорожкой. Она шла между снежных высоких бортиков, почти прямых и почти ей до пояса, а сверху все падал и падал снег. Она была в узеньком снежном туннеле одна и ей было замечательно хорошо и ни о чем не хотелось думать.
А потом забежала в тепло, умылась снеговой водичкой из эмалированного ведра и переплела косичку потуже. И наконец получила вожделенную мисочку с дымящейся картофельной похлебкой – в меру густой и восхитительно вкусной. Чуть не обжигалась, до того было вкусно.

* * *

А на дворе все мело... и непонятно было, светлеет от дневного света или это уходит метель.

Было как в вате поначалу, и даже звуки казались приглушенными, как будто Катя находилась не во дворе возле деревянного крылечка с резными столбиками и навесом, а в коробке с белой ватой. Как два месяца назад – когда они с мамой доставали из ваты елочные игрушки – по одной.

Тот Новый Год – он позади... Ее мечта, сбывшаяся как во сне. Ее день рождения, двадцать четвертый от роду и первый ее день – женщины. Он любил ее тогда, той ночью. Не может быть доказательств более явных, чем те, что он дал ей. Любил, а потом предал – это так обычно, этого так много в жизни, в книгах...  Да об этом все книги и вся музыка написаны. И это не должно удивлять. Любил – не желая того, и теперь мстит и возможно, ненавидит. Он сам сделал ошибку – поставил себя в зависимость от нее, и теперь ненавидит ее. А она – действительно ли она хочет мстить ему?

Мстить за тот самый ужасный и прекрасный Новый Год в ее жизни. Страшный, мучительно прекрасный и тревожный, как вуаль с мушками, черная – кусочек этой ткани Катя с детства знала и помнила, он был в старом чемодане с мамиными лоскутками и незаконченным рукоделием – черненькая сеточка с горошинками бархата, вуаль от шляпки. Когда Катя была маленькая, она часто втайне от мамы доставала ее чемодан с лоскутками и играла этой вуалькой. И однажды очень сильно испугалась, увидев себя в зеркале вот такую – под черной сеточкой мерцали опасным вызовом глаза, а губы показались красными... всего миг, короткий миг, как картинка из книжки, где старинные легенды и сказки про фей... ей просто показалось. Она последний раз играла так в двенадцать лет... а на утро после той последней игры у нее заболел живот, не сильно. И она позвала маму, испуганная, хотя все уже читала и знала, и про женские дни, и про переходный возраст и гормоны. Она все знала, но маму позвала и успокоилась только в маминых ласковых руках, и приняла «первую помощь» и советы, уже смеясь и стесняясь. А потом они еще смеялись в кухне, как две заговорщицы. Была суббота. И папе они сказали, что пирог сегодня к дню какой-то святой, мама выдумала даже имя. Папа возмутился слегка – у него был антиклерикальный настрой в тот день. А пирог мама с Катей затеяли как бы в шутку, но немножко и всерьез:
– Поздравляю, дочка... Грустно и нежно обняла Катю мама, когда папа вышел из кухни. - Вот ты и женщина теперь. Будь умницей, моя хорошая.

И Катя важно кивнула маме. В тот момент она была железно уверена, что будет именно умницей.
Все это вспомнилось ей в снегу, как давно забытое – та вуалька и ее собственная перепуганная мордашка в зеркале, с огромными блестящими глазами... И как она могла забыть такое?

* * *

Есть хотелось все время, да еще и хлеба не было. И на воздухе все время... они забежали в дом попить воды и заодно доели картошку прямо из кастрюльки, поровну. Там уже мало оставалось. А потом Катя подумала-подумала – и испекла две лепешки, просто на сухой сковородке без масла. А тесто сделала без соли, замешала его из муки и воды, потому что больше ничего и не было – и получилось неожиданно и вкусно на удивление! Она немного подумала, глядя на дымящуюся пресную лепешку с тверденькой запеченной корочкой, и решила, что чего-то здесь не хватает... эврика! И размазала по горячей лепешку ложку малинового варенья. Все пропиталось и стало как торт. Нет, вкуснее самого вкусного торта! И Федьке тоже понравилось. Хотя Катя понимала, конечно, что это оттого, что они очень голодные и надышались воздухом – с самого утра были на заснеженном дворе.

Крепкий сладкий чай, и нету даже радио. Только мобильники, да и те отчего-то молчат.
- Я всегда думала о тебе – что ты... что мне было бы с таким, как ты – неинтересно. Говорить не о чем!
- А я всегда считал тебя... Нездешней, что ли. Ты у меня в понятии последняя тургеневская девушка, такая путешественница во времени. Тебе приходится жить в мире высоких технологий, который тебе трудно принять как свой родной. А твой этот облик – приют интроверта, да? Ты прячешься от всех. Вот красавица какая, это ж с ума сойти – и глаза и тебя и фигурка – чудо.
- И как можно разглядеть... В одежде, я ведь строго одеваюсь и свободную одежду ношу... и в зеркало смотрю всегда. – Зачем-то добавила Катя, даже не собираясь краснеть. Это был деловой разговор, выяснение акцентов восприятия.
- Разглядеть можно – и быстро, и никакая свободная одежда не помешает. Даже не сомневайся. Это несложно и само получается, автоматом. – Преувеличенно серьезно объяснил ей Федька, не отводя невинного дружеского взора.
Он подсмеивался, конечно, но по-доброму, и обижаться было не на что. А вот информация была слегка неожиданная. Она-то думала, что...

Котенок наконец отцепился от края Катиной юбки, которую трепал и стремился покачаться как на качелях. Уже две затяжки сделал.
Катя в очередной раз отцепила кошачьи коготки от своей юбки и вдруг поняла, что было странно...  мисочка у печки пустая. – А что кот ел, Федя? 
- То же что и мы, только я ему без соли и перца отложил. Кошачьей еды я не нашел.
Котенок был всем доволен, судя по буйству.  Он еще немного побегал по полу с заходами на стены, покатался по вязаному коврику и улегся к печке, вылизываться и спать. Катя смеялась, потом вздохнула. Она чувствовала себя счастливой непонятно отчего...
-  Федя, у меня такое странное ощущение и здоровское... Что каникулы! Как в школе. Я любила каникулы! Это чувство свободы...
- Кто же не любил каникулы. А, да, я понял, почему ты так сообщаешь. Правда, можно удивиться, ты же кроме учебы, наверно, ничего не признавала в жизни, да, Кать?
- Еще как признавала. Читала и мечтала я, Федя... – Честно призналась Катя. Она действительно часто мечтала. В некоторых из мечтаний она представляла себя красивой. А потом смотрела в зеркало и ничего не понимала... У нее большие глаза и красивые губы. И брови красивые... потом появились еще и брекеты, очень некрасивые, но они же не на всю жизнь. Волосы тонкие и легкие слишком, и косички поэтому такие тоненькие... а делать стрижку страшно. И папа ругать будет... вот и все основные положения. А мечтала она отчаянно, со всей вулканической страстью первого гормонального бунта, и потом – тоже... Еще отчаянней. И все то, что было для нее тайной, от этой таинственности было еще более жгучим и невозможным, и манящим.   
- Про красоту – вот еще такое мнение.  – Федька уже обувался, собираясь на снеговые работы. - Кто сказал, Кать, ты про все знаешь – кто из деятелей этих художественных заявлял – что, мол, если женщина не считает себя красивой, то это хуже, чем уродство?
- Не помню.  - Подумала серьезно Катя. - Но выражение знакомое. Я поищу в интернете, как только в цивилизацию выберемся, тогда точно буду знать.
- Так вот, этот кто-то, по-моему, чушь спорол. Ну в его понимании может это и верно. Но сама посуди – уродство – это заячья губа или там если глаз с бельмом. Ну руки или ноги нет. Это жалость к человеку и отвращение в разной пропорции, как ни ужасно. А некрасивость, да еще эмоциональная – тут и рядом не стояла. Так что я понимаю это – тот деятель классический гом, вот отсюда и акцент.
Катя не знала, что может так смеяться. Вывалилась на снег она уже с визгом и там еще долго не могла успокоиться. Ну за заячью губу спасибо тебе, Федя...

Катин телефон зазвонил как положено, через час. Папочка...
Снег все еще сыпал с неба, но снежинки стали помельче, как отметила Катя. И пореже, и небо уже не было таким плотным – ой, скоро-скоро...
- Папочка, уже небо светлеет! Нету еще хозяев, и никого нету. Вокруг домики, оказывается, подальше, я их вечером не видела. Я сейчас на улице, папа, Федя снег чистит, а я помогаю. Да, лопатой, деревянной, тут все есть. А еда тоже есть, картошка и варенье. И огурчики соленые в банках!
Потом папа говорил, Катя слушала. Папин голос всегда ее успокаивал.
- Боюсь, конечно. Федя сказал, что все нормально будет. Мы сейчас и снег им расчистим, и к самой дороге выезд тоже почистим. А потом будем на улице ждать и все объясним. Да, папа, да! Сразу тебя наберу и попрошу поговорить с тобой!
Катя устала, ей было жарко, и она присела на верхнюю ступеньку. А Федька работал большой деревянной лопатой, как машина, причем с явным удовольствием. Даже улыбался, и видно было, что он постоянно в каких-то мечтах. Машка все-таки взяла трубку, и Федька что-то долго слушал, глядя в небо, уже светлеющее - по краям была синева...

- Рядом трасса, и поселок тот – элитный. Скоро дороги очистят, Катюшка. Не переживай! – Федька-бульдозер шел мимо, на следующую заходку по снегоочистке.
И вдруг нагнулся и поцеловал ее, прямо в губы - коротко и крепко, и засмеялся. И Катя засмеялась тоже – она поняла. Он просто конфетку слямзил, не удержавшись. Она чувствовала, что щеки у нее горячие, и наверно, была румяная от беготни и ударного труда по уборке снега. И наверно, губы тоже были румяные... она не застеснялась и не обиделась за поцелуй без спросу. Все стало другим после метели – сказочно прозрачным и синим, и белым, а солнце – ошиблось! - Еще только февраль, солнышко! – Орала сумасшедшая Катя вверх, прыгала и махала солнышку варежкой. Совсем чокнулась и стыдно не было за - сумасшествие! Ну а почему должно быть стыдно сумасшедшей девчонке! 
- Февраль, а не март, Солнце!  И рано еще так светить!
Ее лицу было горячо от лучей. Солнце же насмешливо прищурилось и обожгло еще жарче, явно в ответ на Катины наезды. А Федька, улыбаясь, уже заканчивал расчищать у ворот, отбрасывал последний снег, и вот наконец – как выход из тупика - в открытом проеме деревянных невысоких ворот показалась дорога, и снега было на ней много-много... И тихо. Так тихо...

- Вот и выход, Катя.
- Как это символично. – Откликнулась Катя. Они стояли рядом и смотрели на заснеженную дорогу под белым ярким снегом, слепящим белизной под весенним солнцем.
- Ну что, Кать. Перспектива у нас с тобой одна. – Федька с намеком прищурился. - Картошку варим, Кать. Скоро есть так захочется, что сырую будешь грызть.
А Катя была совсем не против сгрызть кусочек сырой картошки, она с детства любила утащить у мамы с разделочной доски свеколку и морковку. И картошку тоже. Но отварная, конечно, вкуснее.
- Да, давай. Опять с огурцами будем есть? А есть еще тушенка?
И захлопала в ладоши от радостной информации, что тушенки в кладовой целая коробка. Запасливые хозяева, молодцы!

Дорога впереди была под снегом, но видно было очень далеко и ясно. И тихо было, так тихо и светло...
- Знаешь, Катюшка, а я кое-что понял. И решил. Я не отступлюсь, я все равно добьюсь. Я все равно своего добьюсь, Катя. Машка, она поймет, и она будет со мной.

А Катя, она ведь тоже... Она тоже решила.
Да, Андрей стыдится связи с ней. Он запутался и мучается, разрываемый между долгом и презрением к себе. Рвется между верой и подозрениями – благодаря ей и ее гордыне... Да, она некрасива. Но не противна ему, нет, это лишь ее страхи и задавленное самолюбие. Он дал ей столько счастья и столько боли, столько силы жизни... она не может ненавидеть его. Она поняла это так ясно и пронзительно, смежив ресницы от чистой белизны снега. И слезы ее чистые, и мысли теперь – тоже.
Они расстанутся без ненависти.

Дальше чистили подъезд от дороги к дому. Федька не торопился, работал размеренно и с удовольствием. Еще часок поработали, передохнули. Чаю выпили, а вскоре и хозяева прибыли.

***

Все рассказы были, само собой, на кухне Пушкаревых, куда Федор был отконвоирован папой лично. Катя хохотала – иди лучше сам, Федька, и не бойся! Будет курс мата, а зато потом пироги! И если нам повезет, то не только с картошкой! Картошки я теперь долго не захочу, наверно!

Папа был настроен серьезно, но мама настояла, чтоб пироги сразу, пока горячие. Федька докладывал обстоятельно, отдавая должное пирогам... Кате было хорошо дома, она только сейчас поняла, как соскучилась. Ведь целых два дня дома не была - в первый раз за последние три года, но стажировка не в счет, это другое. Она слушала Федькин обстоятельный доклад вполуха, прильнув к мамочке. И прятала улыбку, когда ощущала папин зондирующий взгляд.

...и как раз за две сотни метров от этого дома и застучал движок. Причину выяснять надо было срочно, поскольку темнело стремительно, и дорога без движения. А напротив тут как тут - оказались ворота частного дома, и вокруг – ни души. Покопался, понял, что не дело тут под снегопадом оставаться. Катя устала очень, хотя и не признавалась. Фонарик держала и помогала. Но причину поломки он выяснить не смог. Только утром понял, дошло. Ерунда, на пять минут делов.
Вот так и решил поставить машину во дворе и ждать хозяев. Соседние дома были, но в отдалении, и светилось только одно окошко, далековато – метров триста, не меньше, да вскоре и погасло. Через сугробы и заборы к ним не пошел. Не дело было Катю одну оставлять. Ну дальше что. За час ни единого автомобиля – сделал вывод что движение встало. Хозяева не приехали, и в половину девятого решил осмотреть дом, а тут и вход незапертый нашелся. Щиток освещения был в кладовке.  Да сам он бы в машине спать завалился до утра и все дела, но так мучить Катю... Так что рискнул на незаконное вторжение в частную собственность единственно по причине форс-мажора.
Электроэнергия была в наличии, а также печное отопление и самопальный дизельный котел в пристройке. Котел был исправен, и отработка была в канистре, но он решил, что печка будет лучшим вариантом. Вырос Федька в Балашихе, в доме барачного типа на двух хозяев. Тоже были печи и водяное отопление. Сделал все возможное, а как же – по пунктам докладывал Федька. Продукты заняли у хозяев – под расчет. Катя была в тепле, спала в хорошо натопленной кухне, поужинала. К утру довольно таки холодно стало, но дрова уже были наколоты с вечера. Затем на улице были – работали, и Катя помогала. Маленькой лопатой.
Была веселая, играла в снегу. Много рассказывала о детстве, об учебе в университете. Воздух, чистый снег, и обед они себе полноценный приготовили. Кое-какие продукты в кладовой нашлись, даже малиновое варенье. Вот только книжек ей не хватало, конечно.
Когда прибыл хозяин с внуком, двор был чистый, дров наколото и сложено про запас - большая поленница под навесом. Все чисто и прибрано. А хозяев они с Катей ждали и как только с дороги зашумело – вышли и все объяснили, извинились за самоуправство. Предложили денежную компенсацию и работы по хозяйству. Хозяин - мужчина пожилой и строгий - сперва недовольно хмурился, но потом постепенно разговорились, познакомились. Оказался человек добрый и понимающий. А на Катю так и вовсе улыбался. Понравилась она ему.  На этом месте военный следователь чуть не поплыл, но спохватился и взял себя в руки. Дальше. Так вот, приехали дед и внук. А внуку восьмой год, серьезный ответственный парень, во втором классе учится. И деда как раз внук и упросил ехать сразу после метели, из-за котенка. Переживал и плакал даже, что замерз кот и голодный. Но кот был счастливей некуда, практически это все дальнейшее и решило. Дальше вы знаете.

Дальше Федю допрашивали уже по личным обстоятельствам, и Катя слушала вполуха. Она устала, да и говорил Федька то же самое, что и ей рассказывал. Рос без отца, с семи лет. Дом на окраине, уголь и дрова, и огород, само собой. Квартира у них появилась, когда он уже в технаре учился. Вернее, когда вылетел оттуда за прогулы, с последнего курса. И сразу в армию, само собой. Просто пришли и забрали, прямо из дома. Да он не жалеет, конечно. Служба в автороте была нормальным вариантом. Ну мазута, и что? Да, в военнике записано – техник по ремонту. Он не согласен – служба как у всех, а ВАИ – это вам не городские, знаете же сами. Вернулся – в технаре восстановился, диплом есть, вот только по спецухе так и не работал еще ни дня. Курьером в модельный дом устроился по случаю – по знакомству и временно. А завис на постоянно, и вот уже второй год на мотоцикле гоняет. Зарплата и рабочий график устраивает. Живет в квартире у тетки, одинокая она, никого, кроме племянника, и квартиру на него уже переписала. А сама живет в Балашихе с матерью, сестры они. Родственников нету, он у матери здесь один, еще сестра старшая есть, она замуж вышла и уехала. Сначала на север, а сейчас они перебрались в Краснодар к родителям мужа. Отец давно умер. Ездит Федька к матери и тетке по выходным. Пенсионерки, пенсии у обеих крошечные, но жить можно. Приезжает, привозит денег и продуктов, что заказывают. Да на огороде помочь – здоровье у обеих не очень, а огород держат для зелени и чтоб по земле походить.
Жениться – в планах. Тропинкина Мария, девушка с ресепшен. Мать-одиночка и гордая женщина... сынишке четыре года, нормальный парень и не против Федьки в качестве отца. Только вот мама все не решается. Но никуда не денется. 
А коллектив у них - замечательный коллектив, и отношения. Катя наверняка много рассказывала.

Папа не очень сердился. К тому же у него благодаря метели новое знакомство – и многообещающее. С хозяином дома у них даже нашлись общие знакомые, и похоже, завяжутся отношения – как минимум разговоры, наливка и офицерские байки. Федькины действия в целом были признаны папой уместными ситуации. Только в целом, конечно, по частностям папа прошелся, попросив Катю с мамой покинуть пункт питания на пять минут.
Мама охала и ахала рассказам о теплице и извилистых огурцах метровой длины и с огромными как мальвы, ярко-желтыми цветками. У Кати язык заболел рассказывать про дом, и маленьких собачек с кисточками на ушках и такой гладкой светленькой шкуркой, что они кажутся трогательно голыми. И про обед – простые блюда из овощей и соки, которые делали тут же, за столом. То, что на столе не было никакого мяса, она поняла только после обеда. Зато сладкое было изумительным, а одни пирожные были по вкусу точь-в точь как мы дома делаем, из бисквита с заварным кремом, только легче, и посыпаны были кокосовой стружкой.
Про Федьку мама сказала – хороший парень, но непростой какой-то. Изнанка есть, то ли проблемы – взгляд открытый, но с думкой. Ну да, у Федьки любовь несчастная – глубокомысленно подтвердила Катя, считающая себя большим специалистом по несчастной любви, чего от мамочки скрывать не надо. После Катиной студенческой истории она знала, что маме можно довериться, хотя и стыдно. Вот из чувства стыда больше ничего и не рассказывала, и чтобы не расстраивать. Мамочка не заслужила такого. Ее бледность и слезы тогда, четыре года назад, ее ласковые руки и корвалол в кухонном шкафчике. Нет уж, сама натворила дел, Катя, сама и выкручивайся. Так и приходилось все держать в себе.

0

14

* * *

И дни полетели, удивляя - как незнакомая, тревожная, но прекрасная музыка. У Кати было чувство, что у нее чешется вся кожа, пылает и требует свободы. Хотя никакой чесотки у нее, конечно, не было – на коже. Подзуживало изнутри – страшно было меняться, но так хотелось... Первым делом она сделала себе очки, легкие и простые, две пары. Колька посоветовал, сама бы она не догадалась -  так привыкла к своим совиным кружочкам, что считала частью тела. Колька сказал – попробуй, что ты теряешь. И потом, надо иметь запасные, я вот сломал и мучился два дня, пока сделал новые. Этот аргумент был веским.

Она беззастенчиво подлизывалась к Ольге Вячеславовне, хотя в том не было никакой необходимости. Уютова Катю обожала особо, едва ли не больше, чем всех остальных девочек, которых считала немного своими дочками. Катя прибегала в мастерскую, как только великий и ужасный Милко сваливал по своим делам, и в спешке и счастливом замирании сердца примеряла, примеряла, рассматривала и восхищалась. Уютова потихоньку от модельера откладывала для Кати модели из прошлых коллекций, близкие к классике. Размеры она определяла до сантиметра практически без ошибок и восторгалась Катиной фигуркой. Юная женственность и пугливая грация, спрятанные в квадратных деловых костюмах – мгновенно победили и робость, и предрассудки. И когда Катька впервые вытянула шейку и распахнула глаза на себя в особом зеркале мастера, где увидела себя всю, от кончика носа до ягодиц – пути назад у нее не было. Шок был таким острым, что Катька чуть в обморок не свалилась. Это – она...

Купить в рассрочку пару коллекционных платьиц и юбок оказалось дорого, но терпимо. Ольга хвалила – врожденное чувство вкуса. Одеваешься теперь как парижанка – вещичек мало, но всегда другая. Можно остаться в старом декольте и выглядеть по-новому, всего лишь сменив любовника - Катя перевела Уютовой эту старую пословицу, но оторванными от языка Шампани, брошенными в искусственный язык современности и утратив старинный аромат, эти слова не звучали. Были такими же вневременными, как и сама Катька, но возможно в этом и крылся секрет ее очарования. Манекенщицы были красивее, выше, эффектнее. Но Катьку, как ни странно, замечали первой, во всяком случае та часть мужского коллектива, что еще не стала жертвой традиций. Видели сразу эту ауру ожидания и скрытый темперамент, и нежность, что она давила в себе столько лет, что достаточно было бы одного касания души и слов, чтобы вся эта нежность и страсть освободилась фонтаном. Еще утопит – поосторожнее с такой...смелых было мало.

Она еще не верила себе и в себя, и материнского восхищения Ольги, советов и поощрения девочек и немножко испуганного одобрения мамочки было мало, чтобы поверить совсем. Нужно было очень много мужского внимания, а этого Катя позволить не могла. Но восхищенные взгляды доставались теперь и ей тоже, не меньше, чем любой молодой женщине, и это было так ново и остро, что отвлекало от того, что занозой сидело в душе и в теле. Ее любовь принесла ей столько счастья и боли, что страшно было бередить едва успокоившееся. Любовь тихонько пела внутри и диктовала мысли и действия. Быть рядом с ним, видеть его, говорить и спорить, ничего не боясь – другого счастья не проси, если не хочешь умирать снова. Держись подальше от счастья такого, и радуйся, что уцелела. Ведь жить оказалось так здорово – никогда еще не было так интересно и ярко. Всего неделя – семь дней прошли от дня Метели, как называла Катя про себя тот свой день. Она ли меняет свою жизнь, или жизнь вместе с метелью вдруг увидели Катьку и взялись за нее – разве это было важно... Она строго сказала себе – хватит думать. Просто делай и все! И кажется, угадала...

С Колькой они бегали в кино уже два вечера подряд, и еще Катя решилась – упросит папу, чтобы разрешил взять абонемент на месяц. Восточные танцы - и только девушки в группе, и скромная одежда. Ей хотелось двигаться, все время, энергия кипела внутри. Что интересно, деловые качества оказались в прямой зависимости от радости жизни. Никогда еще она не соображала так мгновенно, да еще и мыслила оригинально, радостно удивляя себя саму.
Простая стрижка, сделанная в парикмахерской недалеко от дома, конечно, и рядом не стояла с тем, что творят с женскими головками стилисты. Но по сравнению с зализанностью и мышиными косичками старой девы волосы до плеч и легкая челка были шагом вперед. Роскошь, обеспечиваемая химическими технологиями, Катю не вдохновляла. Хотелось настоящего – и в чувствах, и в теле. Ее беда.

***

Ничего он не понял в Кате. По причине ее необычности? Или же он только воображал, что разбирается в женщинах? О том, что льстящий самолюбию количественный опыт дал осечку, он уже догадался. И понял причину, или одну из причин происшедшего с ним. Вся теперешняя несуразица – следствие его неопытности, как бы ни смешно это звучало. Весь его опыт с женщинами укладывался в одну схему модельного ряда. Если честно, примитивную схему. Основные позиции - манекенщицы, затем актриски без ролей, затем дамочки, преуспевшие в выборе родителей, готовых их содержать до замужества. Всегда простенькая сексуальная игра, почти ролевая. Еще была одна певичка пару лет назад, два месяца, а чем та связь отличалось от стандарта... Только его интересом к необычному – она была так погружена в себя. Но и это ему быстро надоело. Она была...трудно вспомнить. Да, слабенькое меццо и внешние данные, зато роскошные амбиции. Она надоела ему почти сразу: овощной диетой и утренними вокализами, но хуже - вечным обиженным выражением неоцененного таланта на меланхоличной физиономии.

Да, их было много. Они не вспоминались, их имена и индивидуальности... Он засмеялся при этой мысли – ну при чем тут вообще множественное число. Индивидуальность у них была одна - на всех. Хватало, и даже еще оставалось. Те, особенные, девчонки из юности, вспоминались со щемящей тоской. Школьные годы, студенчество были далекими, как сон – прекрасный. Там, в юности, остались навсегда такие девушки, как его Катя... А в современной его действительности их не было. Основная категория, модельки... так или иначе, они ведь зависели от него, материально и профессионально – думать об этом было кисло, и он отметал эти мысли. Еще была Кира – как данность. Инвариант. Тяжелая, как камень на совести, и раздражающая, как некогда желанная и милая женщина, которая вдруг решила, что хватит ей быть милой, и пора попробовать хлыст. А он так не любил насилия...

Катя верила ему, и любила – робко и безоглядно. Она ничего не просила, уж не говоря о том, чтобы требовать. Она только ждала, не поднимая глаз. Это ожидание он чувствовал, как теплый мед на коже. Что бывают хлысты, она не знала, а если б даже узнала, спрятала бы руки за спину и убежала – от хлыстов, приказов, и от идей о слежке за своим мужчиной. Она молча принимала все как есть, и его несвободу, и зависимость от Киры, и трусость... Да, трусость. Понимала, терзалась -  и принимала. И сияла ему навстречу, и дарила тепло, столько тепла - одним взглядом, одним несмелым быстрым объятием. Смешная взрослая девочка. Он должен был отдавать ее родителям, этому ее другу-студенту, отдавать на ночь и выходные дни. Он ревновал ее одинаково сильно и к родителям, и к студенту. Он просто не знал, что это ревность, чувство было незнакомое, никогда ранее не испытанное. Понял только сейчас.
А потом – что произошло? Он уже забыл, как начал этот служебный романчик, это было неважно. Сколько бы он ни ерничал перед Ромкой и ни стыдился этой своей странной тяги к непонятной маленькой женщине, которую помнил все время, сутками... О которой думал... Как бы ни врал себе – он знал все уже тогда. Он делал только то, что хотел. А хотел он именно этого – быть с ней.

Она ничего не знала и не могла знать о его метаниях и недостойных мужика подростковых рефлексиях, она ему верила. И о их с Ромкой шуточках по поводу ее внешности и их романа она тоже не могла знать. Ее реакция была бы прозрачной – слезы, обида, бегство... Она была открытой и честной с ним. Да, были бы слезы, может даже истерика, но он бы все исправил, сразу же. Он бы заставил ее смеяться и краснеть через пять минут. Нет, ничего она не знает. Что же случилось в тот день, что изменило ее так страшно? Еще днем она была его Катей, а на следующее утро – стала...  Как будто он отдал ее на время, на хранение в надежные руки – теплую, розовую, с сияющими глазами. А получил назад полумертвую с невидящим взглядом, колючую и язвительную, нервно вздрагивающую от его осторожного прикосновения только лишь к рукаву толстого жакета. И рекламаций некуда предъявить - верните. Кто посмел, как это получилось и что вообще случилось?

Этот месяц был адом. Болото вранья и смуты, душевная и телесная гадость, и тоска по не изведанному никогда, что показали, поманили – и отняли. Недостоин...

А теперь все видят ее. Она открылась только ему, вся до донышка, щедро и безоглядно. Тело восхитило, но такое бывало с ним часто. Но было еще лицо и цельный облик, в тот первый раз – как могла она прятать столько красоты и очарования, это колдовство какое-то, морок... Только ему показала это личико, сияющие глаза. Только его радовала, одного на свете. Теперь все видят нежный бархат ее кожи в вырезе платья, таком скромном, видят линии тела и улыбку, завораживающую искренностью и смущением. Он не знал, что его бесит сильнее – что все, кому не лень, могут любоваться Катькиной грудью и талией в платьице силуэтного кроя, или тем, что она улыбается – всем. Детеныш фей сбросил иллюзию, и танцует так, как хочет, перед всеми, поскольку хочет танцевать. И плевать на тех, кто смотрит. Смотрите, это нормально. Ведь красивых женщин много, все – красивы по-своему, ничего нового в этом нет. И она такая же, как большинство женщин – молода и хороша. А он... Она поставила его в один ряд со всеми остальными. Он ничем от них не отличается. Как оказалось, он хотел именно отличаться. И его устраивала прежняя ситуация, вполне – владеть одному, втайне. Но ему просто указали – а у вас никаких прав, с чего вы взяли? И крыть было нечем.

Без пользы думать и пытаться понять. Понять Катю – да проще понять ту метель, что закружила его в тот вечер. Еще один странный вечер и следующий день, еще один – отнявший у него Катю и вернувший ее другой.

Она хочет поговорить с ним, хочет что-то ему сказать. Она предупредила его об этом сегодня, как только они встретились в кабинете утром. Их обычное место свиданий – кабинет. Он ждал, целый день ждал вечера и этого разговора.

***

Она попросила устроить так, чтобы они могли поговорить одни в кабинете, минут двадцать как минимум. Он все сделал. Кира уехала одна, Вику он радостно выгнал, а дверь закрыл на ключ.

Она убила его двумя словами – нежно произнеся, что вероятно, это будет их последний разговор.

Так странно – попросила его сесть на президентское место, а сама встала перед ним, как ученица, отвечающая урок. Но с открытым для маневра пространством. Чтобы увернуться и убежать? Стояла скромно, в полуметре от него – она хочет с ним поговорить. Им надо поговорить. И стеснялась, как будто решалась на что-то. Хорошо, он начал первый.

- Ты изменилась после этой поездки. Не сказал бы, что мне это не понравилось. Ты повеселела и явно радуешься жизни.
И тебе очень идет эта прическа. Ты просто красавица стала. Но я скучаю по твоим круглым очкам, а по косичкам скучаю зверски.

Он говорил ей правду, слегка смущаясь. Только перед ней он испытывал это странное смущение. Только ее он боялся, странно боялся – обидеть? И сейчас смотрел ей в глаза, был рядом, не веря в такую удачу. И она своих глаз не прятала. Смотрела открыто, и взгляд был доверчивым. Он давно не видел у нее такого взгляда, такой теплоты...
- Да, я рад, что тебе весело. Но ты будто целью задалась – меня с ума свести.  И развлекаешься, а я ведь действительно схожу, Катя. Так что ты хотела мне сказать, Катя? Я слушаю тебя.

Нервная улыбочка и милое движение ручкой – я буду краткой, шеф.

- Первое -  я люблю тебя.
Он не успел обрадоваться, потому что испугался.
- Второе... Мы не будем вместе, я это знаю и готова. Молчи, сначала я скажу, а потом ты – если захочешь.

И зачастила, как отличница, отвечающая ему урок.
- Я сделала много глупостей. Я подслушивала и следила за тобой. Да, следила. Там в шкафчике –
Она действительно показала, не глядя, на дверцу за своей спиной.
- Пакет, а в нем много шоколадок. И игрушки, я все их уже видела. Хорошо, что ты больше мне их не даришь. А кстати, почему ты мне их не даришь больше, Андрей?

Он оторопело молчал, холодея. Он так и знал... он же чувствовал, что все не просто так. Она узнала обо всем... вот этого и боялся. А она смотрела так приветливо, как будто поймала его на невинной шутке – рукава пальто ей узлом завязывал, в школьном гардеробе.

- Давай честно. Ты можешь честно? Давай тогда я первая.

Она сглотнула, вдохнула поглубже – и заговорила, как стихи – быстро-быстро, и почти без выражения, так сильно волновалась.
- Влюбилась в тебя я – с первого взгляда. Просто с ума сошла, но ничего бы себе не позволила. Я прекрасно знала, что из себя представляю – надо мной всю мою жизнь смеялись. Я все хорошо скрывала, ты бы не узнал никогда.  И потом – я сама согласилась на все, на весь этот недо-роман, хотя и не верила. Тоже я. И приставала к тебе с поцелуями я. И тащила тебя в гостиницу тоже я. Ты же не хотел.

Он вскинулся, но сел обратно, обожженный ее взглядом и дрожащими гордостью словами -
- Вот сейчас соврешь – и все, дальнейший разговор не имеет смысла.

Не ври следователю?

- Ладно, не хотел я с тобой в эту гостиницу. Но не потому, что не видел в тебе женщины. Может, ты еще надумала – про отвращение? Раз начиталась чего не надо было.

Ага, молчишь. Угадал... Что же он натворил, придурок. Ну дай хоть руку, Катя. Что, тебе противно даже руку дать? Нет, не противно? Уже маленькая надежда.

- С тебя станется. Но уверяю тебя, такое вряд ли возможно, к такой, как ты.  Молодое, любящее и чистое женское существо -  какое еще отвращение. Нет, я просто не хотел проблем. Да еще и был уверен, что буду твоим первым опытом, и уже знал – что опыт будет горький. Что будущего у тебя со мной нет – это тоже слегка напрягало.
А боялся за заклад – да. Это было веским поводом, чтобы сблизиться с тобой, и казалось хорошей идеей. Даже необходимостью, Катенька!

Ты честно хотела – вот терпи и руку не вырывай.

- Я далек от того, чтобы обижать женщин, а тебя бы пришлось так или иначе.
Боялся чего-то неосознанно. Перемен в жизни. Но ведь не зря боялся -  ты ж меня всего перевернула. Я так хорошо жил до тебя, легко и весело. А как с тобой связался, чуть не сдох.

И хватит сидеть перед тобой, как болванчику с деревянной головой. Он подвел ее к окну, встал рядом, не касаясь и не перекрывая путей к отступлению. Но она и не боялась, похоже.
Мысли летели, как порывы ветра, такие же неожиданные. За секунду – все передумал, держа ее руку в ладонях и глядя в глаза, которые она не прятала. Все эти мысли, то жгущие, то бросающие в лед.  Она другая, почему... Ничего не было, она просто застряла в занесенном снегом доме, случайно, с этим...
Но ведь что-то ее изменило. Что сделало ее такой новой и смелой, как она может – ведь она явно не доверяет ему? Знать, что в душу могут плюнуть – и открыть ее. Для этого смелости мало, для этого нужно отчаяться, наверно. Дойти до дна отчаяния...
Что изменило ее?  Робко, с трепетом и краской на щеках, она сумела открыться до донышка. Такой смелости, такой откровенности со дна души он не ожидал.

Коротков – чертяка, ангелочка тут строил перед ним. Она же стала другой не раньше и не позже, а именно после их совместной ночевки в метели.
Еще один допрос с пристрастием.
Не сейчас. Ревность сейчас все испортит, спокойно... смелая девочка.
А он, что, и дальше будет трусом, рядом с ней...

- Первое -  я люблю тебя.
Второе - ты будешь со мной. Ты мне необходима, и я не отдам тебя и уйти от меня не позволю.
Никакое – пакет и все, что в пакете, и любые пакеты.  И ты не поняла ничего, или понять не захотела. 

Ее рука задрожала, и ресницы тоже, и краска вернулась на бледные щеки. С чего он взял когда-то, что она некрасива? С ее огромными глазами и нежными губами, с чистым личиком без грамма краски – да она и личиком красивей любой из тех, кого ему приходилось...  и уже уверенный, что все получится, уже чувствуя по ее дрожи – врешь, моя...

- Если бы действительно любила, ты бы мне в морду этот пакет бросила, Катя. Даже интеллигентная девушка должна за такое в морду мужику врезать. Но не издевалась бы так, как может только кокетка бессердечная.

Она неуверенно улыбнулась – поняла, что он шутит, хотя и по-плебейски тупо. Это же он сейчас беззастенчиво и глупо с ней кокетничает. Потому что уже соображает, что можно начинать быть счастливым, и понимает это, смеясь над собой.

- Ты мне не веришь. Я понял только это. Остальное объясняй еще раз, только понятно, прошу тебя. Я тупой. Ты мне не веришь, так?
- Я хочу тебе верить, но у меня не получается... отпусти меня. Мы поговорим завтра. Мне надо подумать!
- Не отпущу, пока не объяснишь подробно.

Она покорно все объяснила. Оттараторила. Она немного дрожала и видно было, что устала и растерялась. Разговор явно пошел не так, как она себе придумала.
Нашла инструкцию, вернее, вытащила и потом положила обратно. Долго думала и поняла, что он был с ней... Не только из-за того... как написано в этой инструкции. Но тем не менее, он стыдится отношений с ней и предпочел бы, чтобы этого всего не было. И обдумывает, как с меньшими потерями выйти из ситуации. Она поможет. Никакой мести, никаких сожалений. Она влюбилась и была счастлива – целых две недели. Она не мечтала о таком. И будет помнить только счастье. Если он не верит – его проблемы. Она согласна подписать любые документы. Доверенность, для начала.
Она была глупой и вела себя неправильно, весь этот месяц мучала его и себя. Сочиняла, врала, бегала от него и пыталась заставить ревновать. Хотя знала, что такое страшилище, как она... Ревновать такой мужчина, как он – не будет. Но теперь – только правду! Больше она врать ему не будет, а он – пусть решает сам. Решает с Никамодой, конечно. Что касается ее самой, то она ему не позволяет решать. Уходить ей или оставаться с ним работать – только ее право!
Выпалила и убежала. Накачала столько прав, маленькая умница. Он усмехнулся и отпустил ее.  Не стал задерживать силой – она уже чуть не плакала, и очень растерялась. Начало восьмого – она доедет домой на троллейбусе и у нее будет вечер – отдохнуть и подумать. Вот только что она придумает дальше...

Они закончили - все выяснили, и закончили! Ах ты ж нахалка. За него все решила.
Нет, Катенька. мы продолжим. Вот увидишь.
Да, он сейчас пьет, но эти мысли не следствие спиртного. Этот хмель другой природы, это острое принятие неких фактов и мыслей по их поводу. Тех, что он так долго пытался задавить поглубже, как нелепые сантименты и ненужные умствования.

Она чудо. Она страсть и невинность, в ней вся тайна женской красоты – злым волшебством или ей самою запрятанная под маску эльфа-перевертыша. В ней столько тайн – а что, если их хватит ему на всю жизнь... Безумие. Никогда эти мысли не были настолько серьезны.
Но ведь не бывает таких женщин! Их нет в природе, почему он до сих пор ни одной не встретил? Почему вот эта – первая?

Они есть – но они иллюзия, только краткое наваждение, перед охлаждением и горьким осознанием – все было лишь диктовкой ритма. Кровь с любовью в рифму – пока стучат барабаны бешенством крови, пока совершаются простые движения – она божественное создание, она чудо. Но как только восстанавливается пульс – молишь, еще чувствуя ее влажную дрожь и тепло... Остановись, мгновение. Пусть она не поднимает глаз, пусть не открывает рот подольше, пусть...
Да только каждая старается успеть вперед - сказать и посмотреть. Как будто застолбить и пометить. Противнее всего – вот эти мыслишки. Он ведь далек от пошлости и не приемлет этой пошлости и грубости в отношениях с женщиной. Но не может не ухмыльнуться – а помечать, дорогая, разве сучка должна... у тебя не хватает терпения даже дождаться, пока это сделает тот, кому природой положено... 

С ним уже было такое, пару раз - чуть не обожествлял женщину. Ровно семь минут. Пылал от неземного восторга, обожая земное совершенство в женском обличье, веря себе и ей всей душой -  тем горше было разочарование. И что теперь? Продолжать перебирать их, как монах перебирает четки – прости меня, Господи, если ты есть – перебирать их и нанизывать по одной, одну за другой, с растущим внутри пренебрежением и скукой...
Ведь если не она, то безразлично – сколько их будет, не тех, ненужных...
А она отказалась от него. Так просто – взяла и отказалась. Разочарованная? Но ее глаза говорили другое... Или он совсем спятил и видит только то, что мечтает видеть?

Ночь была ветреной и черной, но осветила все – и мысли и порядок дальнейших действий.

* * *

- У нас все по рабочему расписанию, Катенька?
Сначала деловой рабочий день, а после – выясняем отношения?

Он так счастлив был ее видеть, утреннюю, бледненькую, но свежую. Ты спала ночью, дурочка, или думала? Но может, ты хоть немного думала и обо мне, а не только о том, как разделаться со мной с максимальной корректностью?
Он-то не спал почти, вырубился только уже крепко выпив. Но, тем не менее, вполне бодр, и готов к трудовым свершениям.
- Катя? Так я жду – что у нас главное, рабочий график на сегодня или начнем с дел любовных? Вернее, продолжим? И подойди поближе, чтоб мне не кричать.
- Рабочий! – Вспыхнула и обожгла его глазами. Отлично. Поняла, что он поддразнивает. Все-таки лучше, чем слезы лить на пару – ах, мы не поняли друг друга, а теперь все кончено. Ничего не кончилось, Катя!
- Так мне подождать до конца рабочего дня, Катя? Хорошо, как скажешь. Дольше терпел, выдержу и это.

Он бледный, и уставший. У него синяки под глазами. И у них такой напряженный график на сегодня. Но он пришел первым, он ждал ее утром и встретил – без рук, одним только взглядом. И этот взгляд – только на нее, открытый и теплый. Нет, что-то она не поняла... Все так же непонятно, как с той первой секунды, когда она увидела его и пропала. Она так ничего и не поняла...
Нет, она поняла одно. Одно – и этого достаточно.
Она не хочет и не станет больше мучить Андрея.
- Я люблю тебя. Я так тебя люблю, что согласна уйти. Согласна не видеть тебя каждый день. Я справлюсь, ты у меня всегда внутри, в голове, прости, но ты всегда со мной. Я понимаю, что не имела права так присваивать тебя, но ничего не могу с этим поделать.
Я люблю и все. Я хочу, чтобы сбылось все, чего ты хочешь на самом деле – не потому что так надо и от тебя этого ждут родители, семья и твоя невеста...
Пусть сбудется то, чего хочешь ты.

- Катя...

- Нет, не спорь. Спорить – недостойно тебя. Ведь она твоя невеста. Так думают все, и она тоже так думает. И у нее такое красивое платье...
Не плачу и не собираюсь, не воображай, пожалуйста.

Она действительно не плакала, только голосок дрогнул на слове – платье.
Он молча ждал – говори, Катя. Говори мне все.

- Если ты согласишься просто работать со мной, без личных отношений - я не уйду, пока ты сам меня об этом не попросишь. Я буду рядом, буду помогать.
Это тоже счастье.
Мы будем работать вместе. Я верю тебе – ты не будешь меня мучить. Не будешь настаивать на встречах потихоньку. Я не смогу, я просто не выдержу этого – ночью обнимать тебя, а днем слушать твои разговоры с твоей невестой.
Просто мы закончим все личные отношения, да? И между нами больше не будет никакого вранья. Я не буду – не буду, слышишь! Играть перед тобой. Перед другими – да, придется, хоть мне это и трудно, но я буду. Чтобы не навлечь на тебя неприятности.

Странный короткий смех и теплый взгляд – вот и весь ответ на ее излияния. И бережные руки – она все-таки подошла и сама встала так, что не обнять ее он не мог, хотя бы из вежливости. Он никогда еще не обнимал ее так тихо и нежно, почти невесомо...
- Я думала об этом так долго, и все казалось жутко сложным. А сказала за десять секунд.
И все очень просто на самом деле.

В приемной тихо. У них есть еще несколько минут. Он тоже сейчас об этом подумал? Покосился на дверь кабинета, стоя рядом с ней у окна и продолжая держать ее в руках.
- Мы думали с тобой по отдельности, поэтому и результат такой бредовый. Нам надо было думать вместе, Катя. Находясь очень-очень близко. Ну не вырывайся, пожалуйста.

Все просто, ты сказала? Согласен.

- Да просто элементарно. Умница какая, все продумала так хорошо. Будем работать вместе и мне тебя трогать не надо, потому что это нехорошо и не морально. Издеваешься, да?
Мне тут что, узлом завязаться, рядом с тобой? У меня, извини, чувства есть. Если тебе непонятно без объяснений. И желания тоже, соответственно. Прости-прости, конечно.

Встрепенулась и задрала очки и подбородок. А он так старался донести до нее поспокойнее, скромно обнимая спинку.
- Твои проблемы. А я запросто обойдусь! Я тебе нужна как работник – вот ты и терпи.

Нет, от нее с ума можно сойти. Да он и сошел давно – ну от кого бы еще он слушал такой бред так долго...
И непонятно отчего смеялся.
- Катя, ты неправа. Ты глупостей наговорила, как маленькая, и стоишь тут с умным видом. Кать. Я счастлив просто потому, что я рядом с тобой. Если... Ладно, обещаю. Все как ты сказала – клянусь исполнить. Довольна?
- Вполне. Я сейчас обновлю сводку и обсудим дела на сегодня? Или ты еще хочешь тут пообниматься, чтобы Вика увидела?
- Марш работать. Две минуты – и ко мне, и никаких больше личных отношений, поняла? Я не позволю!

Он врал ей, конечно. Что не будет трогать и ни на чем не будет настаивать. Но иногда главное – пообещать.
Он и врал, и не врал ей. И еще -  был счастлив, невозможно, необъяснимо счастлив. Она опять убежала. У него в руках было пусто, и перспектива была терять и дальше – по очереди терять - пост, власть и любимое дело, смысл всей жизни. И было все это вместе с парадоксом, странным и твердым пониманием – он мучился не зря. Вот награда – эти глаза с мечтой поверить, поверить ему – одному на всем свете. А как умеют сиять эти глаза, он уже знает. Она вытворила с ним такое сегодня... Просто перевернула всего. Никакими женскими хитростями и игрой такое невозможно. Просто и забавно, словами и дыханьем, эта девочка, еще не ставшая женщиной, сделала с ним... Она не знает, что сделала, вот и хорошо. Когда она проснется окончательно, она уже будет его, всецело.

Он был счастлив так, что внутри все пело и хотелось жить, работать – горы свернуть. И конечно, аж дыханье спирало при мысли - утащить ее в тихое место. И там очень внятно и подробно объяснять этой умнице невыносимой, как любят и почему, когда любят, плюют на мораль, невест, женихов, общественное мнение и прочие мелкие обстоятельства.

Тайм-аут.

Она трещала клавишами и шуршала бумагой, вот соскочила с лесенки – лазила за папкой. У него слух обострился настолько, что ему чудится ее дыханье оттуда, из шкатулки. И шелест юбки. Довела... Зло и восторг, и постоянное желание, которое он контролирует. Он взрослый, опытен, сдержан и ироничен – она маленькая, обиженная, влюбленная и испуганная. Вот такая установочка, и держаться.
Нельзя давить на нее, нельзя ее пугать, такую взъерошенную и решительную. А то еще на что-нибудь решится в том же роде - удрать от него, уехать, спрятаться.  А ведь у него ни одной мысли – что скрыться она захочет с целью адвокатской поддержки. Вполне рациональная цель, подсказываемая ситуацией...  не для Кати, конечно.
Спокойно, потихоньку... к черту накал страстей, мы просто шутим, Катя. Мы ведь снова друзья?

- Честно признавайся, как на духу – ты выбрасывала мои игрушки?

Таким свирепым тоном можно спрашивать – ты изменяла мне, коварная? Катя засмеялась.
- Нет, только открытки! Игрушки домой забирала. Хотела выбрасывать, ты ведь не сам их покупал. Но такие хорошенькие, я не смогла их в мусор, они же ни в чем не виноваты...
- Да, так и есть. – Преспокойно подтвердил шеф. - Ромка покупал игрушки, по моему заданию. Я рассудил, что так будет лучше – чтоб тебе понравились. Я же в них не понимаю ни черта. Все делал только для тебя, Катя. Чтоб порадовать.
- Тебе это удалось. – Съязвила Катя и убежала по делам. 

А когда вернулась... Вот сейчас Катя радовалась за все – и сдерживалась, чтобы не захохотать как ненормальной и не повиснуть на шее у негодного шефа, и одновременно не попытаться оторвать ему ухо, например...   он строго глянул на нее из-под очков, когда она пробегала мимо него к себе.  Вбежала и замерла - на ее столе выстроился красочный отряд – все оставшиеся не подаренными игрушки из пакета стояли строем в три шеренги возле компьютера, пушистые и смешные, и даже по цветовой гамме. Она выходила в бухгалтерию, вернулась и...
А когда выглянула, отвратительного Жданова не было на месте. Уехал без нее по лизингу разговаривать.

Тогда уж и шоколад пускай отдает, пока срок годности не закончился! А хотя, зачем спрашивать? Как будто Катя не знает, где шеф хранит волшебный пакет. В конце-то концов, шоколадки ей покупали!

И игрушки, и шоколад пригодились после обеда, совершенно неожиданно. Одну молочную плитку с ягодной начинкой Катя с Егором съели почти пополам, а мягкие игрушки заняли детское воображение на двадцать минут, не больше. Возможно, потому, что это были игрушки для девчонок, а современные парни предпочитают автобан. А еще лучше стрелялки.

* * *
- Андрей! Не кричите, пожалуйста!

Жданов услышал. И оба полезли смотреть, заинтересованные Катькиной интонацией, совершенно ей несвойственной – просительной и гневной. Рома был шустрее и голову в дверь всунул первый. Катька сидела перед своим компьютером, но не работала, а филонила. Обе ее руки были заняты – она держала на коленях вполне большого спящего мальчишку, на вид лет пяти. Неожиданно.

Парень удобно откинул вихрастую голову на Катино плечо и посапывал, а руки и ноги свисали в беспорядке. Картинка была домашняя и милая. И раздражающая. Превращают офис то в кунсткамеру, то в детский сад.  В подоле принесла?  - Роме стало обидно за что-то и очень захотелось сказать Жданчику что-нибудь эдакое - милое и гадкое.

- Егорушка Тропинкин. Что вы смотрите с таким ужасом? – Тихо сказала Катя и попробовала подняться с места. Малиновский молча смотрел.
- Ой, мне тяжело...  - Уснувший Егор как будто прибавил в весе, и Катя удивилась, как легко она таскала его и играла с ним в самолет. А сейчас ей и встать невозможно с этой теплой тяжестью в руках.
- В мастерской есть диванчик... - Нерешительно сказала Катя, глядя на Андрея. - И Милко, он наверно разрешит... он сегодня тоже играл в машинки.
- Я отнесу. - И Андрей Палыч неумело, но бережно взял с Катиных рук слегка измазанного шоколадом парня.

Их странная процессия замечена не была. В мастерской было, к счастью, тихо, дизайнер совершенно молча рисовал, развалившись на своем диване, а Олечка была рядом и листала буклет с тесемками. Идиллия.
Милко странно догадливо уступил ложе, мягко, как кот, поднявшись и отойдя в сторонку.
- Ах да, мы познакомились утром. И молодой человек имеет фамилию Тропинкин. Где-то я слышал...

Язвительные слова и странная мягкая грусть на лице. Даже с оттенком скорби, но смеяться над вытянутой физиономией изгнанного с любимого диванчика дизайнера почему-то не было желания.
Олечка спокойно подтвердила, медленным движением укрывая спящего ребенка любимой мягкой шалью дизайнера.  - Да, фамилия мамы, а у мамы фамилия ее мамы. Так все и идет.

В мастерской было тихо и пахло мятными леденцами, апельсинами и новым годом, хотя все точно знали - был февраль.

* * *

- Мэри, в кино идем после работы?

Мария встрепенулась. Ну наконец, хоть какое-то внимание! Федька стал невыносим – деловой и наглый, приветствует, чмокает в щечку и убегает. Если играет с ней – ему же хуже! Она в таких играх все призы взяла, вот увидит... Она ему еще покажет...
- А мама? Нет, нельзя. Мы с Егором дома сегодня.
Федька думал недолго. - Катюшку привезу. Она выручит – побудет с Егоркой и с мамой.

Мария выдержала. Женщине и не такое приходится выдерживать.

Но в кино Маша идти передумала, причем в самый последний момент.  Настроения нет, Федька... Да и лучше будет с мамой побыть. Она веселая и не жалуется, болей уже нет, а перелом простой. Температура немного поднялась. Старческие кости хрупкие, сказали ей в процедурной, когда накладывали холодный гипс.  Мама очень расстроилась и жаловалась Федору – какие еще старческие, ей шестидесяти нету. У нее дочь незамужняя.
А Федьку попросила привезти продукты, раз такое дело. Крупы на исходе, сахар, даже соли мало. Федя был довольный и на все был согласный.

И вот они вдвоем, Катя и Маша, в кухне панельной многоэтажки, и в окно восьмого этажа видны окна соседней высотки, а чуть левее догорает закат, красный с прожилками пурпура. Вот-вот солнышко спрячется до утра. Егор бегает довольный, из кухни в комнату к бабуле и обратно. У бабушки его больше всего интересует сегодня ее здоровская перевязь через плечо – толстый бинт. И левая рука у бабули в белых бинтах, как в кино про войну и подвиги. Егор не маленький и понимает, что упасть на скользком тротуаре не такой и подвиг, но ... Егор завидует бабушке и тоже хочет такую руку. А мама быстро чистит картошку, чтобы пожарить с яичками и говорит что-то Кате, с которой классно играть. Егор не слушает, он принес Кате свои книжки.

- И, между прочим, Федька и вправду замечательно целуется. И классно готовит.  И по дому все умеет, и в электропроводке всякой разбирается и в дизелях. Врешь ты все, Маша!
- Еще поделись как вы там переспали. Обсудим с тобой, сравним показатели.
- Отлично. Классно переспали. – Соглашается спокойная Катя. Все равно смысла что-то говорить этой ревнивой красавице - ноль. Прижгла Катю сощуренным взглядом искоса и отвернулась к своей картошке. Картошка, картошка.

А Катя вовсе и не обманывала, поцелуй был. Один, но много-то и не надо.
Поцелуй бывает разный и ничего не значит в единственном числе – додумывает Катя, перебирая детские книжки на столе.  Мойдодыр, Сказки дядюшки Римуса...  о, вот это они почитают. И еще Вечернюю Сказку.

Даже звучит смешно – один поцелуй. Еще хуже, чем одна конфета.
Ну был один, и что... один – единственный короткий поцелуй, свежей снега и чище белой метели. Теплый, сладкий, растревоживший на миг и улетевший с губ туда, далеко-далеко, в метельное небо. Ставший облачком...
Интересно, что она за те неполных два дня и выходные, в которые не видела Андрея, передумала столько всего...  И вспомнила многое. И поразилась, как могла забыть такое – о детстве, маме и папе, о своих мыслях и чувствах тех лет... Это барьер. Да, точно, защитный барьер сознания. Она отгородилась, чтобы не было больно, ее сознание само воздвигло эти бастионы. Но ведь нельзя прятаться за крепостные стены всю жизнь.

- Читаем? Про братца Кролика или Сказку?

- Сказку. – Подумав, решает Егор. Он знает этот длинный стих наизусть, поэтому пусть она ему читает. Это так здорово, знать заранее каждое слово.

0

15

***

Что послужило причиной, солнечные бури или лунный цикл перед полнолунием, который, как известно, очень будоражит женские эмоции и психику, неизвестно. А возможно, все было проще - просто Тропинкина достала женсовет до печенок вечными своими секс-авантюрами с осточертевшим циклом: восторг и надежды – свидание первое, второе, изредка третье – рыдания, бледность и депрессия – следующая встреча – надежды и восторг. Все приедается, и информация тоже. Особенно такая специфическая информация, как сравнительные характеристики достоинств сотрудников, с которыми приходится общаться по работе и деловым вопросам, а в некоторых случаях и находиться в непосредственном подчинении у этих сотрудников. Общение в стиле «мой поиск себя» и «девочки, все мужики – козлы» в качестве постоянного фона выдержать невозможно. Хочется ведь не только смеха и женских сплетен, а еще и ровных, корректных отношений на работе, где проводишь так много времени своей жизни. Ровных деловых отношений хочется намного больше, чем постоянных заморочек, как шипела Шурочка в Машину сторону: - Сравнивать показатели. Благодаря тебе мы тоже имеем эту возможность. Твоя милая девичья откровенность...

Что бы ни послужило причиной, а может, все это было просто случайными совпадениями - но в невинную игру «подразни немножко Машку» не сговариваясь, включились все. И очень быстро пожалели об этом.

Утро не предвещало ничего плохого.

- А Федя Катю вчера с обеда привез, видели? И как мило. И нежно снял с нее шлем. Маш, Роману Дмитричу почта есть? – Кривенцова махнула рыжей головой, на ходу схватила жестко протянутое и остановилась поприветствовать вышедшую из лифта Светлану, а заодно прозондировать - насчет аванса.
- А нашей Катюшке немного мужского внимания очень полезно – расцветает на глазах. Вчера решилась показать колени, скромница наша. – Подлила кипятку Амура, невинно разглядывая свой маникюр.
- А ты поработай с ней, Амурчик. Ее походка в мини слегка экстремальна, при всем школьном изяществе. Ее могут не так понять – некоторые штатские... 
- Ну, насчет мини – это ты, Шурок, оптимистично. Но сам факт, что Катька признала, что юбка может заканчиваться над коленями, а не над пятками – уже прорыв, я считаю.

Лифты работали в рабочем режиме. Утро рабочего дня, торопливые приветы, новости, и желательно с чашечкой кофе на рабочем месте.
- Девочки, привет! Всем привет! – Радостная утренняя Катька уже притерпелась и не икала от вечных обсуждений перемен в ее облике в глаза и за глаза. Не икала и не обижалась критике, а даже просила этой критики. Слушала, не моргая, и порывалась конспектировать в блокнот.

- Привет, красавицы! – Федька вышагнул из второго лифта в потоке сотрудников, выдал одну роскошную белозубую улыбку, чтоб хватило на всех, и помчал наверх, куда его с утра злобно требовал босс. Но Кате на ходу сказал отдельно – Катюшка, привет!

- Федька Катю дразнит. Красавицам, включая Машу, привет, а Кате привет отдельный – это как понимать? Отдельная симпатия?

Маша не выдержала. Особым терпением она никогда не отличалась, а сегодня ее достают с особым садизмом. А отрицательные эмоции нужно выплескивать, чтобы цвет лица не портили! И Мария холодно и ядовито высказалась. Просто пару слов про симпатии, никому конкретно, просто в воздух: - А он именно так и заявляет, нагло причем – мол, она ему просто нравится. Милая и красивая девочка, и так интересно с ней, и характер чудный. И скромная.

Катя скромно молчала, подтверждая все сказанное, девочки округляли глаза и скалились, как гиены. Их молчание шипело кислотной издевкой, дружное молчание предателей... Нет, ну всему есть предел...  и доведенная Машка взъерепенилась не по-утреннему, причем в Катину сторону. -  Вот только он меня любит, понятно тебе? Меня!

-  Понятно. – Осторожно сказала Катя. Она не хотела ссориться.  - Мне Федя то же самое сказал. Ты почту разобрала?

- Ууу-ууу!!  уйди-и, пока я.... Катька, уйди лучше...

Катя как-то вдруг поняла, что отойти сейчас подальше от Тропинкиной – будет правильно.
Но когда Катя уже отходила, пятясь от стойки ресепшен, до нее дошло – да не идти надо, а бежать! И побыстрее!
Ой-ой, а ведь поздно...

Катя уже всерьез испугалась... но тут – о, спасение! - двери лифта открылись, и Катя – защитный рефлекс сработал – успела забежать за спину, вышедшую из лифта. Спина ошалело замерла, сзади бесстыдно хватаемая за что попало изворачивающейся Катей, а спереди атакуемая пылающей леди ресепшен, готовой на все – вплоть до разрывания на клочки наглой соплячки заодно с ее подлым защитником. Если не в клочки, то хоть волосенки ее повыдергивать!

- Отойдите, Роман Дмитрич! – Рычала Тропинкина, кружась вместе с одуревшим Ромой, и явно с трудом удерживаясь от решающих пинков в самое уязвимое. Где оно, самое – такие, как Машенька, знают доподлинно. - Да уйдите, вам говорю! К черту! Катька, дддрянь, отцепись от него! Выходи, я тебе скажу, кто ты!

Женщины сражались за него и раньше, но никогда еще так его не пугали. А они могут быть дьявольски опасны, женщины... И жестокости в них побольше в разы, чем в мужчинах – бились тревожащие откровения в испуганном мозгу Ромы, мотыляемого нежными девичьими ручками по вестибюлю. Спасите, кто-нибудь...  хотелось уже взывать о помощи – спасите от этих бешеных...

- Что здесь происходит?

В пылу вращения их танго втроем никто из троих не заметил открывшегося лифта и высокого начальства. Андрей Палыч был насмешлив, а Кира красива утренней свежестью, пряма и строга как дорическая колонна. Ее вопрос был риторическим. Что именно здесь происходит, ей было предельно ясно – и это требовало ее немедленного вмешательства и руководства.

- Девушки, вы работаете в солидной организации. И деревенские драки за парней вам придется устраивать не здесь, если вы хотите и дальше здесь работать. Ваши действия, Мария, вполне адекватны вашему менталитету. Доступнее я объясню вам в кабинете Георгия Юрьича, через пятнадцать минут. Но вы, Катя – я не ожидала, что вы можете быть так несдержанны в выражении своих... симпатий.

- Идем, Кира. – Андрей Палыч больше не мог терпеть. Смех рычал и прорывался наружу.

***

Срочное совещание в туалете опять пришлось созывать по поводу Машки. Опять чуть не уволили сегодня. Все ей неймется, ну сколько ж можно! Ругали Машу все, скромно молчала одна лишь Катя.
- Что натворила на сей раз, радость наша? – Ольга Вячеславна не выдержала и все-таки обняла подвывающую грешницу, и гладила по спинке. Отвечали ей все - негодующим хором, опять же кроме Катиного голоса. Но Катя обычно и молчала, пока не спросят, и в этот раз ее молчание было принято, как должное.
- Что, что. Наша пылкая леди гавайских сонетов получила последнее китайское предупреждение от Киры Юрьевны!
– Еще одна такая безобразная выходка...
– И Машенькино увольнение будет не испугом, а всего лишь документом!
- А что она сделала? – Не в курсе была теперь только проспавшая на работу Танюшка.
- Ничего я не сделала! – Радостно прогнусавила воющая Маша. Хоть кто-то не воображает себя коронным свидетелем!
- Она ничего не сделала. Как обычно.
- Она всего лишь бросилась на Малиновского, как пантера. Пылая страстью, как в романсе. При всех.
- Шла на беднягу тараном – жуткое зрелище! А он даже побледнел, девочки, заметили?
- Я была спокойная и ничем я не пылала. Просто сказать Кате хотела... кое-что.
- Она хотела сказать что-то Кате, девочки. И только поэтому чуть не убила Ромочку бюстом. Увы, всего лишь в прямом смысле – как тяжелым предметом.

Маша в последний раз хлюпнула, активно высморкалась в две салфетки сразу и заявила сипло, но очень уверенно.
- Мне не нужен Малиновский. Ни за чем, ни для чего. Мужиков как собак – пинать через одного. А этот – пустой весь, как...
- Да? А чего ж ты тогда помчалась за ним, как... подвиг совершать. - Колюче сощурившись, напомнила Шурочка, глядя в другую сторону.
- Дела минувшие, конечно, и все же – и работу потерять не испугалась, и про ребенка не подумала. – Строго и наставительно произнесла Ольга Вячеславовна.
- Побежала мстить и доказывать, да? А мы тут тебя все так жалели... – Промурлыкала ласковая и совсем не язвительная Амура.
- Прыгали вокруг и сострадали, в результате твоего женского подвига. – Мелодично и дружелюбно констатировала Света.

- Вы за кого вообще?!  Девочки!!!

- Да за тебя мы. За тебя, за кого ж нам быть-то еще...

* * *

Катины злоключения на сегодняшний день, увы, не закончились. Следующий экстрим приключился на том же месте всего лишь через час с небольшим, и опять принародно. Она спустилась к ресепшен сама, ей срочно нужны были документы из банка, только что доставленные. И защищала ее на сей раз сама Ольга Вячеславна, смело принявшая удар на себя. Благодушно и в хорошем настроении выплыв из лифта в окружении прелестных бабочек, великий модельер побледнел, затем покраснел, а затем завизжал, тыча в Катю пальцем – мое платье!!

Он в долю секунды узнал платье прошлой осени – на Кате. Хотя оно и выглядело по-иному – ростовка была на высокую модель, и на Кате это было не смелое мини, а очень простое мягкое платьице цвета мха, хотя и открывающее ноги до середины бедра. Но Катя предпочитала плотные колготки, а не прозрачные чулочки, и выглядела скромной студенткой. А платье ей шло – и неправда! Она не крокодил...

- Это... Мое платье – снимай сейчас же! – Орал и прыгал гений, возбужденный донельзя. Он не ожидал такого предательства от Олечки! Только он – слышите, только он знает, как одевать, кого здесь одевать и во что одевать...
Он орал долго и смотрел обиженно и гневно. Закончил требованием успокоительного чая от Олечки и клятвой – только он одевает здесь... И это не ее цвет. И следовало взять тот комплект цвета темного меда, с рукавом семь восьмых и юбкой-баллон, а не это – это на ней рабоче-крестьянский тренд! Линейная манипуляция, одно из зверски ненавидимых им извращений, Олечка...  Как ты могла!

- А ты! Ладно, оставь. Но убери этот скафандр с бедер – если ты не слышала слово ден, то быстро в мастерскую – я тебя переодену. И запомни на всю свою серую жизнь – женские колени не имеют права быть цвета коричневой глины! запомни, если ты не крокодил!

Катю спас от немедленного раздевания шеф, потребовавший сводку по банкам.

* * *

Катю на работе обсуждали бесконечно, сплетничали о ней не меньше, а возможно и немного больше, чем о других женщинах. А она не понимала своего счастья – она этого не видела и об этом не задумывалась. Она сторонилась сплетен о других, старалась их не слушать. И даже не подозревала, что ее собственная персона так интересует окружающих. Такие вещи не входили в круг ее восприятия. Обсуждали ее, как и всех остальных, очень по-разному – обычно с симпатией и грустной усмешкой, а в последнюю неделю еще активнее, но уже с восторгом или ядовитым сарказмом. Кира отказалась говорить с Викусей о такой ерунде. Кира предпочитала говорить о себе. А если Пушкарева наконец узнала, что расчески бывают не только в виде бабушкиных гребешков, то тем лучше. Наблюдать, как это пугало оскорбляло своим видом место, где ей платят зарплату, было слишком неприятно, чтобы расстраиваться по поводу штормового интереса в сторону означенного пугала всего лишь по поводу того, как его переодели и причесали. А если Пушкарева признает тот факт, что женщина должна мыться каждый день, а не только по субботам, то это опять же плюс, по крайней мере для нее самой. И что тут можно обсуждать?

А ведь и правда, нечего. Света и Танюша тоже так думали - просто время ее пришло. Да, по-настоящему измениться можно, наверное, только одним способом - самой. А что заставляет нас меняться – у каждой по-разному. - Одна из женских тайн...  – Нежно вздыхала Светлана за чашечкой кофе с творожным печеньем. 
– Да, стилисты могут нарисовать нас по картинке, но не всегда ты при этом оживаешь. И смыв раскраску, ты становишься прежней, только еще более неуверенной.
В результате ты уверена лишь в том, что ты – контур. Бледноватый типовой контур для раскрашивания, малоинтересный сам по себе.

Таня была в общем согласна, но считала, что следует заказать еще по пирожному, а лучше кусочек штруделя.

* * *

Забытый и заброшенный Рома не выдержал роли гордого равнодушия, и начал первый.
Он довольно долго терпел и делал вид, что ему не интересно. Но наблюдать довольную исхудавшую физию лучшего друга и не иметь информации из первых рук, а прислушиваться к трещанью своей собственной секретарши с ее подружками – это немного ниже его достоинства.
- Хотелось бы больше ясности. О положении фирмы и степени лояльности всех доверенных лиц. Ну Андрей, хорош шифроваться! Как дела с Катюшкой, вы помирились душой и телом? По вашему общению не понять ничерта.
- Все хорошо у нас. Отношения налаживаем. Все начали заново, Ромка, с чистой страницы и с доверием. Без вранья!
- Когда женщина налаживает отношения, она это как-то показывает. Ухаживает. Чего удивляешься? – Малиновский поучал с умным видом, и не понять было, придуривается или... а ведь похоже на правду.  - Это современно. Отбрось предрассудки, или очки поменяй, если не видишь реальности. Сейчас именно женщина ухаживает, а ты благосклонно принимаешь.
- И как она ухаживает, может я не понял? В чем это выражается?
- Приносит пирожки и пытается ими покормить. Делает комплименты, ест глазами. По степени навязчивости и делаешь окончательное заключение – сближаться к ней или лучше не надо.
- Ну тогда все в порядке. Мы с Катюшкой и правда современные люди, оказывается.
- Да? – Удивился Рома.  - Что-то не замечал я ни разу, чтобы она...

Палыч не дал договорить, а торопливо похвастался -
- А с пирожками порядок, ее пирожки чудо. То есть ее мамы.
- Что...  мамины пирожки? Страшно-то как...  – Округлил глаза радостный Малиновский.
- Заткнись лучше сам, а? Самостоятельно.  – Андрей Палыч не разозлился бы сейчас и на откровенную пошлятину, а уж легкие сальности – только насмешили.
- Да, и спасибо тебе, Ромео, за утренний концерт по заявкам. О, как девушки трепали тебя по всему холлу!  Забавное было зрелище, хотя и классика.
- Да, Катюшка всего облапала. Ручки цепкие такие, однако. – Жажда мести была бесплодна, ревности от друга не светило, и Рома знал это. Но попытался, хотя бы позлить.
- Все, иди отсюда, не смеши больше.

* * *

- Катя, я знаю, что ты все успеваешь. Но может, не стоит позволять садиться себе на шею? Тропинкина может взять несколько дней в счет отпуска, я не против. Решит свои проблемы – что у нее там опять? Детсад закрыли на ремонт?

- Андрей, но я хочу! Я помогаю с удовольствием, и меня вовсе не напрягает! Я так давно с детьми не общалась. Егор ядерный ребенок – стихи шпарит наизусть, представляешь?

Катя увела Егорку в бухгалтерию и вернулась, а он ждал ее и злился. Она играется и песенки поет, а мордашка у нее сияет не меньше, чем у малыша. А он не может отвести взгляда, и сердце у него щемит, непонятным, тоскливым страхом... Все так странно между ними. А ей идет – вот так, с ребенком на коленях. И уже своих пора иметь, а не облизывать чужого! Да нет, она сама еще ребенок...

- У нас даже соседи на площадке пенсионеры, и внуки уже выросли... А я так люблю возиться с малышами... Андрей, мы поделили время, в каждом отделе по полтора часа, и никому не в тягость. И не в ущерб рабочим обязанностям. А на ресепшен ребенку никак нельзя.  – Катюшка говорит все это, перелистывая перед ним подшитые договора. Она подготовила ему все, и аккуратно наклеила закладки цветными стикерами – желтые закрываем, а зеленые – продлеваем? Решайте, шеф, ваше слово.

Она деловая и близкая, и такая хорошенькая и нежная даже на вид. Доверяет ему, стоит рядом и услужливо листает эту клятую подшивку. Сдувает прядку со лба, губку пухлую закусывает... Она кокетничает неосознанно, повинуясь женской природе, и от этого еще сильнее притяжение. Куда уже сильнее.

- И знаешь, трудности у всех бывают. Надо помогать людям, ты так не считаешь?

Ну естественно, мать Тереза. Все как вы сказали -  помогать людям надо.

- Без тебя бы выгнал эту мать с сыном. На мороз босиком. Сверка по поставкам где?!

- Не кричи на меня!

- Прости. Сорвался.

- Вот и не срывайся больше.

- Я обидел тебя. Я не хотел, ты же знаешь...

- Хуже. Мне нравится, когда ты на меня орешь!

И удрала со смехом. А он бросил голову на кулаки и стонал от смеха и всплеска уже адского желания. Угробит она его, точно. Вот за какие грехи все это...

* * *

- Катя не такая как мы. Не секретарь она, у нее должность! Она по сути – на фирме начальство. Она не последний в руководстве человек, помните, как Ветров с нами разговаривал? Вот то-то же.

Ольга Вячеславна сегодня была в воспитательном азарте. Наверное, в результате двухчасового детсада в мастерской - Егор сегодня баловался.

Он привык к дизайнеру и перестал его бояться и уважать. Его рисунки длинному пучеглазому дядьке не нравились, играть с ним дядька не хотел. Егор хотел к тете Тане, большой и мягкой почти как мама. Или к Кате, с ней тоже хорошо и интересно, а эта комната с безголовыми и безрукими тетеньками его пугала. Просто он не хотел в этом признаваться и отвлекался играми, все более буйными. И уже очень хотел заплакать, просто так. А больше всего он хотел к маме. 
И мама пришла к нему! И они все пошли в большой туалет, и мама умыла его у раковины, а потом они все сели курить и разговаривать.

- Если Катя держится с нами запросто и без формальностей, это потому...

- Потому что это наша Катя. Мы все понимаем, Ольга Вячеславна. Вы правы, мы расслабились от хорошего и соображать перестали – на работе как дома. Спасибо, Олечка Вячеславна... – Умильно смотрели и подлизывались девчонки. Они и вправду чувствовали себя слегка виноватыми, особенно Мария. – Все теперь будет правильно, при посторонних – только по имени-отчеству и на вы... И при другом начальстве тоже...

Катя не выдержала и засмеялась.

* * *

Все так пойдет и дальше, правильно и скучно. Держать себя в рамках, вести себя прилично, не отвечать на звонки из списка S. Не изгибаться под попсу, пить кефир и не надеяться на чудо. Не для нее морские волны с белой пеной. Не для нее номера в белых отелях, где в огромной ванной небо, виноград и белое вино со льдом. Картье? Это что, название макарон? Не для нее весь мир. Ей – подъем по будильнику, место у парадной, подчинение всем, кто выше уборщицы, телефоны от зари до зари, и еще страх, жалкий, мутный – страх эту службу потерять. Если она посмеет мечтать и дальше в этих стенах, будет то же самое. Будет небрежная вежливость, сразу же после пары свиданий – о, даже без волн, хотя и с вином. И грязный снег из-под колес, и открытый текст в глазах, что обжигали туманом и лгали надеждой, стандартный текст – знай свое место, тело. Тел, юных и роскошных – парад и трибуны. Что ты вообразила о себе? Птичка, если ты залезла по уши в некую субстанцию, то держи свой клювик закрытым – чтоб тебе не захлебнуться. Сиди и улыбайся, если тебе, конечно, нужна еще твоя заплата. Да, ей нужна, ой как нужна... у мамы пенсия, которой почти хватает на квартплату. У них большая квартира, это все, что они имеют. Егорке нужны игрушки, зеленые яблоки и бананы, творожок и котлетки, и новые джинсики, и платить за садик. Она будет, будет улыбаться и отвечать на звонки, будет вежливой, исполнительной и аккуратной. А потом она станет старухой в свои двадцать два. Она будет нудной и ответственной, и будет носить только закрытые английские костюмы. С двубортными жакетами. И ночевать дома, прямо с вечера. Вся эта жуть – уже здесь, навсегда.

Ей хочется заплакать, но это скорее всего гормональное. Где ребенок? Схватить, прижать, втянуть запах. Мама-кошка! – визжит и хохочет ее парень, когда она тискает его по утрам, принюхивается за ушком и чмокает в яблочные щечки. Мама-кошка и котенок. Ее котенок, он вырастет и выберет себе другую кошечку, а она... Опять Катьку выбрал, уже в конце дня!  Даже не задумавшись ни секунды -  из Шурки, Светы и мастерской он выбрал эту Катьку.

Вечерами февраль вспоминает о том, что он зимний месяц. После теплых обеденных лучей и мягкого рыхлого снега - на улице холодный ветер и тот же снег, но уже хрусткий и опасный, скользкий, блестящий грязью под фарами машин. И то, над чем смеялась днем, вдруг больно колет – да, такое может быть и с ней... и скорее всего, будет.
Они посмеялись немного в обед - над старой шуткой о том, что все пассажиры троллейбуса старше тридцати – неудачники. Не смеялась только Пончик.

Сейчас они с Егором пойдут на троллейбусную остановку, потом купят кефир, хлеб и булочку с маком, потом придут домой, где ждет их бабушка. Тихое счастье, от которого ей хочется плакать.

Вот оно, счастье, наконец-то...

- Ну наконец-то... сыночка, мама так соскучилась... – Она вмиг очнулась и запела, забыв про тоску, про все забыв... ее вихрастенькое чудо с карими глазками, чуть скуластое и похожее на нее. И совсем немного - на своего отца, которого никогда не увидит.

Ее ребенок...  он мертвой хваткой вцепился в руку Катьки и уверенно вел ее к ней, к Марии...

- Твой сын пригласил меня к вам в гости – Информировала ее Катя. - А Федя поздно будет, его Андрей Палыч по делам отправил в последний момент.

Мария слегка сощурилась и раздула ноздри, совсем незаметно. Катя была спокойна и довольна. Егорка вцепился в ее руку и настойчиво вел в лифт.
Она стояла как вкопанная, уже одетая и крутила ремешок сумочки... и смотрела на них.

- Мама! Ты где! – слегка забеспокоился сын. И Марии ничего не оставалось, кроме как идти за ними в этот лифт.

Троллейбусная остановка, хлебный киоск, две слоеные булочки... с маком уже разобрали... родной запах квартиры. Довольный и необычно тихий ребенок соскучился по бабушке, а та, похоже, уснула. Вот и славно... разделись, ручки вымыли – иди тихонько играй, Егор. Пусть бабушка спит и выздоравливает.
А теперь кухня, и вся уборка сегодня ей – мама не может мыть посуду. Но гречку для каши перебрала... Одной рукой.

- Давай я помою?
- Нельзя, Кать! А то мне счастья не будет!
- Предрассудки. – Так же весело отвечает Катька. – А полы – тоже нельзя из-за счастья? 

Вот уже каша варится, и чисто, и становится светлее. Эх, Катька... что б ты понимала в счастье в женском... чайку, что ли, попьем? Не кефиру же.

- Я тебя на два года младше... арифметически. Я старше тебя на все десять лет. Ты совсем еще ребенок, Катька, девчонка зеленая. Ну что у тебя было, скажи...

Катя вздохнула... что было... можно рассказать очень быстро.
И рассказать хотелось, так хотелось...

Они опять подсели поближе к окну, не сговариваясь. Обеим нравилось смотреть на сумерки и закат. В это окно было очень удобно наблюдать, как уходит солнце – сегодня темное, как запекшаяся кровь. И светло-алые лучи на сером камне соседней многоэтажки, скользят и уходят. И вот уже бархатно, черно и тревожно – ветреный февральский вечер. А окна напротив загораются одно за другим в ритме ветра и вечера. Это люди приходят с работы, они включают свет, они готовят ужин, разговаривают или целуют друг друга. У них семейное счастье за этими окнами, или семейное несчастье – у всех свое, только свое. Так близко-близко чужая жизнь, соседняя стена с проемами, равнодушными прозрачным бесстыдством из-под легкой кисеи или поднятых портьер. Близко и далеко, и окна уверены - на такой высоте уже неважно, кто и что увидит. Смотрите – окна прямолинейны. Смотрите, и что бы вы ни увидели – вы не поймете нас. Чужая жизнь за прозрачными стеклами – еще одна мистерия лжи...

- Я люблю, но он не свободен. Все против нас, люди и обстоятельства. Мы были вместе очень мало. Он настаивает и злится, а я не могу. – Бесстрастно, принимая произносимые ею слова, как приговор себе, говорит Катя. И мучаясь, все-таки решается, срывает корочку с ранки – не могу, потому что... потому...  - Потому что люблю. Наверное, это смешно, я понимаю. Наверное, я ненормальная.

Но Машка не смеется. Она допивает свой чай, глядя в окно напротив, а может, в себя. Допивает до донышка и ставит кружку с собачкой на подоконник, между кактусом и желто-оранжевой машинкой с тремя колесами.
- Значит, это для тебя главное. Сильное очень... поэтому и не можешь. Я понимаю, Кать. Раньше бы тебя не поняла и смеялась бы, как над дурочкой, прости, что я прямо говорю. Но мы с тобой уже на откровенности, Кать.

И немножко помолчав, прислушавшись к чему-то, происходящему в квартире, она говорит дальше. Совсем другая Машка, непохожая на себя дневную роскошную. Умытая, тихая и чуть усталая после длинного дня. Усталая Машка – это, однако, феномен...  Мари не может плакать и рыдать, она умеет петь и танцевать – приходит в голову невольно, вместе с картинкой полосатых оборочек и ножек канкана. Кате всегда казалось почему-то, что Машка так станцует запросто, причем все это будет где-то у теплого моря... Но предаться тихой грусти Катя не успевает.

- Я знаю, что с Федькой вы дружите. И он о тебе так хорошо всегда говорит, просто всей рожей расцветает - как меду нажрался, а мне хочется ногтями ему в эту рожу вцепиться. И я ведь при этом все понимаю, Кать. Понимаю, что у вас просто симпатия. Хорошая, человеческая, не облизывается он на тебя по кобелиному. Ну и поглядывает тоже, непроизвольно...

Поглядывает... интересно. Катя не замечает ничего, оказывается...  Катин интерес тут же замечен. И звучит холодное и мстительное, возвращая в прозу жизни и настоящее время...
Да, настоящее – здесь и сейчас. Катя слегка встряхнулась, выходя из мыслей, как будто в легком ознобе после короткого сна. И села прямо.

- А мужики все кобели, Кать, ты иллюзий не строй. Просто одни трусливее чуть больше, другие чуть меньше.  -  Уверенно припечатала все понимающая Мария и заглянула в кастрюльку с кашей. Она отлично разбиралась в жизни и в мужчинах.

Что ж....  Дружба между мужчиной и женщиной – вопрос отношений. Точнее, алгебраического отношения – пропорционального. Трусости первого и смелости последней...  Катя чуть поежилась от безобразной мыслишки, ни с того ни с сего пришедшей ей в голову.  Да, она не маленькая, и все прекрасно помнит. И понимает, что выбор был за ней, одно ее движение, одна дрожь ресниц... там, в той сказке с метелью, где они с Федькой жарко натопили печку. В том ярком, как пряничный домик, маленьком помещении, где в оттаявшее окошко смеялась, подстрекая, метель – что, слабо? и еще там был огонь в печке, и плоскость мягкого одеяла, и не было времени – сутки вне календаря... а Федька просто смотрел. Он не касался ее и ни на что не намекал, но она знала – он предоставляет выбор ей. Хочешь? Будет так, как захочешь ты...  И ведь не обманул. Все было так, как захотела она, только она – прямой разговор, неожиданное доверие и озорные шутки, смех и белый снег. И все. И это было лучшее и самое прекрасное, что могло случиться с ними там, в той метели, которую ей так трудно забыть...
И зачем об этом думать? Ой, надо уже что-то отвечать...

- Наверно, ты права. Насчет кобелиной сути. Но этот вариант меня устраивает больше, чем если бы все мужики были... как наш Милко. – Очень рассудительно произнесла Катя, важная от сознания того, что с ней откровенничает опытная, настоящая женщина, пусть и младше ее на два года – арифметически. Да, и рожавшая к тому же.

Вроде ничего глупого не сказала – отчего Маша тарелку чуть не уронила и хохочет, приседая... - От тебя не ожидала! Ой, Катька! Это ж.... это же прорыв идей... сексуальная революция! У меня на кухне, ой...

Смех и немножко брызнувших невольно слез, которые можно спрятать за смехом...  и сразу легче на душе, как будто плохая новость вдруг оказалась ошибкой. Тушь не поплывет, она стойкая.
– Кать, давай я научу тебя краситься. Немного косметики тебе не помешает – глаза подчеркнуть и губы.  – Машка выключила плиту под кастрюлькой с кашей и прикрыла крышку сложенным вчетверо льняным полотенцем, а затем, как фокусница, вытащила откуда-то вместительную коробку с косметикой и всякой всячиной. Ничего себе... подумала Катя, глядя во все глаза. Это же целая статья расходов...
-Нет, не так – надо что-то одно. – Маша быстро доставала из коробки карандашики и невиданные футлярчики всех форм и размеров. Катя совсем не разбиралась в косметике – знала только помаду и тени. - Если губы подводишь, то тени не нужно или едва заметно. – Учила Маша скороговоркой.  – Или, как вариант, накладываешь тени двух цветов, а губы бледным блеском. Оба варианта – твои. Пробуй. И помни, что лучше – меньше. По основе я тебе потом покажу, основа очень важная вещь.

Катя пробовала сама, Машкиными тенями, сидя за кухонным столом. Егорка пришел от бабушки, которую ходил жалеть и читать с ней про Волка. Теперь ел гречневую кашу с молоком и смотрел на косметический процесс, не баловался.
А ведь действительно, если немного потренироваться... может, и не надо на визажистов деньги тратить – думала практичная Катя.
- Голубые или серые, Егор?
- Селые. – Авторитетно сказал юный ценитель женской красоты. А ведь и правда, серые нежнее и незаметнее, но меняют – так много...
- Мужчины лучше разбираются в косметике?
- А ты думала. – Гордо ответила мать мужчины. – Ужинаем? Как в лучших домах – каша гречневая! Сыночка, зови бабулю.

Еще немножко пошептаться, и пора домой. Тропинкины живут ближе к Катиному дому, чем ей добираться с работы, и пик вечерних пробок уже позади. В троллейбусе можно будет сидеть у окошка. Машка прибрала со стола и подсела за уголок, положила подбородок в ладони. Похоже, это ее любимое местечко в кухне.
- Мама говорит, нельзя сидеть на углу, замуж не выйдешь. – Вспоминает Катя.
- Предрассудки. Федька меня замуж возьмет с любого места, хоть мы сейчас и в сложностях. Знаешь, Кать... я ведь и правда тебя понимаю. Для меня тоже стало сложно. Сама в шоке. – Маша оглядывается на Егорку, но тот потопал из кухни, захватив с собой два коржика, себе и бабушке. Они одни, но Машка все равно шепчет, а в глазах пожар и смятение, и немножко страх.  - Раньше в постель с мужиком лечь – просто было, как, прости за грубость, в туалет сходить. А еще интересней не в постели, а.... все, неважно. А теперь я так не хочу. Я хочу теперь все! Все сразу, и страсти, и любви, и чтобы я была одна для него и знала это. Вот так. И не скажу, что это такое уж счастье.

Катя слушает как откровение. Она не ожидала... и не может оторвать глаз, Машкины глаза пылают и затягивают, как в омут. Она совсем не похожа на себя дневную и еще красивее, уже невозможно красивая, как русалка в сказке. Или сирена, которая вышла за добычей на берег... сирена в штапельном халатике в мелкий горошек.

- Это мученье, такое мученье, Кать...  но я.... наверно идиотка. Я хочу так и дальше мучиться, похоже...  раньше не хотела. Да, секса тоже хочу, до остервенения, но только если все, как я сказала – и признания, и страсть, и чтоб я для него - одна. А он холодный и выжидает. Или мстит, или плюнул на меня...

Она встряхивает головой, как обычная дневная Мария. Слез нет, но глаза блестят сумерками и вызовом, как будто именно Катя против признаний, страсти, секса и ее мнение на что-то влияет. -  Да, хочу – признаний! Чтоб меня добивался и стихи читал! Да, детная мать, да, не девочка и не очень умная, а красивая – да девяносто из ста баб такие же – ничем не хуже... Что он во мне нашел... Бросит он меня...

В коридорчике засмеялся Егор, помогая бабуле нести подушку с лоджии.

Так, достаточно нытья... Мария опомнилась, и резко вскинула голову. Гордость – никто не отменял. И пошли они к черту, мужики эти. - Катька, не злись на меня, ладно? Я сначала говорю, а потом думаю, и делаю так же. Сначала делаю, а думать... Не злишься? И послушай, что скажу. Я серьезно - все можешь у меня спрашивать. Если что по-женски нужно – ты лучше у меня сначала спроси, а потом уже в консультацию, поняла? Я тебе не хуже врача расскажу и покажу...
Жизнь наша женская трудная, и чего только ни приходится... Чтоб тебе не знать никогда, сколько я знаю, Кать...

А ничего Кате не было нужно – из вопросов по-женски... Потому что ничего у Кати из этих вопросов не было и не будет. И не нужна она Андрею - обыкновенная, ноги не от ушей, стесняется в постели...  и не пойдет она с ним ни в какую постель потому что у него Кира...
Потому что для нее это слишком сильно. Сильное, главное.
Потому что она любит. А это значит – нет. И все.

Момент, в который они почти одновременно заревели, обе как-то пропустили. В окно светили соседние бесстыдные окна, где тоже кто-то обнимался. Поднимался февральский ветер к ночи и стрекотал Егор в соседней спальне, рассказывая бабушке про безголовых серых теть и большую комнату с высокой длинной ступенькой, с которой классно прыгать. А они в обнимку плакали от совместного счастья молодости и кипения молодой крови, в каждой жилочке, каждой клеточке нежной кожи. Плакали, и слезы обжигали лицо сладкой горечью, а душа пылала одной жаждой - любви и страстных признаний, желательно в стихах.

* * *

Обиды Малиновского, которые он все пытался ей высказать с едва уловимой усмешкой в абсолютно невинном взгляде, были Кате до лампочки. Обошелся легким испугом. Машка сильная, как пантера, и такая же быстрая. А в темноте видит, как кошка. Одной рукой Егорку со ступенек троллейбуса вчера стащила, причем на плече у ней висела немаленькая сумка с продуктами. Да еще и Катю сумела подхватить, когда та поскользнулась на бордюре. На каблуках не так просто научиться, и Катя все еще спотыкается, когда отвлечется. А Машка-то была на шпильках высоченных, и не на подиуме, а на асфальте. Просто забыла с работы переобуться и рванула домой в своих парадно-выгребных сапогах а-ля мисс ресепшен.

- Ваши симпатии к нашему симпатичному курьеру, Катенька, чуть не стали причиной моей производственной травмы.

- Да, мне нравится Федька. – Согласилась Катя. - Он классный. Вы просмотрели папку входящих? О предложении Тех-инфо – это нас интересует? Или помечаем как спам?

Она спрашивала их обоих, и ответил Андрей Палыч, очень мягко и доверительно.

- Скорее второе, Катя. Вот рассчитаемся с долгами, а потом подумаем. У нас на сегодня вполне современные компьютеры и программное обеспечение. А ты как считаешь?

- Согласна с вами. Их рассылка слегка назойлива - ежедневная. Значит, обновляем только 1-С, эти расходы мы планировали...

И упрыгала к себе, легко и ловко. Сегодня пришла на работу в трикотажном платьице, скромном до умопомрачения. Андрей Палыч с трудом оторвал приклеившийся взгляд от двери справа. И вздохнул.

- Скоро и тебя как спам отметит, поцеремонишься еще немного – и привет. – Ехидный коммент лучшего друга ждать себя не заставил. -  А я что... не смотри ты на меня. Я у ней изначально в этой папке.
- Я знаю. Сам додумался, без твоих рыданий о несбыточном. Завидно, да?
- Нет, но ты стал не в меру вдумчив и задумчив, мой друг. Ты меня пугаешь.
- Не только тебя.
- Чтобы никого не обидеть... третий лишний – не собираюсь. Мне другие треугольные игрушки нравятся, ты же знаешь. А ты -  ты сам же летишь ко мне чуть что и ноешь.
- Ну есть такое. Не отрицаю.
-  А наглая она все ж таки, кто б мог подумать... Скоро заявит - а вы, Роман Дмитрич, следить продолжаете? Вы же наша дуэнья. Общая.  И вам так идет – особенно когда глазки отводить начинаете. У нее на мордашке ехидной это написано, когда она на меня смотрит, ты не видишь, что ли?
- Учителя у нее хорошие были. – Соглашается Андрей Палыч шипящим шепотом. Он еще не предполагает, насколько жесток будет следующий удар по его самолюбию.

* * *

- Катя, просто посидим в кафе часок. Мороженое и пирожные, Катя. – Он соблазнял ее льстивым голосом, и видел, что она хочет пирожных. Она даже облизнулась чуть-чуть и глаза прикрыла.  - И сок, Катя, и вообще, все что захочешь. Просто посидим рядом и все, клянусь! У нас есть что обсудить, рабочих вопросов море. Я ни капли пить не буду, мне с тобой пить неинтересно. Ну что ты такая пугливая... -  Ласковый баритон украшают обертоны ласкового рычания, Андрей Палыч старается изо всех сил, и для чего? Чтобы получить от не в меру дерзкой служащей вот это?

- Ничего я не пугливая, и домогательств ваших я не боюсь. Я привыкла и умею защищаться! –Преспокойно отвечает ужасная Катька. - Я сегодня обещала Маше с Егоркой посидеть. Ее мама приболела. Они с Федькой в кино собрались...

Рычание переходит в тонкий вой.

- Приболела - и что? Бежать ухаживать? У Машиной мамы своя дочь есть!

- Перелом предплечья у Машиной мамы, она в гипсе. Шла из булочной, поскользнулась и упала на бордюр. Я избегаю подробностей, Андрей. Тебе ведь наплевать на людей вокруг. Ты их используешь, но не видишь.

Вот оно что! Так он бездушный делец, в зрачках по доллару! И пока он ее на работу не взял, тут все успели исстрадаться от произвола под пятой жестокого дельца – его отца.

- Андрей, я не хотела тебя обидеть. Не смотри так, пожалуйста. Ну прости, я перегнула слегка – ты можешь быть чутким и ответственным, я знаю. Можешь – иногда.
- А, иногда. Наверно, чтобы порисоваться и показать себя чутким руководителем... да. Вот какого ты обо мне мнения. Так зачем скрывать-то было. Катя, ты уж говори прямо, что вынуждена работать у бездушного и черствого, и избалованного по некуда!
- Если бы я так считала, я так бы и сказала. До завтра, Андрей. Приятного вечера!

Катя убежала, досадуя на себя – зачем эта резкость? Почему она не может себя сдержать, ведь клянет себя и клянется на каждом сеансе аутотренинга – с завтрашнего дня только ровные отношения, деловые, корректные, сдержанность и еще раз сдержанность! И чуть что – вспыхивает как спичка – задеть его, укусить, заставить вспыхнуть в ответ...  Она должна прекратить это. Она прекрасно понимает, зачем это делает, почему так ведет себя, да только... Похоже, она теперь сначала делает, а потом думает. Где-то она уже это слышала! Значит, просто не открывать свой рот больше! Заткнуться и ни слова ни о чем, кроме работы! Служащая не имеет права критиковать руководителя! Дрянь, дрянь...

Она ругала себя до лифта, затем ее догнал Малиновский и елейно спросил, не обидел ли он ее, не желая того, когда всего лишь пошутил... о курьере и Катиных симпатиях.
- Простите меня. - Смиренно сказала Катя. - Вы не очень обидитесь, если я правду вам скажу? Нет? Я не помню, что вы это говорили. Как-то не обратила внимания.
Он мягко улыбнулся и ничего не ответил, очень довольный. А она обозлилась на себя еще сильнее.
А это еще что? Что за бессистемное кокетство?

А впрочем...  Здесь есть один минус, но есть и один плюс! Да, ей трудно держаться в рамках, когда она общается с Андреем. И причину своего поведения она знает. Это минус. Но она и не с Андреем несдержанна, и это скорее плюс, потому что это дает надежду на то... 

Она вежливо сказала «до свидания» Малиновскому, а в лифте, стоя рядом со Светой, заскочившей в последний момент, думала уже другое. А вот случись так, что такая, как Машка, была бы в шоколаде – с обеспеченными родителями и процентом от акций? Что-то Кате подсказывает, что при таком раскладе кадры вроде Романа Дмитриевича отлетали бы от Марии с высоким ускорением и благодарностями за пинки.

У Тропинкиных четырехкомнатная квартира, доставшаяся Машиной маме от родителей. И Машина мама – шустрая, как белка, неунывающая бабушка, обожающая дочку и внука. В доме приходящий мужик - смекала Катя. Так мама с папой говорили про Колькин семейный уклад, а она поняла и запомнила. Но Машка и сама может взять дрель и молоток, как выяснилось, и знает как их держать, чтобы не повредить французский маникюр.  Катя попала как раз на интересный эпизод и смотрела открыв рот, когда Егорка сдернул гардину с окна, балуясь, а Машка за пять минут сделала. И говорила слова: дюбель и химический анкер. Что бывает химическая завивка, Катя узнала в двадцать лет. О химических анкерах – позавчера.

У них так чисто дома, ни пылиночки. И так просто – бумажные обои, старая мебель, линолеум с царапинками. Телевизор такой же, как у Кати дома – антикварный. В кухне эмалированные кастрюли и допотопная скороварка. У Егора дорогие игрушки и велосипед. У Машки крутой мобильник. И дома у себя она совсем другая, супермодная и язвительная секс-герл остается на работе...  Халатик в мелкий горошек, тихая забота о матери и сыне. Руки, в которых все горит. Катя вот по дому почти ничего не умеет, мамочка всегда все за нее делала – только учись, девочка моя. Да, забота – и запрятанная в улыбку грусть, горечь, и страх – а что завтра? А не дай боже заболеть или работу потерять, ведь никого нет, только мать и четырехлетний сын.

Осуждать женщину можно, только зная о ней очень мало. Чем больше о ней узнаешь, тем сложнее становится ее осудить...  А почему только женщину?

* * *

-  Они ушли втроем. Очень страстно звучит, ты не находишь?

Малиновский влился в кабинет, как струйка теплого виски в большой стакан, и нагло ухмылялся. 

- Сколько ты еще терпеть будешь все это... Всю эту шведскую семью?

И это вместо сочувствия и дружеской поддержки. Подначивать его, и без того кипящего от досады, ломающего третью шариковую ручку подряд... 

- Сколько – словечко не из твоего словаря, однако. Устный счет осваиваешь, друг мой? И что подвигло, если не секрет?

- А тут и считать не надо. Это у них началось как раз после невинной ночи в романтической метели. Встречаются и чмокаются -  в щечку. Так мило. Видел? А, при тебе пока воздерживаются?

Допрос. С утра курьера ко мне - на грани слышимости шипит Андрей Палыч.

- Оставь в покое курьера и канцелярию, Андрей. Или нет – лучше распорядись, пусть Катюшка ящик карандашей закажет. Она закажет, а курьер тебе доставит, и будет вам всем хорошо.

Очень смешно.

0

16

* * *
Они смотрели Титаник. Три часа безумного отрыва от реальности. Ледяной губящий океан и океан синий и теплый. Юность и надежды, старость и сожаления... Воспоминания – в них нет плоти. И наверно, не будет и смысла, что бы там ни утверждали о первичности вечной духовности перед бренным физическим...

Любовь перед лицом смерти, любовь до предела жизни... И свежий ветер в лицо... как океанские волны. Но Федька тормозит, поворачивается к ней и нахлобучивает шлем на место. Не смей... Или пойдешь пешком.

- Федь... Останешься...

- Катюшку домой отвезу и вернусь. Никаких такси, ночь на дворе. Сам доставлю, так спокойнее.

Егор давно спит, а Катька тоже уснула в детской на диванчике и потягивается, зевая... Правда, фильм сильный? Они с Колькой уже видели.

По дороге, крепко держась за Федьку и глотая свежий острый ветер, залетающий под большой шлем, Катя думает... ее задел вопрос о поцелуях, и мучает – она чего-то не понимает, как оказалось. Насколько это важно вообще, и действительно ли глобальна разница?
Она это выяснит, элементарно просто и опытным путем – самым верным. Прямо сейчас! Как только приедут!

- Федя, ты мог бы меня поцеловать? Один раз?
Федька засмеялся, и не удивился. Как будто все понял. А может быть, и правда понял, потому что совершенно спокойно согласился – мог бы, почему нет. И спокойно привлек к себе Катю.
Поцеловал качественно, со вкусом и чувством времени... Катя немножко прикрыла глаза, пошаталась в крепких руках, потом вздохнула... Да, здорово...
Федька выпустил Катю и повернулся как раз вовремя, чтобы получить подъездной дверью по хребту. И еще, в довесок, подозрительный взгляд - от Катиного папы.
Папа аккуратно отпустил железную дверь, и та с довольным чмоком присосалась к косяку. Папа убедился в том, что дверь закрыта правильно, и с явным подозрением вернул взгляд на улыбающуюся молодежь. Чутье у папы было непревзойденное.
- Чего тут стоим, в дом не идем?
- Здравствуйте, Валерий Сергеич. - Сказал Федька, открытый и честный парень. - Да поздно уже, я поехал. Вот, доставил Катюшку.
- Ну здорово, Федор, коли так. Как она, жизнь молодая? 
- По-молодецки, Валерий Сергеич. – Четко по-военному ответил Федор, отвечая на крепкое рукопожатие. И повернулся к Кате, сбегая по ступенькам. - Спасибо, Катюша! За нами с Машей должок!
- Это само собой. – Обнимая дочку за плечи, спокойно подтвердил Пушкарев. Они дышали морозным воздухом и смотрели, как Федор надевает шлем, и машет им на прощанье, выходя из кривой и отпуская железного коня в галоп. Даже переднее колесо поднял, хвастун. - Пока, Федя!  – крикнула Катя. Все равно шуму много, можно и поорать вдогонку. Папа прижал дочку покрепче, соскучился. Потрепал слегка, как маленькую, за воротник и строго спросил -
- Да, Катюшка? Мы люди бескорыстные, но долги помним?
- Да, папочка! - Катя попрыгала на одной ножке – три раза, потом от полноты чувств чмокнула папу в худую щеку и поскакала впереди него по лестнице.
Егоза... Ночь-полночь, понимаешь, а ее нету... И скачет...  Ворчал довольный папа, поднимаясь по лестничному маршу с рукой на перилах. Колено опять ноет. На погоду, видать.

* * *

Утром на работу, и сейчас нужно спать. Катя с удивлением замечает, что простыня ее ожила и сама в третий раз закручивается вокруг нее спиралью. И жарко, и сна ни в одном глазу. Сон убежал от мыслей, пугающих, мучительных, а вместо сна дурманный жар в теле. Она поспала два часа у Егора в комнате, под сладкое сопение малыша. Проветрила спальню, как наказала Машка, следя при этом, чтобы парень не раскрылся. Потом закрыла форточку и прилегла сама, и вдруг уснула, так же сладко, как Егорка. Бабушка уже давно спала, ей немного нездоровилось, и она была очень благодарна Кате за помощь и за общение. Они поговорили о детях, а потом – неожиданно – разговорились о литературе Серебряного века... и вот теперь она не может уснуть, а утром нужно быть бодрой и свежей.

Она опять запуталась. Позволила себе запутаться, скатиться на пошловатые игры и кокетство. Дразнить и ловить взгляды, трепетать от прикосновения, от звука шагов в коридоре, от голоса и взгляда. Да что она, с ума сошла... Зачем тогда все было, зачем – если она сама радостно стремится и делает все для того, чтобы головой вниз – со всей дури кинуться в эту пропасть...
И есть ли возможность дальше бороться с собой... она не может больше. Невозможно не вздрагивать от касания руки, его руки – к рукаву ее платья. Всего лишь мимолетное касание через несколько слоев ткани обжигает ее, как струйками пламени. Все она понимает, и лишь обманывает себя... Поцелуй ничего не значит сам по себе, значение имеет только то, кто целует тебя. Федькины слова так близки ей, как будто она выстрадала их сама...

... конечно. Она же в печенках у меня, Машка моя. Даже если б я с другой – все равно она внутри. Если, на мое несчастье, все же найдет себе богатого урода... Да хоть и не урода – я жить буду, конечно. И счастья ей пожелаю, и рад буду, если у нее все сложится. Только все равно она у меня в голове есть и будет – утром просыпаюсь, ее помню. Засыпаю, помню. И это уже не пройдет. Ослабеет со временем, возможно, но не прекратится - никогда. Я знаю.

Нужно спать, уже поздно... Тихонько тикает Катин большой будильник. Уже через шесть с половиной часов он резко зазвонит – на работу, Катя...  Она будет спать, она только один раз позволит себе увидеть – представить лицо, взгляд, руки. Прошептать под одеялом, и сразу спать.

Все равно ты у меня внутри. Ты всегда со мной, всегда, что бы я ни делала – и это не пройдет. Я знаю.  Я не живу тобой и не дышу, я не брошусь за тобой в пропасть... Нет, насчет пропасти не уверена... Но одно я знаю точно - игрушкой для тебя я не стану, ни за что не стану. Могу пройти по краешку твоей жизни, твоей недолгой и не очень нужной игрушкой – если у меня не останется другого выхода, и я не смогу выдержать, чтобы не сделать этого. Но умирать из-за того, что ты не полюбишь меня как я тебя – я отказываюсь. Я сделаю все, чтобы ты был счастлив, чтобы сбылись твои мечты – все, что смогу. А сама я проживу ту жизнь, что мне будет позволена, и проживу ее как можно сильнее и ярче. Я буду работать со страстью, и так же дружить. Я буду помогать людям, я буду любить своих родителей и не оставлю их никогда. Я всегда буду с ними рядом. И я хочу, чтобы... Чтобы меня тоже называли мамой. Я завидую Машке, я так ей завидую... И хочу, чтобы у меня были дети – не одна девочка, которой не с кем поссориться и помириться, а много детей! Неет, много - это много...  Но трое – точно!

Катя еще посмеялась немножко вслух после своего внутреннего молитвенного монолога... Да, уж, программа-максимум получилась серьезная и обширная. Есть над чем работать.

Вздохнула еще разок мечтательно, и, счастливая, уснула в слезах.

* * *

Утром Катя удивилась. Она обычно приходила на работу первая. Но когда она пришла, ее шеф был уже в кабинете, это было слышно из приемной – он орал в телефон, матеря какого-то бедолагу, кажется из службы эксплуатации. А из кабинета, подмигивая Кате, выходил Федя. Закрыл дверь, взял Катю за локоток и отвел в сторонку.

После допроса, проведенного подполковником в отставке, допрос президента выдержать плевое дело. Валерий Сергеевич в тот вечер смотрел рентгеновскими зрачками, полностью контролировал пульс, давление и дыхание подозреваемого дистанционно, и вообще прекрасно обошелся без оборудования спецслужб.
Федька еще при первом допросе честно признался во всем – обоим следователям. Застряли, возможно, по его вине – перепутал развилку. Странно, у него память фотографическая. Но не факт, что успели бы выехать из зоны сильного снегопада, так что, может, все и к лучшему - ночевать в машине без еды и воды было б хуже... он ничего не скрыл, поскольку скрывать что-либо было не нужно.

Допрос отца девицы, однако, был мягкая проверка по сравнению с допросами босса означенной девицы и его формулировками. Так-так, интересно...

Но Катюшке этого говорить не стоит, сама разберется. Поэтому сейчас Федя сказал ей коротко:
– Катя, шеф сейчас провел повторный допрос меня, третий по счету за неделю. И это явно не предел. Выяснял подробности нашей с тобой командировки - по минутам.

Катя выслушала, засмеялась, похорошела уже запредельно и убежала.

* * *

Немножко холодной водички... Нет, снежку за шиворот!

Все-ж таки Катина судьба благосклонна к ней, и глупо было жаловаться! Остудила жар, зазнобила до дрожи. До жути, чуть не до истерики.  Всю утреннюю эйфорию как рукой сняло. Ах, он смотрел влюбленно, ах, за ручку брал! Да это их ежедневный регламент, черт возьми! До чего ж она себя распустила...   

После визита Александра Юрьевича, о котором он ее не предупредил... Да, впрочем – он и не обязан был ее предупреждать. Все предыдущие его обращения к ней по вопросам выплат и финансовым отчетам были по предварительной договоренности, но это было лишь актом доброй воли с его стороны. И он всегда был с ней вежлив, а его сарказм и легкая ирония по поводу ее нестандартного образа мыслей имела оттенок интереса, чуть ли не флирта...  через пять минут, придя в себя после Воропаевского налета, Катя очнулась.  И поняла, что она дура и гадина. Мысль эта свежей не была, но, тем не менее, неплохо проветрила ей мозги.

- Добрый день, Катенька. Я вижу, вы мне рады. Эта нервная дрожь... Приятно, приятно...

А она действительно вздрогнула, вдруг увидев его, открывающего дверь ее крошечного кабинета-шкатулки. Она отвернулась, чтобы взять с полочки свою кружку с заварившимся чаем, и поэтому тени на матовом стекле не увидела. А шагов его кошачьих никогда не слышно, этот мужчина просто перетекает расстояние, очень быстро и незаметно для глаз. Он и думает так же, а вот что он думает...

Он умнее Андрея – мысль пугает. Андрей, он тонкий, он сила и чувство, смелость и интуиция. А этот – вычислительная машина, а свои эмоциональные и чувственные опции он, похоже, включает себе сам, когда пожелает. Сейчас не желает явно.

- Как думаете, Катенька, не провести ли нам внеплановый внешний аудит?

Она вежливо ответила:
– Мои возражение всегда так банальны, Александр Юрьич. Зачем нам эти расходы? Хотя бы один аргумент?

Он придвинул стул, присел напротив нее, настороженно-горделивый, как принц без наследства – подумалось ей чуть ли не стихами... Нежно улыбнулся, разглядывая ее с интересом и легким удивлением.

- Знаете, а я тоже планирую свою жизнь, Катя. Не только вы ответственны и живете по плану... Утром сегодня – по плану – у меня просмотр новостей местной экономики, простите за эту шутку, тоже банальную...  Пресса, и еще некоторые источники информации, так, всего лишь свободный мониторинг, без напряга. Попросту говоря, развлечение. Иногда даже веселье, если б вы только знали!

Катя мониторила новости частной экономики не только сегодня, а каждый день. И боялась только вот этого – некоторые источники... У него имеются источники, глупо сомневаться в этом. Неофициальные, но от этого не менее достоверные. Хотя нет, конечно – более, намного более. В прошлый визит Воропаева они немного пошутили как раз на эти темы – о чудесной, прямо-таки фантазийно-сказочной достоверности источников официальных, некоторых. Тех, что так настраивают на тотальное доверие и позитив, озвученные с экранов, напечатанные на газетной бумаге, звучащие в новостях... 

- Хотите, я развлеку вас немного? Отвлеку – вы так напряжены. И обстановочка у вас... Ну что это за кабинет, Катенька. Вам бы просторный, с видом города. Динамика дневного мегаполиса за финскими окнами, этот контраст тишины и экспрессии...
Вам секретарь должен кофе приносить, Катя. Хороший кофе.

Он улыбался, глядя на ее тяжелую кружку с торчащим желтым ярлычком. Да, пакетик чая... и четыре сушки с маком на блюдечке.

- Давайте пообедаем сегодня? Доставлю туда и обратно, не волнуйтесь. Я знаю, насколько вы ответственный работник. Надо отвлекаться – чтобы работалось эффективнее. Это не парадокс, Катенька!

- А я знаю. Спасибо, я отвлекаюсь. Для эффективности работы и вообще... У меня разные интересы. В ресторан – нет, мы ходим в кафе, хочется по-домашнему обедать. Мне в ресторанах неуютно, и невкусно. – Она болтала чуть смущенно, просто молола языком, от испуга. Она уже не стеснялась, поскольку знала, что больше не вызывает насмешек. Теперь она выглядит неплохо, скромно и современно. Все издевательства от окружающих, в том числе и от этого... принца опального... Она забыла, забыла.
- У меня в ресторане... ассоциации всегда... с деловыми переговорами, а я обычно волнуюсь там. Скрываю, но так и не привыкла!

- Я бы эти рефлексы переориентировал, это неверный подход к жизни. Зачем лишать себя радостей? Надеюсь, вы не подумали, что я ухаживать пытаюсь, нет?

- Нет, не подумала. – Честно ответила Катя. Какое там ухаживать, так удав за кроликом ухаживает, наверно.

- Ну не хотите, не надо. А насчет аудиторской проверочки я все-таки намерен настоять. Ничего личного, Катя, я уверен в вашем профессионализме. Просто взгляд со стороны сможет показать перспективы, которые не замечаешь, будучи погруженным в диспозицию. Вы же не будете спорить с этим утверждением? Тоже банальным, конечно. Это один из аргументов, как вы настаивали.

- Не настаивала... Никогда бы себе не позволила. Вы же знаете.

- Да-да, знаю. Табеля о рангах – вы бы справились лучше и точнее, чем те, кто их писал.
Катенька, возможно, вы со мной не согласитесь... на данном этапе... но я всегда считал...

Катя молча ждала, уже мечтая – ну когда, когда он наконец завершит этот... детективный флирт! Ей плохо уже...

- Скромность, Катя – восьмой смертный грех.

* * *

Да что она, совсем с ума сошла. Она поставила свои чувства и эмоции выше, чем долг – пафос смешон сам по себе, но пафос не повод отмахиваться от правды. И уже жжет стыд, так жжет... Срочно. Менять ситуацию, или будет поздно. Если информация придет к отцу Андрея не от сына, а от Воропаева, или из открытых источников, или от знакомых, бывших деловых партнеров, или... Да мало ли...

- Андрей, прости, что отвлекаю. Нужен разговор, срочно. Можно вечером, сегодня и без свидетелей? – Катя высовывается из своей двери и быстро, виновато говорит все это своему шефу.
Тот с готовностью откликается, вскинув голову от проспекта немецкой фирмы, который быстро листал – да с радостью! Еще и сегодня, что-что, и без свидетелей? А вот это – уже подарок! Можно, моя хорошая, можно. И выдав все это с улыбкой, которую она выдерживает, дрогнув исключительно внутри и незаметно – ее шеф убегает в цеха. Уносится мощным вихрем, в проблемы и заботы дня.

Возможно, она видела эту улыбку, обращенную к ней, последний раз в своей глупой жизни. Жизни слабачки, неудачницы и лгуньи.

Что ж. От судьбы не уйдешь, сказано же – на чужой каравай рот не разевай. Она слишком обнаглела от его хорошего отношения, играла с ним в игры и тешила свое больное самолюбие. Наслаждалась его неуверенностью, его нежностью и мольбами... Гадина. Какая гадина...
Но теперь все – кончено. Она скажет ему все, потому что так надо.  И пусть хоть увольняет. Она должна это сделать – и сделает.

Рабочий день был сумасшедший и длинный, и пролетел как мгновение. Была ошибка в балансе, которую нашли вместе со Светой. Был вкусный обед в любимом кафе и прогулка под солнцем, почти весенним, и много было вопросов и их решений, самых разных и неожиданных, как позитивных, так и очень тревожных. Как всегда. И наступил вечер, которого так боялась Катя. Боялась, бледнела от страха и ругала себя. Будь что будет – она скажет ему все. Сегодняшний Воропаевский визит. И еще – совпадение или нет? Сегодня вышел Вестник – и там нет информации о делах в Зималетто. Значит, они будут в списке, который войдет в следующий выпуск. И возможно, там же будет и расшифровка. Медлить дальше не просто опасно – это глупо.

* * *

Шеф выслушал ее, не прервав ни разу, и не изменившись в лице.
- Хорошо. Я согласен, это самый логичный и беспроигрышный вариант – все открыть. Это действительно решит часть проблем.
И я сделаю это.

Катя не знала, что думать. Он был так спокоен. И немножко похож на мумию, только без бинтов – побледневшим спокойствием, втянутыми щеками и неподвижными глазами. Катя не видела себя в этот застывший фото-момент, а то бы она удивилась еще больше. Она выглядела так же, с одним-единственным отличием – ее рот открылся, и довольно широко.

- Отец умный человек. И он поймет. Правда, есть риск, что у него будет сердечный приступ. Но потом, после того, как он придет в сознание, он поймет меня, а спустя какое-то время, возможно, и простит. Возможно, Воропаев не успеет за это время разорвать Зималетто на клочки. Но это уже из области надежд.
Катя не знала, что думать, и что говорить, тоже не знала. А шеф продолжил. 
- Катя, я сделаю это. Потому что знаю и чувствую сердцем – ты права. Нужно решиться и все открыть, невозможно продолжать это вранье. У меня же работа и жизнь вместе, не разорвать. А продолжать врать Кире не просто бесчестно, это позорно. Я рад буду разрубить этот узел, пусть даже рубить придется на себе.
Они помолчали немного в сгустившемся воздухе... Катя облизнула губы, они у нее резко пересохли, а сердце выбивало тарантеллу о ребра. 
- Я сделаю это. Скажу все отцу. А ты, Катенька, расскажешь все – своим отцу и маме. Про нас с тобой, о наших отношениях. Договорились?

Все... Сердце у Кати ухнуло куда-то вниз. Гадина, какая же она гадина... Она молчала, не дыша, очень долго – минуту, две, час... нет, на самом деле она молчала и не дышала всего несколько секунд, кажется, три... а начиная с четвертой секунды уже судорожно обнимала своего шефа, обцеловывала и мочила слезами его лицо и умоляла ее простить. И шеф тоже в долгу не оставался.
Катя начала вырываться, когда сообразила, что объятия стали слишком крепкими, а руки шефа осмелели за гранью всех приличий. Он же профессионал в области женской одежды, и фурнитуры, и....  Она собралась с силами и вырвалась, и сказала последнюю правду, уже отбежав на безопасное расстояние и поближе к выходу из кабинета. Она должна была сказать ему – и сказала!

- А я никогда и не считала, что лучше тебя и честнее!  Да я еще хуже...

- Какой приятный сюрприз – бывают такие честные девочки, оказывается! – Очень искренне восхитился шеф.  - Или мне последняя досталась? Да идиотом надо быть, чтоб упустить из рук такую...

Он опять обманул ее – спокойным движением к ней и невинным восхищенным взглядом. И упускать он ее явно не собирался, во всех смыслах. Катины мысли бились испуганными птичками, кожа пылала, и все в теле растаяло и стало покорным. Это конец – набатом бил колокол в висках... Падение неизбежно... Добродетель, прощай... Последний сарказм рассмешил и чуть помог.

Катя побарахталась, попищала и все-таки освободилась, испугав шефа ультразвуковым горловым писком. А сама думала - только пусть уши не трогает. И в шею не целует так, как он это делает... Лучше уж губы подставить самой. Последняя мысль – подставить шефу губы для следующих поцелуев, как наименее опасный вариант – казалась очень логичной и единственно верной. А когда Катя сообразила, что именно диктует ей эту логику, она уже была зажата, прижата и ее опять целовали, уже невыносимо сладко и долго...

Нельзя, нельзя... нужно! сейчас, скорее...  бежать за ним, ехать, идти - все равно куда...
Чего ей стоило вырваться и убежать от него – знала только она сама. 

* * *

И все осталось как было, неверно, капризно, покорно случаю и малейшей усмешке судьбы. Они оба знали, что ходят по лезвию, только Катя мучилась, а Андрей принимал все с мужеством оптимистичного фаталиста, как язвила та же Катя. Он сказал ей – да, я могу поговорить с отцом. Могу приложить все силы и старание, а ты приготовь мне все данные в электронной форме, чтобы можно было обновить в любой момент. Все, что можно представить в нашу пользу – честно, и по динамике, и по реальным выплатам. Отец не в таких передрягах бывал, просто возраст уже... Сама понимаешь.

Да, он мог все решить, но он этого не делал. Ему явно нравилось жить по принципу: день прошел - и ладно. И на резонные Катины возражения, что Павлу Олеговичу намного больнее, да и опаснее будет узнать информацию о залоге из других источников отвечал – бог не выдаст, свинья не съест! Под последним определением Андрей явно имел Воропаева. Катя, хорошо подумав, пришла к выводу, что Воропаев отнюдь не свинья. Но это уже были их семейные дела, и Катя не лезла. Кто она такая вообще?

Андрей работал на износ, вникал во все цеховые дела, гонял все службы в хвост и в гриву, добиваясь полного взаимодействия. Он успевал все и видел всех, и даже секретариату доставалось по полной. Он им даже дресс-кодом угрожал. Очень испугались все, кроме Светы и Вики.

Катя могла бы и приуныть слегка, если бы одновременно не происходили очень позитивные события...

Не бывает, чтобы все было плохо или наоборот, хорошо. С этим утверждением был согласен весь женсовет. Вернее, женсоветчицы считали, что именно они это и придумали – про равновесие и что все всегда делается только к лучшему, в конечном итоге. И сегодня, собравшись в мастерской на пяток минут, когда дизайнер вышел в бар с мобильником, присутствующий на рабочих местах личный состав быстро и логично оценил все происходящее и расставил по полочкам. Говорили все одновременно, но прекрасно услышали и поняли друг друга. Катя давно уже не удивлялась. Она привыкла и воспринимала синтез речевого и слухового аппарата ее любимого женсовета как уникальный, но очень полезный феномен. Вот уж у кого стоило бы поучиться взаимодействию, Андрей Палыч!

Ольга Вячеславна вытащила изо рта булавки и резюмировала.

- Федька - он же на все руки. С такими только и жить и детей растить. Счастье ее, если поняла. А достаток у них будет, был бы лад в семье и здоровье. Молодые, сильные, жилплощадь есть, чего еще для жизни надо. А богатство, оно тоже, девочки...  – Вздох был горький, но вряд ли из-за зависти к богатству как таковому.
Уютова встала с дивана, решительно пригубила четыре булавочных головки и вернулась к манекену, ждущему в одном лифе без юбки. Сжала уголок рта, но мысль свою закончила -
- Иной раз от счастья далеко. От больших денег скорее беды надо ждать.

Ольга Вячеславна и не открывая рот могла донести правильную мысль. Возможно, мысли были выстраданные по жизни, а может, просто профессиональное – ведь частенько булавки не только в подушечках на плече и запястье, но и во рту.

- Девочки! Спасибо! – Как раз вовремя. Маша вылетела из лифта в распахнутом пальто, одна без Федьки, и прыгнула за стойку, как в седло. И схватила две трубки сразу, тараторить без пробелов и согласных– кмпанияЗималеттоМод... как обычно.
Машку прикрыли от начальства в очередной раз. Но причина была уважительная – они с Федькой сбежали с утра с работы на часок, заявление подать. Без шума, и чтоб побыстрее. Это было неожиданно, и подруги потребовали объясниться. Почему они узнают последние?

- Ну что? Ну как?  – Информативность данных вопросов понятна только женщинам.

Но последовательница бесстыжего натурализма, обычно до беспредела откровенная Машка сказала только:
- Я его совсем не знала. Знаете, девочки, мужик пришел. И какой у меня был выбор... он пришел и сказал – хватит. Или ты со мной моей женой, или ты меня больше не увидишь.

И завязала откровенничать. Может боялась, что девочки сглазят от зависти. Раньше почему-то никогда не боялась.

* * *

- Катька, я счастливая.

- Я тоже.

- У тебя все... Уже все хорошо? Что-то изменилось?

- Нет. Я. Я изменилась.

У Марии будет самое потрясающее платье – о, нет, не белое, конечно! Машка истерически ржала ровно десять минут при выборе цвета... Ольга Вячеславна строго сказала – предрассудки. Невеста должна быть в белом - и все. Хоть даже шлейф понесут за все восемь углов – все добрачные детишки от всех отцов. Белое!

Но Машка может быть кремнем. Она податлива и слаба только в глазах тех, кому женская слабость для потенции необходима...  а вот с Федькой, однако, слабенькую из себя не корчит. Катя при этой мысли спряталась за манекен с голубым... нет, серым... нет... там и бирюза, и кажется, оттенок розового, как на рассвете... Да непонятный цвет – как Машка! такой же изменчивый и страстный, и море в этом цвете, и небо и ветер, февральский горячий ветер. Жаркий ветер февраля...

Они забегали в мастерскую по одной, чтобы не раздражать дизайнера. Смотрели на Машкино платье, восхищались, завидовали – завистью всех цветов радуги. Конечно, было шикарное декольте, а рукав – узкий и длинный. Летящее, простое как волна или языки пламени и такое же волшебное. Ткань – обычный шелковый креп, но очень необычного цвета. Нечастый случай - сказала Уютова – в готовой вещи ткань заиграла. Она сомневалась, хотя дизайнер сразу сказал – это. В отрезе ткань была мутная, оттенок настроения тревожный и холодный. Но девочки уверяли, что это Машка зажгла и эту ткань, и даже дизайнера.

Сначала Милко только фыркнул на осторожный намек Олечки – только маленький эскизик мне, Милочка, я уж сама дальше... Еще не хватало. Будет он свое время тратить на этих неуклюжих... крокодилиц, кошек, жирафов и бывших мартышек. Пусть в прокате возьмет. 

И через три дня, проходя мимо ресепшн, вдруг остановился, гневно сощурил на Марию глаз. Чего ждешь? За мной. Она летела за ним не дыша и раздевалась страстно, как перед любовником – не преминула съязвить Шурочка. Острый взгляд маньяка и несколько четких движений карандаша, и восхищенный вздох Олечки – очередное обыкновенное чудо... 

Не зря бесилась Машка, чувствуя странную связь февраля, своих с Федькой непростых отношений, и Кати. Стихии мало не бывает, и если уж метель тебя увидела, то мало не покажется и тебе, и всем, кто оказался рядом. Жаркий месяц февраль... – смеялись девчонки, глядя на Машку, от которой искры летели во все стороны.
Сгорела в этом пожаре и Катина последняя неуверенность. А заодно и Машкины подозрения, которым она и сама не верила и злилась от этого еще больше - на себя. По себе судила... вопреки своим же принципам – судят баб завистники и трусы.  И все же, если Федька мимоходом чмокнет Катю в щечку в виде утреннего привета – Машкина улыбочка может и обжечь слегка. А в глаза ей после этого точно смотреть не надо, минут этак пятнадцать. Это опасно без светофильтров.

Можно плакать, можно надеяться и мечтать – одной. Невозможно мечтать, если согласна жить в грязи, трусливо воруя чужое счастье. Оправдаться-то можно, конечно – сложными жизненными обстоятельствами. И еще вздыхать с гордостью – эх, выпала нам на долю трудная любовь...
Эти мысли были болезненными, но честными – как горькое лекарство. А вот грязь, тянувшаяся мутным шлейфом с того самого дня, когда Катя решила, что жизнь ее сплошное несчастье и не надо было ей вообще появляться на свет - эта муть сгорела. Примерно так же, как сгорели смятые в комок бумажки, исписанные мелким почерком. Вспыхнули, вмиг рассыпались пеплом и исчезли. Там, в доме, спрятавшем ее от метели, Катя вспомнила и о «своей» инструкции. В последний момент, уже перед отъездом, вытащила испачканные листки из сумочки, скомкала, и осторожно открыв горячую дверцу, бросила комочек на угли. Полюбовалась крошечным костерком и закрыла дверцу печки, и с ней закрыла свое прошлое. Она не боится будущего и не побоится сказать последнюю правду. Раньше боялась...
Она боялась совсем не того, чего нужно бояться в жизни. 

* * *

Только работа и греет. Последнее, что осталось – работа.

Но разве он не этого хотел? Не об этом мечтал, не к этому шел, невзирая ни на что? Только что не по головам. Ну пару голов трамплином, почитай, сделал, причем женских головок. Всего-то парочку, это же ерунда. Лес рубят, щепки летят. Слишком много стояло на кону, чтобы можно было корчить из себя моралиста. И угрызаться поздно, да и не чувствует он раскаяния. Делал то, что считал необходимым. Ему необходим был голос Кирочки, и он его себе обеспечил.  И светлая головка Катеньки – она тоже была ему необходима. А теперь ему нужна вся Катенька, так уж вышло. Думать – отчего так вышло и что причиной, он не собирается, ему в психушку неохота. Она нужна ему – и все тут. Нужна целиком и полностью, она сама и вся ее любовь – и на меньшее он не согласен. Еще месяц назад он был железно уверен, что, получив от него подобное признание, Катенька рухнет в очередной счастливый обморок.

А вот – накося выкуси, причем не по-японски.

Жил и боролся со всей страстью – за это? Счастье, ты где? Ведь сбываются его мечты, самые смелые – обновляются цеха, приходят мастера высшей квалификации. Сами приходят к нему на работу. Высокий рейтинг, блестящие бутики и узнаваемый бренд, а перспективы экспорта открываются даже раньше, чем он планировал. Мечты сбываются. Радости вот только странно мало... обрыдло пинать себя – радуйся, радуйся... губы в улыбку тянуть по древней китайской мудрости, чтоб прилипла к морде вместе с радостью этой. Радость – только в работе.

Нельзя же каждый день на работе ночевать. И какие варианты? Основных – два. Первый - с Кирой домой на разборки – отчего ты так холоден, милый...  Да зима на улице, дорогая. Ветер февральский холодный. Вина перед Кирой льдом ложится на сердце и на тело. Она еще не знает о его будущей вине перед ней, но, наверное, чувствует. Он будет виноват перед ней, он будет подлецом. Почему ему хочется сжать зубы от мысли, что он ненавидит за это – ее, а не себя?

Нет, лучше с Ромкой в клубе посидеть. Все-таки отмазка. Еще дозу – и....  поехали?
А тот, конечно, в своем репертуаре – рот до ушей. Язва символическая.

- В первый раз с того самого дня, как ты мудро и дальновидно отправил владелицу нашей фирмы с молодым красивым парнем далеко от Москвы?
Но в любом случае это прорыв. Едем к цыганам.

И привозит Андрея Палыча в тихий уютный бар, незнакомый и полный порханья, цвета, аромата... И глаз, глаз...  они вспыхивают интересом. Объекты обнаружены, оценены. Полная боевая готовность. Но друг опять приходит на помощь – прикрывает своим телом, сажает в уголок, и приносит два бокала. Выпьем, друг. Всего лишь выпьем и может, поговорим.
Белого вина. Легкого – это неожиданно, но удивительно в тему. Именно бокал охлажденного Pinot Grigio – то, чего хотелось.
Выпьем, посмотрим на девочек – зря, что ли, они стараются. Стараются на танцполе, и у стойки бара в сексуальных позах, и танцуют стараются, и ложатся стараются. Да это к слову, неважно. И на голову поставь – будут радостно стараться. Легко. Данные есть – гибкость, растяжка, координация. Как всегда. Полная гармония.

- Твоя Катька-вредина сейчас заявила бы что-то вроде – гармоническая функция, полное равновесие. Сначала ты мне, потом я тебе, точно, как в аптеке. Валютной. Конечно, если предположить невероятное – что Катька снизойдет до подобной темы.
- Не Катька, а Катя.
- Тогда уж и не твоя, если ты настаиваешь на точности. И не надо, не надо – на моих ушах твоя лапша не держится. У меня не только уши, а еще и глаза смотрят.

Нет, моя. Она моя.

- Чего ты тянешь, ждешь, пока уведут? Или сама сбежит от такого правильного? Женщины, мой друг, не так уж и любят высокоморальных скромников. Хотя, если уж быть справедливым - они очень хорошо к ним относятся. И очень вежливо посылают.

Что б я без тебя делал. Говори еще, прошу. Так ново, так оригинально.

- Время проходит – женщина дурнеет. Грустная реальность, с которой приходится мириться в этом мире. Но если женщина с течением времени становится вином – за такую женщину стоит побороться. Со временем в том числе.
- Тебе не идет философствовать. И поток твоих мыслей мне не нравится.
- А подобные мысли появляются не только у друзей. Друзья не опасны, чего не скажешь об остальных. Как бы тебе в один прекрасный день не схватить пустоту.

Как романтично.
Всего лишь февраль на душе. Ветер...
Что с нами происходит такое... Мы перестали фривольничать на темы любви? Нас не тянет больше развлекаться и декадентсвовать, вот это да... или просто зря мы перешли с крепких напитков на...

* * *

- У меня – танцы!

- Что...

- Я в танцевальный клуб – в первый раз сегодня. Прямо с работы еду, у меня с собой физкультурная форма. Да, обычная физкультурная, первые занятия будут похожи на гимнастику. И потом тоже... – Торопливо отчитывается Катя возмущенному шефу, собирая пакет и сумку.

Андрей попросил ее задержаться, и не стал прибегать к уловкам, а честно сказал – я тебя целый день не видел, и вчера тоже. Дела бесконечные. Идет пусконаладка нового оборудования, и сегодня приняли нового механика. Вопросов – море, и не все идет гладко.
Просто посидим часок в кабинете, если даже кафе-мороженое тебе кажется непозволительной вольностью.

Катя вспыхнула, оценив юмор шефа, а заодно и порадовав смущением. Все она прекрасно помнит, и бессовестно вот так намекать на ее поведение! 

- Без вольностей, Катя, клянусь. Поговорим просто.

Насчет «без вольностей» он хитрил, конечно, и оба это знали.

- Кать. Ты все хорошеешь. Хватит уже, а?

- Да, я работаю над этим. И скоро и правда буду красивая, вот увидишь!

- Катя, так не может продолжаться. Катя, глупо мучить меня и себя. Мне без тебя так тоскливо, я уже спать не могу. Только о тебе думаю.

Как она любила в нем это... Он не боится ничего, и слов не боится тоже. Не боится показать себя слабым перед ней. Неуверенно просить женщину о внимании... он же может ей позвоночник сломать одной рукой... Катя окончательно уверилась в том, что она сошла с ума, когда поняла, что последняя мысль ей слаще всего. Он сильный, до чего же сильный...
Не вырваться из этих рук. Поддаться, раствориться...

- Андрей, это удар ниже пояса.
Ты прекрасно знаешь, почему... Я не хочу больше врать. Ты с Кирой.

- Кать, это единственная причина?!

Все, сейчас он ее уговорит – с Кирой не спим, вернее только спим....   а ей уже много не надо, она уже умирает, как хочет согласиться с любым его доводом. Она сама ему этот довод придумает.
Ой, не надо... Не надо думать об этом... 

- Следующий удар в том же направлении, Андрей! Это нечестно!

Надо, придется говорить это... Катя опустила глаза и пробормотала, пересиливая себя.

- Чтобы ты решил... что это - давление. А я не хочу... Давить. Гадость какая.

- Катя, не ты давишь, а обстоятельства. Ну не могу я сейчас с Кирой ссориться. Именно сейчас не могу. На следующий же день здесь аудиторы будут, как минимум. Сашку уговорили всей семьей, подождать до следующей коллекции. А следующая, Кать, ты же знаешь, выведет нас на позицию, когда мы сможем огласить... Катя. Ну не смотри так. Ты плакать будешь, Кать?

- Нет!!!

Она не будет! Она сейчас говорить будет, а не плакать!

- Зря ты это сказал - про бессонницу. Ты меня расстроил!

Андрей рад, что она не плачет. Но и ее улыбка его явно не радует. Что за капризы, в конце-то концов!

- Я не знала, что у тебя такие проблемы со мной. Мне проще. Я тоскую без тебя, всегда хочу тебя видеть. Ревную, наверное. Но без адских страданий, и уж точно – я по ночам сплю. Днем-то работать надо!

А он смотрел на нее и любовался. Говори что хочешь, только не уходи.

Крышу сорвало стандартно. То есть стихийно, неожиданно и очень-очень быстро. Катя чувствовала, что ее несет, но остановиться не могла.

- Я тебе что, бесплатное снотворное? Погуляй перед сном, подыши воздухом. С Кирой! Очень помогает.

- А ты из опыта советуешь?

- Да. Прогулка перед сном – полезная вещь, я каждый вечер гуляю – с Колей и с папой. И еще мы в субботу на лыжах собираемся.

- Язвочка же ты, ах ты...  уже и лыжи навострила от меня...

Ты дразнишь. Ты провоцируешь, и прекрасно это понимаешь. Достаточно, Катя.
Он говорит это одними глазами, делая незаметное движение к ней. И ей все ясно, в один короткий миг, ясно, что будет сейчас...
Увернулась... Нет, не увернулась. И пропала от одного касания рук, и сама подставила губы. Все...

- Андрюша, я готова! Ты идешь?

Действительно все. Она мертвеет. Он отдергивает от нее руки так быстро, что она чуть не падает. И отворачивается, и прикрывая Катю собой, идет на Киру, со смехом и разговором уводя ее из кабинета.


Там учат лжи, там бродят тени слов
Там грех не страшен.

Как во сне... Плывут звуки и цвета. Оттенки снега и ветра в больной голове, в пустоте. Нет, это болит не голова, это она сдавила виски пальцами и больно закусила свои губы, которым не достался поцелуй. Бежать... Убежать скорее, к себе, в шкатулку – так называет Андрей ее крошечный кабинет. Спрятаться, закрыться... Сесть за привычный стол, отгородиться от всего мира смешным барьером монитора... И кричать, орать до боли в горле – тихим сдавленным шепотом, нет – молча. Кричать молча.

- Бороться за любовь? Такие бои - без правил, я уже поняла! За любовь, да? Ничего себе приз – за вранье, подлость и грязь. За то, что ты будешь целовать днем меня, а ночью ее.
И любить тоже? 

Она так давно не плакала, оказывается... Последний раз – там, в метели. Она оставила там много слез, наверное, эти слезы уже стали снегом, как положено воде – быть снегом и дождем... Но слезы не кончаются, пока ты жива, и вот они льются снова. На руки и на стол, а ведомость поставок она успела отодвинуть в сторонку. Глупая, глупая, наивная, кого ты пыталась обмануть этой игрой? Всего лишь хотела быть с ним, любой ценой, неважно в каких отношениях – просто видеть, говорить, ощущать присутствие - каждый день. Последним счастьем, последней болью и этими слезами... И вот теперь, хлюпающим задушенным монологом – шепотом самой себе, запертая в каморке, плачь и шепчи сама себе, раз уж тебе так нужно все это сказать... скажи это пустоте.

- Я смелая, только когда одна думаю все это, а с тобой я сразу тварь, думающая только о твоих руках и как можно поближе, и мне сразу же плевать на твою Киру и на все остальное, и у меня в голове сразу же цепочка доказательств - почему нам надо обняться, и лучше там, где не увидят...
Просто я люблю тебя, и это сильнее, чем все остальное. Сильнее всего.
Я не справилась. Я проиграла эту игру, в которую полезла, едва выучив правила. Без опыта. И теперь мне остается только одно... Уйти.
Кто сказал, что за любовь надо бороться... Зачем это сказали и что это значило - я не хочу знать этого.

Она поднимает голову, прислушиваясь к шагам из коридора. Ее слух настолько обострился, что только шум собственной крови мешает ей слышать – далеко, далеко...
Андрей, он здесь. Это его шаги, он успокоил Киру и вернулся к ней, к Кате. Он входит медленно, с опущенной головой. Потом смотрит на нее с виноватой улыбкой – ну ты ведь все понимаешь, моя хорошая. Прости, но так надо... Ситуация требует больше гибкости... Он готов на все - шутить, злить ее оттенками скабрезности, смешить и дразнить – только с одной целью - отвлечь, и забыть самому о лжи, что уже поднялась между ними колючей стеной.

Он смотрит на нее, на Катю. С любовью, счастливый тем, что видит ее. Он любуется ею, искренне, туман его глаз обжигает ее на расстоянии. Он смотрит так, что от одного этого взгляда у нее обрывается дыханье и медовый жар растекается внутри, от горла до бедер... От одного его взгляда она счастлива так, будто получила от него – все, что только возможно от страстно влюбленного, жаждущего тебя мужчины... От одного взгляда и ее имени, произнесенного им тихо и неуверенно. Одна его мимолетная улыбка – и она тает.

Она с ума сходит, наверное... Она одна. Все эти картинки, что мелькают перед ней – фантомы. Ее замученный мозг рождает все эти безумно реалистичные вариации, или все это уже было с ней, Катей, просто она не помнит...

Андрей, он смотрит на нее, берет за руку, притягивает, обнимает...

И опять входит Кира, шагов которой они не услышали. Кира, которая сменила шпильки на мягкие испанские сапожки, идеально подходящие к ее чудному костюму с юбочкой в стиле Толедо, с кокетливой оборкой и нижней юбкой с подбором, и кажется оттуда выглядывает кружевное шитье, белый батистовый краешек... какая прелесть... Кира прелестна, и она любит его, несмотря ни на что, и она будет бороться за свою любовь – до конца, до последнего предела, всеми силами. 
А Андрей – он опять сейчас метнется к ней, испуганный - заметила? как не вовремя мы с тобой, Катя... Неужели влипли, черт побери...

И уйдет. Побежит за Кирой – клясться и убеждать, что у нее галлюцинации. Нет, что Пушкарева сломала каблук и чуть не навернулась головой об угол его стола, а поскольку ее голова нужна фирме – вот и пришлось подхватить эту неуклюжую. Только и всего.

И дальше - весь вечер будет успокаивать родителей – да это же просто сплетни, не обращайте внимания...  А внутри у него будет кипеть и разлагаться яд лжи и отрава течь по венам... Ведь он честный. Он не хочет лгать – и вынужден из-за нее.

Он будет лгать, он все сделает как надо, поскольку уверен – так нужно. Необходимо. Успокоит невесту, убедит отца. Отравит себя очередной дозой лжи, зальет дозой виски и поедет к ней, Кате! За противоядием. За прощением – подержать ее за руку, просто подержать... И позлиться на нее. Она глупо себя ведет, ведь поздно изображать недотрогу после того, как умоляла мужчину лечь с ней, ведь так и было там, куда он привез ее в первый раз. В той гостинице с белой кисеей на окнах и такой роскошной, благоухающей горьким одеколоном и фиалками ванной... Да, она глупа, неопытна, она лицемерка и возможно, не знает сама, чего хочет. И был бы на месте Андрея другой мужчина, не такой порядочный, нежный и чувствующий – она бы уже ползала перед ним на коленях, умоляя еще об одном свидании, где угодно, как угодно, на любых условиях...

Андрей.
Все как в ее больном видении.

Он вернулся – к ней, и смотрит виновато. Она заранее знает все, что он скажет сейчас. Прости, Катенька. Нужно подождать – как только... И сразу, я сразу разрублю этот узел, я все скажу – перед всеми. Катя не ждет этих слов, она не будет слушать это. Достаточно травить своего любимого ядом, ему еще нужно жить, здоровому, ему нужна семья, дети, простое счастье.
А она не смогла дать ему ничего, кроме отравы.

- Катя. Ну прости, я растерялся. Как дурак, первая мысль была – что Кира будет кричать на тебя, знаешь, когда она показывает все, на что способна, это... Ну, Катя, не смотри так на меня. Катя?

- Прости меня ты. Это мне нужно прощения просить. Ведь я придумала все это, и я....

- Ты плакать хочешь? не надо, Катя, что с тобой... я тебя такой не видел. Ну вот, была такая боевая, и вдруг... Катенька, иди ко мне. Никто не придет больше, Киру я отправил с концами, до завтра. Не спрашивай, как – это был бой быков, все Толедо мне бы аплодировало. Я мог бы там прославиться и даже заработать, Катя. И все благодаря тебе.

Он воркует, в его голосе и рычание и смех, все вибрации счастья – просто обнять ее, подержать в руках. Нет... Все, достаточно, мой милый.

Она отходит в сторону и делает жест – все. Ее маленькая ладонь – непреодолимый барьер, а голос звенит струной, но не срывается.

- Андрей, я решила. Мы заканчиваем – все, все наши отношения вне работы. Между нами ничего не будет никогда. Вне зависимости от гласности информации о делах фирмы и даже от твоих отношений с Кирой. Ничего – никогда! Мы шанс свой упустили. Ты ведь и сам понимаешь, что так будет лучше.

Он ошарашен, он смотрит застывшим взглядом. Он как будто стал старше на много лет за одну секунду. Все разочарования долгих лет взросления и зрелости, все отчаяние несбывшегося. Все мечты, что разлетелись острыми осколками и режут внутри – все за один миг. Все на лице и в глазах.

- Я вообразила, что буду держаться с тобой дружески, отдавать все силы работе и мечтать о тебе только без тебя в поле зрения. Просто дура, вот кто я такая. Потом уговаривала себя, что именно так и делаю, что все идет правильно, и что я молодец.

Он слушает и понимает. Он всегда ее понимает, она могла бы и поменьше говорить, просто она опять за свое – хочет подольше побыть рядом, оправдываясь необходимостью последнего разговора. Гадина и лгунья.

- И что... Что в итоге. Ты был прав. Мои рассуждения были глупыми, и наверно лицемерными. Сама себя пыталась обмануть. Ты согласился на мои условия, потому что знал, что будет, да? Ты же такой опытный.

- О чем ты Катя. Будет... и что произошло?

- Ничего необычного. Мы тихо и естественно съехали на пошлый флирт. Это, кажется, так называется?

- На флирт, согласен. У нас ведь его не было. Но не пошлый, здесь ты неправа.

Он встряхивает головой, с силой проводит пальцами по волосам, потом по лицу.  Смотрит на нее, как будто просыпаясь от кошмара, и делает шаг к ней – стремительный и сильный. В его глазах уверенность и.... И страсть.

- Катя, ты идеальных обстоятельств за всю жизнь свою не увидишь, сколько ни жди и не старайся. Ни с кем никогда! Нет людей идеальных! Не в вакууме живем, а друг с другом! Мы живые, Катя, и ошибаться будем. Да, я подличал, и потом раскаивался и.... Да, гад, и продолжаю врать. Ты плюнешь на меня, перешагнешь и уйдешь? По той причине, что я запутавшийся в своей трусости гад?

- Ты лучше всех. Ты один – таких как ты нет больше на всем свете! Не кокетничай – ведь знаешь, что я восхищаюсь тобой... живым и неидеальным. И если бы все это было с нами... Позже... Это ужасно, но я чувствую, что могла бы простить тебе даже измену. Наверное. Поцарапала б немножко и простила. Это другое. Нет, молчи, пожалуйста! Я скажу один раз, только один!

Она переводит дыхание, успокаивается рывком, последним усилием воли. Внутри разливается холодок, скучный, медленный... Мертвящий. Нужно заканчивать все это. Все равно выхода нет...

- Знаешь, что я чувствую... начинать с этого нельзя. Это всегда будет стоять между нами. Эта грязь – все отравила и продолжает убивать. А я не хочу, не хочу...

- Ты просто железная леди. Вот так бросишь меня?

- А почему я должна страдать... Что страшного происходит? Ты жив, здоров и в безопасности. И будешь счастлив, я верю в это.

Она берет сумочку, свое пальто и идет на выход. Он идет за ней, он просто не может иначе. За ней. Он проводит ее до лифта, и они будут мило разговаривать. Нет, он и в лифте с ней спустится – только президент решает, куда и с кем ему идти!

- Так вот взять и все оставить. Потрясающе! Не бороться, и ничего не терпеть – это называется утопия, Катя. Или идеализм.

Вот они и внизу, недалеко от ресепшн. Знакомые все лица – что уставились? Коротков с Тропинкиной в обнимочку, разумеется. Рабочий день окончен, и можно обниматься на рабочем месте. А в обед он слышал, как Коротков предлагал Катюшке отвезти ее вечером, и она сказала – да, здорово, я так люблю кататься на мотоцикле!  Да отвернитесь же, наконец. Что у него с лицом, что они так уставились?

- Идеализм, Катя. Ты же не уважаешь утопические идеи. И ты никогда не сдаешься, и я обожаю в тебе эту черту!

- Бороться? Сражаться – за любовь... Это же смешно. Где война - там нет любви. Нельзя сжать в кулаке свет. Я и пытаться не буду. Зачем, чтобы доказать что-то - себе, тебе, всему миру? Я не вижу в этом никакого смысла. Мир занят собой, и не надо его грузить своими проблемами! – Катя аккуратно застегивает пуговицы на своем новом пальто.

- Мир не надо, а Федю грузить в кайф. Я мог бы тебя отвезти. Нет? Федя нужен, да?

- Да нет же, нет! Андрей, перестань выдумывать то, чего нет! Просто немного подразнила Машку. Она сегодня собралась… ой, не важно. Не мой секрет! Просто подразнить, чтобы боялась, вдруг Федьку уведут! Все этажи знают, что Федька любит только Машу, а она все равно ревнует, умора!

Она еще и смеется, понижая голос до шепота, чтобы те, пялящие глаза, не услышали. И сияет глазами. Она уже не раз заявляла, что Федька ей очень нравится. Опять?

- Я думала, ты поймешь. Федька, он такой… такой!! Он мне здорово помог. А может и спас. Мне ведь было очень плохо, Андрей. Я думала, что умру, или что уже умерла. Если бы не эта метель…

- Я понял, Катя. Я только одного не понял… я не верю. Не верю, что поздно… поздно? Катя? – До чего же это трудно - шептать, когда голос рвется в крик...

- Я думаю, да. Андрей, но мы ведь не враги с тобой. И это плюс! Я буду помнить тебя. И вовсе не собираюсь устраивать тебе сцены, мстить или играть в игры. Да я и не умею… пока.

Она помнить будет. Посмотрите на нее.
Он сжимает зубы, чтобы не сказать ей грубое, грязное... нет, всего лишь жалобное – останься, не уходи, Катя. Мне плохо без тебя. Он сжимает зубы, но не может удержать руку, хватает ее под локоть и отводит в сторонку – не пущу. Не смей оставлять меня и уходить – куда? К кому?

- Андрей, что за паника! Я ведь с тобой!

Он звереет от ее нахальства и задыхается от смеха. Ее нужно схватить и сжать в руках, но кругом люди. Их обходят, обтекают, здороваясь или прощаясь, вежливо и заинтересованно. Равнодушных нет.

- Вот это ты называешь – со мной. И сколько ты еще будешь со мной так, как ты сказала? А почем я знаю, что завтра ты не решишь быть с кем-то еще? Но при этом помнить меня, конечно!

- Добрый вечер... Добрый вечер, Андрей Палыч. – Здороваются проходящие мимо сотрудники. Их президент занят деловым разговором со своим финансовым, и поэтому отвечает кратко и строго. И задает короткий вопрос собеседнице, на которую смотрит немного странно. Вопрос, который напрашивается сам.

- Или ты уже настроилась...  сжечь мосты... у тебя кто-то появился, Катя? Кто... - Он не может договорить, стискивает челюсти.

- Пока еще нет. – Поспешно сообщает его невыносимое сокровище.  - Сегодня нет, а завтра не знаю. Но я тебе обещаю, ты узнаешь первым!

И упархивает, с милым прощальным – до завтра!

- Первостатейную стервочку... воспитали с тобой.  - Малиновский неслышно подкрался сзади. Опять подслушивал. Но сейчас Андрей Палыч рад, безумно рад – есть дружеский голос в пустоте. Дружеский голос и рука на плече - хорошо. А вот взгляд ...

- А ты не заглядывайся, не надо. Побереги здоровье, дружище. Все мое – твое, а вот это – только мое, ты знаешь.

- Андрей, не сходи с ума. Нет неразрешимых ситуаций, ты же знаешь. Ну что случилось?






Тема:
Знаешь, а насчет того, чтобы выкинуть первые три, надо подумать. Пожалуй …    да!!!

Вариация: Закончить сейчас?

Тема: Нет-нет-нет-нет! Ты еще так поварьируй, лапушка моя! Ну хоть страничек соточку… десяточек хотя б…   за мой ущерб моральный... а может, еще парочку инверсий, а?

Вариация: Зверюга.  Да пожалей уже... деточек-то наших!






- Идем в бар? Или в кабинет, мне сегодня доставочка была. Неплохой ирландский, слухай, а я зря манкировал – отличное послевкусие, немного привыкнуть и все. Идем? Ну что ты уставился на нее, она домой идет. Все нормально, уйдет – вернется. Утром. Андрей?

Дошли. Уже сеанс психотерапии принародно. Что у него с рожей, что все так смотрят? Ромка делает вид, что все путем, прикрывает его от взглядов и непринужденно отталкивает от двери, которую он тупо блокирует, мешая выходить служащим.

Она вернется утром. И не вернется никогда – к нему. Она была честной, и старалась только для него. Все – для него.

Потому что она больше не надеется на него и ничего от него не ждет! И уж точно не пытается манипулировать. Она просто оставляет его одного в пустоте – где ветер, снег и дождь меняются местами в круговороте февральской метели. Но там, в этой пустоте остры и внятны мысли, там сразу понимаешь – что главное в пределах жизни, а без чего ты прекрасно бы обошелся. Да и не это главное. Просто если любишь – главное для тебя, чтобы твои любимые были живы, здоровы и в безопасности. Все так, как она сказала. И хорошо, если они при этом счастливы. А остальное – уже от лукавого.

- Все, Ром. Я в порядке. Спасибо. Ирландский не сегодня, мне надо соображать – ну, насколько еще могу. Я к отцу сейчас, срочный разговор. Я позвоню.

* * *


Горячим снегом и сухим дождем

И в рубище, и в трубах медных

Пылаем мы в метельный зной

Срывая ложь грехов последних

Странно свободная дорога, необычно и хорошо – нет вечернего скопления транспорта. Можно ехать на разумной скорости. А отец взял трубку сразу, как будто ждал. И был рад его звонку, и не удивился просьбе о срочной встрече. Приветливый голос отца, скрывающий любовь, потому что мужчины скрывают чувства. Но это не значит, что они не умеют чувствовать. Отец... У него не все хорошо с сердцем. Может, не сегодня... Нет. Сегодня, сейчас. Все будет хорошо, сегодня не может быть иначе – впереди зеленый свет и ровный поток автомобилей, впереди движение и будущее.

А будущее – оно зависит только от настоящего, от сегодняшнего. Он знает – вот теперь точно. Он решил и решился. И он все откроет отцу, сегодня же вечером.
А потом поедет и вытащит эту сверхумную зануду из ее домашнего убежища. Обманет еще разок, ничего, не в первый раз – придумает, соврет...  Вытащит. Вытащит! И если сумеет, а уж он все силы приложит – то вытащит в самое укромное из тихих мест!
Никуда не денется. Но и медлить опасно.

Он держит оптимальную скорость и дистанцию, и вспоминает – еще раз прокручивает последние секунды того цирка, что чуть было не устроил принародно, у ресепшн. Спасибо, Ромка, ты настоящий друг.

Не устроил - при подчиненных. Любовную сцену из дешевого кабаре, с киданием, хватанием и испанской страстью. Да, за ним теперь еще один должок - перед Малиновским.

Эти секунды...  как это было, перед тем, как его заноза впорхнула в лифт?

Его последняя мысль - никуда не денешься, счастье мое.
Но и медлить - опасно.

А улыбка сама, не спрашивая, лезет на физиономию от Катькиного звонкого -

- Пока-пока!  Приятного всем вечера!

И опять этот Федька. Но что слегка утешает – в обнимку с Марией. Что он там мелет, как смеет шутить с его Катенькой... что?

- Добро пожаловать, цифровая девочка! Рады тебя видеть живую и веселую - в нашем мире! С возвращением, Катюшка!




Тема: Ах. Конец... плохо-хорошо, а первый уровень деточки наши наконец одолели...  Дальше уж не наша компетенция.  Да бедненькие ж вы мои, да сколько ж мучить-то нужно было...
У меня и то информы все скукожились от твоей вариативности долбаной!! ... стерва ты все же. Да неужто непонятно, любовь – она ж инвариант, что с ней ни делай!

Вариация:
Это мы с тобой, бесплотные, понимаем – а они когда еще поймут... второй уровень впереди. Вот тут-то им и достанется по полной!

........................................................................................................................................................................

С тобой не страшен ад и рай земной

Иллюзий ложь и тени декораций.

Поверь, любимая -  мы вырвемся с тобой 

Из плена бесконечных вариаций.

0


Вы здесь » Архив Фан-арта » dzhemma » Четыре вариации на тему метели