Архив Фан-арта

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив Фан-арта » dzhemma » Четыре вариации на тему метели


Четыре вариации на тему метели

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

Тема:     Умоляю… Отвяжись!!! Тошнит уже…
Вариация:     Еще чуток потерпи, мне уже самой надоело.
Вариатор:     Ага. Размечтались.


В метели февраля. Тема с вариациями

Число вариаций – четыре.

Краткое описание: Невинное издевательство над рыдающей темой, умоляющей отвязаться от нее, темы, с этими вариациями, наконец! Ее, тему, от вариаций уже тошнит!







Вариация первая: Мелодраматическая, с белыми стишками и самодовольным намеком на счастливенький хеппи-енд.




Лишь снег, забывший звук дождя

Поземкою кружа

Лишь зимний оттепели страх,

Капелью слез скользя

Твоим останется он сном

Метелью февраля.

Чему он радуется?  Они застряли тут, как два идиота, а он сияет, как голая задница при луне. Милое папочкино выраженьице, и папа милый, а как теперь Катя домой позвонит!! 

- Ваш великолепный аппарат, чудо высоких технологий, только что приказал долго жить. Нано-частицы сбежали? От вашей физиономии, наверно. Зеркало хотите, удостовериться? Я так понимаю их. Ну этих, частиц. Я б тоже сбежал на их месте.

- Мне нужно позвонить домой. – Обреченно сказала Катя. Она еще не просила, о нет, до этого пока не дошло. Она просто очень хмуро информировала, что ей необходим мобильный.  И услышала в ответ деловитым тоном произнесенное…

- Меняю на поцелуй.

- Чего?!

- Чего слышали. Что за тон, Екатерина Валерьевна? Я пока еще ваш начальник, и я всегда требую от подчиненных корректности, уж вам ли не знать мои методы.

Она ошарашенно молчала. А он продолжил. 

- Один поцелуй в губы – один звонок. Я уточняю, зная ваши методы математических спекуляций.

Он ходил по двору, загребая снег поблескивающими ботинками. Хозяйственно оглядывался в сумерках, что-то искал. У него, наверно, ноги мокрые, снег в ботинки набился. Так и простыть недолго. Ну и что, пусть, так ему и надо. Стебанулся про поцелуйный бартер и похоже, тут же забыл об этом.
Катя даже не злилась уже. Она устала, был вечер ее одинокого, трудного, мокрого дня, занятого работой, что было замечательно, и работой над собой. Наматыванием своих нервов на кулаки, стискиванием зубов, глотанием соленых слез и сладких соплей, декламацией про себя – самой себе – мудрых и красивых цитат, от которых еще больше хотелось плакать. А сейчас она была усталой.  И, наверное, поэтому так уютно было сидеть на деревянном резном крылечке в незнакомом дворике чужого дома, куда они вломились так незаконно. Хозяев все не было. А вдруг они тоже застряли где-то в дороге, в сугробе. И что теперь делать?

- Ну, что решили, Екатерина Валерьевна? Думайте, думайте хорошенько. Обдумывайте, оценивайте выгоды… моего предложения… - Он что-то вытаскивал из снега, какие-то чурбаки, и кидал их поодаль. Кинул пять штук, и пошел к Кате.

Она успела испугаться, сердце екнуло и замерло, но он всего лишь скинул ей на колени свое черное пальто, с сугробиками на плечах и снежной лепехой на заднице. Неловко приземлился, вытаскивая особо крупный пенек из сугроба. Что он задумал, или просто греется? Да нет, ему явно жарко. И глаза… шальные слегка и… горячие…  Катя встала со ступеньки, встряхнула пальто, счистила варежкой сугробики и лепешку. Просто машинально, не успев подумать. Эти спонтанные реакции, они могут так подвести. Она поймала себя на мысли, что ей хочется обнять это пальто, понюхать воротник… вообще обнять. Фу, дура! Выругав себя, Катя повесила пальто шефа на широкие перила крылечка, слева от входа, подальше от снежных бурунчиков и ветра. Предварительно аккуратно свернув подкладкой внутрь, чтоб не промокло. Просто по причине воспитанности и аккуратности, и бережливости к хорошим вещам.
И опять присела, только уже не на ступеньку, а на широкие прочные перила, и удобно прислонилась бочком к резному столбу. Здесь было тише, и можно было смотреть, как вихрится снег. Только на снег смотреть… Ветер все усиливался, и почти совсем стемнело. Тени еще были, синие, а в углублениях черные.  И небо свинцовое, и она подумала, что оно, наверное, горячее, там, в вышине. Это из горячего серого неба, как из печки, со скоростью диких птиц, огромных крылатых лебедей, выплескивают спирали, вихри, полотнища снега. Снег, он, оказывается, не холодный, от него стынут щеки, когда он тает на них, но сам он не холодный, снег…
Снежные лебеди кружили вокруг и пели, и она… поймала себя на странной мысли… до чего же ей хорошо. Сейчас, когда не нужно спешить, убегать и прятаться в себя. Прятаться от него… и от себя… от его взглядов и злых слов, и крика, и распоряжений, и…  и всей этой убивающей подлости! В темноте не видно глаз, лица, сохнущих губ, ее губ. Да он и не смотрит, и не будет смотреть, зачем ему. Легко, непонятно легко внутри… внутри нее метель.  И кружатся теплые снежинки…
Она сделала над собой привычное усилие и заставила себя прийти в себя. 

*

- Я все еще жду вашего решения, Екатерина свет Валерьевна. И еще я хочу вас… уведомить, что пока вы калькулируете плюсы и минусы, тариф может измениться. И звоночек с моего чудесного мобильного, который ловит все сигналы в радиусе полторы тыщи кэмэ, обойдется вам…

Андрей Палыч уже растопил печку, неумело, но очень по-деловому. Догадался со второго раза, как надо открыть заслонку в трубе. Мог бы и спросить, Катя умеет топить печку, у них в дачном домике чудесная маленькая печка, и даже с духовкой. Папа делал, с другом.
После того, как Андрей Палыч вполне профессионально взломал окно - вытащил раму, не повредив ни единого стеклышка, и заставил Катю залезть в открывшийся проем, она кое-о-чем призадумалась. Присела на симпатичный низкий топчан, накрытый миленьким одеялком из ярких ситцевых лоскутков, и неспешно обдумывала мысль о том, как же мало мы знаем тех, кого, казалось бы, должны неплохо знать. На этом месте рассуждения она встряхнула головой, поправила очки и заставила себя думать в другом направлении. Например… где она находится? В результате срочной поездки с шефом, неожиданного снегопада, поломки машины шефа, плохого настроения шефа…

Это была кухня, с заставленными посудой и безделушками широкими полками, старым буфетом и большим квадратным столом посередине, накрытым плюшевой скатертью с бахромой. Чудесное ретро. А может быть, даже винтаж. Кухня сразу Кате понравилась, и было немножко обидно, что она здесь так криминально находится. И что только будет, когда вернутся хозяева, ужас, как страшно… но до чего же здесь было уютно и чисто, по-деревенски уютно, и радушно тикали большие часы на стенке. Часы домиком. Тик-так… Кате вдруг показалось, что они и вправду в гостях. Не вломились, как разбойники, в чужой дом без спросу, а пришли в гости, званые, и их сейчас будут вкусно кормить. Горячей рассыпчатой картошкой с солеными огурцами… Катя сглотнула слюнку, и подошла к окошку, выглянуть в метель. Она не пообедала сегодня, потому что весь обед проплакала, закрывшись от девчонок у себя в каморке, и занимаясь привычным делом. Тупо глядела в лицемерную морду очередного зверя из синтетического меха и трепала в дрожащих руках уже грязненькие листочки скопированной инструкции. А подписание договора в роскошном коттедже, куда злой шеф привез ее после обеда, сопровождалось только кофейной церемонией, хотя и с коньяком. Но алкогольные калории были для Кати невозможны в принципе, а пирожное она взять постеснялась.

Надо было что-то решать, с телефоном. Если ее шеф что-то вбил себе в голову, вариантов особо нет, придется подчиниться. А он тут ходит, осматривается, и на нее ноль внимания. Ой, сглазила. Уставился. Встал перед ней, руки в карманы, и смотрит язвительно – ну что, Пушкарева? Как насчет бурной страсти на пленэре? Кто начальник, кто дурак?

- Ладно. Только не смотри. – Поспешно проворчала Катя, отходя к окошку. Ей надо было папе позвонить, срочно. Очень срочно позвонить папе.

- Идет. Я даже больше сделаю, смотри, я руки за спиной буду держать. Готова? – И сверхсерьезный, деловитый, как утюг, Андрей Палыч быстренько уселся на топчан, мерзко выпятил губы, зажмурился… и правда, завел свои руки себе за спину… она подскочила к нему и злобно чмокнула в губы, сложенные мерзкой куриной гузкой! Она ненавидела его сейчас особенно. Если бы можно было ударить губами, вот так стиснуть их, со всех сил – в кулак - и врезать! Она бы сделала это. Надо будет погуглить, наверняка есть подобная боевая техника. У ниндзя, например.

Он поморщился, поморгал. И не меняя позы, с руками за спиной, осведомился.

- Это что сейчас было? Ты чем меня задела, я что, просил тут сухой тряпкой махать? Вот ведь женщины, даже в экстремальных ситуациях – одна уборка на уме. Кать, ты заперта здесь с голодным, озабоченным одним лишь сексом, злым на тебя начальником, без еды, телефона и презервативов. И ты решила начать уборку. С вами все хорошо, Катенька?

На Катины глаза навернулись слезы. Они просто упали в ее глаза, и она зажмурилась и поспешно отвернулась от сияющего шефа. О звонке папе придется забыть. Ой. Что будет…

*

- Кать, тут пирог! С яблоками!  И варенье! Клубничное! – Он уже что-то жевал.

Что! Она подскочила, и, не успев подумать, бросилась на его голос. Рот заполнила слюна, а душу радость – еда! На столе под салфеточкой и вправду был пирог, не очень большой, открытый сверху и посыпанный сладкой крошкой. Внутри был дольки яблок и немножко изюма.

Пирог они умяли всухомятку. Еще здесь была двухлитровая банка соленых огурцов, и маленькая баночка с вареньем. И можно было заварить чаю, Катя видела на полках и чашки, и заварной чайничек. И чай был, грузинский. Недорогой, в простой бумажной обертке.  Но крепкий и душистый, мама тоже такой покупает. Можно было, но было так вкусно, что проскакивало, как папа говорит, без смазки. Умяли пирог до последней крошечки, причем Андрей Палыч подсовывал Кате кусочки из серединки, где начинки больше. Подобрел вдруг, или жалко стало? Но она не стала думать об этом, не до того было. Было вкусно. Корочка хрустящая, внутри нежные яблоки, определенно – корица, еще что-то душистое, имбирь, что-ли?

- Катенька, мне очень жаль, я телефон зарядить забыл. Батарейки осталось мало, позвоните домой. Коротко объясните все, чтобы не волновались. И сами не переживайте, все обойдется, переночуем здесь, а завтра доставлю вас домой.

Подобревший шеф отдал ей телефон и распоряжения, и пошел в машину слушать погоду, а Катя решила чаю все же заварить. Печка топилась, по кухне волнами шло изумительно приятное тепло. Катя быстро нашла и большой жестяной чайник, и воду в чистом эмалированном бачке. Она почему-то совсем успокоилась. Сейчас… чаю с вареньем – красота!  А с хозяевами пусть ее начальник разбирается, ведь не она же ломала окно, и завезла их сюда не она. Он виноват во всем, и снег – тоже он? Да, он. И пирога он все равно больше слопал.

- Папа!  Я за городом застряла, в сугробах! Я говорила тебе утром, что еду по делам, с шефом. Очень важный контракт для Зималетто, и нас пригласили к себе, для окончательных переговоров! Ну живут наши клиенты в загородном коттедже, папа, и отказаться от приглашения было нельзя. Да, клиенты, владельцы сети магазинов брендовой одежды, папа! Уже назад ехали с контрактом, и машина у Андрея Палыча сломалась! Нет, я в доме сейчас, тут тепло. Это котенок гремит на полу, он баночку гоняет, папа! Папа!!  Да подожди, не кричи. Телефон у меня разрядился, а тут света нет! ну отключили электричество, наверное, тоже из-за снега! Не одна я, со Ждановым! Если телефон, ой, уже пищит… сейчас он придет, трубку… он в машину… тут печка, тепло, папа! – И так еще непонятно сколько, и конечно, телефон затих на полуслове, папином, как он Кате ремня, а ее начальнику… тишина.

Ну вот, теперь все. Темно на улице, черно и бело. Ночь и метель. И она будет здесь, одна со Ждановым, всю эту ночь. От этой мысли горько и сладко заныло внутри. В снегу, в тепле этой кухни, где уютно потрескивают дрова в печке, и котенок гоняет по полу… а что это он гоняет? Крышечку от солонки, вот что. Отдай!
Андрей Палыч, оказывается, давно пришел и любуется, стоя в дверях, как они с котиком кувыркаются на полу. Катя испуганно подскочила, непонятно почему застеснявшись, и отряхнула широкую юбку. Но он ничего не сказал, скинул пальто, достал из кармана и поставил на стол… бутылка? Ах, у него же везде с собой коньяк. Или этот его мерзкий виски. Он что, будет пить? Рюмку где-то нашел, кругленькую. С собой принес?

После звонка папе все же полегчало на душе, и очень. О том, что зарядить мобильник можно в машине, как один раз делал папа на даче, Катя знала. Но смысл об этом шефу говорить, только злить. И когда он предложил ей коньячку за компанию, она не стала отказываться сразу. Конечно, только из вежливости.

- Я просто не очень люблю коньяк. Мне его запах кажется странным… неприятным.

- Катя, да ладно врать, вы просто боитесь. Правильно, не нужно, отдайте рюмку.  Дай сюда, я кому сказал! – Он подскочил к ней с протянутой рукой, но она успела убрать налитую рюмочку. Он не отошел, а склонился над ней, сокрушенно вздохнул и сказал очень мягко, глядя ей в глаза. -  Развезет еще. Вы же пить не умеете. – Она возмутилась до глубины души. Вот ведь… сколько самоуверенности! Она сейчас ему покажет, кто здесь лучше умеет… пить! Но сказала почему-то только -

- Я умею! У меня папа!

И резко, чтоб больше не думать, опрокинула рюмочку в широко раскрытый рот.  Тепло побежало по горлу, потом ниже, разлилось в груди… мягкое, приятное тепло, а услужливый начальник уже протягивал ей кружочек огурца. И голос его был счастливый и веселый. – Закусывать надо, Катенька.

Добренький какой, беспокоится за нее. Катя вдруг перестала себя понимать. За окном мело, кружилось и вкрадчиво стучали в окошко белые пальцы метели – звали ее присоединиться к легкому, чудесному безумию вседозволенности… внутри росло и хотело выплеснуться что-то мутное.  Сказать ему? Полюбоваться на испуг в красивых глазах предателя? Как он сдуется, сразу, как воздушный шарик, и побледнеет от страха, да еще начнет мямлить и оправдываться, наверное. Наверное, это коньяк виноват, не зря же она не хотела пить, и не пила бы, если б ее не вынудили. И чего он сияет? Что он говорит? Она его лучший сотрудник? Она его… кто?!

- Вы цените меня, я знаю. Настолько, что готовы собой жертвовать. Буквально своим телом! За финансовый отчет!

Он опешил. Не понял, но явно испугался. И этот испуг на красивом, подлом лице… его лице… стал для нее последней каплей. Испугался, да? Еще не понял, а уже испугался. Она так и думала. Ладно, она объяснит, и сейчас же.

Катя поискала глазами свою сумочку. Она не плакала, и не собиралась даже. Она была холоднее льда, а внутри нее пела и дико смеялась метель. Сумочка, и внутри кое-что для вас, Андрей Палыч. Сумочка была аккуратно пристроена на резной полочке под вешалкой, и Катя быстро открыла клапан застежки, и не глядя достала из внутреннего кармашка сложенные вчетверо листочки. Ей не надо было даже смотреть, кончики ее пальцев слишком хорошо помнили эту бумагу. Она молча подошла к шефу и бросила перед ним сложенные листки. Шеф не изменился в лице, и сидел так же удобненько, но видно было, как напрягся. Катя слишком хорошо его знает.  И тянуть с последним объяснением не собирается. Она, не сводя глаз с его лица и рук, тоже присела на табуретку, по другую сторону стола. Ее голос был равнодушен, а тон утверждающий, когда она сказала ему -

- Я ведь была тебе противна. Тебе мерзко было – со мной! ты пил все время, когда… тогда…

- Тогда… когда…. Когда что? мысли формулируйте яснее! – Рявкнул шеф, швыряя на стол несчастные листочки и уставив на нее дикий взор. Она опешила. Но он уже кинулся на нее… нет, рано испугалась, просто к ней. – Катя! не так, все не так! ну прости, я идиот! все сделал по-идиотски, Катя, ну Катя, ну давай посмотрим на это все… с юмором, что ли!

Она не понимала, что он говорит, потому-что была занята, отцепляя его руки от своих коленок и юбки, которые он тискал и трепал, а глаза у него были… не верь, Пушкарева! Не поддавайся! Юмор! Она, оказывается еще и страдает отсутствием чувства юмора! Не оценила их с Малиновским великолепное… остроумие!  Пикантной карикатурой на себя не восхитилась!

Она подскочила с табуретки и пнула шефа изо всех сил, не поняв даже, куда попала коленом. Где-то в районе головы. В глазах у ней был туман, а в голове пела метель, все слаще, зазывней, метель звала к себе, в белое безумие… а он, что, уже улыбается? Потешается, опять? Прикидывает, куда очередную шпильку ей воткнуть! Опять схватил инструкцию, перечитать и вдохновиться?

- Что я должна была оценить, какой юмор   -  вот этот?  - Катя подпрыгнула, вихрем налетела на мерзко ухмыляющегося Жданова и вырвала у него половину листочков. Он не давал, и листочки вынуждены были с треском порваться, но Катя не обратила внимания на небрежное отношение шефа к текстовому документу! Слишком она была измучена и обижена, слишком! Она, подвывая и захлебываясь от слез, отбежала в центр кухни, и уже оттуда орала, не стесняясь со всхлипами сглатывать соленые сопли, или, точнее, их смесь со слезами, в пропорции один к одному… она декламировала с воем, страстно, ее очки запотели и плакали с ней вместе, но ей не нужно было смотреть в документ, она помнила это наизусть, все это!

-  Коо-о- гда, страстно постукивая зубьями…  зубьями, да? Как циркулярная пила, да? А вот это – думай о футболе! Тактильные ощущения должны стать… от зрительных необходимо полностью абстрагироваться… вряд ли возможно, поскольку случай очень запущенный!! Спасти может только…  - Она захлебнулась, закашлялась и… он сидел и улыбался. Любовался цирком, который она устроила, наслаждался ее мученьями, ее страданием!

Он же смеется над ней. Холод охватил ее, придя откуда-то из серединки. Может быть, даже из сердца. Равнодушный и резкий, он выгнал из головы туман, но не смог остановить последний порыв Катиного страдания. И Катя стояла и методично мяла в руках несвежие листки, а что-то холодное внутри нее спокойно прикидывало, какой объем смятой бумаги оптимально будет протолкнуть этому… шефу… в рот. Прикинуло, и бросило Катю вперед. Шеф не ожидал нападения, но все же увернулся, вскочил, уронив табуретку, отскочил, выпрямился… Катя, испытав огромное разочарование, достала ему комком грязной бумаги только до шеи. И так мало ударила по губам, так мало… даже костяшки пальцев не заболели.

-Дура.
 
-Мерзавец!!

Мерзавец засиял и опять кинулся ей под ноги, обхватив поперек, и прижав руки к бедрам. Она удивилась уже совсем вяло. В основном тому, что до сих пор может чему-то удивляться. Что он там несет, какую очередную издевку придумал? Кто она, малышка? Кошечка… его?

- Так ты не считаешь меня дураком? Странно и здорово! Ура. Значит, я могу надеяться?

-На что же это?

-На взаимность, ес-но. С дураком ты точно не ляжешь, а для мерзавца еще не все потеряно!

- Да что тебе от меня надо! что… - Она не смогла договорить, плотно прижатая, горячие жесткие губы стиснули рот, язык нагло хозяйничал, а в ее голове рос туман, разноцветный, искорками, и тело стало невесомым. Что!? Каким еще невесомым! Куда он ее тащит?

- Мне нужен от тебя отчет. Отчет… я на все готов за отчет. Сейчас... Все… за один отчет… - Ее деловито укладывают на чужой топчан, накрытый чужим одеялом, хорошеньким, из лоскутиков. Ее раскладывают, расправляют и разбираются с ее пуговицами и застежками, а у нее нет ни сил, и никакого желания спорить… Ее постоянно укладывают на чужие, случайные постели! Горькое отчаяние оскорбленной женщины нахлынуло холодной водой, и вмиг вернуло Кате разум и силы, очень много силы! И…

Она извернулась и сделала это. Как папа показывал. Да так, что чуть не вывихнула себе левую коленку.

- Мама… - Вспомнил сын о матери, и прозвучало это нежно, задумчиво и прочувствованно. И так удивленно, что Катя даже посмотрела на дверь, испугавшись, что там стоит Маргарита Рудольфовна и смотрит на нее, Катю, презрительно сжав красивые губы. Мама ее начальника, она стоит в дверях, и смотрит на Катю, лежащую, как обычно, на чужой постели, с ее сыном…

- Мама…  - Донеслось, еще более драматично и чувственно, откуда-то снизу, из-под топчана.

Ничего необычного в нахлынувшей сыновней нежности Андрея Палыча не было. Да, большие детки частенько забывают о родителях в своей взрослой жизни, ведь основные инстинкты, они жестокая вещь. И все же родителей порой вспоминают, ах…  а маму, как правило, вспоминают так же и в тех случаях, когда больно, особенно в интимных местах.

Андрей Палыч тем временем выполз из-под ложа страсти, поднялся с четверенек и быстренько поковылял на выход, стараясь не подавать вида, что ковылять некомфортно. Рванул на себя свое пальто, аккуратно повешенное Катей на деревянную бульбочку вешалки, чуть не оторвав при этом всю вешалку, и выскочил в воющую метель. Катя ничего не поняла, а уже впрыгнула в ботинки и бежала за ним, аккуратно сняв с вешалки свое пальто и застегиваясь на ходу.
Куда он? Решил уйти, убежать в темную ночь, по целине, только бы ее больше не видеть?
Но Жданов никуда не ушел. Он вернулся к любимому занятию – деревянному ремесленному. Таскал следующие чурбаки, а потом все повторилось сначала. Снежные лебеди, теперь уже в мягкой серой черноте, резной столбик, к которому Катя прильнула круглым вспотевшим лбом, вихри, пахнущие свежим бельем и почему-то гадким одеколоном шефа, отвратительным, мерзким. Катя случайно узнала, сколько такой парфюм стоит, девочки просветили. Гадость. Ах, да, их пальто висели рядом, на этой вешалке…

Она успела заскочить в помещение прежде, чем он ввалился со следующей охапкой дровишек. По-деловому подкинул пару штук в топку, зашипел громче, чем снег на поленьях, и что-то сказал о горячей дверце, которую сдуру хватанул голой рукой, дурак… бедненький…
И пошел к столу, как хозяин дома. Не глядя на съежившуюся на топчанчике Катю, но ехидничая в ее сторону.

- Выразить не могу, насколько вы, Екатерина Валерьевна, мне противны. От одной мысли, чтоб к вашей коже лягушачьей прикоснуться, в дрожь бросает. Может, еще коньячку? Для согреву, не желаете? Как хотите.  А я вот тут, с вашего позволения…

Он уже открыла рот, по привычке, чтобы сделать ему замечание о вреде алкоголя, но… ей захотелось съежиться еще сильнее, в маленький, малюсенький комочек… от следующих слов.

- Что-что? А, да-да, конечно, вы большо-о-ой опасности. Ваше молодое тело, жутко отвратительное для мужчины, но зато в зоне доступа, и ежели с лошадиной дозой спиртного… да? Вы же об этом сейчас подумали?

Откуда он знает? И не об этом она думает!

- Даже не надейтесь. Я прекрасно себя контролирую. Опыт, знаете ли. Да ко всему прочему, вы мне отвратительны, жуткое вы существо. Годное только для…  для бухгалтерии всякой. Знаете же сами.

Но налитый стакан остался полным, потому что в этот момент котенок решил о себе напомнить. С юной кошачьей грацией он соскочил с Катиных коленок и замяучил, царапая дверь, и, видимо, требуя, чтобы ему ее открыли.  Андрей Палыч выполнил кошачий запрос, а потом не стал пить. Он передумал и решил, что интереснее будет продолжать доставать Катю, незаметно в темноте подкравшись к ней поближе, и сделал это. Возможно, даже ползком. Она не увидела, каким способом он подбирался к ней, поскольку хитроумный шеф предварительно подскочил к печке и плотно прикрыл дверцу, где металось алое пламя. Единственный светильник в кухоньке был пригашен, и через секунду Катя вздрогнула от горячего шепота, близко-близко, у своих колен. Точно, ее шеф сидел на полу перед ней и шептал, страстно и униженно, но с непонятным ликованием в голосе.

Он просил, он настаивал…  на рукоприкладстве с ее стороны?

- Ну ударь меня. Хочешь? Ну врежь по физиономии, вот, я руки за спиной буду держать. Катя, только не молчи. Ну скажи, что я урод. Подлец, скажи, пожалуйста! Нет, не отстану, пока не скажешь.

Он шептал так, что было ясно – не отвяжется. И что было еще хуже, метель внутри нее становилась все теплее. Теплая, жаркая метель? Она сходит с ума. Он сидел перед ней, на полу, и приставал с этими глупостями, приставал…

А она вдруг решила согласиться с шефом, не все же спорить. И сказала спокойно.

- Андрей Палыч, вы поступили как подлец.

- Да! - Он кинулся на нее с таким радостным восторгом, как будто она сказала – Андрей Палыч, умираю, как хочу медленного секса. С вами.




Тема:
Вот извини, не могу не встрять. Что дальше будет, уже ясно. Ты даже можешь закончить свой шаблон именно здесь, на этой патетической ноте, пока не перевозбудилась и не начала мне тут… позы изображать.  Я одного не пойму – вот нельзя было придумать чего-нибудь пореальнее, чем сибирские снегопады в Московском регионе?  Знаешь такое слово - климат? Да не климакс, балда, а климат! В Москве – буран, да такой, что вся дорожная техника застряла и замерзла? Чего борзеть-то, чай, не Урал!

Вариация: А в Урале и в Сибири, и где там еще… в Гренландии? Ну насчет последней не уверена, а вот в снежных районах любимой родины руководство служб эксплуатации дорог порой уверено, что они в Ялте работают! Ну или в Ташкенте, неважно, но по-любому на юге. И снег зимой в их городе – просто форс-мажор случайный! Чистый аврал!

Молчишь?

Так вот. Чистый-чистый снег. Первородная субстанция, источник, врубаешься? И еще -  снег тут нужен как символ. Ну проникнись, тема, ну что ты такая неромантичная! Ну представь картинку! Снег, белый, чистый, нежный-пушистый, и нежная, стыдливая, девичья Катенькина душа, расцветающая в чистой метели! Двое молодых людей, страстно влюбленных, в метели, блин! Зануда!

Тема: В метели, в постели, черт с тобой, плети дальше.
Как там девичья душа расцветает, когда ножки пристроены на мужских плечах? Самым чистым цветом, наверно?

Вариация: Чо, завидно?




-Сколько можно одно и то же.

- Не одно. С вариантами.  Я описывал только до сосков, ах, простите, до линии груди. А сейчас мы идем дальше, моя радость. Или сделаем лучше так – возьмем-ка мы вот эту область, между вашими коленями и талией. Да, моя догадливая, именно среднюю область. Не выкручивайся и не визжи, слушать тут некому, а я оглох еще вчера.

Катя устала бороться с ним, и руки ее очень устали, до дрожи. Он был сильнее в несколько раз. Во много раз сильнее, и вырывать у него одеяло было очень трудно.  Да еще и держать это мягкое одеялко как можно ближе к подбородку. Он все равно его стаскивал, отвлекая ее поцелуями и словами. Она перестала считать. Сколько раз она выслушала подробный дифирамб частям своего тела, начиная с макушки, сколько?
Она помнила только, что на втором десятке она сломалась. Не выдержала и начала смеяться, смущаться и… верить.  И как было не поверить…

- Вот так… не дергайся, пожалуйста, веди себя прилично. Так, у нас тут… тут нечему выдавать сентенции о смысле жизни. Все, что скажут эти прелести, они скажут только мне, молча…  Да. И только я буду ласкать здесь, только я буду целовать. Ты моя, запомни это, запомни хорошенько… я все сейчас объясню… все, что тебе надо уяснить…

*

А что, если Безумная любовь названа именно так не случайно, а в прямом смысле? Как разновидность психического заболевания? Катя читала много разных книг. Она читала книги всю свою жизнь, все свое время. Читала, чтобы занять то лишнее для нее время ее молодой жизни, в которое другие девушки танцуют, ходят на свидания, в театры и филармонию. Или, в некоторых случаях, просто обжимаются с парнями в подъезде на подоконнике, если домой к парню нельзя, а в филармонию не хочется.

Безумная любовь быстренько приводит к безумной откровенности. Особенно после любви, тесно обнявшись, некоторых людей порой так и тянет на откровенность… а, наверное, некоторые и жалеют об этом, впоследствии.

- Кира, Кира… боль моя. Головная, сердечная, зубная, все время какая-нибудь боль. Ты можешь считать меня подлецом, и будешь права, наверно. Но как, по-твоему, я должен был жить постоянно с болью? У нас было – все, с Кирой, у нас столько всего было. Море страсти всякой разнообразной, и нежность тоже. И ревновал я ее по страшному. Но это – было, можешь ты понять? Я же не могу вернуть время вспять, и сделать все как раньше.
Ты не виновата ни в чем, маленькая моя. Это я, я все это сотворил.
Теперь я должен решать, как мужчина. Да, так вот взять – и твердо и мужественно решить – и бросить женщину. Которой клялся и обещал все, с которой был, жил, ел…много лет. Которая до сих пор на что-то надеется, хотя все уже знает, внутри. Знает и мучается. Она не была истеричкой до меня, веришь? Она веселая была, легкая… и… светлая.
Тебе не страшно связываться с таким уродом, как я?

Она молчала. Ей было страшно, конечно. И стыдно тоже было, и свадебное платье Киры Юрьевны она помнила слишком, слишком хорошо.

- Я жесткий, черствый и циничный, наверное.  Я все пытался себя уговорить, что меня просто к тебе тянет, немного. И следить за тобой надо, конечно, чтобы не увели, вместе с моей фирмой. Не вырвешься, не старайся. Следить - это тоже, но…  когда ты домой уходила, вечером, меня трясло. Слишком. Рвалось все внутри.
А потом, я видел, конечно, что ты издеваешься. И видел, что не просто так, но меня уже забросило в неадекват, наверно. Видел – и не понимал. Все время говорить о тебе хотелось, а говорить можно было только с Малиновским, все равно что, лишь бы о тебе. Я старался изо всех сил, таскал тебе эти игрушки с открытками, я даже писать их начал – сам, Катя! И все было только хуже. И я уже не соображал ничего, работал как проклятый, на резерве. Люди, лица, вопросы, все мелькало – справлялся на ура. Сам не знаю каким образом, раздвоился, наверно, как псих. Но я понял, что ты меня отталкиваешь.  И я понял еще кое-что, тогда.

Она замерла. Она уже знала, что услышит сейчас. Если он скажет, он ведь может и передумать… пусть он скажет!

- Я понял, что тебя уже люблю.

*

Откровенность за откровенность.

- Я чувствую себя глупой и ненужной в этом мире. Ненужной этому миру. Я… я цифровое существо в мире… аналоговом мире, понимаешь? – Она выпалила это, срываясь в пропасть. Резко отстранилась, села в их необычной постели, натянув на грудь одеяло, и выпалила.

Большей откровенности быть не может… она сидела в темноте и в одеяле перед Андреем, лежащим перед ней без одеяла, которое она стащила… она чувствовала себя не просто обнаженной перед ним, голым и одетым тьмой, а лишенной кожи. Уязвимой… беззащитной… она открылась ему, первому из всех людей в мире. И единственному. Теперь он будет презирать ее. Точно будет.
Она сидела, прижав к груди кулачки с зажатым в них одеялом. И удивленно, не понимая ничего, смотрела, как расширяются его глаза. И куда-то вниз и вбок перемещается подбородок, оставляя рот открытым, похожим в неверном свете на прямоугольник, почти правильный. Белые вихри снега заглядывали сквозь оконные стекла и тоже удивлялись, и медлили, освещая эти глаза и этот прямоугольник.

- Чего-чего, Кать? – Тупо спросил несчастный Жданов, с трудом шевеля челюстями. Ты… в каком мире? Это как?

Она выдохнула, со всхлипом. – Андрей! Забудь. Умоляю, я не говорила этого! У меня просто… все перемешалось в голове!

- Кать. Я же простой, как пень. Я в школе тройки хватал. Из языков только немецкий, и только говорить. Ты умница, ты отличница, и такая хорошая девочка. Куда я лапы свои тяну, нету мне прощенья…

И лапы были такими нежными, что она таяла уже не в шутку. Теперь исхода нет, она не сможет без него. Умрет, станет метелью.

-Вот видишь, что мне надо от тебя? Видишь? Мне надо твои мозги, и чтобы эти мозги работали на меня, само собой.

Он говорил про ее мозги, а сам целовал совсем не там, где у женщины находятся мозги – тая от прикосновений и ласк, думала Катя, слегка постанывая.  Или все-таки он лучше знает, где у женщины мозги или хотя бы их филиал? Ах, она уже ни в чем не уверена…

*

Он забыл, он простил и не будет дразнить ее цифровым миром. Он нежно предлагал ей все, что она захочет – любого визажиста, хоть домой, если она стесняется. А если не хочет, он будет только рад, она милее ему вот такая, его девочка. Таких нет больше, как она, она единственная. Ее брекеты и вздернутая губка снились ему каждую ночь, только железные зубки так сладко целовать, никакие другие и рядом не кусались. Да, пусть он извращенец. Он повернутый на ней извращенец, и это не лечится.

Она рассказала ему про дневник.  И про то, что писала там, о нем. Ей проще было пересказывать текст, чем прямо сказать ему, как она любит его, любит до безумия. Любит так, что готова на все – пусть он бросит ее, женится на Кире Юрьевне, возьмет себе нового финдира, а ее заставит помогать Вике варить кофе, теперь ей ничего не страшно!

Она устала. Он утопил ее в любви и вариациях, удивлял, шокировал, просто любил, а потом нежно просил прощения, и упрекал, что она сама довела его до крайней степени истощения. Они нагрели целое ведро воды и сожгли все свечки у хозяев, потому-что хотели еще и видеть. Он хотел, она в основном стеснялась.

- Я не виноват. Я все время тебя хочу, каждую минуточку. И когда ты рядом, как я могу удержаться?
- А ты абстрагируйся. Последуй дружескому совету!
- Я это где-то слышал уже, безобразница. Откуда ты взяла эту пошлость?
- Как откуда? Андрей Палыч, я должна вам подсказывать, когда вы забываете инструктаж по воспитанию секретарши?
-Не я же все это учил наизусть.
- Я образцовая секретарша, как насчет прибавки жалованья?
- Поцелуями. А кстати о птичках, а почему это тебя так задело? А, Кать? Почему? Твои дружки во дворе, их ты не слушала, да? А я прекрасно помню, все их шуточки до одной, повторить? Я могу!
Ромка? Он не со зла. Такой уж он есть. И, кстати, ты ему всегда нравилась. Да он восхищается тобой, просто ты неопытная еще, не видишь. Он считает тебя страшилкой, и восхищается, у него разрыв восприятия пошел, я не сразу понял. Я как понял, что мне надо поторопиться, время не ждет, так и форсировал… Малиновский, он же индикатор, по нему сразу видно, где интересно.

Катя еще немного поборолась с ним, она не хотела это слушать. Поборолась, и радостно замерла, прижатая к груди и обездвиженная. Но Андрей вдруг отпустил ее, и заглянул в глаза, нерешительно. Не похоже на него, опять что-то новое. Он весь другой сегодня. Она не знала такого Андрея Жданова…  И она тоже, она стала другой за одну ночь, а ведь ночь еще даже не закончилась…

- Катя, ты с собой инструкцию эту носила. А я тоже кое-что с собой, все время. Прятал, вот.

Он оторвался от нее, чтобы прыгнуть к своему пальто и залезть куда-то внутрь, и уже протягивал ей коробочку. Она открыла задрожавшими пальцами, не успев подумать. Кольцо. Колечко, красивое, с искристым камушком, а в камушке теплый огонек от пламени свечи. Внутри ойкнуло, но Катя подавила в себе недостойное желание ахнуть, вытащить, надеть, завизжать от восторга и благодарить - так, как девушки благодарят мужчин за бриллианты…
Вместо всего этого, твердо сжав брекеты, как гордая и самодостаточная женщина, Катя с презрением захлопнула крышечку, и величавым жестом поставила коробочку ему на ладонь. Хотя так хотелось примерить, нет, чтобы он надел… нет!

- Еще чего! Уж не на прощание ли? на память, да? Андрей!!

- Я не могу сейчас врать, Катя. Честно? Не знаю. Мысли всякие крутились, может и этот ужас тоже. Память. А скорее всего – ну хотел тебе что-то купить, маленькое, чтобы ты могла носить всегда.
Вот, видишь, стоило тебе честно бросить мне в морду инструкцию, или вернее, броситься мне в морду… с инструкцией…

Она никогда не предполагала, что сможет смеяться при этом слове - инструкция. Но уже фыркала и блестела глазами в темноте.  И хотела все время трогать его, прикасаться, к лицу, к груди и ниже… но нельзя же все время лезть вот так, без всякого стыда… или можно? А он все дразнился, бархатно и так ласково, что ей хотелось одновременно заплакать, засмеяться, а еще вцепиться в него – когтями.

-  А текст был вполне толерантный, кстати, даже не сомневайся. Я знаю, что говорю. Могло быть… да если б… ты б на стенку полезла после прочтения, дорогая. Топиться бы побежала или за ножиком, чтоб кого-нибудь из нас зарезать. Надеюсь, все-таки меня. А это - детская игра это было, это шуточка. Ты просто очень нежная, чувствительная очень. Я еще в первый раз понял, ты потрясающе чуткая… вся…

Февральская метельная ночь расцветала для нее розами, белыми и алыми, робкими, бесстыдными, они вспыхивали искрами, разлетались фейерверком после короткого забытья и расцветали снова, еще пышнее, бесстыднее, ароматнее…   и она была бесстыдной, невозможной, когда шептала горячими губами все эти слова, что и не мыслила сказать ему, в самом тайном желании не мыслила. А то, что слышала в ответ… 

- Эту агрессию мы погасим, золотко. Такую я тебя не выпущу.

+1

2

Рассвет – горящая свеча.

Свечу не жгите зря

В рассветных сумерках одни

В метели февраля.

В тепле, в объятиях, мягко выплывая из сладкого сна…  Где она?
И где была все это время ее ладонь… чем именно было это горячее и гладенькое, такое приятное, льнущее к ее пальцам, к ковшику ее ладошки, и ковшиком снизу поддеть, правильно, так удобнее…
Что, что она делает? Как только она это сообразила…  отдернула руку, сразу! Она убрала свою руку, то есть это была ее честная первая реакция. Она ни в чем не виновата, это просто во сне, случайно. Она не такая!
Ее ладошка никуда не отдернулась. Она была прижата другой ладонью, побольше и посильнее, а снизу уже набухало и разворачивалось жаром, толкало ее в ладонь, скользило и яростно выворачивалось на волю. Она молчала, ошалев, судорожно соображая, что сказать… сделать…
А его другая рука сжимала ее затылок, а губы нежно шептали, согревая макушку дыханием. - Да вы, Екатерина Валерьевна, просто горячка. Вы меня вымотали. Даже не знаю, где сил взять, чтоб удовлетворить все ваши потребности. А такая скромница была, глазки опущенные, ничего не хочет… Вот не думал, не гадал, вот попал ты, Андрей Палыч…
Он очень нежно прижимал ее ладонь, но не давал убрать руку. А ее ладонь уже нежно сжимала обжигающий, гладкий, как атлас… да, именно его... она поймала себя на дурацкой мысли, что думает об этом, в ее руке – на Вы. И держать его было так невыразимо приятно, что даже мысли, чтобы убрать пальцы, уже не возникало… да это было попросту невозможно, убрать пальцы. Ей ужасно захотелось провести ладошкой по всей горячей длине, но пальцы ее были прижаты, и тогда…  она чуть пошевелила ими, легонько. Хриплый стон был ответом, а большое тело рядом напряглось так, что стало каменным. Из горячего гладкого камня, на секунду, две… ой, ну наконец, расслабилось слегка. Так и напугать можно… Она нагло положила вторую ладошку ему на грудь, и гордо выслушала следующий стон из камня.  - Ты понимаешь, что ты творишь, а? – Она понимала, конечно. Но смогла только глупо хихикнуть. Ничего достойного, чтобы его отбрить, в голову никак не приходило…  и не пришло.

*

Он сидел за столом и любовался, как она суетится у печки. Даже подбородок подпер ладонью, чтобы удобнее было любоваться. А она, стыдясь своих мыслей, представляла себя хозяйкой, да еще в их с Андреем доме. Эти мысли, слаще только что попробованного варенья, вызывали обвал внутри. Мячики и звоночки.  Катя мигом начистила картошки, которую нашла в кладовке, и поставила варить. Картошка – ее мечта вчерашнего вечера, похожего на сказку, жуткую и прекрасную, вдруг сбылась еще одним, неожиданным праздником. И еще она нашла в маленькой кладовой огурцы, в банках. Полки были почти пустые. Видимо, этот дом скорее дача, ведь нет ни холодильника, ни воды из крана. И крана тоже нету, а туалет во дворе. Воды у них только пара ведер, в эмалированном бачке, но можно топить снег, он чистый. А вообще вещей тут немного. А домик такой чудесный, новенький, стены деревянные и пахнут так приятно. Ей все вокруг казалось сказкой, яркой, мягкой и певучей!

Катя нагло хозяйничала на чужой кухне, и отбрасывала все мысли о том, что приедут хозяева и посадят их с Андреем в тюрьму. За взлом. Андрей все решит, он все может. Он поговорит с ними, объяснит, заплатит, если нужно. Ей нечего боятся, ведь он с ней, только надо накормить его сейчас, повкуснее. Он ведь привык к ресторанному меню, а у нее здесь только картошка с огурцами, и нету даже кусочка хлеба, эх…

Но картошка очень понравилась. Они ели так, как будто в жизни не ели ничего вкуснее. А потом Андрей Палыч неловко помогал Кате мыть посуду. Он стоял рядом и следил, как она топит снег в ведерке. Воду лучше экономить, вдруг они застрянут здесь… ой, не надо. От мысли о том, что они могут остаться в занесенном сугробами доме еще на день, и ночь, у Кати горячо замирало внутри, и дыханье перехватывало. А Андрей держал полотенце, с готовностью вытирать тарелки. Неумелыми движениями, сильными ладонями держал полотенчико и вытирал вымытые ею тарелки. Она согласна была умереть прямо сейчас, от счастья. Нет, чуть позже, сейчас умирать неразумно, вот они вымоют эту посуду, и, конечно, он опять начнет целовать ее. И за окном все еще метель. Ой, а котенок… как она могла забыть про него!

*

Где же кот? Катя ужасно волновалась, что котик замерз в снегу. Где он может прятаться? Они звали его на все голоса в метели, но кота след простыл. Вечером поел, и ушел, и не появился больше, а уже… Катя вздохнула. Уже первый час дня.  Их день, он пройдет, скоро… но дорога была тиха, а снегу там выше колена. Выше коленей Андрея, а ей-то еще повыше… она хихикнула от пикантной геометрической проекции, что с ней творится! Вокруг не было домов, во всяком случае видно их не было. И выходить на поиски людей и другого жилья не было смысла, ведь пока на дороге этот снег, отсюда можно только улететь на вертолете. От этих радостных мыслей Кате было стыдно. Родители дома с ума сходят, а она безумно счастлива и не хочет, чтобы эта метель прекращалась. Она попала в сказку…

Андрей повозился с машиной, потом немного попереключал каналы приемника. Радио работало отлично, и говорили о погоде только одно – неожиданный даже для синоптиков снегопад в Москве, пришедший с юго-запада. В области солнечная погода, фантастика. Андрей немного послушал, а потом вернулся к ней и обнял.

- Не бойся, коты живучие. И мороза всего три градуса. К тому же он тут хозяин, может быть, тут у него есть погреб, с мышами.

- Ой. – Мышей Катя немножко боялась.

- Ты ненастоящая кошка. Нету мышей, я ни одной не видел. А может, мыши зимой спят?

– А тогда кого зимой ловят коты?

Он очень быстро объяснил ей, кого предпочитают ловить коты, и что с пойманными делать.



Я жаром оттепели выжгу

Неверная моя

Что не успел тебе сказать

В метели февраля

Он издевается? Как он может, бессовестный… она горит, она уже чуть не плачет…
Только задыхающийся жаркий шепот.  - Подаришь мне свой дневник.
- Да! Да! - Хоть всю ее библиотеку, хоть любимые конспекты по экономтеории, пусть забирает… пожалуйста! Умоляю, Андрей…  Он отстраняется, поднимается над ней, опираясь ладонями на топчан, тяжело дыша, дразнит касанием, движением, и уходит…   -  А не обманешь?  - Андрей! Я убью тебя! Пожалуйста… – Она выгибается к нему, вверх, резко, и обхватывает ногами его поясницу…  он не ожидал! … да! 
Еще задыхаясь, весь в горячем поту… - Подаришь? Дневник?
Ненормальный…
- Мы с тобой опять склеились, моя радость… а почему у нас тут нету ванной? – Она пытается пинаться, но ее колени прижаты. – Ты так стыдлива, да… я понял, больше никаких глаголов, только прилагательные, или как там называются... Ты с ума сводишь, ты ничего не понимаешь, да?
Она уклоняется от прямого ответа. И отвечает на вопрос, заданный чуть раньше.

- Я писала там разное, много на французском, тебе нужен будет словарь.

- Читать? С ума ты сошла. Я его утоплю. В унитазе. Какого размера у нас дневничок, милая? Покажи ладошками. Нет, нарисуй мне – вот здесь.

Хам… она сейчас нарисует… здесь!

- Подожди, Катя… - Андрей резко оторвался от нее, и выпрямился. – Тише… Кать… - Она ахнула, взглянув на окошко. В этом окне было чисто и голубело небо! Они не заметили, как метель ушла… да ведь этот шум – он на улице, близко! Там машины!

Катя оделась почти так же быстро, как Андрей, отбросила растрепанные волосы за спину, и даже трясущимися руками успела схватить свои очки с полочки. И как раз надевала их, когда настороженно скрипнула дверь… топчан весь перевернут, одеяло в комок, внизу простынка гармошкой!

- Андрей! Помоги! – Он понял, подскочил к топчану и помог. Одеяло они расправить тоже успели, взяв за четыре конца, хотя и не очень ровно.
В сенцах действительно открылась дверь, но входить не спешили, видимо, заряжают ружья – подумала Катя. И испуганно смотрела, как Андрей радушно распахивает дверь их кухни – добро пожаловать, дорогие хозяева! А мы вот чайку тут вскипятили, ждали!

Первым вошел мужчина, грузный, седой и очень строгий. Обвел взглядом помещение, потом еще раз смерил глазами - их двоих, чуть задержал взгляд на побледневшей, растрепанной и испуганной Кате, потом, чуть дольше, на бутылке дорогого коньяка на столе.

Женщина, вошедшая с опаской, тоже быстро оглядела печку, наколотые Андреем дрова у печки, аккуратно поставленную Катей на металлический прямоугольник кочергу. Метнула взгляд на открытую вьюшку, потом на помятый топчан, на полки и стол. Потом уставилась на них с Андреем.

Хозяева были немолоды, оба крепкие, высокие, только мужчина кряжистый, а женщина скорее пухленькая, как пампушка. Они рассматривали незваных гостей неподвижно, спокойно и оценивающе. И видно было, что эти люди ничего в жизни не боятся. А вот напугать, если захотят, смогут. Кате стало очень страшно, и она успокоилась, только почувствовав на плече теплую тяжелую ладонь Андрея. Он слегка привлек ее к себе, успокаивающим жестом, как будто говоря – ничего, не бойся… я же с тобой. 

Катя слышала еще голосок, детский, с улицы. Звали Ваську. Голосок был тонкий, слезный и отчаянный. – Вася! Васька, Васечка! – Хозяева не шевелились, и Катя почувствовала легкий звон в ушах, и странное ощущение нереальности… что же сейчас будет…

*

Они смотрели друг на друга, и молчание грозило затянуться. До следствия, а может быть, и до самого суда.

- Мы съели ваш пирог!  – Вдруг испуганно выпалила Катя. Как будто это было самое ужасное их деяние за прошедшие сутки, несравнимое по степени криминала со взломом! Она сама от себя не ожидала, что вдруг скажет это… так глупо. И зачем-то добавила совсем упавшим голосом.

  -  С яблоками…

- Я делаю его несладким! И тесто как для пирога с мясом, подсоленное, вы заметили?

Пампушка выпалила это так радостно-испуганно, как будто от того, одобрили ли взломщики ее кулинарное творение с яблоками, зависит сейчас все последующее. Выпалила, а потом вопросительно глянула на своего… видимо, мужа. И тот тоже, он посмотрел на нее. Прямо синхронизация.

Они отвели глаза от Жданова и Кати синхронно и мгновенно, как будто общались телепатически.  Они взглянули друг на друга, потом опять на Катю и Жданова… и… заговорили все четверо, громко и взволнованно, перебивая друг друга!

- Все убытки. Возмещу все, не сомневайтесь! Не видел другого выхода…

- Было так вкусно, что я не сразу поняла, что само тесто несладкое!

- Не страшно, я как раз собирался менять рамы… а можно было пройти через кладовую, да, понимаю, вход не видно со двора…

- И вы так и ночевали, без белья, без подушек! Наверху ведь все есть!

- Мы ждали вас до десяти вечера, моя… моя жена очень устала, действительно, мне неудобно за самоуправство, просто растерялся…

- Деда! Баба! Васька! Он живой! 
Мальчишка прижимал к груди серого котенка. – Живой! Васька, Васечка!

-  Он съел баночку корма, с желтой этикеткой, и убежал! – Заторопилась Катя.  - Потребовал открыть дверь, царапал и мяукал, а потом мы его звали-звали… и дверь не закрывали… всю ночь печку топили.

- А как звали? – Строго спросил владелец кота. – Кис-кис?

- Да… - Призналась Катя. – И еще котик… и иди домой…

- Васька ненавидит кис-кис. И ни за что бы не пришел на кис-кис, вам нужно было по имени его звать. Он в ящике с поролоном спал. Он тепленький, не замерз.

*

- Андрей, почему ты… зачем ты им сказал, что я твоя жена? – Голос Катя сделала свирепым, чтобы не дрожал.

- Уж и помечтать нельзя. Действительно, ты какая-то… вот не аналоговая ты все-таки, дорогая моя. Уж не обижайся. Извини, но это самое лучшее определение для тебя. Ужас просто.

Не обижайся. Она не обидится на него вовек, что бы ни встало между ними. Ночь закончилась, и впереди проблемы дня. Да, он может поддаться, может ошибиться еще не раз, ведь все так сложно. Но ее обидам – больше нет места в ее любви. Она любит не идеального, она любит живого мужчину. Она не обидится. А если обидится – пусть метель споет ей об одной февральской ночи. Ей ничего не страшно после этой ночи.
После их ночи. После ночи… и после дня, этого белого метельного дня. Чистого и снежного.

- Мы ничего не решили с тобой. Возможно, просто времени не хватило, да, Катя? Мы занимались только одним, и уж об этом я точно не жалею.
А завтра – в работу, и все вернется. А, отчет! Катя, совет через три дня! Увижу я отчет или нет, наконец, Катя!

Катя встрепенулась, больно стало по привычке. Катя, отчет! Но он улыбался, глядя на нее.  Дразнится…  И она тоже улыбнулась и махнула рукой – ах, ладно, будет вам отчет, Андрей Палыч! Заработали самоотверженным трудом! Но обнять себя не дала. И слушала дальше. А он смотрел ласково, нежно, и грустно. Потом отвернулся от нее, наверное, ему трудно было говорить такое, глядя на нее. Она плавилась от нежности, не шевелясь, замерев на сиденье авто, так далеко и так близко, между ними целых полметра. И два пальто. И еще пропасть – огромная. Пропасть еще страшнее, когда не знаешь, есть ли она, или ее нет.  Или все же есть?

- Я не знаю, как выкручиваться из ситуации, которую сам создал. Все висит на ниточке. Огласка, скорее всего, станет концом моего президентства. Все, о чем мечтал, ради чего работал последние годы, псу под хвост, причем толкал туда лично. Своей подлостью, интригами, тупым упорством настоять на своем во что бы то ни стало.  Хотя об этом я не жалею, я имею в виду, про упорство.  Да и какой из меня интриган, смешно. И что сейчас я имею, в итоге своих усилий…  Нельзя ссориться с Воропаевым, и невозможно продолжать врать Кире. Она сшила себе свадебное платье, а я люблю другую женщину.

Она не успела среагировать, как уже продолжала плавиться, в своем пальто и в его руках, прижавшись щекой к его щеке. Мимо пролетали автомобили. Люди спешили, спешили…
Андрей остановил машину, прижавшись к обочине. Впереди был небольшой затор, но он продвигался, наверное, там еще чистят снег. И навстречу, по центральной полосе уже летели, летели автомобили. Летела жизнь. Летела навстречу, а ее обнимали руки, единственные. И самый родной, самый красивый голос торопился сказать – люблю.  А она – она сказала ему? Ведь то, что она говорила ему до метели – не в счет. Нет, она еще не сказала…

-  И ты все еще мне не веришь, я знаю это. Понимаю, ты не можешь поверить мне сразу, после всего этого. Ты измучалась, похудела и побледнела за последний месяц, а я видел все и еще больше злился на тебя, идиот. Следил, бесился, а просто подойти и обнять, и спросить мою девочку – что случилось, расскажи мне все, сейчас же расскажи… Неужели ты бы не ответила мне, Катя?

Она только молча вжималась в него. Ответила бы, еще как. Она не понимала, слушает ли его голос, или его мысли.  Или и то и другое… метель ушла, и небо сияло голубизной, обещающей весну, скоро, скоро. И внутри было ясно и светло. Она слушала его слова и мысли, и мечтала только об одном – чтобы он не выпускал ее из рук. Никогда не выпускал.

-  Я все сделал неправильно, Катя, и начал с обмана – врал тебе и себе самому. Ерничал, давил в себе то, что боялся признать. Я не достоин тебя, наверное, и это я тоже знаю.
Но я люблю тебя, Катя. До тебя я произносил подобное, но не понимал, что это означает.
Я люблю тебя. Я так тебя люблю, что боюсь сделать еще хуже, навязав тебе – чистой, нежной, самой лучшей из женщин… навязать тебе – себя. Вот так, нахрапом, не давать тебе опомниться, вынуждать тайно встречаться со мной, любить что есть сил… ты не устоишь. Ты женщина, в самом прекрасном смысле – женщина. Я недостоин тебя. 
Ты можешь меня оставить. Бросить. Можешь любить другого. Выйти замуж за другого. Родить ему детей. Можешь убить меня всем этим сразу или в порядке случайного выбора, как тебе захочется. Так, как ты посчитаешь нужным, я приму от тебя все.
Только одного ты не сможешь сделать, не сможешь…  Ты никогда не сможешь сказать, что я не любил тебя. Никогда.

Грусть в его голосе, беззащитность надежды во взгляде… взгляде сильного мужчины. Он беззащитен перед ней, тоже… Она могла бы сейчас заплакать, рвануться к нему, прижать его голову к своей груди, могла бы сказать ему все, сейчас!
Если бы не зазвонил его телефон.

- Папа! Мы едем! Где находимся, не знаю! Хорошо, только не кричи так, папа!  - Катя зажала рукой трубку и испуганно зашептала, округлив глаза – папа… тебя…

- Валерий Сергеич! Докладываю обстановку – двигаемся по юго-западной, на МКАД решил не соваться, предполагаю пробки. Снегоочистка практически завершена, идем с разумной скоростью. Предполагаю, час с четвертью. Телефон удалось зарядить сорок минут назад, простите, не сообразил вам первому позвонить. Да проштрафился, как оказалось, электричество было, и зарядка с собой была. Тумблер надо было включить, в кладовой на счетчике. Я ведь только по швейному оборудованию разбираюсь. Не сообразил, что хозяева обесточивают проводку, когда уезжают.

Он все еще что-то говорил, когда после остановки за фургоном, который пропускал встречный автобус, прижавшись к снеговому валу на обочине, порше не завелся. Они никому не мешали, и спешащие после метели водители просто не обращали на них внимания.

Метель не отпускала, а Катя была рада, стыдясь своей радости и колокольчиков, что пели внутри. Папа… подождет. Она не отрывала глаз от Андрея, сосредоточенно копавшегося в цветных проводках, и не скрывавшего своей полной никчемности в плане ремонта автомобилей, как и в знании электротехники, и еще запутавшегося с семьей, невестой, секретаршей… он самый лучший. Он самый-самый сильный, умный и красивый. И он замечательно разбирается в швейном оборудовании.  Она не могла не улыбаться при этих мыслях, и видимо, улыбочка была та еще. Потому-что Андрей, поглядывая на нее, расправлял плечи, слегка прищуривался, а от коротких взглядов карих глаз ей становилось жарко.

*

Потом Жданов толкал автомобиль, а Катя гордо держалась за руль. Потом они пытались толкать вместе, то есть это Катя лезла помогать, но Андрей ей не позволил, и, немного попытавшись в одиночку сдвинуть с места машину, прочно стоящую в снежной каше, опять полез смотреть зажигание. Так прошло еще полчаса. Катя уже испуганно представляла папино лицо, когда за ними с лихим визгом тормознул уазик, и высыпала толпа молодежи, парней и девушек, и двое мальчишек лет семи. Как они там помещались, друг у друга на коленях? Трое парней из нарушителей были в тельняшках. Лица были нездешними, загорелыми и обветренными, а один из тех, что в тельняшках, был с совершенно белыми ресницами, зато с яркими, прямо оранжевыми веснушками. Катя видела весь окружающий мир необыкновенно цветным и ярким в ясном свете уходящего дня, и звуки тоже были чистыми и звонкими – смех детей, незлые шутки парней, гудки проезжающих машин, кокетливый визг девушек. Снег на их обочине, откинутый большим желтым снегоочистителем, был и грязный, и слепяще чистый, в одном снежном валу.
Шутили и прикалывались недолго. Андрей смеялся своим бархатным смехом, и девушки смотрели на него, а Катя все видела.

- Толкаем?

- В машину, Катя! – Андрей закрыл за ней дверцу, и быстро сел на водительское сиденье. Сзади уже слаженно пели бурлацкое – эх, подернем! Да уу-у-хнем!  И гордый порше разгонялся, а потом и завелся, сразу и четко, как будто только и ждал внимания и подходящего музыкального сопровождения. И они поехали!

- Поехали! Спасибо! Спасибо! – кричала Катя, высунувшись, и махала варежкой в окно. Андрей смеялся. А ребята тоже смеялись вслед, и еще Катя успела увидеть, как девушка лепит снежок из мокрого снега с обочины, а потом бросает в парня в тельняшке, а тот уворачивается и бросается к ней… кругом любовь, а скоро еще и весна – подумала Катя, и ей захотелось заплакать – от счастья.

И она бы, наверное, так и сделала, если бы не зазвонил телефон Андрея. И это была не Кира Юрьевна, о чем Катя тут же пожалела!

Всю дальнейшую дорогу папа контролировал их прохождение по трассе. Каждые пятнадцать минут. Катя почувствовала себя лыжницей… ну, или другой спортсменкой, которой, впрочем, уже не увидать никакого места, кроме гауптвахты.
Кажется, мысли о гауптвахте были последние, перед тем, как Катя тихо и сладко отключилась под мягкое укачивание и что-то русское народное про милого из магнитолы. Она спала и улыбалась. Шеф вез ее очень аккуратно, и не спеша.

*

Кто говорит… кто держит ее на руках, папа или… и голоса.

- Сейчас пусть отдыхает, а попозже все расскажет. Всю историю, вы не беспокойтесь, главное. Да что рассказывать, особо и нечего, ну застряли на выезде из коттеджного поселка. Не заблудился, нет, просто один раз свернул не туда, и неполадки с двигателем начались, а снегопад, вы же знаете. Норма осадков за всю зиму выпала, я всю дорогу новости слушал. Пришлось остаться там на ночь и воспользоваться гостеприимством одних добрых людей, без их ведома. Все хорошо, что хорошо кончается. Выбраться мы смогли только к вечеру, пока двор от снега зачистили, да посмотрели мой движок, повезло, хозяин разбирается лучше меня. И оказались люди… с юмором. В милицию нас не сдали, накормили в дорогу.

Да, это она помнит… накормили, опять картошкой, только уже с тушенкой. Вкуснотища… Катя хочет добавить пару слов, но не может. Язык не шевелится, и она опять уплывает в сон, слушая голос, красивый, родной…

- Оказалось, с движком порядок, вот с зажиганием проблемка, видимо. А я не привык к поломкам, машина у меня беспроблемная. Да, выехали, но еще не все закончилось, как выяснилось. Катерина отличный помощник, во всем. Настоящий боевой товарищ! Машину вместе толкали, уже в конце заезда. Что-то с зажиганием, да, пришлось подтолкнуть, да. Катенька устала очень, на въезде в город уснула на заднем сиденье, я даже не заметил, в какой момент. Смотрела в окно, по городу соскучилась – а потом гляжу в зеркало – а помощница моя уже спит сладко.
Валерий Сергеич, я вам отвечаю. Все хорошо. Вы же меня знаете, я вашу дочь не обижу никогда, ну гад буду. Я донесу, мне не трудно.

Встревоженный голос папы. Тепло и запах дома, и теплый смех Андрея. И его голос, теплый, о чем еще он говорит с ее папой… и мамины руки помогают раздеться, и – в знакомое, милое душистое одеяло, в сон.

……………………………………………………………………………
Где тени как ножи изрезали реальность наших снов…

Лети.

Она в белом. Кружится, вихрится теплый снег. Снег может быть нежным и теплым, теперь она знает. И еще розы.
Там, в снегу, очень много роз, белых и алых, розы роняют лепестки не вниз, а вверх, алые и белые лепестки вихрятся метелью, осыпая все вокруг, и загораются на ее коже поцелуями… нет, ее целуют не розы, и она прекрасно это понимает. Ее целуют губы, горячие, крепко и нежно, и руки обнимают так крепко, и от ласки этих рук лепестки роз внутри нее взмывают спиралями, снизу-вверх, до горла, и еще горячее бегут вниз, туда, где медленно скользят его пальцы, повторяя лепестки, такие ласковые, и шепот, и слова, от которых она обмирает на вдохе… это сон. Сон… не просыпаться никогда. Умереть в этом сне и остаться навсегда…

Она слишком хорошо знает, что это невозможно. Сейчас она проснется, поплачет и будет вспоминать… сон.

Сон… не уходи, умоляю. Чудесный, невозможный сон, он тает… а впереди у нее лишь день, лишь серая мутная реальность. Ах, если б можно было умереть и остаться в этом сне, навсегда…

Но она не умирает. Она… всего лишь просыпается.  Конечно, одна. Конечно, в своей комнате, в тишине, под знакомое тиканье будильника. Уже солнышко в окно смотрит… она проспала! Да нет же, воскресенье сегодня. Точно. И все было сном, и ничего этого, конечно, не было, потому что такого просто не могло быть.
Она трет сонные глаза…

И подпрыгивает в постели!

В крике, обжигающем вдохе, захлебнувшись воздухом, замерев звоном струны…  с биением сердца, сумасшедшим, звонким и частым, как весенняя капель - она смотрит, смотрит, ближе, еще ближе, смотрит, растопырив пальцы…  веря и не веря…

На свою руку, на кольцо со сверкающим камнем.




Тема: Как поэтично. Я валяюсь, и я рыдаю. Вот только и надо – оказаться вдвоем, запертыми в сугробах без мобильной связи, телевизора, и, как плоско шутит твой герой, презервативов, для полноты ощущений, и все? Все непонимание, груз обязательств перед семьями, воспитание, идеалы – побоку? Да в конце-то концов, женская гордость, она ничего, по-твоему, не стоит? Чмоки-чмоки, парочка оргазмов, и – лапки кверху! В момент все проблемы решены, причем пожизненно? Да фиг. На голой физиологии, мил моя, далеко не уедешь!

Вариация: Ну, знаешь, дорогая моя, физиология еще и не то может.  А голая – можеть и глобально. И вообще, как ты их подразделяешь, по каким, извини, критериям? Идеологию с физиологией в одном женском организме? Слушай, а жены декабристов, они ехали за мужьями в Сибирь только по той причине, что горячо разделяли их политические убеждения? Или потому, что не разделяли, но посчитали необходимым прояснить политические разногласия до логического конца? Душой и телом?

Тема: Пошлячка.

Вариация: От такой слышу.





Вариация вторая:
На тему морали, необходимости женской гордости и достоинства (для всех остальных женщин), а также с задумчивым обдумыванием стопроцентно нелогичного, но такого романтичного енда.

- Присядь поближе, пожалуйста, тогда скажу. Устал, неохота орать через стол. - Она неохотно придвигается, не успев подумать. И не замечает, с какого момента она, оказывается, мило сидит бочком на его коленях. Ой, как удобно… И замирает в первое мгновенье, ничего не соображая, но уже понимая – обреченно… как же ей не хватало, как мучительно хотелось – этого…  вот такого. Быть крепко прижатой, стиснутой кольцом рук, обжигающим сквозь одежду. Не глядя, и почти не дыша, сжав губы и веки. Застыв в ощущениях близости, пусть чужой и равнодушной. Чужие руки, и что с того, все руки – чужие. Зато эти руки не спрашивают разрешения, которое она ни за что не даст.  И от них бежит тепло и дрожь по всему ее телу. И можно молчать, и можно не открывать глаз. И не нужно, нельзя – открывать. Не нужно видеть.  Наркоз… странная ассоциация приходит, как отрава, как мутная неизбежность. Нет, нет… просто… просто она устала. Длинный, нереальный день, метель внутри нее и вокруг, метель…

Отредактировано zdtnhtyfbcevfc,hjlyf (2017-09-15 17:17:47)

+1

3

zdtnhtyfbcevfc,hjlyf написал(а):

- Вот видишь, что мне надо от тебя? Видишь? Мне надо твои мозги, и чтобы эти мозги работали на меня, само собой.

Он говорил про ее мозги, а сам целовал совсем не там, где у женщины находятся мозги Или все-таки он лучше знает, где у женщины мозги или хотя бы их филиал? .

И где же,   он - этот филиал? :crazyfun:

0

4

zdtnhtyfbcevfc,hjlyf написал(а):

-   Ромка? Он не со зла. Такой уж он есть. И, кстати, ты ему всегда нравилась. Да он восхищается тобой, просто ты неопытная еще, не видишь. Он считает тебя страшилкой, и восхищается, у него разрыв восприятия пошел, я не сразу понял. Я как понял, что мне надо поторопиться, время не ждет, так и форсировал… Малиновский, он же индикатор, по нему сразу видно, где интересно,.


Ой, какая характеристика Ромке. Я прямо млею!

А продолжение будет?
А скачать ? :love:

Отредактировано розалия (2017-09-12 20:18:35)

0

5

dhzemma, Вы интересный человек. Красиво, грамотно пишите. Читаем и ждем ваших новых творений.
Нам, особенно мне, в частности, хотелось бы узнать о Вас, хоть что-нибудь.
Прошу, загляните сюда,     Здравствуйте!    , что-то узнаете о нас и, ка бы нев значат, представитесь.
Давайте, познакомимся! :flag:

P.S. Проверила, сноска прекрасно открывается.

Отредактировано розалия (2017-09-12 23:33:28)

0

6

розалия написал(а):

А продолжение будет?
А скачать ?

+1
Не поняла, кто автор:zdtnhtyfbcevfc,hjlyf или dzhemma?

0

7

Джемма и zdtnhtyfbcevfc,hhjlyf  - это одна и та же сумасшедшая!  :crazy:
Джемма – ну так родители назвали – однажды решила в инет один из своих опусов :D  выложить, ни с того ни с сего. Быстренько подсократила, постельные сценки выкинула и…  зарегилась на одном симпатичном сайте, а вместо логина ввела пароль.

Пьяная не была.  :playful:
Просто привыкла шифроваться от детишек - архивы свои паролить.
Ночь была, :music:  а в наушниках Александр Малинин пел романс. Ну и забила оттуда пару слов, на автомате!
Так и вышло, что вместо приличного ника - zdtnhtyfbcevfc,hjlfyf  - как червяк на абрикосе.

zdtnhtyfbcevfc,hjlfyf   -  я не такая, это случайно вышло!


Общаться я люблю, только чтобы рассказывали, потому что во мне интересного - ничего.  а можно в почту. Или в ваши Болтушки?

Отредактировано zdtnhtyfbcevfc,hjlyf (2017-09-14 11:35:13)

0

8

[

zdtnhtyfbcevfc,hjlyf написал(а):

Общаться я люблю, только чтобы рассказывали, потому что во мне интересного - ничего.  а можно в почту. Или в ваши Болтушки?

Отредактировано zdtnhtyfbcevfc,hjlyf (Сегодня 15:35:13)


Хоть в почту, хоть в лику. ЛС и Е-Mail не скрыт, найдете на любом моем сообщении :writing:

0

9


Вариация вторая:
На тему морали, необходимости женской гордости и достоинства (для всех остальных женщин), а также с задумчивым обдумыванием стопроцентно нелогичного, но такого романтичного енда.

- Присядь поближе, пожалуйста, тогда скажу. Устал, неохота орать через стол. - Она неохотно придвигается, не успев подумать. И не замечает, с какого момента она, оказывается, мило сидит бочком на его коленях. Ой, как удобно… И замирает в первое мгновенье, ничего не соображая, но уже понимая – обреченно… как же ей не хватало, как мучительно хотелось – этого…  вот такого. Быть крепко прижатой, стиснутой кольцом рук, обжигающим сквозь одежду. Не глядя, и почти не дыша, сжав губы и веки. Застыв в ощущениях близости, пусть чужой и равнодушной. Чужие руки, и что с того, все руки – чужие. Зато эти руки не спрашивают разрешения, которое она ни за что не даст.  И от них бежит тепло и дрожь по всему ее телу. И можно молчать, и можно не открывать глаз. И не нужно, нельзя – открывать. Не нужно видеть.  Наркоз… странная ассоциация приходит, как отрава, как мутная неизбежность. Нет, нет… просто… просто она устала. Длинный, нереальный день, метель внутри нее и вокруг, метель…

- Метель пахнет свежим бельем. – Вдруг говорит она, тихо сообщая это потрясающее откровение, кому… никому, просто говорит. – Правда? Я не знал. Похоже, так и есть. – Он отвечает прямо ей в губы, держа ее лицо в ладонях, тоже тихо, вежливо и очень спокойно.

Сейчас, сейчас. Впитать еще немножко этого тепла, как выпить яду, и она вырвется из этих рук, и уйдет. Подальше. Еще чуть-чуть, совсем капельку… но вырваться не дает странная слабость. А внутри… растет, поднимается злое… чужое. Пугающее.

Глухое, как отчуждение тебя самой, темное и тяжелое. И глумливо спрашивает - а зачем, дорогая моя? Никому-то ты не дорогая.

Зачем, действительно. Какого такого черта? Для какой расчудесной истины и цели, для кого… продолжать… судорожно стискивать свои глупые коленки, зачем так мучиться -  ей, не нужной никому?  Никчемной, ненужной ни одному мужчине в этом мире…  Осмеянной и преданной, некрасивой навек, без надежды на все то, что другим женщинам – дается само, как обыденное! Повседневное, положенное по праву, как глоток воды, как воздух…  То, что другие женщины, привлекательные, нужные и востребованные – отбрасывают, если не хотят, с кокетством, смехом… а она… чего стесняться ей, чего бояться… ведь все то, чего страшнее нету, оно ведь уже случилось, случилось – а раз так…  Что можно потерять – еще? Гордость… достоинство… может, еще невинность - слова, пустые слова. Никому в целом мире не нужны были, никогда, ни на что - ни ее гордость, ни тем более ее невинность. Нашла чем гордиться… и какая разница…

Пока эти мысли занимают беговую дорожку в ее черепной коробке, все идет своим чередом. Вот, есть руки, что обнимают сейчас, есть чужое горячее дыхание в затылок. Она отворачивает лицо, но все равно чувствует жар и иголочки от губ и дыхания, на шее, щеке… и чувствует еще кое-что, бедром, тесно прижатая. Чувствует, вяло удивляясь. Вот так просто, оказывается, всего лишь коньячку два по сто, да тепло от печки, а главное – в пределах досягаемости только одно тело, страшилки… на безрыбье и оно, она… оказывается, сойдет. Определенно сойдет, абсолютно твердо и качественно, никаких сомнений, ее маленького опыта достаточно… да хоть бы и никакого опыта, тут все так явно – язвит, смеется внутри горький остаток здравого смысла. Прекратить это! Сделай же маленькое усилие, одно маленькое усилие, пора! Для начала просто отстранись, а потом…  – испуганно увещевает ее разум. Открой глаза и посмотри, кто тебя обнимает, и сразу в ум придешь… взгляни! Да взгляни же, пока не поздно!

Она раздвоилась. Вот-вот, это называется шизофрения. Когда вот так раздваиваешься – пополам! Взгляни – убеждает мозг. Нет, не гляди, не думай… расслабься… пусть он целует тебя… пусть делает с тобой что хочет, ты ведь знаешь, что он хочет сделать – с тобой, как это ни странно… не мешай ему…  -  шепчет ее предательское тело …

Ничего подобного, оно не шепчет. Оно нагло требует, кричит благим матом, материт ее упрямый мозг последними словами. Ее кожа влажнеет, становится воском, как эта свеча, что догорает на столе. Ее пламени не видно в пламени распахнутой топки маленькой печки.  Огня не видно в пламени, она ведь подозревала об этом, всегда. О том, что пламя прячется в другом пламени. Она знала это всегда, и оказалась права. Жарко, все тело горит, а ее одежда, оказывается, такая грубая, колючая. Нет, одежда не виновата, просто эти руки – это они виноваты, это они терзают, медленно двигаясь вдоль ее спины. Ее голову уже не нужно держать в ладонях, нет необходимости. Она не сможет отстраниться, не знает, куда и как… теперь она прижимается сама и подставляет свои губы, горло под медленные поцелуи, скользящие… и эти губы на ее губах, теплые, но уже не медленные, а жадные, ужасно жадные, и вкус… солоноватый, все мучительнее и глубже во рту с каждой секундой, а на ее шее горит дорожка, которую оставили пальцы, пробираясь вниз, под жакет. И провал, и сразу рывок следующей пытки ощущением -  рука на ее груди, под блузкой, вкрадчивые пальцы под чашечкой ее бюстгальтера…  дождалась, идиотка. Опалило прижатый сосок, и между ног – влажным жаром… до самой серединочки ее существа, остро, болезненно… пугающе восхитительно. Все, добрался … он мерзавец. Он же посмеется над ней – потом…

И пусть! Петля, что не развязать – одной. Жажда, дыхание на пределе и сжатые зубы, сжатые… и стон, который рвется из ее горла, тоже крепко сжат -  ее железными зубами, железными, она прекрасно об этом помнит, все время помнит. Мягкий толчок – она спиной на мягком, упругом… понятно, это топчан и одеяло на нем, то, из ситцевых лоскутков… а ее одежки, она расстегиваются, распахиваются и отлетают куда-то сами, ее влажная кожа радостно вздрагивает, от холодка и тепла, и быстрых поцелуев, которые везде. Потому что еще не отпылали предыдущие, а уже загораются следующие. И еще, еще, и на груди и животе нет больше местечка, где не горят – они. И на приподнятом властной рукой бедре, внутри, тоже, и… это был ее вопль, что ли? Какой визгливый, так некрасиво. Блузка, колючая юбка, колготки, ее плотные трикотажные трусики, в которых… мокро… все улетает, бесповоротно. Она не помогает, да ее никто и не просит. Ладони под ее коленями, деловито, мягко и быстро, вверх и в стороны, ах, вот даже как… последняя ее горькая усмешка – над собой, последняя слабенькая искорка стыда, сильнее зажмуриться, это не она, это не с ней происходит… И… да гори оно все… она подумает, только – потом! ее бедра сами поднимаются навстречу, а тело обрадованно, жадно, с дрожащим нетерпеливым восторгом раскрывается и принимает… все, что телу положено. Что положено любому женскому телу, красивому, или просто – женскому. Вполне достаточно, просто… ах, как просто!

- Ой, подожди… не надо так. -  Шепчет она спустя некоторое время… нет, она молчит, только стоны могут прорваться через железные зубы, сжатые крепко, только стоны…  но он чувствует, и сбавляет темп, со стоном, с дрожью насилия над собой, тише. Тише…  и волна, ее волна – обрадованно возвращается и накрывает, девятым валом.

Потом она просто лежит, как когда-то, давно, когда папа с мамой возили ее на море. Как в детстве, на теплом песке, после того как наплескалась до изнеможения в соленых волнах. Лежит в тепле, сладком биении сердца, и ощущает…  не растерянность и не стыд, а почему-то… дикую благодарность. Она благодарна… вот этому? Чужому, незнакомому? Хуже, чем незнакомому, ненавистному, подлому, лживому… благодарна.
За наслаждение, унесшее все мысли, переставившее все знаки, невозможное в принципе. За волны, уходящие длинно, сладко, теплые волны после ее нежданного экстаза. Она не знала, что бывает так… так еще не было. Удивительно, совсем не стыдно вспоминать и сравнивать. Тепло, хорошо и не стыдно. Все равно. Это все метель. Метель виновата, снег и ветер… метель – шепчут ее губы…  она одна со своим уходящим наслаждением. Ее обнимают чьи-то руки, прижимают к горячему, дышащему телу, под ее щекой бьется другое сердце, так же сильно, как ее собственное… нет, сильнее. Руки прижимают с нежностью силы, лаской благодарности. Но она – одна.  Одна. Она находит в себе силы, чтобы отвернуться, но все равно оказывается прижатой к горячему телу, только с той и разницей, что теперь спиной – к груди. Ничего, скоро все закончится. Она вздрагивает.

- Пойдем, я знаю, где тут туалет, я тебе свечку подержу – рука обвивает, голос сзади звучит с нежной насмешкой, и тихий поцелуй за ухом, от которого у нее дрожь идет до живота. От уха – до живота и ниже – вдумчиво отмечает она.

- Не нужно мне ни в какой дурацкий туалет – глухо и равнодушно говорит она, не глядя, отвернув лицо. - Не нужно? И куда ты собралась? -  ... и ее рывком поворачивают на спину и накрывают телом, губами, ладонями. И она опять горит, как будто пожар только начался, а не был погашен какое-то время назад. Какое? Непонятно. Она не помнит…

И все, все начинается сначала. Только еще мучительнее, медленнее и с остановками. И-за которых ей хочется убить.  Или умолять. Но она не делает ни то, ни другое, она просто стискивает зубы и старается не думать, и это не так уж и трудно – не думать сейчас. Не дергайся так – одергивает она себя…  Но ее губы, они заняты важным делом, они ищут другие губы, а бедра не желают чувствовать друг друга, и взлетают сами, и голени смыкаются в замок, так уверенно, как будто делали это тысячи раз. А руки, предательницы, поднимаются и скользят по груди, потом охватывают и вцепляются в спину, и сразу стон сверху, над ее головой, и долгожданная сила нового вторжения, жаркой, сладкой болью, и снова этот мягкий рывок внутри, затягивающий в петлю, в обрыв.







Вариация: Ну и чего мы надулись? Ты слишком много о себе воображаешь - вот твоя проблема. Я варьирую тему метели, я в заглавных буквах прописала – тема – метель, что неясно?

Тема: Ну.

Вариация: Баранки гну!  А ты – тема любви Кати и Андрея, ах, слезу пускаю. Так что ты тут -  сбоку припека. Ах, любов у этих твоих! Целый год страстный любов, причем на таком расстоянии, что визга не слыхать.

Тема: Это не моя установка, а закон жанра. Все ж знают, что любовь, она до первого серьезного визгу. А потом тоже сильные чувства, конечно, но вот цензура сопутствующие выражения не пропустит. Романтика, она ведь не всякий быт выдерживает. И о чем там вообще рассказывать, после свадьбы-то? Все сказочки свадьбой заканчиваются, потому что после… проснулся Принц в постели с Золушкой, рассмотрел при свете…  волосики, посеченные от ночевок под очажком. Кожица сухая, чешуйки на губах, зола под ноготками … вспомнил, бедолага, бурную ночь, да откуда пришлось золу пальцем вытаскивать… 

Что, повелась? Это ж ты без пошлостей не можешь!

А я – про стихи и признания! Он ей в любви признаваться - а она что да что… пока ушки новобрачной почистили вместе, нежно, и первая брачная ночь закончилась.  Вот тебе и весь визг. 

Вариация: А я тебе вот что скажу. Санта-Барбара и дольше шагала по стране, а уж там визгу было на десяток косой таких Кать с Андреями, как у тебя. И ничего – смотрел народ и радовался!

Да ладно, не дуйся. Стишки хочешь?
И знаешь, давай оставим сказки братьям Гримм, там тоже не все было так мило и романтично, в сказочках этих. И пятки мачехиным дочкам резали, и глазки выклевывали, садизма больше чем романтики. А мы попробуем романтику из обыденности, а уровень садизма опустим пониже. Нет, ну совсем без садизма нельзя, какая ж романтика без соплей и садизма, а? Вот, стишки тебе, для настроения, ты же у меня такая романтическая, тема. Не переживай, что темка не твоя!
  :D

Там был бал, горели свечи

Плеск огня

Губы опалил вам вечер

Светом дня.

Пламенем свечи дрожащим

Счастьем встречи

Мукой дня

Тонкая рука лозой -

Не для меня.

Легким пламени дыханьем

Замерев струной огня

Трепетаньем, глаз сияньем

Для него мечты храня.

Равнодушным восклицаньем -

Для меня.

Руку подали вы нынче

Словом – да.

С ним ушли вы, не заметив.

Как всегда.

Я пройду поближе, с краю

Весел, нем.

Я уйду, мадам, но знайте -

Не совсем.


- Я не знала, что это так просто. Я думала… для этого нужно любить, или хотя бы, чтобы человек очень нравился.

- А это не так?

- Как выяснилось, нет. И это многое объясняет.

Катя сидит на топчане, свернувшись клубочком и положив подбородок на коленки, одетая во все, что у нее есть, кроме пальто. И рассматривает цветные лоскутки на одеяле, водит по ним ноготком. Есть с цветками, есть с горошком, есть и просто красненькие. Красиво.

- Просто это... эта ночь – она нереальная. Ее не было.

- Как скажешь. Не было так не было. – Малиновский отвечает ровным, спокойным голосом, как будто говорит – а снег все еще идет.

А снег и правда валит, еще сильнее, и кружится кольцами. Ветер стонет за окошком, и уже холодно стало. Катя зябко поводит плечами, ее жакет не такой уж теплый. Малиновский спокойно отошел к окну, смотрит, отвернувшись. Он не обнимает ее больше, выпустил и отошел. И плевать ему, что она тут же замерзла.

И замерзнет еще сильнее, если будет продолжать сидеть на этом топчане и жалеть себя. Хотя себя ей не так уж и жалко, особенно когда прислушивается к ощущениям. В размятом теле ноет каждая жилочка, ноет слишком сладко, чтобы можно было думать о чем-то еще, и хочется уткнуться лицом в колени и хихикать, очень глупо. Как можно глупее. Но нельзя показывать – ничего. Ничего – не было! Ой, сколько же всего не было до самого утра…  Ой, и уже очень есть хочется… пирог был вчера, сладкий, с яблоками и вареньем, а теперь еды больше нет. Поискать в этой кухне? Или в кладовой, там в сенцах дверь, скорее всего в кладовку. Да, точно, они же прошли через эту кладовку, дверь была неприметная, спрятанная за поленницей из чурбаков на заднем дворе. Малиновский какое-то время ходил вокруг дома, бродил в быстро растущих сугробах, а потом крикнул, чтобы она шла за ним, а она так замерзла и устала, что пошла на голос, в сгущающихся сумерках. Можно было и в машине сидеть, но она была такая голодная, и телефон у нее, как всегда, не включался. Кладовая – там были полки, точно. Может быть, в этой кладовке еще есть варенье, или какие-нибудь банки с соленьями…
Но сначала дров подкинуть. А дрова - кончились…  так, без паники. Во дворе трава, на траве дрова. То есть там снег, но и дрова… да-да, точно. Она подскакивает, как пружинка, и в два прыжка влетает в свои ботинки. Короткие, снегу набьется… о, валенки тут, у двери! Другое дело. Огромные, зато до колен.

Мысли, что скоро вернутся хозяева дома, который они так нагло оккупировали, очень страшные. И одновременно чудесные – они вернутся, когда можно будет ехать по дороге!  И у них можно будет попросить телефон, папа уже, наверное, всю милицию на ноги поднял. И МЧС тоже. Зловредный Роман Дмитрич остатки аккумулятора прозвонил Жданову. Отчитывался. Да еще так нагло, между прочим, заявил – Андрей, родителям Пушкаревой позвони, что их дочь в надежных руках и вне опасности, и ее поломанный телефон тоже. Вот каким надо быть остолопом, чтобы ходить с разряженным телефоном? А, да, кто ж мог знать, что электроэнергия не под каждым кустом бывает. Хотя, если уж совсем честно, без папиных звонков у Кати намного больше шансов… сохранить остатки рассудка. Все к лучшему в этом лучшем из миров, а она сейчас пойдет дышать свежим воздухом! Когда еще доведется подышать таким свежим и снежным.

- Ты решила прогуляться? Свежим воздухом подышать, или стесняешься идти в туалет? Проще в сугроб?

- Нет, и нет, и тоже нет! – деловито отвечает Катя, вежливо отвечает на каждый заданный вопрос отдельно. - Я вчера видела во дворе топор, под навесом.

- Это угроза?! Я быстро бегаю! Ты думаешь, сможешь догнать меня, да еще с топором?

- Нет, я иду колоть дрова.

- Не может быть. Ты умеешь?

- Я да. Меня папа учил.

- Вот повезло мне. Ну вперед! А можно посмотреть? На женщину с топором?

Но топор он успевает взять первым. И позорится по полной -  чурбак под неуверенным ударом сначала падает на бок, левый, потом на другой бок, противоположный. Чурбак круглый, а это значит…

- Да, КПД не очень.  Зато ты хоть согреешься. А мне можно будет тоже помахать топориком, хотя бы? Дров-то уже сегодня не будет. – Катя очень довольная, наконец-то развлечение. Цирк во дворе, и клоуны стараются.  Да еще вид делают, что не слышат справедливую критику.

- Да, Рома. Грубая крестьянская жизнь, она, видишь, не всем подходит. – Подумав еще немножко, вежливо философствует Катя, не сводя глаз с машущего клоуна. – Это ведь не по постелям валяться.

- Ты меня смущаешь, вот топор и … соскальзывает! Насчет постелей – ты можешь думать о чем-нибудь другом, а? Хоть иногда.

Уел. Катя думает, как ответить, а щеки ей очень хочется потереть - снежком. А лучше сделать вид, что не обратила внимания! Ладно, она подберет жалкие четыре поленца, пока печка совсем не погасла. Но работник топора жутко пугается.

- Куда лезешь! Отойди! Дурочка…

- Да я только помочь хотела. Дрова собрать!

- Из меня такой лесоруб, или как называется… дроворуб?

- Дубина!  - Язвительно радуется Катя.

- Вот видишь. А ты лезешь под топор. На вот лучше –

И он достает из кармана и протягивает ей яблоко, большое, с красненьким бочком. Где взял?

- А там еще картошка есть. Ты умеешь жарить картошку? Или варить хотя бы?

Катя сглатывает слюнку. И правда, пирог был не такой уж большой. Она нюхает яблоко, оно пахнет летом. Морозец совсем небольшой, но яблоко кажется теплым, оно кисло-сладкое. Она вгрызается в красный бочок, открывает зажмуренные от удовольствия глаза и видит взгляд. И довольную улыбку. И… он смотрит на яблоко? Она жадина…

- Хочешь? – Неуверенно спрашивает она неумелого дровосека, поднимая яблоко в руке…

- Да. - Он подходит и смотрит на нее, без улыбки. Это он… про яблоко…   и она протягивает надкушенное яблоко, поворачивая в руке, целым бочком к нему. Роман мягко охватывает ее тонкое запястье, глядя ей в очки, и поворачивает ее кисть с зажатым яблочком к себе, местом укуса. И отхватывает добрую четверть… жадина. И заглатывает, продолжая глядеть через стекла ее очков. А она… ничего особенного не чувствует, неправда. Неправда!

Он отпускает ее запястье, и уходит дорубать несчастный чурбак. И постепенно входит во вкус, похоже. Второй чурбак раскалывается всего с пятой попытки.

- Рома! – От ее вопля дровосек чуть не роняет топор с надетым чурбаком себе на ногу.

- Рома, дверь… она была открыта!!! А вчера закрыта!

- Я открыл ключом. В этой… прихожей, на гвоздике. Запасные ключи, видимо, я ночью увидел и открыл. У тебя горло не саднит так орать?

Катя облегченно вздыхает. Она резко, вдруг – сообразила, что рубить дрова они вышли через дверь, которая вчера была заперта. Значит, кто-то приходил ночью – в ужасе поняла Катя - открыл дверь, а потом – убежал! Их увидел… А оказалось, всего лишь…  этот курильщик, специалист по чужим замкам. Но до чего же Малиновский с топором уморителен!  И чего так ухмыляться в ее сторону? Да, валенки до пояса. Но зато ноги в тепле, а не в сугробе, как у некоторых. Хорошо, хоть догадался лопату захватить из кладовки, и снег чуть раскидать, лентяй. Акционер.

- Катя, к любому замочку ключик есть, где-нибудь. Такая большая девочка, и не знала?
Воображала. Чистоплюй. Белоручка. Пошляк!

*

Все те же лица и метель… Катя обмела валенки веничком, который нашла за дверью. Пахнет снегом и водой, и погасшей печкой. Белоручка Малиновский под чутким Катиным руководством, которое она осуществляет, уютно устроившись на почти уже родном топчанчике, все пытается ее разжечь, эту погасшую печку. В виде штрафа. Это из-за него в печке последние угольки погасли. А дрова сыроваты, и опять у него ничего не получается. Катя удобненько сидит, обняв коленки в широкой шерстяной юбке, и злорадствует, и заодно греется, насмехаясь над истопником. Вот что ты умеешь в этой жизни? Ну кроме, конечно… Истопник наконец соображает, что, если не загораются поленья, нужно сначала поджечь что-нибудь другое.  И останавливает спокойный взор на листочках инструкции, которые так и валяются на скатерти, со вчерашнего вечера. Чуть примятые, Катя помяла, когда пыталась их дрожащими руками ему по морде размазать. Не смогла, конечно, писатель увернулся. Эта порода – те еще типы, скользкие.

- Катя, дай эти листки. Или они тебе дороги как память?

- Да, дороги. Буду перечитывать.

- Дай, пожалуйста. Нету другой растопки. Я тебе еще потом напишу.

Катя раздувает ноздри, и злобно смотрит. Но на ее взгляд не обращают внимания, ни малейшего. Тогда она выдыхает, спрыгивает с топчана, берет со стола и молча комкает в ладонях последний экземпляр инструкции, в мягкий шарик. И дрова и правда разгораются, и скоро становится жарко.

И голод уже не шуточный. Одно яблочко на двоих только раззадорило аппетит, но понятно, что здесь некоторые не прочь съесть ее, как следующее яблоко. Картошка!

-  Рома, где картошка?!

- Что ж ты кричишь так. Я в кладовке видел, сейчас принесу.

Катя мигом натопила снегу в ведерке, помыла картошку и кинула в первую попавшуюся кастрюльку, варить. Полчаса – и еда будет. А пока можно похрустеть огурцом из банки. А там… в кладовке… Катя проглотила огурец. – А яблок больше нету?

- Только банки с огурцами. И, кажется, еще варенье. Принести?

- Да!! Ой, вот варенье нам точно не простят. Ой, я боюсь… что будет, когда хозяева приедут, Рома… может, убежим? Дождемся, когда картошка сварится, и убежим.

- Отличная идея. – Серьезно поддерживает ее Роман, ставя на стол банку с вареньем. - Сколько ж варенья можно купить на выручку от продажи БМВ. Катя, тебе нельзя голодать, ты основы забываешь.

Кажется… точно, малиновое. С ягодками, тверденькое и летом пахнет.  Катя подумала, что со вчерашнего вечера, а скорее всего, в результате его, она забыла не только основы экономики. И покраснела, в очередной раз.

- Хватит, не подбрасывай больше! Жарко.

На плите кипит картошка в кастрюльке. В мундире, это тоже разновидность мести – не чистить картошку.

- Жарко – раздевайся.

- Ну и разденусь. Подумаешь, напугал.

Очень жарко, особенно когда он смотрит. И белые вихри в окне. Белые-белые.

- Это ты меня пугаешь. Все больше и больше, Катя. Так с ума сведешь, и не заметишь.

- При чем тут я. Не вали с больной головы на мою здоровую! Это же тебе задурить девушке голову – раз плюнуть.

- Ты такая забавная, когда пытаешься кокетничать. Попробуй еще?

- Ты много о себе воображаешь. Да и зачем мне кокетничать с тобой – теперь? – Очень смело говорит Катя, изо всех сил задрав подбородок. И чувствует под смеющимся взглядом, что опять жутко краснеет, когда режет эту правду-матку, да что же это… она что, так и будет теперь ходить с красными щеками? Сама в клоуна превратилась, вот смеялась над Малиновским и досмеялась… Но она берет себя в руки и мужественно продолжает, чуть дрожащим голосом. – Ни одной книги, ну как люди могут так жить! Даже журналов нет. Или у них наверху библиотека… а наверно, да. 

При мысли о библиотеке Катя вздыхает… ее мысли наконец-то меняют направление. Книги.

- Но вторжения в библиотеку мне точно не простят. Вот и выходит, что тут нечем больше заняться, кроме беседы.

- Я мог бы предложить идею. Но это невозможно. Да, необходимо, чтобы человек хотя бы нравился.

Катя быстро соглашается, с красной, но очень серьезной физиономией. Не спорить же с этим утверждением! Он еще хитрее, чем она думала! Выбранная ею тактика – что ни слово, лишь бы поперек – разбита единственной провокационной фразочкой, и в результате ей хочется убежать на улицу и охладить щеки снежком. Или подойти к Малиновскому и охладить свои щеки о его белый свитер. Очень плохая твоя вторая идея, Катерина! – Одергивает она себя. Картошкой пахнет! Катя подскакивает и прыгает к печке, тыкает в картофелину ножиком. Скоро-скоро! Вот поесть, и все глупые мысли из головы долой. Сами улетят.  И глупые желания тоже!

- Мяу! – Хозяин пришел, и, похоже, жрать требует. Умница какой, топчется у мисочки на полу – твоя, да? Где ты был, маленький? Лапки мокрые, нос холодный. Где твоя еда, говоришь? Еда нашлась быстро, на нижней полочке буфета. Только у котов еда в этом доме, даже печенюшек нету. Катя быстро дернула колечко, в баночке оказалось коричневое и пахучее. - Индейка с овощами? Котофей, у тебя деликатесы, однако! Кушай, котик, кушай, маленький. – Воркует Катя, присев рядом с радостным котом. У того дрожит острый хвостик, с явным удовольствием котик трескает свой пахучий корм.  - Нагулялся малыш, вот как мы проголодались…

- Катя, у тебя, кроме этого кота, голодных нету? – Прямо ревность в голосе. Да, Катя и сама сейчас скатерть съест. Она взлетает, шустро хватает тряпочку, сливает картошку в подготовленное ведерко со снегом.

- К столу извольте! Кушать подано. Как в лучшем ресторане - картофель в мундире! – Катя приглашает - просто так. Клиент-то давно уже за столом и ждет, облизываясь. Что, господин Малиновский, голод не тетка? И даже не официантка?

Вкусно. Да еще следующий аншлаг! Эта физиономия напротив, голодная, озадаченная, и шкурку с горячей картошки так, оказывается, неимоверно трудно чистить! А кушать-то хочется, а официантка здесь одна и наглая! Не обслужила!

Катя и сама слегка обжигается. И пальцы обожгла. Вкусная картошка, явно своя, с огорода. Рассыпается в руках, беленькая, а с огурчиком – язык проглотишь. 
Эх, съела бы еще одну картоху, да некуда. А раз так…

- Кто последний, тот и убирает! – Катя выскочила из-за стола, и бухнулась на топчан, поиграть с котенком. Они сытые, и будут играть.

Котофея не надо упрашивать – он еще быстрее бухается на спинку и тянет лапы кверху, такой забавный! После сытного обеда полагается отдых! Что, не ожидали, Роман Дмитрич?

Катя морщится от острых коготков разыгравшегося котенка, а сама смотрит, ухмыляясь, как Роман Дмитрич молча думает. Озадачился, видимо, смыслом слов – убрать со стола. Что надо сделать с остатками картошки, шкурками на крышке кастрюльки и открытой баночкой с вареньем? Катя три раза слазила в нее ложкой, на десерт, и отвалилась от стола. Классно.  И кино – фантастика.  Инопланетянин знакомится с земными обычаями. Но к сожалению, мини-серия слишком быстро заканчивается. Потому что пришелец с Марса оглядывается, хватает кухонное полотенце с гвоздика, и жестом фокусника накрывает стол – вуаля. Прибрался. И идет на улицу, прихватив свою зажигалку с печки. Курить пошел, фу, гадость.

Он уходит, и ей сразу становится не по себе. Кот, иди поближе. Тревожно, без причины. И чего она испугалась, спрашивается? Ведь он не сможет сейчас никуда уехать, кругом сугробы, а дорога засыпана. Ни единого звука в округе, тишина и одна метель поет... Катя мотает головой, изгоняя глупую тревогу. Она что, уже жить не может без его присутствия? Вот уж нет! Все в порядке. Она в тепле и сытая, и странно довольная жизнью, несмотря на странные жизненные обстоятельства. Она берет себя в руки и пытается думать. Думать – серьезный процесс, и он обязан кардинально отличаться от другого, который называется – мечтать. Что же она натворила, что наделала? Как смогла отчебучить такое, и с кем… и почему?

Хватит грызть себя, время на это еще будет – вся оставшаяся жизнь. Ну что случилось… это же просто физиология. Нелепая случайность. Ее неопытность и глупость, нервы… стресс. Вся эта ситуация, ведь не она в ней виновата! Нет, на него она не может злиться. И хотела бы, да…
Вся эта… метель. Метель и белые вихри ее замученной нервами физиологии. Белые… спектральный диапазон белого. Как они взрываются, эти белые снежинки, превращаясь в горячие сверкающие искры, огни радужных цветов, под зажмуренными веками… Она теперь знает, каким может стать белый цвет белого снега. Лучше бы не знать никогда, стать снова той прежней Катей, замученной и упавшей духом, но зато… без этого знания? Лучше? Не знающей истинного цвета снега, обиженной, легкой и чистой. Без тумана в голове и этого странного чувства – в теле. Странного, нежного, жадного.
Голая физиология, под которую я так ловко подвела идеологическую базу, когда мне захотелось… я знаю, чего мне захотелось. Просто еще не поняла, почему именно так.
Но как же быстро и хитро я себя убедила - как истинный демагог. Я молодец. Я все правильно сделала.

*
- Катя, а как заварить чаю? В кружке – получится?

Катя благосклонно выдает инструкции. Ее очередь, и чаю она тоже очень хочет.

- Много не насыпай, а то чифир получится.

- А ты откуда знаешь?

- Папа рассказывал. Он называет крепкий вчерашний чай чифиром. Невкусно, горечь остается, сколько сахару не клади. Рома, что ты делаешь! Заварник нужно было кипятком сполоснуть!

- Ты поздно сказала. Берешься инструктировать, так не отвлекайся от процесса. И сними с себя этого кота, он тебя исцарапал уже всю.

- Пусть царапает, тебе-то что. А инструктировать, видимо, не всем дано, ах, как мне стыдно… тут есть профессионалы, а я ведь дилетант, Роман Дмитрич! Ромочка…   - Катя удрученно вздыхает и хихикает в коленки, потому что ученик повара чуть не роняет на себя заварной чайничек.

- Мне еще учится и учится у старших товарищей. – Голоском скромной школьницы добавляет Катя, довольная неожиданным эффектом. – И я намерена начать развиваться в этом направлении, поскольку оценила его перспективы. 

Малиновский вскидывает на нее глаза от чайника с кипятком. Чуть не обварился второй раз подряд, дубина.

- Ты очень многообещающий дилетант. Сколько мне ждать?

- Чего?!

- Чай сколько минут заваривается, я спросил.

Ну хитрюга. Подловил… Как она только повелась, балда. Остается только делать непонимающий вид, отвернув физиономию от довольной ухмылки к котику-спасителю.  Ах, да, черный чай – это ведь у тебя черный? Будет готов через пять минут. Пять минут обождите, и можете подавать на стол.

- Я тоже буду, с вареньем! И достаньте чашки, будьте так любезны.

Чай заварился крепкий и душистый. За окном – все так же мело, и книжек не было. Даже газет не было.

- Рома, что с нами будет, когда хозяева приедут? Может, все-таки стоит убежать пораньше? – Жалобно спросила Катя, заедая душистыми ягодками из варенья свое волнение, пока оно не перешло в панику. Роман был странно спокоен. Ему что, не впервой вот так?

- Ну что будет – экономический процесс будет. Финансы решают многое, да, Катя? Не бойся. Главное, вызвать их доверие в первую минуту общения, а дальше проще будет. Сразу бить не кинутся, пару-то вопросов задают всегда перед тем, как бить.

- Каких пару вопросов? Какие вопросы обычно задают перед тем, как начать бить? – Со страхом в голосе спрашивает Катя, косясь на окошко с метелью.  У нее есть еще время подумать над правильными ответами!

- В нашем случае это будет зависеть от того, в какой ситуации они нас тут застанут. Катя, что ты нервная такая? Я имел в виду, чтобы ты скромно себя вела, и причесалась хотя бы. Не кидалась на меня, хотя бы на людях. И вообще, я хотел тебе сказать. Ты про рукоприкладство забудь, это к хорошему не приводит. Насилие – не метод выяснения отношений. И лучше бы ты мне поверила на слово.

Она надулась. Ни к чему хорошему ее вчерашнее рукоприкладство не привело, это, конечно, так. Да что обиднее всего, и вмазать-то не сумела хорошенько! Подумаешь, листочками.

- Кто последний, тот и убирает. – И, обманув ее доверие, довольный после чая Роман Дмитрич прыжком из-за стола растягивается на ее топчанчике, с ее котенком!

И еще нагло наблюдает, как она наводит порядок на кухне.
Но порядок должен быть, причем идеальный, это значительно снизит степень риска быть побитыми – надеется Катя. А что такое идеальный порядок, Катя с детства знает, ее папа учил.

- Молодец. За пятнадцать минут справилась. Я думал, ты только фальшивые отчеты умеешь.

- Кто бы возникал! – Неожиданно для себя вспыхивает Катя. – Ты что умеешь? Пасквили марать?

. А насчет пасквилей я тебе уже извинения принес, и все подробно объяснил. Сколько можно талдычить одно и то же. Хотя, если ты недопоняла, могу повторить, мне не трудно.

Нахальные слова и осторожная улыбка в ее сторону, да еще… контраст непонятный, наглости и странной надежды в этом взгляде. Катя чуть не роняет веник, озадаченная контрастом. А через мгновение все-таки роняет, при мысли о повторных объяснениях, которые она и вправду… недопоняла. Да и не объясняли ей ничего, вот зачем так нагло врать! И слов таких, простите-извините… тоже не было… а те слова, что были, лучше не надо вспоминать. Это все неправда. Не такая она дурочка, чтобы не понимать простых вещей, и опыта ее крошечного ей вполне хватило, чтоб сообразить. Мужчины говорят иные слова в горизонтали, а в вертикальном положении тут же забывают. Хотя и эта геометрия оказалась немного сложнее… Катя пугается вдруг до одури, пугается себя и своих странных мыслей…
Но тут же берет себя и веник в руки и успокаивает -  у нее же выдержка – железная! Ее папа не всегда раскалывает! Еще немножко подмести – и порядок.  И разговаривай, Катя, а то еще подумают некоторые, что тебя, такую неопытную, можно элементарно смущать и издеваться. Для развлечения.

– Ах, да, ты же еще кое-что сумел. И откуда ты столько знаешь?

Предательское маленькое животное, поглядите-ка на него -  прыгает по Малиновскому и топчану с диким восторгом. С ней так не играл! И оба только ухом ведут в ее сторону, так небрежненько. Вот и прикармливай этих котов.

- Оказывается, ты еще знаешь, как найти вход в чужой дом, когда хозяев нету.

По-прежнему никакой реакции.
И ничего она не боится. Вот подойдет и сядет на мягкий топчан, что ей, теперь жить на табуретке? И пусть только попробует свои руки протянуть. Пусть только посмеет, у нее ногти.

Но Роман охотно пододвигается, освобождая ей место и поглаживая свернувшегося у него на груди уставшего котенка. И размеренно выдвигает свою версию, строя конструктивный диалог.

-Я был командирован с тобой как водитель и для охраны контракта, ну и тебя немного. А потом был форс-мажор, и я действовал по обстановке. Ты ночевала под крышей, в тепле и с вареньем. Какие ко мне претензии?

-Ты – водителем и охранником? Думаешь, я не знаю, зачем со мной тебя отправили, а не Федю.

-Ну и зачем же?

-Очаровывать супругу Мезенцева. Вот зачем.

-Какой смысл подслушивать, когда выводы делаешь не те? Мы просто шутили, мы часто шутим. Сбор данных в профессии разведчика еще не все, Катенька.

Она не успела отскочить, пойманная за руку, и разозлилась еще больше. Он осторожно отцепил кошачьи коготки от свитера, и сел с ней рядом. И держал ее руку не так уж и крепко, как будто давал понять – хочешь, уходи на табуретку.  И она не могла уйти, наверное, из чувства противоречия.

-Вы шутите очень мило, я уже знаю. Притом ты ведь действительно ее очаровывал, весь наизнанку вывернулся. Противно было смотреть.

-Ревность, милая? Не рано? Ах, мы еще так мало знаем друг друга!

Он говорил, уже притянув ее поближе, и усадив на одно колено. Руки обнимали, а что было в глазах, она понять не могла, или просто боялась.

-Тебе идет кривляться. Твой стиль.

Он не отреагировал и продолжил издеваться.

- Я же подозревал, что ты все время подслушиваешь. Эта твоя невинная мордашка, когда ты, задрав нос, выплывала из своей клетушки на призывы Палыча. Но ты ни разу не раскололась, крепкий орешек. Крепенький такой орешек…

- Я не подслушивала! Ну не всегда, я просто слышала… и убери свои руки!

- Убрал. А простота, Катенька, хуже воровства. Я подозревал, что ты и в пакет тот лазила, и оказался прав. И чего ты добилась своей скрытностью? Я не понимаю, как может серьезная девушка воображать себя… нашлась тоже Мата Хари. Шпионка очкастая.

- А я не понимаю, как может… - Она зажмурилась, но гордо заставила себя назвать вещи их страшными именами, и выпалила, краснея как мак.  - Как можно в постель ложится, ничего, ну ничегошеньки о человеке не зная!

- Согласен, ты ничего обо мне не знаешь. А я о тебе – очень даже знаю. Ты даже не представляешь, сколько…

Нет, она слишком наивна, слишком…  она уверена была, что сможет напасть неожиданно. И если не убить, то поцарапать. До крови! Он все врал, опять врал, он следил за ней! И блокировал раньше, чем она выпустила когти! Оставалось только шипеть и мечтать… и слушать! Размеренное повествование, наглое, циничное, подлое…!

- Андрей очень много о тебе говорит. Действительно много. Я столько знаю о тебе. Катя, вот так тайное и становится явным!

Она уже билась у него в руках, изо всех сил, и клокотала как чайник! Нет, как самовар! А он будто и не замечает! Лекцию ей читает!

- Тайное – это не то, что ты вообразила. Никто твои параметры не описывал, дураков нет такую информацию народовать. Тайное – это твои мысли, явно не самые приличные. Боюсь даже предполагать, о чем ты сейчас подумала. Скромные девушки, они такое в голове держат, любая куртизанка покраснела бы… а если еще и девушка умная, вроде тебя…  извини, приходится… если отпущу, ты ж себе синяков об меня наставишь, как я тебя шефу предъявлю побитую… а ведь Андрюха про тебя талдычит целыми днями, как зацикленный, про твой ум и красотищу внутреннюю, в смысле душевные качества. Я понимаю, что ты мне не веришь. Но это так. Да про то, какая ты дома мягкая и заботливая, с родителями, да как папа твой за тебя трясется. Нет, не выпущу, нашла дурака. Утихни. – Последнее слово просто верх наглости, но звучит как команда. А Катя, она же привыкла подчиняться прямым командам, потому что папа… Катя, не успев подумать, послушно затихает. А она уже лежит, оказывается. Придавленная, смирненькая, почти скромная, лежит, вытянув ножки и… и слушает дальше… почему он шепчет, тут ведь никого, кроме них и кота, нету… почему он шепчет так...!

- Катя, я о тебе знаю слишком много. И эта ночь ничего не добавила, кроме маленьких деталей. Но ничего неожиданного. Внутренняя красота – она действительно в тебе есть. Мне так понравилось. В тебе такая внутренняя красота, Катя, с ума можно сойти.

Катя уже было совсем затихла, но при последних словах, таких невинных, таких ехидных… лицемер! – рванула в бой с новыми силами. Молча, ни говорить, ни шипеть она больше не могла. Да и думать не могла – тоже.

В следующий момент Катя удивленно пискнула, поняв, что оба ее запястья мягко зафиксированы в одной руке, и эта рука находится над ее головой, а ноги ее придавлены коленом, и пинаться нечем. В итоге попытки реванша у нее блокированы руки и ноги, а у меланхолически настроенного противника свободна как минимум рука. И ей же при этом продолжают читать лекцию - о недопустимости насилия! Она как раз возмущалась этим нечестным фактом, когда ей мягко закрыли рот, и она отвлеклась. И почему и с какого момента ее блузка оказалась распахнутой, она, увы, опять не поняла… но, когда нежные губы и язык переместились с ее губ на шею, а потом на грудь, и взялись за ее соски вплотную и по очереди, с садистски выверенным интервалом, ей только и осталось, что зажмуриться. И стиснуть зубы, чтобы не стонать уж слишком бесстыдно, хотя бы первую минутку…

Конфликт через некоторое время был исчерпан, бой окончен - общей победой, или общей капитуляцией, или тем и другим. Трудно оценить, когда все так запутано, где чьи руки… ноги... остальное…  да и подсматривать за людьми в некоторые моменты - просто неприлично.
Единственное, что можно утверждать обоснованно – бой закончился практически одномоментно, для обоих участников. 

*

Когда она наконец прекратится, эта метель… а она ведь прекратится. И придется заплатить за все это безумие. Пусть метет, пусть засыплет этот домик, этот двор… ага, и питаться тут одной картошкой? Катя вздыхает… похоже, она согласна питаться картошкой, а деревянный домик во дворе вполне милый. Хотя бы пару дней… и ведь есть еще варенье. Еще одну ложечку…

Почему ей так нравится быть маленькой рядом с ним. Говорить глупости и смеяться, и забыть обо всем… о многом забыть. Она себя уговорила, что этот мужчина – ей не знаком, он случайный встреченный в метели, и исчезнет со снегом. Уговорила себя, чтобы не свихнуться от мыслей, что будет завтра. Они встретились случайно, она и этот незнакомец, что любит и смеется одинаково легко. Любит как дышит. А кто же стыдится дыханья? Ведь дышать нужно всем.

Они не увидятся больше, никогда, и можно не стесняться, можно смеяться и задавать вопросы, можно спросить такое, о чем никогда бы не решилась спросить – никого их тех, кто ей знаком и близок. Ну несерьезно же, Катя, ты взрослая женщина - твердит она себе, опять всматриваясь в метель за окном. В метель и в фигуру в светлом свитере. Опять курит, он все время уходит курить и подолгу стоит на улице, и смотрит куда-то в небо. Она выгнала его, чтобы «почистить зубы». Он нахально посмотрел, сказал жуткую пошлость и послушно вышел, и уже десять минут стоит там один и смотрит в это белое небо с вихрями и кругами метели. А она смотрит в окно, как он смотрит в небо. Просто ей больше нечем заняться! Котенок спит у печки. В кухоньке тепло, свет мягкий и рассеянный. И в ней – одна мягкость и странное, странное – она дома. Вот этот мягкий свет и отблески пламени, и белые вихри за прозрачными стеклами. И пора уже приходить в себя и начинать обдумывать. Да, страшно. Еще чуточку, метель, прошу тебя… Ей кажется, что ее жизнь разделилась на половинки – то, что было до метели, и сейчас.

Она влезает в свое пальто и уже привычные валенки, хватает с вешалки куртку Романа – ей хочется выйти погулять.

- Спасибо. Да тепло на удивление. И по прогнозу еще на сутки метель. Вот не повезло тебе!

Но она отвечает не на слова, а на вопрос, который кричат глаза.

- Я взрослая женщина и все знаю. И отвечаю за свои поступки сама, понятно? Сама!

- До чего же взрослая ты женщина. – Восхищенно ест ее глазами Роман, все-таки влезая в свою куртку. Она предпочитает уйти от темы.

- Скажи, я очень некрасивая?

- Ты хуже, чем некрасивая. Ты не соображаешь, насколько ты хороша. Ходячий курьез ты, вот ты что. Да еще такое умное недоразумение. И взрослое. Что, зубы почистила?

Она не успевает ответить.

*

Опять он ее целует, только теперь уже в тепле у окошка, а не в снегу. Бережно, потихоньку обцеловывает ее зажмуренную физиономию, предварительно стащив очки и растрепав. Опять она на его коленях, она уже привыкла у него на руках, прописалась. Одно-единственное оправдание - тут больше нечем заняться!

- Ты меня потрясла до глубины души - ты везде носишь с собой зубную щетку?

- Конечно. Брекеты нельзя чистить жевательной резинкой.

- Опять варенье лопала? Все время сладкая.

- И что, тебе не противны мои железные зубья?

- Честно?

- Если не боишься!

- Мне все равно.

Она в восторге от ответа, и от других ответов тоже.
Ему все равно, он, так же, как и она, случайно встретил женщину в метели. Зато нет лишних разговоров и ненужных вопросов, по причине полного отсутствия интереса. И ненужных тем тоже нет. О методах вышибания клиньев другими клиньями…  ну или о том, что… дорогая, а ведь я у тебя не первый… и приходится сжато излагать подробности процесса, но с обязательным сравнением в пользу интересующегося.

Влюбилась, обманули, использовали, еще раз влюбилась, с тем же результатом. Что здесь нового и интересного? Тем более, что все это осталось в прошлом, до метели. Это было давным-давно.

- Катя, позволишь очень личный вопрос?

- Конечно. Который день не вылазить из постели, можно бы уже и познакомиться! Моя фамилия Пушкарева, отчество Валерьевна! Двадцать четыре года, люблю классическую музыку, горький шоколад и гулять в лесу.

- Так вопрос можно или нет?

- Надеюсь, не о том, кто же первым растрепал мою девичью красу?

- Точно не я. Я б тебя запомнил.

Нахал. Зато вопрос так и не задан. Отлично, на вопросы она отвечать не хочет.

0

10

Почему ей так нравится на него нападать? Никогда она не была драчуньей. Всегда выдержанная и серьезная, само олицетворение порядочной девушки. Лучшая ученица, пятерка по поведению. А сегодня с самого утра она только и ждет повода, только и ловит – слово, взгляд – издеваешься? Сейчас получишь! Выбрать момент и налететь, замахнуться не в шутку… и радостно замереть в сильных руках, которые сжимают так нежно. Он прекрасно понимает, чего она добивается, но ей не стыдно. Она делает невинную физиономию и продолжает. Он посмел назвать ее одежду и прическу метаниями интерсексуалки, а ее поведение с мужчинами стилем перевозбужденной девственницы, старательно отводящей взгляд от ширинки собеседника, чтобы окружающие не подумали, что ей интересно, что там. Он поплатится за это, и немедленно.

- Сколько я буду тебе повторять, Катя? Насилие – не метод. С детьми и животными – только терпение, только ласка.

- Я не ребенок!

- А я разве это говорил?

Но она больше не придирается к словам, ей вдруг становится очень грустно. Ведь завтра все вернется. Все проблемы, они ведь никуда не делись.

- В понедельник мне придется отвечать за содеянное.  – С трагическим пафосом изрекает она. –Тебе-то хорошо, ты ни при чем. А у меня будет кроссворд, по горизонтали глупая Катя, по вертикали ее умные руководители.

Она просто хотела пошутить. Папа любит грубый простонародный юмор. Иногда такая грубоватая насмешка над собой помогает. А ей нужно, нужно сделать это…
Сбить волну накатившей грусти о том, что кончается их метель. Единственная в ее жизни сумасшедшая метель, от которой поют колокольчики в ее теле, и больше не страшно жить дальше, встретить завтрашний день, послезавтрашний… да, это случилось с ней раз в ее жизни. Такое не может повториться, но она не жалеет, ни о чем.  И уже нужно задуматься, как сохранить хоть капельку достоинства. Как не вздрагивать теперь при встречах, не тосковать и не грезить о том, что никогда, никогда не повторится.

Она прикрыла глаза, и не заметила, как сузились глаза, не отрывающиеся от нее уже столько времени. Не увидела, как напряглись руки, и застыл взгляд.

- Хочешь начать решать свой кроссворд прямо сейчас? По горизонтали первым номером, вопрос.

У него белые пятна на скулах и взгляд, как будто зубы заболели, все сразу.

- Серьезная женщина, которая идет на связь с почти женатым мужчиной, своим начальником. Потому что она, видите ли, в него влюбилась. Как называется? Или ты не думаешь о таких вещах принципиально?

Она втягивает воздух, вдруг ставший болезненно колючим, и хочет крикнуть, прошептать, сказать – я только один, единственный раз в своей жизни посмела, решилась надеяться, немножко, капельку того, что считала счастьем, один раз…
Но она говорит совсем другое.

- Почему же, думаю иногда. А как называется мужчина, который женщину… ну, который тащит в постель за деньги? Или карьеру, или чтобы она не отобрала у него фирму? Или, как вариант, подкладывает ее в постель другу, из аналогичных соображений?

- И как же называется? Я не все словари учил наизусть. Просвети?

- А я не в словаре читала. Это же классика, Рома! Эти мужчины, знаешь, их называют альфонсы! Ну это как проститутки, только…

Все бесполезно, он непрошибаем. И опять смешинки в глазах, но уже нет того странного больного выражения, что минуту назад. И, видимо, что бы она ни сказала и ни сделала, он будет вот так же мягко улыбаться. Как над ребенком посмеивается, да что же это!

- Катя, скажи мне, чем ты сейчас занимаешься?

- Составляю с тобой кроссворд и общаюсь на темы классики, раз больше делать нечего. А что?

- Ты банально провоцируешь, милая моя.

- Я не твоя милая.

- Немножко побыла моя, не отвертишься. Недостаточно для выводов… но все в наших руках.

Она опять не успевает ничего предпринять. Только что он был далеко, у окна, и стоял отвернувшись. В руках… в руках так хорошо, слишком хорошо… последний раз! – Строго говорит себе Катя. В самый распоследний, и потом, завтра – она скажет - ничего не было… вот так нагло и заявит – ничего! Она уже прерывисто вздыхает, расслабляясь в этих ласковых руках, зажмурившись крепко-крепко, забывая обо всем в тепле тихих поцелуев…  И вздрагивает, как от пощечины, при его словах.

- Скажи мне одну вещь. Ты чувствуешь себя грязной, испорченной, да? Ты просто попала в ситуацию, когда…  и постараешься все забыть. Всю эту мерзость, да, Катя? отвечай, если ты честный человек. Мерзко, да?

Она честный человек. Она честная, это последнее, что у нее осталось! И единственное, чего у нее отнять не смогут.
И поэтому она отвечает. Очень-очень тихо, уткнувшись в свитер на его плече.

- Возможно, именно так я и должна себя чувствовать. Как ты сказал – грязной и испорченной. И еще трусливой, и подлой, и лицемерной… и как папа говорит про таких, как я…  слаба на передок, девушка!
Но когда ты меня целуешь, я об этом забываю.  И что испорченная, и что теперь не имею никакого права осуждать ни тебя, ни…

- Ни Андрея. – Спокойно договаривает Малиновский, и спокойно ее обнимает. - Ты ведь об этом подумала сейчас, да? - Тихо, ненавязчиво.  И обнимает тоже – слишком тихо. Вот сейчас отпустит, совсем… Тогда она высвобождается из его рук, и сама расстегивает свою блузку, слегка дрожащими пальцами, не глядя на него. А затем заставляет себя поднять глаза… он смотрит, не сводя глаз, не двигаясь… просто сидит рядом и смотрит. Тогда она стискивает зубы, и мучительно краснея, с навернувшимися слезами, оттого, что не позволяет себе отвести глаза от его лица, заводит руки себе за спину, расстегивает и сбрасывает бюстгальтер и ложится перед ним. И закрывает глаза только вместе со стоном, и не раньше, чем его губы захватывают в плен всего лишь ее сжатые губы, и непонятно, каким образом, сразу всю ее, целиком.

Она забыла, что такое стесняться. Забыла, что нужно стискивать зубы. Она все забыла…

*

- Не будь дурочкой. Не казни себя. Никто не узнает, если ты сама себя не выдашь. Если ты хочешь… я уже все забыл, Катя.

Роман выходил слушать новости, и опять долго курил во дворе. Очень долго. А Катя смотрела в окно.

Ветер поднялся, и снег уже не идет. Метель закончилась. Метель забудет Катю, сколько таких Кать у нее, у метели… он уже забыл. Отлично. Забыл, вот сейчас еще чуточку успокоит одну маленькую дурочку, и совсем забудет.

-Ты ни в чем не виновата, ни перед кем, пойми наконец. Просто так получилось… так бывает. Ну ты же обо мне знаешь. Подружки твои разговаривать любят.  Забудешь, и все у тебя будет хорошо, Катя. Мне следовало сдержаться, конечно. Но извинений не жди, их не будет.

Она не может не рассмеяться. Вот уж в чем-чем, а в этом она уверена! Мог бы и не говорить!

-Ты не виноват. Давай лучше я сама извинюсь!

Ее смех немножко истерический, зато можно подержаться за его шею, как бы невзначай. Чтобы не упасть от смеха.

- Это ведь я… я сама. Наверное, я так себя вела. Я просто не понимала, что я хочу этого.

-Конечно, ты. Меня никогда еще так изощренно не соблазняли. Это был верх разврата – бумагой по физиономии.

- Да. И это я весь день… выпрашивала…

-Ты весь день выпрашивала – продолжения банкета?

-Прекрати формулировать за меня. Я и сама могу.

Почему он говорит ей гадости, а сам обнимает так, что у нее позвоночник мягкий становится. Как он может так обнимать и так смотреть… ей страшно. Когда не знаешь, чего боишься, еще страшнее.
Она должна это прекратить, первая. Эта мысль приходит, как отрезвляющая пощечина. Реальность возвращается и холодком бежит по нервам, холодным камнем ложится на грудь. Все, сказка кончилась. Прощай, метель, и прости. Она должна прекратить все то, чего не должно было случиться, она – потому что он… не сможет. 

И она отстраняет обнимающее тепло рук, и уходит в холод, с вежливым выражением лица. Уходит, видя застывшее лицо, понимающую улыбку, сузившийся взгляд. Она видит все, хотя смотрит в другую сторону, в холодный свет окошка, где больше нет метели.

- Нет, достаточно, Рома. Давай закончим на этом, совсем. Прости, но я больше не хочу.

Совсем немножко лжи, и чуть больше боли. Ничего не поделать, так нужно. И еще - теперь она решает, ее власть решать. Он подчинится, иначе быть не может, она знает это точно, знает. А причины – не важны.
Она стала старше, на сколько лет… неважно. Ей не нужно объяснять себе самой, или искать эту информацию, о мнимых числах. Она стала старше за одну ночь. Ее детство – затянувшееся детство – закончилось.  И она совсем не сердится на Малиновского, даже наоборот… ведь невозможно злиться на него. За это – невозможно. И проблема у нее… проблем у нее добавилось. На одну. Быть от него подальше.
Но он опять делает нечто странное. Подходит и смотрит ей в глаза, не касаясь ее, и от света в окошке у нее мерцают искорки в глазах. Или в стеклах очков… она отвыкла от солнечного света. Этот непонятный Малиновский стоит рядом с ней у окошка и опять говорит не то, чего она ожидала. Она все время ошибается, пора бы уже ей привыкнуть.

- Катя, забудь все плохое, что было. Считай это дурным сном, считай, что этого не было. Ты зря мучила себя, зря скрывала. То, что сгорело в этой печке, не стоит твоих слез, поверь.

Он ее слезы оценил. Наверное, как мелочь, глупые и детские? Не стоило так расстраиваться из-за ерунды, малышка.

- Хорошо, верю. Доказательства были вполне убедительны, а их количество меня просто потрясло. И что это меняет?

- Катя. Знаешь, я не думал, что ты… не ждал такого от тебя. Никогда, от кого угодно, но не от тебя.

- Такого чего…

- Такого цинизма. Я не верю, что ты все это серьезно говоришь. Ты все еще обижаешься, да? Ну пойми наконец… не все так… я…

Непонятное явление. Роман Дмитрич запинается и не находит слов. Что он сказать-то хочет? И что за манера, постоянно хватать ее на руки и сажать на колени. Достаточно, с нее хватит!

Она не ждет, что он еще скажет. Просто отталкивает его руки, встает и уходит, на улицу… выходит и слышит… шум! Шум со стороны дороги!

- Рома! Там едут! На дороге!  – Она влетает в дом, хватает свое пальто, и выбегает - туда, где едут!

*

Вот и город, вот моя улица, вот мой дом. Доехали на изумление быстро и легко, несмотря на снег и желтые машины, быстро и деловито этот снег сгребающие.
Пора прощаться, незнакомец. Человек снега. Снежный человек -  Малиновский! Кате хочется заплакать и засмеяться одновременно, и хочется, чтобы ее поцеловали. В последний раз. Очень хочется, ведь на ее брекеты ему плевать, сомневаться в этом не приходится. Она смотрит, надеясь всего лишь на прощальный поцелуй. Смотрит…  они сидят в его машине, и сейчас расстанутся, навсегда. Завтра воскресенье, а в понедельник на работе будет - равнодушный, незнакомый, язвительный и… опасный. И нужно будет держаться с ним корректно и лучше – подальше. Но сейчас пусть он ее поцелует.

Но вместо последнего привета ей выдают язвительное нравоучение. Вот так, прямо в глаза, и с наглой улыбочкой! Она всего лишь попросила остановить машину вне зоны видимости! Подальше, папа наверняка ждет у окна!  - Есть же пределы и у мужчин, Катя. Ты что же, думаешь, у меня вечный двигатель внутри? Да такой физической нагрузки, как за последние сутки, я с семнадцати лет не помню. А для тебя, я смотрю, в порядке вещей? И сама в полном порядке. И ты еще разнылась - за инструкцию?

Катя не бросается убивать нахала только потому, что видит бегущего папу. Папочка, он бежит к ней, в клетчатых тапочках по снегу… ее папа! И она бросается к папе, и крепко-крепко обнимает, и едва сдерживается, чтобы не спрятать голову у папы под мышкой. И говорит, говорит, они оба говорят, не слыша друг друга. – Жива. Цела. Дочка, мы же с матерью ночь не спали, и день с ума сходили, пока ты не позвонила, как же так! – Папа, сразу телефон попросила! В чужом доме пришлось ночевать, незаконно, просто вломились и картошку у них варили! Я у них банку варенья съела! Малинового! – Что она мелет, про картошку и варенье. А, неважно, главное, папа ее обнимает, и он ничего не узнает, никогда… Катя вдруг чувствует, как резко напрягаются мышцы рук, что ее обнимают. Папа крепко держит ее стальными руками и тихо выносит приговор, без суда и следствия.

- Ты что же, была там всю ночь, одна, с этим… молодой человек, представьтесь. – В папином голосе в долю секунды активировалась военная дисциплина в комплекте с таким же судом. Тихая холодная сталь папиного голоса не обманывала. Она ясно звенела и пела – не намекала, а ставила в известность. Трибунал и расстрел. Немедленно. Дочка?

- А? Да, конечно, папа, но это неважно. Хозяева, они приехали в третьем часу, следом за машинами, которые снег убирали! Не ругались, знаешь, такие люди чудесные! Сначала только! Хотели еще покормить, но мы… я к тебе, папа!

- Дочка, подожди. Я жду объяснений, молодой человек. Дважды повторять не привык.

*

- Папа, это был заместитель руководителя фирмы, в которой я работаю. Акционер. Сотрудник, если тебе так понятнее. Чужой человек, в конце-то концов! И это была деловая поездка, папа!

Мама качает головой, подливая Кате чаю. - И правда, Валера, бедный ребенок и так намучался, а тут еще ты.

Действительно, папа слегка перегнул палку.
Они уже поужинали, причем Катя просила добавки, два раза. Как для смеху, была картошка, хорошо хоть жареная, и еще она попросила яичницу, с сыром. А от сладкого отказалась, сыта по уши малиновым вареньем.

- Так, и что. А я что… ему, этому заместителю… чего я ему сделал… два дня тебя дома нету, дочка…

- А ты говорил с ним так, как будто он меня завез специально, в эти сугробы, чтобы там… невинности лишать! Как минимум! Два дня! – Катя нервно вздрагивает и оскорбленно шмыгает носом, произнося эти ужасные слова. Ей хочется прикрыть глаза, а по телу бежит теплая дрожь. - Папа, сколько ты еще будешь меня позорить перед руководством, а? На Жданова зверем рычал при первом знакомстве, а он всего лишь меня домой подвез! Что, забыл, папочка?

Папа молчит, насупив брови. Он понимает, что дочь в чем-то права, отчасти.
И идет за Катей в ее комнату, и садится рядом с ней на диванчик. А Катя не выдерживает, и, чтобы не заплакать, бросается к папе в руки, чтобы обнял, защитил. Пусть он говорит, что хочет.

- Ну ладно, ладно. Катюха, твой начальник, он – мужик солидный, серьезный.  И женится вот, говоришь, скоро. А этот салабон, что тебя привез… разгильдяй, рожа наглая… хмырь болотный. И ухмыляется стоит. Я как увидел тебя рядом с этим, аж сердце прихватило, Катюха. Ну прости уже отца, ну не сдержался, наговорил… ну лишнего немного, признаю. Не серчай на отца, Катюшка. Не понимаешь ты, как страшно за тебя. Маленькая ты еще у нас с матерью. И уехала, и нету, и никто не знает, что ты и где. Андрей Палыч позвонил вчера вечером, отчитался, что ты в доме у солидных людей, в коттедже, да, Катюха? Там и комнату отдельную тебе, и люди приличные. Мы с матерью ждем утром звонка от тебя, и нету. И только вот, в два часа позвонила, телефон она зарядила! Там, в коттедже, одна розетка на всех, очередь, да, Катюха?

Папа уже смеялся, и Катя засмеялась тоже. Она уже двадцать раз все рассказала, объяснила… она очень хорошо все объяснила. У нее уже неплохой опыт – объяснять.

- Андрей Палыч тоже волновался, звонил каждые два часа, вернулась ты или нет. Переживал сильно.

Ага, сильней всех – это Андрей Палыч переживал. И Катя уже зевнула было, спать… Но папа сказал еще…

- Боимся мы, так боимся за тебя, девочка моя.

Девочка моя. Сердце обмерло так, что Катя вздрогнула, мучительной судорогой. Не надо, папа…

Папочка, ну спокойной ночи уже. Я так устала. И папин контрольный поцелуй. В лоб.

*

Она долго лежит без сна, хотя устала до дрожи. Дрожь легкая, а если закрыть глаза, можно увидеть…

Легко смеяться и любить.
Легко смеяться можно, если понимаешь цену каждого вздоха.

Он прав, самым разумным для нее будет все скрыть. Все, что случилось между ними в эти два дня. А то, что случилось раньше… настало время для финала ее глупой трагедии. Она спокойно завтра расскажет Андрею обо всем, что случилось с ней до метели – без лишних эмоций, поскольку они не нужны. Да их уже и нет, эмоций, все кажется таким далеким. Объяснит, что нашла эту их дурацкую инструкцию, очень обиделась, но увольняться с работы не хочет. Некрасивая девушка глупо влюбилась, позволила сделать из себя дуру, улетела в мир фантазий и рухнула на землю. Кряк! Очень расстроилась. Но кушать-то надо, так что продолжаем работать за зарплату, и общаемся, как цивилизованные люди, Андрей Палыч. 
Завтра она придет на работу, и спокойно поздоровается с ними обоими, ведь ничего особенного не случилось. Она сумеет все скрыть, и забыть, легко.

Она засыпает с мыслью, что ей легко – и вправду, легко дышать и жить. Как давно не было ей так легко, а может быть, и не было никогда. И так интересно, так хочется жить дальше, ведь впереди – весна. Она спит и видит сон, теплый снег, тихий смех, ладонь на своей щеке, теплые губы на своих губах. Ничего не было.
 
И назавтра воскресенье, замечательный день отдыха, солнечный и длинный, такой бесконечно, томительно длинный. И опять ночь, и сон, снег, тепло, слезы, легкие как дыханье.

*

- Я так понял, что ты остался у Мезенцевых, переждать метель. Так где вы были?

- У одних гостеприимных людей, Андрей. Поначалу без их ведома, правда. Но когда они узнали, что мы заехали переночевать, то скандалили недолго. Буквально минут двадцать, да, Катя?

- Они вообще не скандалили! – Возмущается честная Катя. – Просто чудесные люди! Даже накормить нас хотели, только я очень домой спешила. У меня же папа…
 
Катя возмущается весело. Их забавное приключение, сейчас они посмеются вместе, пошутят и забудут. Еще ей предстоит разговор с Андреем, чуть позже и наедине, но она спокойна. Она выберет подходящий момент, попросит его уделить ей пять минут. Быстро выдаст ему информацию и будет ждать его решения. Вряд ли он решится ее уволить, она хороший специалист, и она полностью в курсе тревожных Зималеттовских дел, а кобыл, как известно, на переправе менять не дело. Так папа говорит!

- Вы же знаете моего папу, Андрей Палыч! Мой папа…

Но Жданов прервал ее, зная, что о папе Катя будет говорить очень долго. И взял быка за рога. Хладнокровно.

- Я так понял, хозяева приехали днем следующего дня. Вы ночевали там одни. Катя?

Да какое он право имеет ее допрашивать.

Катя выпрямляется пружинкой. Метель – где она пряталась? Она не ушла, оказывается, а притаилась. Метель - она здесь, с ней, песней свободы, злорадной, восторженной – метель смеется и зовет – со мной, девушка! смелее, в мою пропасть! А хочешь, в небо, твой выбор!

- Да. И не только ночевали. Так уж вышло, что мы еще и пообщались – начистоту.

Звонко и четко, ему в глаза. А внутри – стоном… какое право он имеет допрашивать тебя… стерпишь, проглотишь – отведешь виноватые глаза, спрячешь навсегда – не увидишь никогда света, оттепели страх ввек останутся в глазах…  Что с ней, она бредит… нет, все прошло. Всего миг, ей почудилось. Это метель, это она виновата…   Все случилось быстрее порыва ветра. Она не успела подумать, а вызов уже прозвенел в ее голосе, и глаза сверкнули – слезами? Нет, последней дерзостью, когда гордиться уже нечем. И пусть! Можете думать обо мне все, что хотите, я не опущу глаз! Перед вами? Никогда.

- Андрей, я знаю все. Я читала твою инструкцию, и я знаю все о ваших играх. И продолжаю у тебя работать. Если, конечно, ты с этим согласен. Причины моего решения тебя не касаются. Но если ты боишься, я могу хоть сейчас подписать документы о передаче Никамоды и уйти.

Голос ее все-таки срывается, она зачем-то отворачивается от застывшего лица Андрея, и замирает, встречая мягкий взгляд. И не может оторвать глаз. Роман у окна, она и Андрей друг напротив друга, разделенные президентским столом. Зачем она смотрит на Малиновского, зачем выдает себя… Взгляд теплых глаз – только на нее, не скрываясь. Немного тревога, немного улыбка. Он правда любуется ею, или это очередное издевательство? У нее дрожат слезы в глазах, и она видит его лицо в брызгах и льдинках, но уже понимает – не издевается. Он ведь делает что хочет, всегда.

Роман одним мягким движением оказывается рядом с ней, заглядывает под смешные стеклышки очков, прикасается к щеке ладонью. Жестом, ничего не скрывающим. – Катя, давай я сам все объясню. Ты сходи кофе выпей, или пообщайся с подружками. Иди, Катя.

Он уговаривает ее, тихонько, как ребенка. Но она продолжает сидеть примороженная, тепло только щеке, где он дотронулся. У нее звенит в ушах. И как могла она воображать, самонадеянная идиотка, что все останется как было, что она сможет продолжать ходить по Зималетто с гордым независимым видом и спокойно общаться с ними обоими…  ей плохо. И это только начало, что она наделала, что…
Нет! Это только ее, личное. И никому нет дела! Она не должна ничего объяснять, ни одному из них! Скрыть – все скрыть, чувства, мысли. Одно усилие – и контроль… Но она уже понимает, с тоской и отчаянием, что не сможет. Ничего не сможет скрыть. Все, что с ней случилось, впечатано в ней, и на ней, наверное, тоже.

- Андрей… Андрей… Палыч. – Она нервно откашливается и поднимает голову повыше. - Андрей!

-  Так Андрей или Андрей Палыч, Катя? – Тихо, бледнея и щурясь, медленно выговаривает Жданов. Спрашивает без тени вопроса в голосе, явно уже зная ответ. Ответ написан на ее лице, Катя чувствует, как эти буквы горят на лбу и щеках. Очень обжигающие буквы. Клеймо. Она не смотрит на Романа, смотрит только на Жданова. А Жданов смотрит… очень спокойно.  И очень вежливо просит.

- Катенька, оставь нас, пожалуйста.

Она застывает в ужасе. Не слышать… сделать вид, что ничего не происходит…

- Катя, мне повторить? Выйди, нам нужно поговорить с…  Романом Дмитричем.

В его тихом голосе металл команды. И она выходит, ни на кого больше не глядя, послушная. Тихо, опустив голову, выходит из кабинета, не замечая, что почти до крови закусила губу. И так, закушенная, ковыляет в туалет, на автомате. Как обычно в моменты крайнего стресса. И там, в туалете, к ее огромной радости – пусто. Катя обессиленно садится на мягкую банкетку и обдумывает мысль удрать сейчас домой. Ах, да, пальто в кабинете, а там сейчас идет дружеская беседа. Конечно же, мирная и добродушная. Их обычный конструктивный диалог? Да пусть уж лучше конструктивный. Ой, похоже, она в чем-то очень ошибалась…  неточность в исходных данных или ошибка в начале расчета? Она слишком много плакала, и ошиблась с плавающей запятой? Неважно, и то и другое обуславливает кумулятивный рост погрешности, Катя. И удирать домой не выход, как бы тебе ни хотелось… папа бы тебя осудил. За трусость, конечно! За все остальное что бы сделал с тобой папа? Вот-вот, рассмеши себя сама. Тот, кто веселил тебя одной улыбкой, сейчас занят. Чрезвычайно задушевным разговором.

Сейчас она хорошенько умоется холодной водой, потом зайдет к Светлане в бухгалтерию под предлогом… попросит… да просто спросит, провела ли Света последние счета от поставщиков трикотажа, хотя знает, что да. А потом – Катя смело пойдет в свой кабинет, работать. С гордо поднятой головой. На работе надо заниматься делом, а не личными делами, вот! И Зималетто очень большое здание, просто громадное, здесь столько людей работают. И случайные встречи здесь – крайне маловероятное событие, Катя. 

*

Нет, без встреч и разговоров в тесном маленьком Зималетто невозможно. Их не избежать было, разговоров и встреч.  Они столкнулись, на этот раз в приемной, а Вика, как назло, куда-то убежала.

Роман видит, куда уставилась Катя. На его слегка подбитую губу.  И смотрит, глупышка, с таким ужасом, что он не может сдержать улыбку.

- А…  это ерунда, на косяк налетел. Тебе не надо об этом думать, Катя.

Да, не думать – лучший вариант. И она даже знает, что это был за косяк. Странно, что всего лишь… один.

Она видит, что он хочет обнять ее, прикоснуться. Но он не двигает даже пальцем. А она, она с ужасом понимает, как же безумно ей хочется, чтобы он сделал этот шаг… прикоснулся, обнял… как минимум. Но он только смотрит. Да еще и улыбается, как будто ничего… как будто ничего и не было! Ничего не было. Это она, она собиралась сказать ему – ничего не было. Собиралась весь вчерашний день, воскресный, дрожащий в солнечных бликах скорой весны. Ночь. Собиралась все утро, и когда гордо и независимо здоровалась утром, все еще собиралась. Ничего не было! Как он смеет… Слезы вскипают и подступают к горлу, и громко булькают в горле…  ой, нет, это у Вики чайник вскипел. Вот, щелчок – выключился…

А он спокойно смотрит на ее мученья, и даже попытки не делает к ней подойти! Как ему не больно вот так улыбаться?  А потом говорит ей, как бы между прочим… говорит странные слова. Она не этого ждала, ой, нет…

- Знаешь, жизнь временами не такая уж веселая вещь, как хочется думать. И неохота этой дешевки, Кать. Этого притяженья тел с перестрелкой душ, зачем? От таких отношений бежать подальше.

- Туда, где играет музыка. – Тихо соглашается Катя.

Она честная женщина, и поэтому не может не согласиться. И еще – она подходит к нему сама, честно, и обнимает тоже сама, не успев ничего подумать.  И заставляет его нагнуть голову, чтобы прикоснуться губами к уголку рта, целому.

И конечно, вездесущий Жданов появляется в самый нужный момент. То есть в самый что ни на есть не нужный, никому из троих.

- Я помешал, прощу прощения. Но если кто забыл, рабочий день не закончен. Катя, давайте теперь с вами поговорим, пойдемте со мной. Не надо бояться, я не опасен.

Катя, прищурившись, медленно снимает руки с шеи Малиновского, еще раз смотрит ему в глаза, и поворачивается к Андрею. И соглашается. Поговорим. А бояться – это вы размечтались зря.

*

Андрей спокоен и деловит, и вежливо приглашает Катю присесть. Как ни в чем ни бывало.  И она чувствует, как успокаивается, и понимает, что до этого момента ее… трясло. Они, как обычно, у президентского стола Андрея, и она внимательно слушает то, что он говорит.
Нервно и быстро, и очень-очень спокойно.

- Катя, ты не смогла сказать мне, что видела эту идиотскую инструкцию. Мне – не смогла, да?

Она молчит. Что она может ответить – что его не было там, где она смогла бы сказать? Там, в метели? Она молчит, и тогда он говорит еще. Еще более ужасные вещи.

- Катя, скажи – ты ждала от меня… чего? Действий? Я прикоснуться к тебе боялся. Тронуть тебя не смел. Катя, ты ничего не бойся, будешь работать как работала.
Если, конечно, захочешь и дальше со мной работать. После того, что я тебе сейчас скажу.

Она, затаив дыхание, сидит с ним рядом, напротив.  И с ужасом ждет того, что он скажет. Неужели…

- Ты просто забрала меня целиком, не спросив. Как ты ухитрилась - эту загадку мне не разгадать. Понял, только когда потерял. Катя, скажи, я потерял тебя?  Кать, не думай, что я…  тебя осуждаю. Какое я право имею, сам не ангел. Да, я буду с ума сходить, долго, всегда, но, Катя, я не откажусь от тебя только из-за того, что ты…
Роман уйдет из Зималетто, если ты… он согласен даже уехать. Не думай, что мне безразлично. У меня такое чувство, что все рухнуло, Катя. Вчера у меня был друг, и была любимая женщина, и я этого не понимал и не ценил. А сегодня я один.

Она отвечает, и слушает свой голос, как будто издалека. Что она говорит? Ах, все верно, все правильно говорит, а так больно внутри. Ей больно, а ему… что он чувствует?

- Андрей, я не могу ничего вернуть. Все изменилось, навсегда. И теперь я не могу ни обвинять тебя, ни обижаться. Я кое-что поняла. Знаешь, это я была неправа, я тебя не понимала и не любила так, как нужно любить, наверное. Если бы любила так, как нужно любить, я бы не поверила никаким гадостям. Я не верила бы даже фактам, если бы любила по-настоящему. Но тогда я не понимала этого, а теперь поздно. Прости, но лучше сразу, честно.
Ты будешь работать со мной, или нам лучше расстаться совсем? Я могу отдать сейчас тебе заявление об уходе, и ты подумаешь, а завтра я позвоню кадровику, давай? Я буду дома, и с Никамодой мы поступим так, как ты скажешь. Ты ведь не думаешь, что я ночью сбегу за границу, спрячусь, найму адвоката? …

Он впервые улыбнулся, при ее последних словах. И легонько ударил раскрытой ладонью по столу.

- Нет, Катенька. Запутались мы с тобой вместе? Будем вместе до конца. Никаких заявлений не пиши, не трать времени. Давай возьмем тайм-аут? Просто успокоимся, а потом попробуем спокойно во всем разобраться. И ничего не бойся, я буду вести себя… корректно. Ты ведь не думаешь, что я сбегаю за дуэльными пистолетами и начну развлекать все Зималетто?

- И Киру Юрьевну. – Не может не съязвить Катя.

- Да, и ее, конечно. – Спокойно соглашается Андрей.

*

Выиграть время. Время. Победителей не судят, ведь так?

- Нам нужно выиграть время, Андрей, в этом я полностью с тобой согласна. Отчет к совету у меня готов, нужно будет только обновить некоторые данные, это я сделаю утром, в день совета. Послезавтра.

- Отчет готов. – Жданов улыбается, сжав зубы. Сколько еще актов этой трагикомедии придется выдержать им обоим? – Да, конечно, Андрей. Отчет был готов у меня, собственно, уже неделю назад. Вот он. А это факт, и последняя сверка. Я сделала отчет еще на прошлой неделе, просто меня очень вдохновляла моя же идея – потрепать тебе нервы. Несделанным отчетом и придуманным женихом.

Катя улыбается, грустно, смущенно. Чуть ли не заискивающе. Что было, то было. Что пользы вспоминать, давай жить сегодняшним днем? И завтрашним.

- Понимаю. – Мягко отвечает Андрей. Он очень спокоен, он прекрасно держится. А не много ли она вообразила о своей персоне? Он справится, он увлеченный, страстный человек. Уйдет в работу с головой, а она поможет. Думай о решении, Катя, не думай о проблеме – старательно работает над собой Катя. Она показывает Андрею цифры, объясняет и рассказывает, он внимательно слушает, как обычно. Очень вежливо и заинтересованно. Задает вопросы, спорит, не соглашается с очевидным – как всегда. Затем остывает, опять впивается глазами в столбики ее цифр, думает.

- Если нужно будет, если… так сложится, что мне все же придется уйти...

Катя смело бросается в следующую яму с ледяной водой. Разговор окончен. Она уже стоит у двери кабинета, держась за ручку. Жданов резко вскидывает голову, его лицо каменно-вежливое, в глазах вопрос.

- Не отказывайся от кандидатуры Зорькина.

- Женишку протекцию делаете, Катенька? – Она улыбается, почти счастливая. Этот неожиданный, теплый смех Андрея, его чудесная улыбка, впервые за столько черных, тяжких дней. Неужели еще возможно… простить. Прощенье – а кому из них? Кто кого прощать будет… но она отвечает весело, в тон.

- Конечно. Женишков, их пристраивать надо, да повыгодней! Но и вы не будете в убытке, Коля честный человек и классный спец. И, что немаловажно, знает финансовую структуру Зималетто до молекул. 

- Я понял, Катя, спасибо. Знакомьте, наконец, меня с Зорькиным. Время пришло, по-видимому.  Как насчет завтра, после обеда?

Она уходит, почти счастливая. И комок в груди -  это не лед, это страх оттепели.

*

Девчонки! Нельзя же так пугать!

Поймали, схватили, затащили в туалет. Засыпали вопросами.
- Катюшка наша сегодня такая красивая и томная. Влюбилась наша девочка? Коля романсы пел, поди, весь воскресный вечер?

Катя только было открыла рот, чтобы соврать Амуре, честно глядя в хитрющие цыганские очи, как вздрогнула всем телом от следующего, такого простого Машиного вопроса. Как же хорошо, что на ней ее мешковатый жакет и длинная юбка. Мешковатый? Когда это она так думала?

- А куда ты пропала, Кать, в пятницу после обеда? – Маша смотрела одним глазом в зеркало, другим прицельно косила на Катю и шепелявила со шпилькой в зубах, подкалывая прядку на виске, потрясающе эффектно. Спасла Света, она часто отвечала на заданные другим девочкам вопросы, и отвечала верно.

- Катю Андрей Палыч отправил к Мезенцевым в Подольское договор на поставки из новой коллекции подписывать, а водителем к ней Ромочку определил. Она ведь сказала уже, что добралась домой только в субботу. А там у них шикарный дом, да, Кать?

- А что, настоящий дом с прислугой, как в кино?

- А сколько этажей?

- А что на обед подавали? – Танюша хищно кусала яблоко. С красненьким бочком.

Девочки, не надо. Не издевайтесь хоть вы надо мной. Я уже не знаю, как мне прятать, как скрывать то, что поет и вьется внутри меня метелью. Жгучим восторгом и стыдом, при одном воспоминании, при одном звуке имени.

- Этажей вроде бы два, не помню. Была только на первом, и еще в столовой, на обеде. Обед – простой, представляете? Овощи свежие и тушеные, клубника! Сок из морковки, булочки такие серые, вроде бы из гречневой муки. Вкусно очень. И комнаты простые, стиль называется эко. Эко-стиль, экологический! Дерево кругом, непокрашенное, и живые растения, и еще, представляете, девчонки – настоящий мох! Мягкий, пышный, и можно трогать, и гладить, целая стенка из мха! И крошечные фонтанчики, прямо в комнатах.

Девчонки охали, ахали, взбудораженные Катиным восторгом и сияющими глазами. Стенка из зеленого и розового мха – вот по этому поводу вполне могут быть розовые щеки, и надо изо всех сил прятать нервную дрожь, и блеск глаз - под ресницы.

*

Спокойно встречаемся, корректно ведем себя в офисе – повторяет себе Катя. Не смешим народ, он же только и ждет, чтоб кто-нибудь насмешил. Выдержка и хладнокровие.  Спокойно! – твердит себе Катя. И вздрагивает, встречая веселый взгляд Романа.

- Как дела? – Доброжелательный, деловой вопрос. Надо отвечать, Катерина, сотрудники смотрят. И сотрудницы. Не слышат разговора, но поглядывают в их сторону дежурно-заинтересованно.

- Как назло, спокойный день. Поездок не планировала. Все решается, только текущие дела, и никакого форс-мажора, чтобы отвлечься.

- Мы с тобой норму выполнили на какое-то время, видимо. До следующего аврала подождать тебе придется, экстремалка ты моя.

Моя. Как ожог на коже. Он понял, что сказал сейчас? Этот невинный взгляд напротив, эта хулиганская улыбка, от которой она обмирает. Андрей, он ведь почувствовал, сразу, как только увидел их рядом. Почувствовал. А она себя уверила, что ему безразлично, что она для него – лишь досадное обстоятельство, рабочий вопрос. А если это не так, то… катастрофа. Она не сможет здесь остаться. 

- Хотя проблема есть, другая. Я запуталась. Андрей, он… все не так, как я думала. Будет еще труднее продолжать общаться и работать вместе. Рома, мне страшно. Что я натворила, а?

- Вот-вот, ключевой контекст – я натворила. Как приятно общаться с такой ответственной девушкой. Просто гиперответственность! Феномен, однако! Еще немного, и я начну подумывать об алиментах с тебя, или о компенсации мне - за моральный и физический ущерб.

Но Катю сейчас ни смутить, ни разозлить. И рассмешить тоже не получится. Точно, феномен.

- Рома, я только из-за тебя поняла, как это может быть страшно – чувствовать. 

- Да я в жизни ничего так не боялся. – Охотно соглашается неисправимый Малиновский. Ее человек-загадка. Сон и явь, которые теперь с ней, навсегда, как бы она ни старалась проснуться.  Что он сделал с ней?

- Чувствовать, это ж страшно сказать такое. Катя, ты собралась плакать, давай в сторонку отойдем. А лучше отъедем, давай? Чтобы ты мне рассказала без свидетелей про эти ужасы.

Она замирает, так ей хочется отъехать с ним, вслед за тем, что называют ласково – моя съехавшая крыша.  Но она говорит совершенно не то, что хотела бы сказать. - Нет, не отъедем. Мы будем здесь, и будем старательно выполнять служебный долг. Я буду изо всех сил, а ты как знаешь.

А в ответ опять ухмылка. Ты будешь смеяться всегда, да? Над всем миром и над собой? Ты меня запутал.

- Время обеда. – Вдруг преспокойно заявляет Роман. – Знаешь, а я ведь твой должник. Едем, только картошку в мундире не обещаю, вряд ли ее умеет готовить шеф-повар. Трусиха, я тебя пообедать зову, в людное место. Дыши, Катя, ты побледнела. О сексе не мечтай, я же нуждаюсь в отдыхе. Выходи к стоянке, я жду.

Самодовольный нахал ты, и все. Катя не успевает ничего сообразить, а уже идет за своим пальто, а потом спокойно выходит и садится к нему в машину, мстительно думая, как ему сейчас будет неловко от ее очков, длинной юбки и прочей красоты, и даже официант окинет ее озадаченным, брезгливым взглядом. Да и пожалуйста, она привыкла. И действительно, ее привозят в маленький ресторан, но шустрый официант не обращает на нее никакого внимания, а убегает, записав заказ. И очень быстро приносит горячее, вкусное - непонятно что. 
Никто из них не торопится, но обедают рекордно быстро, и поэтому Катя не может не язвить, с набитым ртом. – Ты символ контраста, Рома. Знаешь, хороший работник ел быстро, это был тест такой, когда батраков нанимали, я читала! Ты бы и там обманул и в шок ввел. Обед слопал, а как начал бы дрова колоть – хозяин в обморок!

Сотрапезник преспокойно питается, но от его короткого взгляда она замолкает, краснея. Не стоит нарываться, молчи лучше – спохватившись, одергивает себя Катя. Он ведь может так ответить – про твои контрасты, что ты под стол залезешь, с красными щеками. Приступ сенной лихорадки у клиента – пятно на заведении, а ведь как вкусно здесь кормят!

*

- Скажи мне честно – я действительно распущенная? На взгляд мужчины?

- Честно скучно будет, ну да ладно, раз так жалобно просишь. Ты – еще не распущенная. Бутончик ты, Катя. Тугой такой бутончик. И знаешь, если заводишь такие разговоры, то отучайся краснеть хотя бы.

Но красной Кате нужно, нужно выяснить важные для нее вещи. Осознать, чтобы понять, как вести себя дальше.

- Это я все сделала? Спровоцировала тебя? Вместо того, чтобы попить чаю с малинкой и тихонько уснуть с краешку, начала на тебя орать, а потом бумагой по щекам? Я не вру, я правда не поняла – как это случилось? То есть… не как случилось, а… ну ты понял.

Роман бросает взгляд в зеркало, притормаживает, и резко выворачивает баранку. Ну вот, допрыгалась, машина у обочины, а он поворачивается к ней. И убежать некуда, а что еще ужаснее – не хочется. И приходится слушать, как отвечают на незаданный тобою вопрос, да еще и с иллюстрациями.

- Ты ни при чем, прекращай эту само-экзекуцию. Я и сам так думал – до тебя. Что не могу влюбиться. Не могу даже всерьез увлечься. Так обвально, что наплюю на дружбу? невозможно, я неспособен на чувства, а уж на сильные по определению не способен. Мне это попросту незачем, я своей жизнью доволен.

Еще несколько лихорадочных поцелуев, и Катя выдирается из объятий. Нельзя!

- Ты только в одном права, наверно. Если бы не эта метель, я не подошел бы к тебе на выстрел. Ты еще злишься на меня?

- За что именно?

Но он не поддерживает шутку, а отвечает с хулиганской улыбочкой, и словами, от которых в ней замирает все.

- Откуда мне было знать, что я отдаю своими руками.

*

Он ведет машину слишком резко. Нагло перестроился под возмущенные гудки сзади, и едут они слишком быстро. Куда он так торопится…

-На работу, естественно. Катя, секс в машине – только не с тобой.

Она же только подумала, и ничего не спрашивала! Ей хочется плакать и смеяться одновременно, но вместо этого она предпочитает сказать ему гадость.

- Я помню, про вечный двигатель и отдых.

- А домой ко мне тем более нельзя. По-быстрому не будет. Не вздумай.

Она опустила занесенный кулачок. Он же смотрел только вперед?

*

Вот наконец конец – рабочему дню. Этот день был для нее длиннее, чем вся жизнь. Конечно, это всего лишь ощущение, которое забудется со временем, погаснет закатным лучом февральского тревожного вечера. Это ощущение – всего лишь результат напряжения нервов, невыплаканных слез и жуткой тоски по рукам, улыбке, тоски – все время.

Она прекрасно обошлась бы без этого разговора сегодня, третьего по счету, не считая нужных, деловых разговоров. Деловых – пожалуйста, сколько нужно, столько и будем говорить, но неужели мало было этого мучительного трясучего драйва, оставьте хоть что-нибудь на завтра, Андрей Палыч… разве вы не устали сегодня? У вас в глазах растерянность и гордое безразличие. Только зачем так сжимать зубы… хватит уже этой комедии.

- Ваша фирма вне опасности. Вернее, опасность исходит не от меня. Все в порядке, Андрей. Мы готовы, мы переживем этот совет директоров, затем выпустим коллекцию, а затем перейдем к основному плану. Продаже лицензий. Главное сейчас именно это.

- Катя, спасибо, я знаю, насколько ты у меня ответственный работник. Не старайся. И я тебе верю безраздельно, всегда верил. И ты это знаешь. Но, Катя, я только что приехал. И хотел видеть тебя, хотя рабочих вопросов к тебе в данный момент не имею. А личные вопросы задам не сегодня, у нас был слишком тяжелый день, Катя. 

Она знает только одно. То, что она чувствует к этому человеку, красивому, сильному, такому близкому… ему плохо сейчас, и виновата в этом она. Что она чувствует к нему, всегда…
Нежность необыкновенную. Ей хочется защитить его от всего мира. Обнять, прижать к себе. Его, такого сильного – защитить, спрятать от всех бед, от всего зла. Пусть ей будет хуже.

- Андрей… мне правда очень жаль. Я не понимаю, что со мной творится. Я все перепутала, я все испортила… сама.

- Катя, мне трудно говорить это. Но я скажу. Послушай меня. Ты не виновата ни в чем, ты была измучена, растеряна. То, что с тобой произошло, не твоя вина. Роман сказал, что ты не хотела, просто ты неопытна. Он воспользовался, без тормозов, как привык. Выпил, расслабился, вы были одни. Возможно, слегка увлекся. Стандартная ситуация, Катя. Постарайся забыть об этом и не вини себя. Если бы я не идиотничал, не пытался все это время взять верх, а подошел к тебе открыто, и попросил открыться мне, этого всего бы не случилось. Я же видел, что ты мучаешься, просто поддался амбициям. Ревности, недоверию.

Он немного помолчал и глухо добавил.

- Прости меня, Катя.

Она не дышала, омертвела и слушала, и ей казалось, что она слушает этот ужас не ушами, а всей кожей. Или даже без кожи, так было больно. Во что она превратила свою жизнь… а он все уговаривал, пытаясь изображать спокойного, разумного. Ревность, что он давил и сжимал зубами, все равно вырывалась, пылала и жгла, колола иголками ее содранную кожу. Катя не смогла бы сейчас даже заплакать, так пекло внутри, все запеклось…

Он выпил и… без тормозов. По привычке.

- Я не упрекну тебя ни единым словом, клянусь. Мы забудем, все. Мы будем…

- Андрей, достаточно. Хватит!!

Она выкрикнула это – хватит -  так, что закашлялась.  И, уже взяв себя в руки, медленно и тихо сказала последнее, завершающее все личное.

- Хватит. Мы здесь, чтобы работать, если вы забыли. По крайней мере, я здесь именно для этого. А с личными проблемами следует разбираться – в нерабочее время, Андрей Палыч. И спасибо за добрые слова и моральную поддержку, только я не нуждаюсь! И проживу как-нибудь сама, без вас, со своей неопытностью! И все, больше на эту тему – ни слова! вы поняли? Ни единого слова, никогда, или вы пожалеете об этом. – Последние слова она прошипела.
У нее болело все, горло, грудь, саднило, как будто она говорила не слова, а выплевывала колючие кусочки льда. Больше об этом ни слова, все закончилось. Навсегда.

*

Она вошла к себе, аккуратно закрыла свою дверь, и ее маленький кабинет показался ей раем. Спасением. Тепло светились монитор и лампа, приглашали в знакомый, любимый мир чисел и строгих таблиц. Ее мир. На столе стояла ее большая кружка, папина, с салютом. Выпить чаю. И все, с нее достаточно. Она хочет остаться одна.

Она услышала звук шагов и звук закрывающейся двери. Жданов ушел. Отлично. А вернее – безразлично.

Ее работа -  ее спасение. Когда она занята своей работой, все другие мысли она пропускает по второму каналу, параллельно.

Ее пальцы легко и четко стучат по клавишам, глаза следят за ячейкой и строкой формул. То, что люди говорят друг другу, пишут, думают друг о друге, а так ли это важно…  когда одно прикосновение к губам может сказать все, сразу и навсегда. Как приговор, пожизненный.

Вот же гад ты, Малиновский…  ты ж все знал, все. Ты знал об Андрее все, соображал раньше, на ход вперед.

Веселая злость – вместо ужаса обиды. Легкие пальчики на клавиатуре, внимательный взгляд - не ошибайся, Катя, больше с плавающей запятой. С ней можно так пролететь, с запятой этой… Вместо отчаяния – смех и колокольчики внутри. Вот оно, то неизвестное, теперь задачка решается элементарно просто. У нее была догадка, но поверить она не решилась. А теперь пришлось.

О, как же так. Он же должен был встать перед ней на одно колено, возле того топчана, приложить руку к груди, и, с выражением прыщавого камер-юнкера, только что отхлестанного по щекам мятой бумагой, произнести… что-то вроде… Катя, Андрей любит тебя! Это все страшное, случайное недоразумение! Я искуплю свою вину! Вы должны быть вместе, и я жизнь за это отдам! Да что жизнь, я пару акций не пожалею.

Нет, для настолько благородного поступка мало быть инфантильным камер-юнкером. Нужно еще, как минимум, быть импотентом.

Она отвратительна. Но зато ей весело и жарко, и ничего не жаль. Она устала сидеть, и уже очень хочется вскочить, и потянуться, выгнуться гибкой веточкой, а потом покружиться… и чтобы поймали руки, очень крепко, без спросу, никакого права не имея на это. Без разрешения и права – обняли.

Катя заканчивает сводку, сохраняет. Она недовольна собой сегодня. Она весь день думает не о работе, то есть очень много думает не о работе. И все-таки дневные обязанности она выполнила. И все, что нужно ей сейчас – хотя бы на пол-минуточки, хотя бы издали увидеть одного… того, кому недоступно благородство камер-юнкеров, недоступно по определению.

*

И конечно, ее желание исполняется. Ее ждут.

И зачем ее обнимать? Из вежливости, и по привычке? Опять что-то с тормозами. И зачем она с тихим вздохом приникает к его груди, и чувствует себя наконец дома, вжимаясь в его свитер щекой? Тоже привыкла? Любила-любила девушка, а потом взяла и перелюбила. Клинья клиньями вышибают, говорит народная мудрость.  И еще кое-что говорит, про таких, как она, наивных и неопытных.  И название для нее тоже есть, короткое и ясное. И – наплевать.
Он заметил, что каждый раз, случайно встретившись, они начинают обниматься? С этим надо что-то делать.

Но сначала придется сказать главное, то, что она должна сказать. Долг превыше всего, так ее учил папа. Сказать, и как можно быстрее, пока она хоть что-то соображает.

- Рома, прости. Я должна остаться одна. Нельзя так! То, что я пыталась оправдать необходимостью продолжения деловых отношений – отвратительно. Я должна быть одна. Не ты, не Андрей – я все испортила. Я хочу уйти, но Андрей уговаривает остаться, при гарантии полной корректности и доброжелательных отношений. Только деловые отношения, только работа, и никаких обид, никаких претензий. Начнем все сначала, с чистого листа. Я бы хотела, но… боюсь, это нереально. Я не знаю, что делать, Рома, как мне поступить. Уйти, когда я нужна, а ведь я нужна – зачем ложная стыдливость? Ну засмейся же! Скажи что-нибудь о девичьей стыдливости, я не обижусь! Ромка, насмеши меня. Пожалуйста! 

Насмеши меня, Малиновский. Ты не видишь, что ли, я умолять тебя готова. Насмеши, разозли. Пошли меня подальше, только не смотри так. Эта ласка твоих глаз, это понимание меня доконает, с ума сведет, и бросит опять – в метель. Только другую, страшную, жестокую, где я стану – другой навсегда. Насмеши меня, прошу тебя. Насмеши…

Но его взгляд говорит – клоун взял выходной. Давай серьезно? Для разнообразия.

- Катя, прошел только день, один день. Ты думала, будет легко?

- Я уже не знаю, что мне думать. Я ничего не понимаю. И не надо меня утешать, я не ребенок! Может, еще конфеткой попробуешь? Постелькой?

Он вдруг отпускает ее, и отворачивается, на миг. А когда вновь смотрит ей в лицо, вернее… рассматривает… ей становится не по себе.

Клоун вернулся. И смотрит все прохладнее, с доброжелательной улыбочкой, с налетом скуки… достала. Достаточно, это уже становится весьма скучно, детка.

- Не мучь себя, ты слишком серьезно все воспринимаешь. Не знаешь, что тебе делать? А я зато знаю. Ничего тебе не надо делать. Возможно, это мне стоит уехать, на время или насовсем, как думаешь? Если это поможет тебе решить хоть малую часть твоих проблем, я готов. Терять мне, как я понял, особо нечего.

- Ромка, кто ты? – Отчаяние в ее голосе не позволяет ему шутить дальше.

- А ты спроси об этом кого угодно. Малиновский – беззаботен и весел, пока жив. Такой вечный мальчик для секса. Пока силенок хватит. Утешаюсь только тем, что время еще есть. Переживать не о чем, Катя. Легко встречаться, легко прощаться – наш стиль. А с серьезными женщинами, с ними же придется серьезно, да? Катя? Ты ведь у нас серьезная женщина? И честная.

Она проигнорила это – у нас. Просто чувствовала, как ему плохо сейчас, и не стала придираться. Наоборот, теплой волной захлебнулась, теплой… он ведь ревнует, хотя бы немножко. Иначе бы не сказал так равнодушно, с прищуром - у нас…

И она ответила просто и максимально правдиво. 

- Ты тоже вполне честный, со мной, во всяком случае. Мне не на что жаловаться! Никаких претензий быть не может, я очень, очень тебе благодарна - за все. Не смей так улыбаться, а то получишь… для симметрии. У меня вся жизнь перевернулась - из-за тебя. Неважно, что ты этого не хотел. Все у меня перевернулось – с ног на голову… или наоборот, не знаю… не поняла еще.

И – ничего. Просто спокойно смотрит, прохладненько так. Губа у него уже не кровит, и почти не заметно. Стоит и вежливо ждет, когда она попрощается и уйдет? Ни единого движения к ней. Она перевернутая страничка, и пусть теперь читает сама себя. Все правильно, так и должно быть.  А он честный, и еще - весьма предупредительный. Просто олицетворение толерантности и корпоративной сознательности. Оптимизировать можно все, было бы желание – и можно, причем все идущие процессы! Параллельно!

– Рома, а ты не просто честный. Я поражена, как можно ошибаться в человеке. Как я ошибалась… ты еще и порядочный до… до смешного. Да, ты порядочно смешной.

Он не спорит, и слушает ее внимательно. И чуть улыбается ей, ласково, как обиженному ребенку, которого не берут на ручки. Не берут только потому, что ребенок слишком капризный, и, чуть что, начинает истерить.

- Ты же еще утречком обещал уйти и уехать. Правда, не мне лично, но меня сразу уведомили. Отлично. Замечательно! А меня кто-нибудь из вас спросит, что я об этом думаю?

- А ты думаешь? А может, только считаешь? Не просчитайся, Катя.

Никогда она не думала, что слова могут так хлестануть по лицу. Пощечиной.

Вместо ответа она подходит, очень близко. Они одни в этом коридорчике, у искусственной пальмочки. Настоящий живой цветок не выжил бы здесь, здесь так мало света. Она ничего не говорит, просто подходит. Подойти и положить ладони ему на грудь, на белый свитер. Прикоснуться. Ничего не говорить. Ее ладони сжимаются в кулачки, вместе с зажатым свитером. Она еще чуть-чуть сжимает кулаки, глядя ему в глаза, затем разжимает. Спокойно и аккуратно разглаживает ладошками то, что вовсе и не помялось, и уходит, не оглядываясь. Уходит, глядя сквозь свои смешные очки. Сквозь очки и линзы слез - на дробящийся искорками свет матовых плафонов на потолке. Когда смотришь вверх, твои слезы удобно стекают, они ведь тяжелые. Но нельзя вечно глядеть ввысь, так и растянуться недолго. На грешной земле.

*

Мамочка затеяла пирожные, безе, скоро она бережно выложит ложкой белую пену, горкой, на белые листы. И поставит в духовку, не закрывая дверцу.
Листки формата А4, мама скоро попросит у Кати четыре листочка белой бумаги, застелить противни под сладкую белую пену. 

Катя ходит из кухни в свою комнату и обратно, делая вид, что что-то делает. На самом деле она прячется в занятость, и прячет от родителей лицо. Щеки ее прохладные, немного бледные. И совсем не видно пощечины, которая горит огнем на ее лице, впечатанная навсегда.

Она увлеченно занимается своими девичьими делами, перебирает безделушки на полочке, перекладывает вещи в шкафу. Подходит к окну, где темнота февральского вечера тихая и мягкая, смирившаяся со скорой капелью слез.

Она не плачет. Нельзя, папа и мамочка ни в чем не виноваты перед ней. Они хотели для нее только чистоты, только счастья. Она сама во всем виновата. Она третий раз перекладывает на полочке свои колготки, и вспоминает, вспоминает. Не может не вспоминать, картинки живые и цветные, и вращаются мельницей у нее в голове. Вот она в машине, на заднем сиденье, потому что не хочет сидеть рядом с этим - насмешливым, холодным, как подлость ненужной лжи… Вежливо отвечать на его шуточки, делать вид, что все у нее в порядке.
Лучше она будет любоваться падающим снегом. Потом… она отвлекается от снежного пейзажа за окном, задумавшись о наступающем вечере. Обычном скучном вечере дома. Милом, грустном, с папой и мамой. И Колей. И разъедающими мыслями внутри, убивающими, высасывающими всю радость. Вокруг много этой радости, самой разной. Мамино слегка растерянное, доброе лицо, любовь в ее глазах. Самое вкусненькое, любимое Катенькино – на стол, а о чем грустит наша девочка? Все пройдет, котик, все перемелется… Папа развлекает и отвлекает. Видит он, что с ней творится неладное? Вроде бы не видит. Хотя он такой разведчик, по лицу и не поймешь. Вдруг он все видит и переживает за нее так, что даже не может просто спросить – что произошло, Катюха? А ну колись! А то защекочу!
Так было раньше, когда она уходила в себя, в депрессию и тоску. Папа мигом начинал ее тормошить, отвлекать, и заставлял рассказать все, и все объяснял – так логично и просто, что Катя удивлялась, и как она не поняла все это сама? А потом подключалась мама. И все было, как всегда – вкусно, сладко, весело и тепло. Дом. Вокруг и сейчас радость, но когда эта радость проникает в нее, в Катю, то умирает. И остается только пустота, горькая, обидная. И наверно, так теперь будет всегда. Всегда – так она думала, сидя на заднем сиденье, приказав себе забыть, кто везет ее сквозь ветер и снег. Не чувствовать, не помнить – уйти. Так она думала, глядя в летящую метель и не замечая, что снег уже завивается вокруг нее кольцами, разговаривает с ней, зовет…  и слышит ее мысли. Те. Последние и самые страшные, то, о чем она думала перед тем, как попала в метель. А теперь…

Все стало еще непонятнее. Она в ловушке, в тесной западне. Как теперь работать, как идти туда каждый день, не зная, будет ли там он. Он сказал, что уедет. Значит, она будет ходить на работу, будто ничего не случилось. Работать с Андреем. Продолжать работать и общаться. Мягко давая ему понять, если вдруг он забудет, что у них все в прошлом, и нужно жить будущим. Она забыла обо всем, что произошло в последний месяц – ее короткая, мучительная любовь, окончившаяся так нелепо, и еще более мучительно. Что за глупости – эти их разговорчики, которые она жадно слушала, эти их круги вокруг нее… простота хуже воровства, верно. Ее простота – оказалась хуже, это она натворила все, своими мечтами о любви, которой не бывает, непониманием себя. Она виновата, одна, во всем. И в том, что убедила себя поверить Андрею, потому что хотела верить, и потом – когда изменила доверию, изменила своей любви, неважно, придуманной или нет. Изменила всего лишь из-за пары листков с хулиганскими ревнивыми подковырками, теперь-то она понимает. Не верила, ненавидела и любила, и – мечтала, мучаясь недоверием. И вопреки всему, втайне от себя, хотела -  чтобы Андрей был с ней, любой ценой.
Цена оказалась слишком высокой, и, что странно, эта цена - еще и изменилась. В процессе расплаты – кого с кем? Изменилась. То, что она сделала, считается изменой или нет…

Что с ней произошло, как смогла она пойти на такое… в чужом незнакомом доме, с чужим, нет, еще страшнее, чем чужим, с ненавистным, унизившим, насмеявшимся над ней. Она просто… растерялась?  Как это было? Вдруг завертелся туман, медленный. И стало безразлично, что происходит вокруг нее, и с ней тоже. Она ушла в этот туман, устранилась, тепло расслабилась в нем, она была не здесь. И даже еще невероятнее – она была не она! Видела себя со стороны, бледную, спокойную, равнодушную ко всему теплому и живому, что есть в мире. И как же это было сладко – наконец-то быть не здесь. Это не она, не с ней происходит этот грязный фарс, не она сейчас швыряла в спокойное лицо чужого мужчины мятые листки. Так не ведут себя с сотрудниками. Неважно, какова ситуация, и кто виноват, а кто прав. Есть рамки поведения, и нельзя выходить из них… или метель тебя закружит. Завертит, завьюжит, накажет. Сведет с ума. Или вернет из безумия, в котором ты была так долго, что стала считать это безумие нормой?

Зачем, зачем он сделал это. Зачем вдруг притянул ее к себе, на руки, как ребенка. Пожалел? Нет, совсем не как ребенка, не нужно врать. Ну, наверное, хотел отвлечь ее от идеи организовать им банкротство, отвлечь так, как он сумеет проще и эффективнее -  с помощью секса. Напрасно… напрасно она старается, ей не удастся даже рассмешить себя подобными объяснениями. А уж убедить… пусть она неопытна, но ведь внутри нее ее чувства, и они знают правду. Только ее мозг боится этой правды. А может, все просто? И не надо выискивать сложных объяснений? Просто он тоже, как и она, попал в сказку – белого снега? И не смог сопротивляться метели, забыл обо всем, забыл о том, кто она, и кто - он? Пропал с ней в метели… Ненадолго, и теперь сожалеет, наверно. А она – она не может жалеть. Ни о чем она не жалеет! Эта метель была очень сильная, она испытала ее, эту силу, на себе, и теперь знает, что бороться с метелью невозможно. Это все равно, что бороться с собственным дыханием.

Стихия может унести, если поддашься ей… закружить. Уничтожить. Ей нужно было проснуться от кошмара только затем, чтобы попасть в следующий, еще страшнее?

А невесту другой успокоил… она была неспокойна, всего лишь. Она страдала, она мечтала… о чем… поцелуях и стихах при луне? О любви, как она ее понимала, не успев проснуться. Ей не дали – проснуться. Растревожили и бросили в холодный сон и боль.

А теперь, проснувшись для жизни в его руках, она сойдет с ума. Она сойдет с ума без него.

Она вспоминает и пытается понять, что же бросило ее в эту метель …  раздувающееся от важности слово секс ничего ей не говорит, оно только щелкает, как пузырь жвачки на губах озадаченной нимфетки. Она пытается понять, осознать, как быть ей теперь с собой, новой, опасной для себя самой… Но понимает лишь одно – она опять вспоминает его лицо, склонившееся над ней. Его губы, тепло и вкус. Его испуг, когда она подскочила, чтобы подобрать поленца.  И это яблоко. И другой его испуг… что, больно? вовсе нет, нет… она хотела сказать – нет, слишком хорошо, так не бывает… крикнуть это, но не было голоса. Только стон. Что она делает, зачем она это вспоминает! Дрожит здесь от воспоминаний, как идиотка, а как мудро она решила делать вид, что ничего не случилось, ничего не было! Она весьма оригинально анализирует свое поведение. Вот только выводов таким способом сделать не удастся!
Она запуталась. Что теперь делать… что…

- Катенька, иди к трубочке!  С работы тебя, кто-то из Зималетто хочет… голос мужской.   - Мама зовет. Катя вздрагивает, как… от удара. Еще одна пощечина.

У нее дрожит рука и голос, когда она слабо говорит в трубку… алло. И с оборвавшимся сердцем слушает…  и сердце начинает биться с первого удара, но быстрее, при первых звуках голоса.

- Мы немного запутались, Катя. И, пожалуй, по одиночке нам не выкрутиться. Как думаешь?

Она не может думать. У нее внутри колокольчики. Она тупо спрашивает… а ты… ой, а вы… косится на маму, но та занята взбиванием белков и разговором с папой.

- А ты где… сейчас...

-  Я у твоего дома. Выйдешь?

Она молчит. И слышит спокойное…

- Катя, я жду.

Короткие гудки.

Она не вешает трубку. Ведь когда она положит эту трубку на рычажок, и прекратятся гудки… ей придется решать, что ей делать. Что делать ей -  дальше?







Тема: Ну что я могу тебе сказать, дорогая моя, за весь этот бред… разве что поблагодарить душевно. Хотя бы по мелочи. За то, что избавила хоть разок -  от своих динамических, хм-м… описаний.  Охов, вздохов, свистопляски в изощренных положеньях. Поклон от всей души.

Вариация: Понимаю, ты так надеялась. Просто ты мою установку знаешь – фантазия читателя, не нашедшего в любовной линии подробной постельной… то есть, извини, метельной сценки – эта фантазия превосходит все мыслимые и немыслимые пределы!  Выплеск энергии при этом – колоссаль. Гелиобатареи и гидротермальная энергия скромно переминаются в сторонке. Ограничивать воображение - нецелесообразно.
Но потерпи, не все прошло. Просто вдруг так на романтику потянуло… и на позитив…

Тема: Две твои деградации на тему постели я уж пережила как-то. А можно две вторые на другие темы? Например, классическую. Сорок лет спустя – все в Зималетто поженились, и детей переженили, а потом внуков… так чудесно.

Вариация: Внуков тоже между собой переженить? За семейкой Адамсов и соплями в сиропе – это вы к Голливуду обращайтесь. У нас все просто, примитивно. И мне ты можешь не вкручивать гайки моральные – тему постели все любят особенно. Это самая актуальная тема, при любом политическом строе. Будешь спорить?

Тема: Не буду. Но можно все-таки парочку вариантов не на тему постели? Есть и более важные темы. Тема экологии, например.

Вариация:
Вот же зануда. Ну как скажете. Сами напросились!





Вариация третья: О правильности выражения «третий лишний», и немного о превратностях судьбы и проблемах взросления.

- Нет, не боюсь. – Она гордо смерила взглядом этих двоих. Сидящих у стола, на котором валялись брошенные ею листочки с инструкцией по совращению страшилки. Грязные листки, от которых она наконец с облегчением избавилась, теперь оскверняли милую плюшевую скатерку в этой милой кухне. Кухне чужого дома, в который ее боссы нагло ввалились, предварительно сломав машину, застряв в сугробе и переругавшись — с шипением и оглядкой на нее, Катю, на тех местах, где по телевизору дают послушать писк. Пии-и-и… Сидят, развалившись, как у себя в кабинетах. Они считают, что они везде у себя дома, и имеют право — вот так сидеть.

Она еще разок смерила их взглядом, гордо и презрительно.  И вовсе не притворялась, она их действительно презирала, тихо и холодно. И не боялась нисколечко. Физиономия Андрея Палыча была взволнованной, а глаза горели странной надеждой. Малиновский был спокоен, как обычно, только слегка бледноват.

- Для криминала, да и для любых решительных действий - вы оба слишком трусливы. Завтра я скажу вам, что решила. Завтра, в Зималетто. Я думаю, вы найдете способ, как добраться до города, хотя бы завтра.
А теперь я иду спать. Там есть комнатка, на втором этаже, я там лягу.  И, разумеется, я очень не завидую тому, кто посмеет помешать моему сну.

- Что ты говоришь, Катенька! Что ты говоришь, маленькая, ну что ты… отдыхай, конечно. Ну прости, я идиот и шутки такие же… Завтра в город приедем, все хорошо будет, все наладится… Катя… - Жданов вскочил из-за стола, подскочил к ней, и стоял, переминаясь с ноги на ногу. Протянул к ней руку, но прикоснуться так и не решился.

– Катя…  А ты не замерзнешь там… может быть… ложись здесь, в тепле, а мы…
Она больше не слушала. Взяла на руки серого котика и пошла спать. Котенок радостно и очень громко мурчал у нее в руках.

*

На новом месте приснись жених невесте…  Катя фыркает, довольная от пришедших на ум слов, смешных и таких неподходящих. Невестой ей не быть, уж точно. По крайней мере, в ближайшем будущем.

Дверь закрывать она не станет, чтобы комната хоть немного прогревалась от тепла печки. Теплый воздух пойдет наверх, по закону физики. Ее боссы сообразили растопить печку, и будут заняты сейчас, надолго! изощренной мыслительной деятельностью, это она им обеспечила! Кате весело и легко, как будто она выпила бокал шампанского, а не чаю с вареньем. Спать… она устала, и так сладко надышалась чистым воздухом этой метели… Никто не посмеет войти. Раздеваться не стоит, ей не согреть эту постель, но она сейчас сделает себе норку и надышит в ней, и будет ей тепло-претепло…. Она накроется всеми одеялами, что нашла в двух комнатах, и еще своим пальто.

В комнате и правда было очень холодно. Кот понятливо сидел на кровати, пока она думала, где пристроить очки и шпильки, и ждал ее. Он рычал как трактор, и был теплый, как грелка, маленькая, но очень эффективная. Катя взяла две свежие, пахнущие лавандой простынки из резного шкафа, на одну легла, а над второй аккуратно разложила теплые одеяла, свернулась клубочком, с огромной радостью поняла, что в уютной норке уже тепло, и закрыла глаза. И пропала в метели… ей снился белый снег и почему-то белые розы… розы пели и говорили, но то, что они ей говорят, она не понимала. Не понимала, но почему-то соглашалась с ними, просто так…

Проснулась Катя от шума. Кто-то кричал, что-то упало… она сразу вспомнила, где она находится, и все остальное вспомнила тоже. За окошком было светло, а, высунувшись из-под одеял, Катя поняла, что в комнате очень холодно. У нее даже высунутый кончик носа замерз, оказывается, но выспалась она… как ни странно - отлично.

Катя вскочила, надела очки, кот муркнул и радостно устроился у нее на руках, и они побежали – на шум!

0


Вы здесь » Архив Фан-арта » dzhemma » Четыре вариации на тему метели