нг логотип 2

Архив Фан-арта

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив Фан-арта » dzhemma » Я загадала три желания в рождественскую ночь...


Я загадала три желания в рождественскую ночь...

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

Три веселые, но очень страшные сказки


Местами циничные. Местами слезливые,

А в общем практичные.

И без извилин! Извилины - лишнее.





Сказка первая.  Звездочка светлая, звездочка...



**
Зачем он дал ей шампанского? Вот же урод...  да девочка просто пить хотела. Натанцевалась, напрыгалась. В снежки наигралась, а в тепле Порше пить захотела. Просто жажда у нее, вот и не сообразила - холодное, сладкое, с пузырьками...
Уговорил себя, гнус - ночь и все закрыто! Куда там.

- Сейчас? Здесь?

- Да...

Пока горит звезда, с тобой я буду...

- Я хочу...

- Со мной... - тупо спросил он, не соображая, что говорит.

- С тобой, - уверенно подтвердила она, робко обрадовавшись.

Он засмеялся, радостный, как только что проснувшийся ребенок при виде елки, кучи подарков и счастливых родителей, вдруг раздумавших разводиться в утро сочельника.  Она ждала, когда он прекратит смеяться, и глаза ее сияли восторженной мольбой.

- Глупенькая - сказал он ей нежно. Ну разве так можно... В машине. Ты достойна шелка и белых роз.

- Без белого шелка никак нельзя...  - виновато спросила она, чуть задыхаясь. - А розы я не очень люблю. Мне больше полевые цветы нравятся... колокольчики, клевер...

Он понял, и стало еще хуже. Смех смехом, но аромат цветов и весеннего луга, веющий от нее, сшибал последние барьеры сознания. И оно, это гнусное сознание опытного ловеласа, обхохатываясь, кидало расшифровку - это не цветочки на лужочке, дурачок, это тебе пахнет шейка, плечико и все что ниже, пахнет, пахнет. Юная девичья кожа, что пахнет женщиной. Сознание глумилось и подстегивало - чего медлишь... Дураком не будь, Жданов - бери, пока от чистого сердца предлагают.
Сознание хлестало по морде и врало, что честно отговаривает подло воспользоваться девчоночьей чистотой и наивностью, после пары ее глотков шампанского. Он-то не пил. 
На самом деле оно, сознание, было очень даже не против воспользоваться.

А тело, что тело...
Тело уже давно отреагировало, абсолютно однозначно. Он отодвинулся от нее и поплотнее запахнул свое пальто, хотя было зверски жарко. А она, взглянув на него, вздохнула и поступила наоборот - свое пальтишко решительно скинула. Потому что ей тоже было жарко, очень, и под ее импровизированной цыганской шалью, что она завязала наискосок - без задней мысли, ах, милая девочка, без всякой мысли вообще - под батистом кофточки, как это принято читать у классиков - вздымалась трепетная грудь. Левая. Правая тоже вздымалась, но хотя бы под шалью. Все равно, это уже становилось не просто пыткой, а пыткой космического масштаба. А за тихим стеклом Порше снова взорвалось небо, снова. Фейерверки. Рождественская ночь... Фейерверк алого, голубого и капель бирюзы заиграл на белом батисте кофточке, и капельки света, дробясь по матовой нежности кожи, разбежались по ее груди, по высокой шее, наглые капли алого и голубого... все. Она еще говорила что-то, но он уже не понимал смысла.

Вино, что посильнее двух ее глоточков розового Клико, бросилось ему в голову. И поздно твердить себе - опомнись. Нудить - остановись, не смей, не так, не с этой девчонкой...  Заткнись уже, совесть. Поздно!
Твои сапожки - да оставим... тебе удобно? И ни о чем не беспокойся - он сам все сделает.
Ее губы, нежные как лепестки весенних цветов, пахли мадам Клико, но сильнее - цветами. Нежные и неумелые, быстро и жадно раскрывшиеся под его губами, они - не умели, и этот аромат молодого вина сказал последнее веское слово. Шепотом, криком и взрывом, в горячем пульсе пространства, что стало таким тесным, уточнил - да, это все тебе, тупица... и все стало простым и ясным. Да! И его последняя трезвая, дурацкая позитивно-радостная мысль, умнейшая мысль была - а хорошо, что машина только из сервиса... Чисто, свежо...  она послушно приподнялась - чуткая девочка, сообразительная. Выгнула гибкую спинку, чтобы ему было проще расстегнуть ее белый бюстгальтер и ошалеть вконец...  до чего ж роскошная девчонка, редкость просто, чудо...

Бзз-з-з!!! Телефон, подлый! Она испугалась и вздрогнула сильнее, чем вздрагивала от сладкой пытки его губ, терзающих ее непривычные к пытке мужских губ груди - он застонал, не в силах оторваться сразу. Чертова трубка надсадно ныла, как труба иерихонская, вот же... Она дернулась, бедная малышка, еще больше испугавшись от неожиданного трубного гласа - когда заорало вслед за вибрацией бодрое Гонолулу из кармана пальто -  его пальто, так неудачно висевшего на спинке водительского кресла, прямо у нее над ушком. Он не мог оторвать от нее губы, а гадский телефон все верещал, гудел… Квин ненавистный! Что тут вообще любить можно было, претенциозный эпатаж без меры... черт, надо лезть за проклятущей трубой, и толку клясть всю музыкальную культуру и технологии связи, вместе взятые...
Да еще она - очнулась, похоже. Подняла растрепанную головку с сиденья и простонала...

- Возьми же...  вдруг что-то срочное. Вдруг это твои родители!!!

Он, ненавидя теперь еще и все родственные отношения, прошлые и будущие, наконец оторвал от нее губы.  И даже слегка отполз от нее, насколько позволяла теснота, отодвинулся скрипя зубами - нет, так нельзя, только не с ней, вот так - с телефоном в руке, нет. Отодвинулся совсем, с трудом отвел глаза от нежной полутьмы... сейчас он отключит телефон, просто выключит, или в окно лучше, в сугроб... родители? Какая же хорошая девочка лежит и ждет, и дышит прерывисто, и не закрывается. Нет, все. Закрылась, схватила свою блузочку и натянула на голую грудь. Зараза...

Это - были не родители. Лучший друг это был, черти его...
- Нет. Я занят, Рома. Я перезвоню.
- Ооо... Ну ладно. Давай-давай.

А чего давать-то... Она опомнилась, и сама отстранилась. Он сидел и смотрел, как дурак, и боялся протянуть к ней руки. Боялся, как не боялся в первый раз, когда-то в прошлой жизни...  Она уже поправила свою цыганскую юбочку и блузку, привела себя в порядок после него, и сидела, радостно удивленная... Еще не так удивится, когда увидит...  Наверное. Кожа у нее нежная очень, а на груди и шейке особенно.
Он вздохнул, и с трудом отодвинулся от нее подальше, пришлось.  И нежно сказал: - Ну вот и правильно. Вот и умница... Ты очень красивая, знаешь? У тебя глаза маленькой ведьмы. Колдовские, как эта ночь.
Ночь решила добить, взрываясь фонтанами искр в голове - еще плохо соображающей из-за облома и ноющего мученья в паху.
- И умница, не нужно так спешить... Ты такая хорошая девочка. И все будет сказочно, вот увидишь. У такой, как ты - может быть только сказочно. Умница...

Она, сияя глазами, слушала весь бред идиота, что он нес, слушала доверчиво и с интересом. Она уже успокоилась и дышала ровно. Ее возбуждение было сильным, но кратким - первая быстрая волна. Совсем еще девочка... Нецелованная, скованная... и страстная. Невероятно - в этом мире еще есть такие девчонки!

Она успокоилась так обидно быстро.

Он хвалил ее, матеря себя и тихо удивляясь своей тупости. Боль понемногу стихала, и уже можно было соображать. Но вот соображать не очень-то получалось.

- Уже очень поздно...  - сказала она неуверенно. Или сказала, или спросила его - поздно, да? Как жаль...

- Родители волнуются?

- Да, уже волнуются. Они очень боятся за меня. Я порой не понимаю их, маму и папу, - поделилась она, - ну зачем так переживать, ну что со мной случиться может?

Действительно, что с тобой может случится в нашем чудесном цивилизованном мире.

- Тогда поехали? Где ты живешь? - он спрашивал, а сам не верил себе и своим фальшивым вопросам. Привык играть с женщинами, вот и доигрался, когда не нужно было. Она ведь не играла.

Она назвала адрес, и это было недалеко, к его последнему сожалению. Они все еще сидели рядом на заднем сиденье, удобном, мягком, чистом. И смотрели друг на друга, и друг другу улыбались.

*
Конечно, ну как могло быть иначе! На эту забавную, неожиданно милую и невинную эскападу увлек его лучший друг. Это было курьезно и чудесно, и он согласился с восторгом - а и правда, давай на детский праздник заглянем! Для контраста. Дело было в том, что Ромка заимел необычное знакомство, весьма для него необычное - со студенточкой, умницей первокурсницей. Видимо, необычность и была главным аспектом. Ну и ладно, каждый развлекается как может, тем более, что это ненадолго. Надолго - это слово Малиновский из своего лексикона выкинул за ненадобностью. 

Альма матер незнакомая, вахта крайне строгая, ух ты - с повязками и рацией...  они отучились пять лет назад, и не здесь, оба. Ну что ж, это тоже плюс. И действительно, Ромка все организовал - девчонки их уже ждали, встретили и провели как гостей.

Актовый зал с огромной елкой, смех, серпантин - а тут мило...
Жданов был в восторге - прямо в детство вернулся. Даже не в юность, а именно в детство...

Он сразу заметил ее. Она была одна и сидела на подоконнике. На широком подоконнике из камня под мрамор, и ее цветастая цыганская юбочка свисала, закрывая резную решетку радиатора. Вид у юбочки, русого затылка и сцепленных на коленках рук маленькой цыганки был унылый, очень... Плачет, что ли?

Жданов не понял, как и зачем он пошел к этому подоконнику и к цыганочке. Не пошел со щебечущими девчонками танцевать под елку, и не в буфет пошел, где вряд ли было что-нибудь крепче лимонада, а к ней.
Она не плакала, просто сидела, обняв коленки и смотрела в окно, на падающие хлопья. Он подошел и присел с ней рядом, почему-то уверенный, что она не будет против... И тут только понял, что здесь было не так, что именно зацепило его внимание: наверно профессионализм сказался - в маскарадных костюмах никого не было, одна она...

А Катя и правда чувствовала себя ужасно одинокой и хотела домой, к маме. Ее больше не интересовал этот бал. После того, что она услышала... случайно услышала в туалете. Разговор своих одногруппниц. Ну как от такого не расстроиться...

Она и по жизни была нытиком и маминой плаксой. Чуть что - расстраивалась, плакала и обижалась. Но когда внешняя, наружная плакса Катя обижалась, та Катя, что сидела у нее внутри - нет, это не было раздвоением личности, как смеялась она над самой собой, нет! Просто было две Кати в одной, и обе отлично ладили. Так вот, внутренняя сдержанная и рассудительная Катя всегда вела учет - что в плохих обстоятельствах самое плохое, и сколько должно пройти времени, чтобы это плохое стало неважным. Фактор времени умная Катя считала основополагающим.

Но сейчас ей стало грустно не на шутку. Ну ведь ничего нет хорошего, ни одного радостного обстоятельства в эту ночь под Рождество. Кроме, конечно, круглых пятерок и двух автоматов к сессии. А что самое ужасное... это то, что сразу после новогодних праздников ей, Кате, поставят брекеты. Стоматолог направил ее к ортодонту, а мама сказала все папе. И вместо новой машины, на которую папа откладывал уже полгода - будет у Кати стальная улыбка. Ей показали фото, и она пришла в ужас. И носить - долго! Даже не один год - намного дольше! А все потому, что надо было лечиться в двенадцать лет. Папа сам говорил с врачом, и Кате строго сказали, чтобы она морально настраивалась на длительное лечение. Она плакала всю ночь... Хотя мамочка и утешала - потерпишь, и будет у тебя самая-самая красивая улыбка! Но в семнадцать лет получить себе железный рот... да еще очки, без которых Катя уже не может обходиться, потому что близорукость все прогрессирует, и витаминки не помогают - слишком большая нагрузка на глаза, тоже врач сказала... окулисты... ортодонты...  Ууу-уу-у....

Он подошел и сел рядом с ней на широкий подоконник. Места было достаточно. Она испуганно подняла головку с колен и посмотрела на него карими, мечтательными, полными неясного ожидания... Огромными и чистыми глазами. Он понял сразу - необычная девочка. Прозрение какое-то посетило, непонятное - ведь обычно плевать ему было и на психотип и на автобиографию, основным было не то, что по нервам цепляет, а чисто определенное - объемы, размеры, дыхание и аура...  а сейчас наоборот, про размеры не очень интересно было. И еще -  он сразу понял, тоже непонятно-интуитивно   -   девчонке плохо. Травят в коллективе, не иначе. Чтоб любовная драма, или обидели - нет, не то... Взгляд не тот. Он такого взгляда у девушки давно не видел. 
Все так и оказалось... Уже через пять минут они болтали с ней, как будто всю жизнь друг друга знают. Явно стеснительная и зажатая, она неожиданно быстро стала доверчивой и рассказывала ему о себе так просто...

У них не все девочки круглые отличницы. Возможно, это тоже вызывает небольшой негатив к ней, Кате. И еще - она слишком несмелая, боится откровенных разговоров. Когда девчонки обсуждают ....  ну....  про это... Катя, как ни пытается стать своей в компании, все равно ничего у нее не получается. Они ее не принимают - вот в чем дело. И она не знает, почему... Она всегда рада помочь, если кто-нибудь спрашивает по математике, она объясняет, подсказывает, но вместо сближения - все только хуже и хуже.

Они подшутили над ней, вот зачем? Она поверила, что будет маскарад, и одна пришла в костюме, как дурочка. Как полная идиотка в этой цыганской юбке. А мамочка до поздней ночи строчила оборки, их если развернуть - метров десять будет, ужас. Аж машинка швейная нагрелась.

И Денис, он тоже был с ними, и смеялся. Она не слышала, но понимала - над ней.

Совсем немного понадобилось времени, чтобы их подоконник стал самым веселым местом в этом огромном зале с елкой! Он заставил ее удивляться и смеяться на пятой минуте их общения. Он не приставал к ней с расспросами первым, а наоборот - стал говорить о себе. Его профессия - инженер-технолог швейного производства, и его работа в модельном бизнесе ее удивили и восхитили. Она даже рот открыла... Просто сказка! Конечно, сказка. Он ведь по-сказочному и рассказывал. То, что совсем не сказка - об этом он скромно умалчивал.

Платье из двадцати пяти метров шифона - ооо!! Вот это да!

Еще она слушала, затаив дыхание и распахнув в восторге глаза - про модельную походку и ее виды, столько разных техник, оказывается! И про новые станки, с дистанционным блоком управления. Машина, которая может вышивать шелком узоры, которые не отличишь от ручной работы, стоит очень дорого - Катя быстро посчитала, да... а если с учетом инфляции, то...  а он с жаром рассказывал ей: можно взять особые нити - называются нитки секционного крашения - и сделать в одной из машинных программ старинную вышивку, по образцам шестнадцатого века - просто не отличишь от подлинника!
Потрясающе интересная жизнь вокруг, и не стоит переживать из-за проблем общения. Всему свое время, Катенька, вот увидишь - все еще будет, и будет замечательно!

На «ты» они не переходили, поскольку с первого слова сказали друг другу - ты, и танцевать она с ним не пошла, а побежала. С восторгом спрыгнула с подоконника прямо ему в руки, гибкая, нежная, грациозная не техникой, а инстинктом - ценное качество, однако... он был в восторге, что за девчонка, прелесть... притом удивительно доверчивая и теплая. И устав от танцев, она радостно согласилась выйти на воздух - там шел снег....  Только попросила его немного подождать, слегка застеснявшись, и куда-то бегала. Ну в туалет, наверное. И еще бегала по залу, радостно, как ребенок. Жданов следил за ней глазами, и улыбался, не понимая уже сам себя - отчего так хорошо на душе, ведь ерунда какая-то, игры детские... а сам следил за ней, уже не замечая никого вокруг, а она, так красиво двигаясь в своей цыганской юбочке -  подбежала к группе ребят, махнула рукой, подзывая, и отдала худенькому пареньку в очках свой пакет и сумочку. Он наблюдал. Ей уже было все равно, похоже, что она одна тут в цыганской юбочке. Вот молодец девочка...

Потом она бегала по свежевыпавшему снегу, и они даже немного поиграли в снежки. Неожиданно снег перестал падать, и среди черных облаков засияли звезды. Они уже сидели в машине, и она провела язычком по пересохшим губам - вдруг очень захотелось пить. Пить - было только шампанское, и он открыл для нее бутылку - не бойся, сделай два глоточка, Катенька, просто горлышко промочить...

***
Они все еще сидели рядом на заднем сиденье и улыбались друг другу.
Вот и все, Катенька... тебе пора домой.

И не надо беситься, он все делает правильно, делает так, как нужно. Да впервые в своей жизни он поступает с девушкой абсолютно порядочно! И хотя данное утешение очень, очень слабое... держись, Жданов, держись, ухажер-неудачник. Дави последние сожаления, и жми на газ!

Ну что, что остановило? Почему, как смог он отчудить такое - не впиться в эту нежность по-сумасшедшему, в эту цветочно-колокольчиковую сласть...  броситься, пока она не передумала, схватить обеими руками, взять то, что предлагали так щедро - бокал вина. Девичьего вина, всего лишь... Он был бы нежным и умелым, он не причинил бы ей боли, а она помнила бы его всю свою жизнь... Отчего-то ему было важно, чтобы именно всю. Это и было самым важным. Дурак ненормальный. Стареет, что ли? Она хотела просто подарить ему себя, ничего не спрашивая, ни о чем не прося и не жалея, это она просила - будь со мной, и не нужны мне розы. Только будь со мной, пока горит звезда... Что он натворил, как смог отказать и отказаться...

Она повернула к нему личико, и улыбнулась, светло, смущенно и чуть кокетливо...  подохнуть сейчас... Нет, она не обижена, просто задумалась.

Он сделал еще одно зверское усилие, призвал всю свою волю и остатки соображения, и победил. Самоконтроль включился и заработал, а зубы тоже - выдержали.
Все к лучшему. Сейчас он отвезет ее домой и все будет у нее хорошо. Без него.

Она уже застегивала свое пальто, и пальчики почти не дрожали.
Скромная какая...
Ну что, поехали... Катенька?

И в довершение всего опять пошел снег, крупный и пушистый. - Ой, а звезд уже не видно, - расстроенно сказала маленькая цыганка рядом с ним. Светленькая цыганочка, глядевшая не на него, а в лобовое стекло - мечтательными огромными глазами.

- Сегодня все твои желания - закон, - произнес он наставительно. Забыла? Вот домой придешь - и сразу посмотри в окно - там будут звезды, много звезд!

Она неуверенно улыбнулась и взглянула на него благодарно. Она верила ему полностью - раз он сказал - будут звезды - значит, будут!

Остановиться сейчас, вон там припарковаться и.... Нет.
Он не стал нигде парковаться, а вез ее домой и говорил с ней, просто трепал языком. Ему было очень хорошо, несмотря на все досадные обломные обстоятельства, и она была рядом.

Он выдержал, и все было красиво - он привез цыганочку домой, попрощался -  с Рождеством, Катенька! Желаю тебе, чтобы все твои желания исполнились... И уехал.

И ехал по пустой дороге, черной и снежной, держа руль одной рукой. В другой он держал виски и прихлебывал, по чуть-чуть. Ромка был вне зоны - не такой дурак, помнит, когда практичнее отключить мобильник. Домой... Ничего больше не охота сегодня. Хотелось только бесконечно ехать по черно-белой дороге и глотать виски.

И еще хотелось заорать - что я наделал идиот....
А потом пойти и подраться с кем-нибудь, кто посильнее. Чтоб набили морду.

Эта сказка в рождественскую ночь - с ним впервые такое. И то, что он чувствует - непонятное, мучительное, как ожог горячей кожи прозрачным льдом, как той зимой, в детстве... однажды зимой с отцом на речке - маленький Андрюшка вдруг решил потрогать губами свежесколотый прозрачный лед. Болезненное чистое ощущение - впервые. Чистая девочка, она достойна лучшего, чем торопливый секс в авто, с первым встречным.

Все хорошо, сердце, что ж ты щемишь, глупое?!

Радуйся, что не напортил! Никогда он не думал о себе - такого, и в таких выражениях, а сейчас, не понимая сам себя и своей на себя досады - думал... все перевернулось, как стеклянный шар, еще одно резкое воспоминание из детства. В руки упал стеклянный шар - и падал в душу белый снег ниоткуда...  недолго падал чистый снег из детства, недолго - и вот оно, прошлое - догнало и захохотало, глумливо вывернулось злым палиндромом. Вся вереница прошлых тел, вся иллюминация глаз, стоны губ и комиксы слизистых пикантным разворотом - все, что вызывало довольство собой до умиления - все вдруг обернулось жалостью - к себе же... Девочки, дамочки, телочки... Женщины - были редко, потому что женщин он слегка опасался. Уж лучше девочки, можно подштопанных, еще забавнее. И после всех радостей жизни - лезть к без шуток чистой девчонке? Оттого, что она сказала - ты лучше всех? Да он хуже всех, кого ты можешь встретить в своей юной жизни, малышка.

Пока горит звезда, с тобой я буду...

И достаточно нытья. Порчун, попрыгунчик, спортсмен, радуйся! Что боженька вмешался, да и не дал тебе испортить девочке жизнь. Не для такой, как эта нежная, чистая девочка - первый опыт на заднем сиденье, нельзя с ней так. Все хорошо, все правильно. Что ж ты ноешь, сердце...


***
Все получилось еще лучше, чем она просила у звездочки! Колька, переминаясь в снегу, ждал ее у подъезда, и высматривал, зажав в руках мобильник и ее сумочку с пакетом. Очень удивился, когда Катю привезли на крутой машине и высокий красивый мужчина открыл перед ней дверцу и подал ей руку - а потом!! потом еще и поцеловал руку ей, Кате! Вот так вот, Колька! Теперь смейся, если хочешь! И дома мама выглянула из спальни, откуда гремел папин храп, - все хорошо, Катенька?

И вот наконец она одна в своей комнате, и может спокойно вспоминать, обдумывать и.... планировать.

Денис, он такой красивый. И она... Да, она нравится ему, он ведь так сказал, сам. И она не пошла тогда с ним в общежитие смотреть марки, вот глупая... ведь все могло быть по-другому, если бы она не была сегодня ночью такой робкой и глупой!
У него самое лучшее имя в мире - Андрей... он сказал ей - это море, это волны, это лето среди зимы, это чувство, что рай есть, и он рядом и ждет тебя - возможно, уже в ближайший понедельник... это сделает тебя другой. Ты еще не знаешь, кто ты, какая ты...

Она узнает - и сегодня же!

У Кати вдруг закружилась голова, немножко. И захотелось присесть. Она дернула белый тюль, испуганно прошелестели колечки по гардине -  и Катя вспрыгнула на свой любимый широкий подоконник... и прижалась лбом к коленкам, обмирая... она поняла, все поняла ...
Она будет с Денисом, наверное, ведь больше никто, ни один мальчик, ни раньше - в школе, ни в их группе - целый семестр! Ни один, ни разу не сказал ей, как Денис - приходи, посмотрим мою коллекцию марок? И подмигнул... Она поняла, и вовсе не обиделась - даже обрадовалась, вот и на нее обратили внимание! Конечно, она сделала вид, что не поняла, и уж точно не собиралась к нему идти. Без любви - ни за что, никогда - так она думала. Но сегодня все изменилось. 

Ой, ужас какой... Она ведь будет не с Денисом... она знает, о ком она будет думать, даже в тот момент, когда... Во все моменты. Эта жуть и восхищение вместо стыда... Ее вены натянуты струнами и ее кровь мягко пульсирует в венах...  И так больно и сладко свернуться тугим комочком на подоконнике, глядя на звезды, что вновь замерцали в черном небе - он не обманул! Сжаться, томительно ощущая каждую свою жилочку, и те поцелуи, что до сих пор горят на ее коже сладким огнем...
Теперь она не боится - ничего! Она хочет узнать все, и скорее, скорее... как можно быстрее узнать! Про теплое море, волну и горячее лето зимой. Про рай в ближайший понедельник.

Катя все обдумала и все решила, очень правильно и быстро и - ой, звездочка! Она уже падала!

Звезда падала, падала... Так долго падала, что Катя успела понять - какое надо ей желание загадать! А звездочка все летела вниз, мерцая и светя Кате в глаза волшебным светом, светя искристо и правдиво. А перед Катиными глазами был взгляд, лучистее той звездочки, хотя и темно-карий. Взгляд горячий и насмешливый, и спрашивающий...  Неужели правда? Со мной? Ты хорошо подумала, малышка?

Звезда падала, и нужно было спешить...

Катя успела все. Понять, что нужно загадывать. Понять свое желание и произнести его - шепотом.

Сбудется...

Но сначала она должна стать взрослой. Чтобы, когда они встретятся в следующий раз - через год, два... Пять лет... Она была взрослой и уверенной в себе! И тогда он не будет смеяться над ней и отговаривать ее дурацкими белыми розами и шелком. Не будет! Она загадала, а звезда - не может обмануть!

И не надо тянуть время, а то она еще возьмет, да и струсит. Как это обычно было ... Возьмет, да и передумает!

Время - уже семь утра! Начало восьмого утра. Очень хорошо...
Можно звонить Старкову, он ведь приглашал ее завтра... то есть уже сегодня.
Трубку не брали долго-долго....  Катя уже испугалась. Денис так крепко спит, оказывается... как бы не рассердился, вдруг он не любит, когда его будят рано... или его просто нету в комнате, может быть умываться ушел.
- Дда-а-аа...  уу-уу-у....
Ой, взял трубку! Катя испугалась еще сильнее, сердечко просто екнуло... Голос такой замученный...  и кто-то смеется, и еще, кажется… визг чей-то. У него в комнате гости? Тогда она не будет отвлекать!
- Денис, я только хотела сказать... я приду!
- А, это ты... - зевнул Старков. - Ну давай, давай… к семи давай подходи, Катюшка. Только раньше не приходи, а то я....  - зевок, еще один и еще... и опять чей-то смех, и голоса...  короткие гудки.
Вот и все. Катя посильнее стиснула свои коленки, и снова сжалась тугим комочком на своем подоконнике. Прикоснулась горячим виском к стеклу... Все! Она решила - и это железно. Папа всегда учит ее - нужно выполнять свои обещания! И пусть ноет, пусть екает в сердце - надо, значит - надо.
Она опасливо положила на подоконник молчащий батончик мобильника, потом еще немножко отодвинула его, подальше от себя. Он был неприятно остывший и темный, ее телефон. Ей даже показалось на секундочку, что телефонный батончик может ожить и сказать ей что-то холодное... И жестокое.
Нет, Катерина, прекрати это нытье! Больше позитива! У тебя есть цели в жизни и есть планы!

Все. Она пойдет к Денису, как он сказал - в семь вечера.
Катя подняла голову от коленок и еще раз взглянула в светлеющее окошко...  звезда висела перед ней и подмигивала через два оконных стекла.
Нет, она ошиблась. Звездочка давно улетела, это Катина слезинка. Откуда она взялась... ведь Катя и не думает плакать...

Невидимая звезда медленно падала вниз, в сугроб, утыканный новогодним мусором - обертками от фейерверков и сгоревшими петардами.

0

2

Сказка вторая. У пропасти замедлю шаг...

Предупреждение: эта сказочка - еще глупее и страшнее первой. Примерно в квадрате, а может и в кубе.




Судьба - она есть! Его счастливая судьба, это она над ним сжалилась - за все. Значит, он не был плохим человеком, раз получил это счастье - от судьбы. Он-то уже и не надеялся...

Они были красивой парой. Явственно гармоничной и дико сексуальной. Просто дух захватывает... Все поняли, приняли и не лезли. Вся сравнительная арифметика больше-меньше, старше-моложе пошла к чертям, в ней не было ни правды, ни смысла - в данном конкретном случае. Он был сильный, он был первый, он был вожак стаи - бешено уверенный. Ухоженный и стильный, но не это главное; главнее - сила и власть. А она - была юной. Очень юной рядом с ним, но несмотря на сияющую молодость, яркую красоту и юный шарм - ясно было сразу: эти двое одного формата и достойны друг друга. И имеют право на все - на мезальянс, на эпатаж общественного мнения - да и какое такое мнение может быть у общества в наше-то свободное времечко... он был богат и известен, а она - обычная студентка, и это тоже было неважно. Он подавал ей руку, когда встречал ее на ступеньках университета, а она свою руку ему давала - гордо. И понять было нетрудно - если кто и может иметь право на этого мужчину - уверенного, властного и статного, то эта юная женщина - точно такое право имеет. И она тоже станет сильной, эта юная волчица, станет в свой срок, и это тоже ясно видно - уже сейчас...

- Андрюха, тупишь. Она молодая, и она уйдет к молодому. Тебе оно надо, этот разрыв от печенки до сердца?

   Лучший друг волнуется. Переживает Рома, переживает за него... Хорошо хоть не сказал, что она уйдет к молодому не просто, а с хорошим приданым. С освоенным капитальцем, так сказать. Воздержался, чуткий и внимательный.
   Жданову хотелось ржать в голос при этих боязливых увещеваниях, хотелось орать Ромке - да влюбился бы ты, что ли! На старости лет, хоть разок. А то так и не узнаешь никогда, что это такое. И не надо, не вешай мне свою лапшу, сам не мальчик. Пурпурное твое безумие ни при чем тут, оно само по себе, знаешь... а вот умирать и воскресать по сто раз за одну встречу - встречу без секса, в одной прелюдии и увертюрах - воскресать не касаясь, от одной ее робкой улыбки, от восхищенного взгляда, взгляда только на тебя - одного...
   Малиновский поглядывал на друга-психа, жалел, терпел стоически, и хмуро вякнул всего лишь один раз, не сдержав патетического цинизма, - где-то я уже это слышал. Давно очень. Так давно, что поверить успел -  все психозы лечатся.

Уйдет к молодому... Да где еще найдет такого молодого, как он. Он не строил иллюзий, но реально - в свои сорок семь выглядел на полтора десятка лет моложе. По нему сходили с ума - увы, не только женщины, как смеялся Ромка, и среди сходящих были и очень, очень юные особы. Никто этому не удивлялся, и он тоже. Нужно было просто один раз увидеть его - Андрея Жданова, и все сомнения, что по нему можно сходить с ума, отпадали сразу. Он был в расцвете сил и обаяния - матерый мужик, силища и власть. И опыт, и темперамент - скрытый, как бешеный огонь в топке Титаника. Жгучий темперамент может создать некоторые проблемы в личной жизни и бизнесе, но нужный опыт имелся. Он справлялся. Систему и критерии подбора предохранительных клапанов он понимал от и до, хотя и относился к ним - своим клапанам - с большим юмором, скрытым под уважением.

Но это было месяц назад, до Юльки. Как только он встретил свою судьбу, как только схватил ее в руки, как только присвоил ее намертво и доказал ей это, затаив дыханье от счастья, не веря сам себе и своему счастью - клапаны получили отставку, все разом. Не нужны стали, невозможны, хотя и мучился, конечно, поскольку желания свои привык удовлетворять сразу. А вот сдерживать - было в дикость. Он и сам не понимал, отчего это вдруг стало важно - вот так смеясь и удивляясь себе, мучительно сдерживать свои позывы, в том числе и бешеные.  Мучение было непонятно сладким, как религиозная жертва, и фанатик Жданов был счастлив, несмотря на перемены в образе жизни - ничего, потерпит. Она того стоит, чтобы ради нее потерпеть.  Да он ради Юльки и не такие пытки стерпит. Он даже гордился собой, таким выдержанным и стойким, почти аскетом.

А Юлька была влюблена в него, как кошка. Она злилась и бросалась на него, и если бы была чуть поопытнее, то запросто соблазнила бы. Он смеялся и крутил головой при этих мыслях, насчет соблазна - это не она была жертвой, это он был перед ней, семнадцатилетней и неопытной, беззащитен и слаб. Дьявольски слаб, и устоять у него не было никаких шансов.  И он отлично знал это, а поэтому и ситуации просчитывал тонко, математически точно и линейно.
Он длил ее, свою малышку. Оберегал от самого себя. Совместимость? Какая ерунда.

Был теплый вечер конца августа, и они с Ромкой пили неплохой коньяк на открытой террасе у бассейна. Просто встретились у Эмбер Лэйн, давно не виделись. Пили и поглядывали в этот бассейн, на подсвеченную бирюзой и багрецом воду и топлесс, что в воде так заманчив... а выйдет русалка из водички - ну не то, не то немного... ах эта гидродинамика.

Так вот, о совместимости. Напомните-ка, Роман Дмитрич, а чему нас учат психологи и сексологи современности? Особенно не те, что напечатаны мелким шрифтом без иллюстраций в талмудах по тыще страниц без картинок, в целях обучения студентов-медиков, а те, другие, крутые пиаром - на глянцевых страницах, и тоже величающие себя сексологами?
А учат они нас тому, что проверять совместимость до брака надо обязательно, чтобы разводов меньше было - черный юмор данной концепции любви и брака дошел до него только сейчас, и он хохотал до коньячных и обычных слез, и хотел, чтобы и Малиновский смеялся с ним вместе. Проверка чувств и тел - до подписания бумаг - отлично придумано! Только вот кем... Советом вождей племени джага-джага, по ошибке воспринятым современным обществом как глас природы и народа? Который в пальмовой юбочке вместо трусов - зачем на жаре? И с берцовой костью туриста в кулаке орет - джага!! Сначала чувства проверяйте, соплеменники мои, а там и понятно вам станет - которую глиной обмазывать, а на которую стеклянные бусы вешать да тем, что в глине испеклось, с рук кормить....

Нет уж, достаточно. Это супер-концептуальное «проверь невесту на кайф-оптимум», эта важнейшая мудрость пещерного племени - она вот для этих, милых и красивых, что стайками щеголяют топлесс у синего бассейна. Это их - проверять надо, да не просто, а со всеми анализами. Вот так-то. Раньше все это казалось ему нормальным, а сейчас... Да и сейчас он не спорит - норма это, и морализировать по этому поводу бессмысленно.

Просто у него - другие планы на остаток жизни. Неплохой такой остаточек, прямо скажем.

Юля... Юленька моя... какие еще проверки, к чертям. У тебя будет все - настоящая, а не постфактум первая брачная ночь в шелках и белых розах, и все эти мелочи - белый мерседес или парочка, кружева валансьен, если хочешь - кристаллы. Но Сваровски, как ни хороши, все ж не бриллианты, Юлька.

Но она только отмахивалась - не хочу бриллианты! И мерседес твой глупо выглядит - прямая кишка лакированная!

Не хочу бриллианты, хочу целоваться.

Да, как он ни держался, а похоже, до ее восемнадцатилетия и спокойной регистрации, без экстримов и судорог довольной прессы... Он не дотянет. Еще два месяца до ее ноябрьских восемнадцати лет. Юлька не хочет мерседес и кружева, и насчет белых роз - сморщила носик. Юлька хочет целоваться. Ну что ж, раз так...  по-любому, до свадьбы всего два месяца.

Юлька была существо прелестное, несмотря на порой пугающий интеллект, и притом крайне независимое. И искреннее - она в диком восторге принимала от него поцелуи, цветы и мелкие подарки, но поцелуи предпочитала всему прочему, и не считала нужным это скрывать.

Сегодня мелкий подарок был - он встретил Юлечку после второй пары и повез обедать. У нее по средам было окно.  Пообедали скромно - по-другому невыносимая студентка обедов не признавала, а потом - просто катались, гуляли и разговаривали. Просто быть с ней рядом - уже было счастьем, он молодел сразу на пару десятков лет, как только видел свою Юлечку. А Юлька сегодня была хорошей девочкой и благосклонно приняла крошечный презент - тоненький витой браслет белого золота, современной линии и практичный. И позволила надеть себе на запястье - да, прекрасно подойдет к любому случаю! За три недели знакомства они поняли - оба - что понимают друг друга с полуслова, и верят безраздельно. Это было нереально, немыслимо - такие разные люди, этот сильный, слегка разочарованный в жизни мужчина и вот эта светлая девочка, жизни еще не видевшая… но это было правдой - они были парой и достойны друг друга. Ну повезло, не бывает, что ли...

Юлька не была избалована семейным достатком, и со смехом рассказывала - ой, они с мамой... у них бывало всякое, и материальные неудачи тоже, но жили они всегда весело, и конечно, обожают друг дружку, как же иначе? Он знал, что денежную помощь Юлька от него примет, с достоинством и благодарностью. Но только если это действительно будет оправдано ситуацией. А сейчас -  ведь все хорошо, и зачем она будет брать у него деньги? На булавки у нее есть, мама только вчера выдала.

- Зачем берут деньги... а за что девушкам дают деньги, тебя уже не интересует, - поддразнил он ее, такую взрослую и важную, и самостоятельную, вместе со своей мамой.

- И за что же девушкам дают деньги?

- Девушкам дают деньги за то, что они красавицы, - нравоучительно сказал он. Но Юля была взрослая девушка и хорошо знала жизнь, и на мужские уловки не велась.

- Вот женишься, тогда и обеспечивай, - неприступно заявила красавица. - Или хотя бы...

- Что - хотя бы, Юлечка? - тоном английского джентльмена спросил он. Но она уже выскочила из машины, розовая от смеха. - Хотя бы... любовницей сделай, сколько ж можно издеваться! - смеялась студентка. Это ее заносчивое от робости «хотя бы» жгло его красным перцем до двенадцати ночи. Крутился, вертелся... Пытался даже шоу какое-то смотреть, но отмечал только чистые цвета новой плазмы, нормальная модель... потом хряпнул коньячку и уснул все-таки.

Разочарованным жизнью он был до того, как встретил свою Юльку - случайно, на модном показе. Ее пригласила менеджер по связям с общественностью, но не по работе, а тоже случайно - когда-то знала ее маму. Так многое в жизни происходит случайно...

Очень много нелепых и обидных случайностей когда-то привели к тому, что без малого двадцать лет своей жизни он провел, из всех сил стараясь. Держа лицо и улыбку, отдаваясь работе, изо всех сил весело и азартно отдыхая и развлекаясь... он очень старался жить без прошлого.

Но только вот прошлое - оно не желало оставлять его, оно было в нем, спрятанное, болезненное как нарыв.
Это она, Катя, предала его тогда. Она жестоко, гнусно подставила его - и трусливо сбежала. А он - не мог ее ненавидеть. Какое там ненавидеть, да он тогда в ужасе был, в диком ужасе, когда понял... Он полюбил впервые в жизни. Понял, что такое любовь - впервые понял, после того как потерял.  Да, его вина тоже была, он никогда этого не отрицал. Но она не требовала ответа, не хотела ничего понять - она просто ушла от него, предварительно сделав все, чтобы ему было как можно хуже. Она знала, что у него работа и жизнь связаны, как вдох и выдох, знала - и ударила по самому больному.

И в Египет решать вопросы полетел не он, а папа. Не спрашивая его мнения, а он - он был не против.
Пусть лучше папа. Что-то сломалось в нем тогда.

Отец вернулся из Египта довольный и даже чуть посвежевший. Загорел. Все утряслось, Пушкарева оказалась вполне адекватна, он даже не ожидал. Все решили полюбовно и возложили на доверенных адвокатов. Было сложно, висели на волоске - и фирма, и психическое состояние Андрея Жданова. Это Малиновский так шутил, но и помог, чертяка. Отвлек, сумел все-таки, причем парадоксально просто - теми же средствами. Клин клином вышибают. А Пушкарева - ну что Пушкарева... вышла замуж и переехала к мужу в Питер.

Свадьба с Кирой состоялась, развод не замедлил быть - через год. Но и Кира и вся семья - обе семьи, как это ни странно, казались вполне довольными всем происходящим. Особенно Сашка Воропаев - он дудел одно и то же. Прямо провидец, уж такой знаток дел и тел, куда там - он же знал, он всегда говорил, что сестренка бросит Андрюшу! Так и вышло!

Кира не бросала, нет. Наоборот, она цеплялась за него. Но когда поняла, что ошибалась в нем - что он не просто изменился после глупой истории с Пушкаревой, а другим стал... Сдалась. Такой, каким он стал - сухой, прищуренный и саркастический Андрей Жданов ей был без надобности. Он по-другому стал относиться и к людям и к жизни, со всеми ее радостями. Радовался чему-то своему, Кире непонятному. Рожать она не стала, зачем, если брак так или иначе распадется? Так много обещал ей этот брак - а оказался сухим и пресным. Но Кира была спокойна - она получила, что хотела, а если под оберткой оказалась не конфета, а слабительное - она, Кира, тут ни при чем!

Они расстались в прекрасных отношениях.

И все последующие годы - почти двадцать лет - отношения Жданова с женщинами были прекрасными. Стабильными и размеренными, к общему удовольствию. Внуков вот только родители не получили. Был, правда, один мальчик - но там была семья, а Жданов не хотел душевных травм ни себе и никому другому. И сделал все возможное, чтобы душой не прирастать. Ну есть, растет его сын в хорошей дружной семье. Считает отцом другого, да и пусть. Связь с женщиной, решившей рожать в результате случайного залета, была короткой и не запомнилась. Жданов обеспечивал материально, не светясь, и все были довольны. Иногда он думал - ну почему так? Здраво рассуждая, его сын растет без него - а ему почти что все равно... Но что толку в этих самоанализах, если нету в душе ничего, кроме спокойной удовлетворенности происходящим. Как идет - так и ладно. Жил ли он, или спал жизнью, он и сам этого не понимал, а уж другим-то и вовсе невдомек было.

Он проснулся, чтобы жить - когда встретил ее. И увидел небо, и ветер, и звезды, как в юности, и понял, что ожил только сейчас - когда с ним рядом появилась она - его единственная любовь. Это ее он ждал всю свою жизнь, только ее. Юлечка...

Накануне вечером они чуть не поссорились. Юлька искрила радугой, и он прекрасно знал, отчего. И видел - глаза, страсть, дрожь... Он был старше, он был выдержан, ироничен, крайне стоек и абсолютно аскетичен. Юлька явственно хотела его исцарапать, так ее радовал его аскетический лаконизм. Потом все-таки пожалела, сменила гнев на милость - фыркнула смехом, порозовела как яблочко и вылетела из его машины. Хоть бы любовницей уже сделал, ну сколько можно издеваться! В произнесенном ею - любовницей - таком неоднозначном, опошленном и мутно-слащавом - ясно слышался единственный корень слова - любовь. В ее устах «любовница» - прозвучало - я хочу, чтобы ты любил меня...

Жданов крутился полночи, а потом видел сны - уже с таким перцем, что дальше некуда. И Юлька, она вдруг прибежала к нему домой наутро, не предупредив -  она никогда такого не делала... Он не ожидал. Собирался уже выходить из дома, на час раньше, чем обычно. Он уже обувался, когда она позвонила ему от консьержа - я здесь, я только на минутку! И влетела, во всем блеске шальной юности - всю ночь не спала из-за тебя, а сегодня три пары и гимнастика!

- Я не хочу, не хочу больше ждать! Слышишь? Андрей... Я люблю тебя, люблю... Я приду сегодня!

Он не спорил. И целовать ее не стал, жутким усилием воли воздержался - ведь если поцелует сейчас - прощайте и день рабочий и три лекции вместе с физкультурой. И Юлька прекрасно поняла - засияла, засветилась... Вечером!

Он подвез ее к главному корпусу, поцеловал один раз - скользящим поцелуем в волосы, всего лишь... зато обнял так, что Юлька пискнула - медведь! И ускакала, влажно взглянув напоследок, разгоряченная, звонкая - до вечера!

Малиновский, как ты... кстати. Если бы не твой звонок, опять так вовремя, ну вот как ты умудряешься? И вопрос - ну тупее не бывает. Опять то же самое... Ты подумай еще, Андрей... Может не стоит тебе вот так - в омут головой... не слишком молода она для тебя? ...
- Да я как будто ее ждал, только ее, всю свою жизнь. У меня чувство, что я мысли ее слышу. Все, что она чувствует. И не нуди свое опять - словари на старости лет взялся читать? Не надо мне определений твоих - эмпатия... симпатия... Люблю я эту девочку, и все. Она для меня - все.
- Слушай... У ее матери фамилия - Пушкарева. - Вдруг быстро сказал Малиновский. - Тебе ничего такого... Ничего не напоминает?
Сказал почему-то нервно, как с обрыва в воду. Будто боялся чего-то. Чего боялся - непонятно.
Он разозлился резко, ни с того ни с сего, и раздраженно дернулся... аж в виске заныло. Просто вдруг раздражение напало - что еще за... ерунда.
- Почему я не знаю... да, не знал. Не говорили мы с ней про это. Она же Борщова. - Он застыл в неясном чувстве, не страха, а странного обрыва. Что еще за чушь… ну при чем тут фамилия ее матери? Он не хотел думать, тряс головой и все больше злился на Малиновского - вот какого черта цепляется к фамилиям - именам? - Она Борщова Юлия Михайловна! А мать ее - Катерина Борщова!
- Пушкарева ее мать, - тихонько повернул ножик Малиновский. - Метрика у нее из сумочки выпала, помнишь?

Он помнил. Вчера это было, вечером у Филармонии. У Юльки документы в сумочке были, а раскрытой сумкой она махнула от восторга, когда вскочила со скамейки и к нему кинулась. Они с Малиновским галантно подобрали ключи, пакетик орешков и файлик с документами - зачетка, студенческий, еще какие-то квитанции выпали на асфальт. И метрика там была, видимо... а, Юлька пособие какое-то оформляла.
Да, они собрали ее корочки, а в раскрывшуюся белую книжечку свидетельства о рождении Малиновский зачем-то заглянул. Случайно, скорее всего.

Орешками Юлька покормила голубей.
А Роман ушел, конечно. Для филармонии он еще не созрел, как он выразился. Но они и не протестовали, только Юлька вежливо сверкала глазами и закусывала губку, давя смех - не созрели, вот как?

Малиновский, как ты... вечно кстати. Вот надо же было сбить настроение - зудит и зудит теперь в черепе - фамилия эта. Очень распространенная, кстати.

Юлька. Она ждет... ждет вечера и думает о нем.

Жданов не был бы собой, если бы не принимал решения быстро - спонтанные и верные. Фамилия Малиновскому не нравится? Мало однофамильцев в мире, надо же. Сейчас разберемся...
Да он едет туда, и все! Сейчас он найдет эту Пушкареву Екатерину. С отчеством - Сергеевна там... Или Олеговна! Что за бред...

- Мама завтра читает лекции в Бауманке, - сказала вчера Юлька, больше внимания уделяя эскимо, чем его интересу. Да, она помнит и согласна - ему нужно познакомиться с ее мамой! Обязательно. И заявление можно подавать уже через два месяца! Про заявление она дразнилась. Она прекрасно понимала, что он решит все деньгами и связями - и без всяких заявлений, и в любой день, когда захочет. Просто - с ней рядом его радостно влекла демократическая простота обычных людей, таких как Юлечка и ее мама. Будем проще? Да не вопрос! У Юльки было вчера особо хулиганское настроение, и до конца симфонического вечера они не дотерпели. Убежали в теплый вечер, шум и суету вечерней Москвы, и не поехали ужинать в Седьмое небо, как он ей предлагал, а гуляли с мороженым. Юлька и с эскимо в руках умудрялась выглядеть истинной леди - летний костюмчик, открытые туфельки, французская коса с бархаткой - девочка вне времени и моды. Сама законодательница мод - если она снизойдет и пройдет по подиуму с этой своей бархаткой, легкой улыбкой и блеском глаз, пройдет один только раз, взглянет лукаво... Менять придется концепцию осень-зима, всю линию. Неактуально будет... Он так ей и сказал, - к моему бизнесу тебе допуска нету, ты фактор риска и допзатраты на пиар.

Так, время... Одиннадцать с минутами. Он едет.

Вот он, Бауманский. Вестибюль, веселый первый попавшийся студент, незамеченный Ждановым терминал с расписанием. Всего несколько секунд - и полная информация согласно расписания сегодняшних лекций, получите - распишитесь. Да, у Екатерины Валерьевны Пушкаревой последняя пара, лекция по математическому анализу для первокурсников, и заканчивается через десять минут. 

Екатерина Валерьевна - обморочно зазвенело в висках. Е-ка-те-ри-на... Если это сон, то он страшный. И пора тебе просыпаться, Жданов.

Он узнал ее в ту же секунду, как увидел. Строгая, в легком темном костюме, стройная. Сосредоточенная на деле и погасшая. Равнодушная к жизни, живущая оттого, что так нужно, нелетающая женщина. Наверняка - одинока. Наверняка - без мужчины.

И заныл внутри, задергал болью колючий клубок, скрученный клубок - он стал разворачиваться сам, без спросу. Распрямляться, цепляя нервы колючками воспоминаний...
Но страшное и серое было не это, не то, что он узнал ее, и не клубок - а другое.

Он отчего-то понял, сразу... уяснил в момент всю ситуацию, прозрением острым и болезненным. Уяснил - и похолодел...
Вот он, ужас, страшнее которого мало что бывает.


   Через полчаса все уже было закончено. Картинка жизни приняла единственно верный цвет - серый и мутный, а приснившийся рай вчерашнего счастья исчез трусливой иллюзией. Он проснулся от счастья в больной кошмар, и зудело в висках - в руки себя возьми, Жданов... исправить то, что еще можно... а что можно-то?
    Они спокойно шли рядом по бульвару, куда он привез ее, просто потому, что они не смогли говорить на людях. Сердце билось с болью, в груди и в висках, и терялся смысл слов и мыслей.

   Первое, что он сообразил - надо ей... сказать главное - ей.  - Катя, я.... Юля, она...

   - Я знаю, - спокойно ответила она, шагая с ним рядом по черному после короткого дождика асфальту, - мне Юлька все рассказывает. Знаю, что влюблена она уже скоро месяц, и мужчина порядочный, бережет ее.

    Она остановилась и озадаченно оглянулась на деревья и клумбы бульвара, видимо, удивившись - а зачем они идут в этом, именно этом направлении? Потом медленно подняла лицо к нему - оценивая.

    - Старше - на сколько не сказала, но я действительно не считаю это самым важным, она знает. Она не сказала, кто... он. Только имя... и еще смеялась - он жутко известен в Москве, и давно настаивает на встрече с тобой, жаждет познакомиться с будущей тещей.

    Она чуть помолчала, переводя дух. Остро взглянула на него - сквозь очки в модной оправе. Взглянула еще - настороженно. Видимо, у него рожа белая.

   - Я не боялась ничего, и ни одной мысли не было плохой, вот ведь странно...  она ведь такое солнышко. А еще говорят, что сердце - вещун.

   Она удивлялась, недоумевала - ну как такое оказалось возможным...  и она как будто оправдывалась. Она - перед ним! Он думал, что хуже уже невозможно. Оказалось - еще как возможно.

    - Ничего не чувствовала, счастлива была Юлькиным счастьем, и все. И этот месяц был очень напряженный, некогда было остановиться, подумать. Так странно, так быстро бежало время... Нет, я ничего не почувствовала. А за тобой не следила, уже много лет... Давно.

    Она перед ним оправдывается? Нет, конечно. Просто она честная, она всегда была такой - пока он не заставил ее стать другой. Она не клеймит и не казнит...

   Легче ему не стало. И не станет уже никогда - ни легче, ни проще. Каждый вдох - ненужная обуза, пытка легких.  А она - бледна. Спокойна, про такой покой говорят - гробовой. И легкая улыбка на губах. Без помады. Так и не приняла концепцию косметики, даже как современной мимикрии. И простая, слишком простая прическа. Короткая стрижка, с четкой линией, но слишком простая для нее. Катя... 

  Катя достала из сумочки зонтик. Маленький, складной, темный. Сентябрьское небо опять заплакало, теплыми каплями слез.

   Воспоминания давили по нарастающей. Всплывали, надвигались. Она посмотрела на него, неподвижного и бледного, и сказала:

   - Так идем? Разговаривать? Мы живем недалеко - на Адмиральской.

   Он пошел с ней. Ему просто некуда было больше идти.

   Дома у нее было тихо и просторно, и пахло цветами, слабо и легко. Или ему это только показалось. Какая из комнат - Юлечкина?

   И накатило, опять... Он стиснул зубы, идя за женщиной, что сделала рукой жест, пригласительный жест - проходи.

   И он пошел за ней.
   Дочь... Застрелиться. От чего - от счастья, от ужаса? Да стреляйся не стреляйся, а этот ужас, похоже, теперь навсегда - и не факт, что не догонит там, за смертной гранью. Глупо, но он сейчас сомневался даже в том, что свершившийся ужас не догонит его в смерти так же легко, как в остатке жизни. Догонит, по-любому догонит.
 
   Меня выпьет ужас, и закусит - мною же.

  Она привела его в кухню - тоже светлую и просторную. Классическую и современную, с бытовой техникой и удобным глянцевым столом подковкой, но и со смешными цветастыми полотенцами, и с куклой на стеллаже с посудой. Ну да, конечно - как ее мать звали... Или зовут... Это оттуда, из той их кухни, из той жизни. Странно, что он так легко вспомнил.   

   Она кивнула - садись, и он сел к столу.
- А ты совсем не изменился, - она просто констатировала факт, бездумно. Ни особого удивления, ни эмоций. 

   Он не успел подумать, что врать сейчас мерзко и бессмысленно, и поторопился с вежливым, - ты тоже.

   Она поскупилась даже на презрение. Вскинула ресницы, глянула равнодушно - да не ври, незачем.  И опустила свои ресницы, продолжая помешивать в булькающей кастрюльке. Бледная, расслабленная, спокойная чужая женщина. Да, он знает, что мало изменился за эти - сколько... А, да. За эти без малого девятнадцать лет.

   А с чего бы ему меняться. Спорт, здоровый образ жизни, санаторий с диагностикой два месяца в году. Гены опять же, отцовские - тот до семидесяти был силен и подтянут. А вот она - постарела. Увяла, хотя и не кожей, как автоматически отметил гнусный опытный внутри - не кожей и не телом привяла. Гибка, проворна. Талия тонкая, плечи гордые. Блеклость ее изнутри, и похоже, давно - разочарование в губах, равнодушие в движениях. Женщина и перед детьми и родителями своими кокетничает, если внутри жива. А если вот такая... Тоже его вина?

   Он не заметил, как начал говорить. Пока все это шло, пока осознавался и принимался ужас, работа в мозгу тоже шла, оказывается. И теперь он говорил и слушал свой погасший чужой голос, удивляясь - хрипит, как несмазанный... кто? Как кто-то несмазанный, неважно. Под мышкой странно заныло, мешая соображать. Он передернул плечами, но нытье только усилилось.

   - Я уеду из Москвы. Юля ничего не узнает, никогда. Не узнает, что у нее был отец. Кто он был.

   Говорил и думал - будет плакать, конечно. И решит, что в этом мире нет любви, бедняжка. И не будет знать, чьи грехи искупает.   

   А она ведь рассказывала ему и об отце, и о маме. О маме больше, потому-что отец...
Ее отец - он всегда был немного равнодушен, холоден, ну он такой человек, спокойный очень. Просто развелся с мамой, или мама с ним - и теперь папа практически не общается с ними. Вежливо поздравляют друг друга по праздникам, иногда и забывают поздравить. Она почти не помнит отца, она как раз пошла в первый класс, когда родители развелись и они с мамой переехали из Питера в Москву.  И было столько радостных впечатлений, что...
Ничего более идиотского он не мог выдать, чем эти слова, - она будет переживать, наверное? Плакать.

   - Да, будет, - спокойно согласилась Катерина. - У нее все очень серьезно.

   - Кать, у тебя выпить есть?

   Она задумалась, видимо вспоминая - есть у нее? А, да. Встала, открыла холодильник. У них спиртное хранится в холодильнике?

   Спокойно, как главе семьи, поставила перед ним и налила маленький хрустальный стаканчик. Бочечку - отметил холодный отстраненно-вдумчивый придурок внутри. Для коньяка бочечка. Налила - водку? Он не почувствовал ни вкуса, ни крепости.

   - Почему она Борщова? - тупо спросил он.

   - Жданов, не будь идиотом. Я была беременна, когда выходила за Мишу.

  - А ты? - он еще тупее продолжал пытать эту женщину - странную, поблекшую. Жесткую под флером нежности, с нежными немыми губами. С глубокими складочками у этих красивых полных губ. Следы разочарования... Вся ее жизнь - сплошное разочарование. - А ты? Катя?

   - А я при заключении брака оставила девичью фамилию, - спокойно ответила она, как будто не было ничего более естественного и приятного ей, чем его вежливый интерес. - Мне очень дорога фамилия родителей, так было всегда.

   - Они...  родители твои...

   Она не стала делать вид, что не поняла вопроса.

   - Отец умер три года назад, под новый год. Мама через полгода.

   Напиться, забыться, убиться. Всего то. Раз уж не светит умереть через полгода. Разок напиться, сто раз убиться, долбанутся, ширнуться, как говорит молодежь, обдолбаться.  Его дочка - она такая хорошая девочка... Такие слова презирает. Таких мужиков, как он, Жданов - презирает. Она просто ни с одним таким не знакома, вот и не поняла, не распознала. Но все равно презирает.

   - Катя, я уеду завтра. В Питер, а потом в Лондон, наверно. С адвокатами порешаю и уеду, а то оставаться мне в Москве опасно. Исчезну просто. Может, письмо?

   Она пожала плечами, потом кивнула. - Да, письмо оставь. А то она изведется, что случилось с тобой. Искать будет по больницам.

  Ныло все сильнее и горячее. Но это было даже хорошо, потому что отвлекало.

- Вот, я уеду, и дам тебе знать, как связь держать будем. Через кого.

   Она не удивилась. Он решил пошутить, пока что-нибудь не лопнуло - внутри или снаружи, все равно. Пошутить самое время:
  - Вот угораздило еще и....  до шпионов. Не наигрались мы с тобой в молодости, Кать, да?

   Она вежливо улыбнулась. Держалась она очень хорошо, лучше, чем он. Ему было стыдно за себя, гляньте - мужик сопли распустил. Глядите, какой нежный. А она - она не выдавала своих чувств, а может, их у нее и не было.

   Какая все же женщина... Катя. Была его Катя когда-то, с ума сойти.
   - Когда ты уехала, я не верил, что ты не вернешься. Придумывал целые речи оправдательные, такие тексты ваял, просто гордился собой. Потом забыл, со временем. Долго не мог поверить, что не увижу тебя больше.

   Он говорил ей все это и презирал себя за эти слова. Ненужные, испачканные последней подлостью, его подлостью без вины. Нет, подлость всегда от вины, без причины не подлеют. Презирал он себя главным образом за то, что изливался ей - сейчас. Но и знал, вяло и больно удивляясь парадоксу, что если не скажет ей эти слова - хотя бы несколько слов - то презирать себя будет еще сильнее, презирать уже запредельно, до последнего разрыва сердца.

   - Кать, я долго тебя забыть не мог. Ждал, во сне видел. Искать пытался, да сам же и бросил искать. Боялся найти, наверно.

   - Я поняла все давно. Ты не один виноват, я тоже.

   Он вдруг понял - она избегает произносить его имя. Не хочет звать его по имени - это отторжение, или боязнь разбудить боль? Какая ты все же умница, Катя... Всегда была умница, чуткая... Он действительно не хочет слышать свое имя от нее, поскольку слишком хорошо помнит - утреннее звонкое - Андрей! Молчи, заткнись, сознание... Слушай, что говорит она.
   А она - спокойно говорила ему простые жестокие слова, иногда взглядывая на него. Она уже закончила свои кухонные хлопоты, прикрыла свою кастрюльку смешной тряпочной курицей со стегаными крыльями в горошек, и присела за кухонный стол, чтобы говорить. Он слушал.

   - Я должна была сказать тебе о Юльке. Почему не сказала - да мстила, наверно. Вернее, воображала, что это моя месть тебе. Знаешь, она была чудо. Не болела никогда. Только температурила несколько раз в первом классе и в садике, но играла с высокой температурой и песенки пела, представляешь? Может и плохо, что не переболела детскими - корью да ветрянкой.

   Она торопилась ему сказать, рассказать побольше, и самое главное. Перескакивала с темы на тему. Быстрее. Потому что разговор у них только один, первый и он же - последний, и у них очень мало времени.
  - Друзей и подружек у нее - море, и с детства, и в университете ее любили, хорошо ли это, не знаю даже... а в школе училась - так весело, так легко. Гордость школы, золотая медаль, конечно. Поступила на бюджетное, в списке вторая. Она такая... вот она может покапризничать, может лениться. Но знает - четко знает, когда нужно мобилизоваться, и делает это виртуозно. Знаешь, она умнее меня. Когда немножко подросла, мне сразу стало с кем разговаривать - это было как чудо! Как награда за то хорошее, что я не сделала.

   Она чуть помолчала, перевела дух... он ждал.

   - Вот тогда и нужно было тебе рассказать. Написать, сообщить просто. Просто чтобы ты знал. Я не решилась. И еще была... Ну, молодая. Переживала, что ты красивый, веселый, успешный. А я.... Но жили мы неплохо все же. Может, и хорошо даже, что так все было - не избалованная она, Юлька.

   Он-то знал, что не избалованная. И задавил все - все мысли по этому поводу, все ассоциации и картинки, задавил диким усилием воли. Он вспомнит все потом, медленно, вот тогда и будет -иголки под ногти. А сейчас - надо слушать, что говорит она.  Катя...

   Он слушал, и ему было хорошо, несмотря на ужас. Ему было - хорошо...  Ему рассказывала о его дочери мать - мать его ребенка. Чудесно, незнакомо. Ни одна женщина в мире не смогла сделать такое чудо - сидеть напротив и рассказывать ему, как росла его дочка.
   - Характер у нее редкий. Легкий, сильный - шелковая ниточка, нежная и мягкая. И не порвать, кровь на пальцах останется, а ниточка...  останется собой, нежной и тонкой.

   Да. Он помнит. Капризная, упрямая, прелестная. Одна на свете - его дочь.

   - Моя вина тоже есть. Мы оба были глупы - ты и я. И вели себя преступно, - сказала она еще, легко и непонятно нежно, сказала как давно выстраданное и принятое. 

   - Я несколько раз хотела... Я даже приезжала в Москву с Юлькой. Еще до развода. Но увидела тебя и не решилась подойти. Уговорила себя, что напишу тебе, а потом уехала. Не написала. Много раз пыталась, и все старалась написать - так, чтобы гордо, и с достоинством, и красиво, старалась, старалась, да и перестала. 

   Она замолчала, подняла на него глаза и посмотрела с неожиданным доверием, незаслуженным им. И улыбнулась уголками губ, и он обмер - в томительном длинном мгновении узнав в бледной улыбке тень - былой жизни, той девочки, тень... Несбывшегося своего счастья. А она говорила тихонько, с еще одной, новой улыбкой. Насмешливой? Вот это да... Сколько же силы в ней? Он уже издыхал, валялся коченеющим трупом, а она - ей же еще тяжелее... обиднее, больнее...  Она подсмеивается над ним. Она чудо, она всегда была чудом, просто он забыл. Заставил себя забыть.

   - Приехала, да... Увидела тебя в Северном отеле, на презентации вашей линии вечерних платьев осени. Ты был так хорош, роскошен безумно, - она иронизировала, но он не обижался. Обидеться на нее - такое счастье было для него давно недоступным.

   - Каа-а-ать...  - Он не понял, из каких глубин души вырвалось это... он не имел права называть ее так...  и она это подтвердила сразу же, сказав - не смей...
   - Не смей.
     Не смей называть меня так.

  Если бы она не сказала свое - не смей - этим ласковым тоном, почти нежно... Не смей...
  Если бы зло, или с надломом. Но она сказала тихонько, как мама. Как будто предупредила - малыш, не трогай горячее, обожжешься...
  Если б она сказала это чуть-чуть пожестче...  Он бы выдержал, и внутри не лопнул бы мячик с огнем.

  Боль была уже нешуточная, и слабость в ногах. Болело в груди, в самой середине, и еще почему-то под мышкой. И ныл локоть, левый.

   Он простился и ушел, а она закрыла за ним дверь.

   Он долго сидел во дворе, в чужом. Нельзя было сидеть в их дворе. Юлечка прибежит с занятий, скоро уже, у нее сегодня четыре пары и физкультура. Нельзя, чтобы она папу увидела. Сидел в чужом дворе, сидел долго, и боль по-тихому ушла. Только локоть все еще ныл, так противно, что саднило взять, да и выломать эту чужую непослушную руку с немыми пальцами, выломать ее к чертям, как сухую корягу.

Купить пистолет, что ли...  в магазине не продают, но это же не проблема. Деньги в период перестройки сознания решают все. Пистолет-застрелет? Он просто заплатит, деньги-дребеденьги - и все дела.  Домой принесут.

Звоночек...  полез в карман живой рукой, достал мобильник. Друг, однако.
- Чего надо, Малина. Я в печали.
Сказал бодро и очень весело. Слишком весело, видимо, потому что Дмитрич помолчал... и спросил друга, как родного и давно любимого психа:
- Что случилось-то, Андрей? Может, я приеду? Ты где вообще, дома?
- Куда ты приедешь. Ром, я у песочницы. 

И довольный, слушал свой смех, хриплый и кудахтающий. Бабий смех какой-то...

Он посидел еще немного на лавочке, автоматически отмечая заинтересованные взгляды старушек, что скучковались рядышком - на соседней лавочке. Им там было тесно, но на его лавочку ни одна старушка не пришла. Играли в песочнице детишки, светило солнце. Тучи разошлись, как и не было их - теплый сентябрь...

Внутри кольнуло последний раз, тягуче и очень больно. И медленно отпустило, нехотя вытащив когти - живи пока. Немного кружилась голова, но боль ушла. Живите, господин Жданов.

Да, именно так. Он будет жить и отвечать за все, что сделал.

Он уезжает, завтра же, и не будет глаз с них спускать, всю оставшуюся ему жизнь. У них все будет. Он придумает, как это сделать, как оформить наследство для Юльки и Кати. Он все сделает, сейчас нужно только, чтобы перестало жечь внутри. 
Час пик начался. Да он давно не прекращается в центре Москвы, давно уже он круглосуточный, этот пиковый час… усмехнулся ассоциации, вдруг поняв... он не знает теперь, сможет ли он когда-либо еще обнять женщину.
Потом, когда-нибудь - обнять. Чувств и желаний больше нет, он скован мертвым камнем, или мертвой плотью. Равнодушный, скованный последним услышанным - люблю. Тысячным, или сколько там раз он слышал это слово в своей жизни - жизни стремительной и нелепой, полной удовольствий и всевозможных радостей. Не случившейся жизни...

Ему говорили и раньше - люблю, но смысл был иной. Разный был смысл. Она сказала - люблю... Она. Юленька...  Импотенция, привет. Лапу жму, рад, рад...

Я тоже тебя, доченька. Тоже люблю.

Он ехал домой, по-быстрому взять документы, и кое-что кинуть в чемоданчик. И скрыться - в гостиницу до утра.

Я исчез, а может, я просто приснился тебе, Юлечка.

Утром ему нужно в аэропорт, а о пистолетах-застрелетах и милосердных инфарктах - эту трусость он из головы выкинул. Сильно легко отделался бы, а ведь в жизни должна быть хоть какая-нибудь справедливость.

Боль и жжение в груди отпустили, осталась всего лишь слабость и небольшой страх новой боли, но чувствовал он себя в общем сносно. Попозже, в Питере, он обязательно обратится к врачу, потому-что он должен быть здоров. Он теперь отец. Еще немного, немного... Он уже приходит в себя, он начинает соображать.

Он будет жить, он будет здоров. И он будет следить за ними, он будет им защитой, невидимой и постоянной защитой. Юлька выйдет замуж. У него будут внуки, которых он будет видеть тайком, неузнанный фантом. Призрачный дед и отец. Он ехал домой и уже потихоньку прикидывал, как проще и эффективнее утрясти юридические формальности. И что с собой в чемодан, на утро... Думал о многом сразу, но основное крутилось - одно... Немного презрения к себе, немного опустошения. И усталость, как будто он постарел за один этот день - на неполных восемнадцать лет. Последние восемнадцать лет...

Последняя любовь чиста - крутилось в голове. Какая интересная мысль.

А ведь и правда, вот же совпадение...

0

3

Сказка третья. Комплекс Дон Жуана

Последнее Предупреждение: слабонервным поклонницам светлого образа Р. Малиновского лучше здесь не читать. А автор данного текста тапок не боится, и вообще не боится.





- Жизнь короткая. Если б я это раньше понял, а то только в тридцать.

- Ого! ... - С уважением сказала Лизка. Тридцать для нее было нереальной старостью.

- Вот в твоем возрасте - все хотел попробовать. На всех работах поработать, как Сережка говорит.
А в детстве хотел даже ветеринаром стать - целых три месяца. Лечили с сестренкой хомяка.

- Вылечили?  - С неподдельным интересом спросила Лизка. Про животных была ее любимая тема, и она могла трещать на эту тему бесконечно.

- Сдох. Ему не надо было крем с торта давать, сказали - заворот кишок. Обожрался масла. А ведь уже выздоравливал хомячок, знаешь, шерстью новой обрастал.

- Дядя Рома, а врачом?

- Врачом - нет, не хотел быть.

- Нам сказали, что если выбираешь эту профессию, то корочкой обрастать надо. Ты крови боялся, да? И сейчас боишься, я видела - ты вчера палец порезал и мо-о-орщился так.

- Крови не боюсь, чего ее бояться, не в этом дело. Ты зубы мне не заговаривай. Чего темнишь, а? Где это вам сказали про корочку и кому это - вам, Лизка?

Пожала плечами и задрала нос с веснушками. Секрет. Что опять творит... и опять родители ничего не знают.

- Не хотел я ни врачом, ни даже хирургом, ни космонавтом. И даже летчиком не очень хотел, а вот водителем хотел. Дальнобойщиком на международные рейсы. Ездить по всему миру... еще хотел в море - никогда не видел моря, вот и хотел.

- И почему выбрал такую скучищу? Вместо моря?

- У меня мама очень строгая была. Сказала - в вуз на менеджмент, значит в вуз.  Да мне в общем и эта работа нравилась. С людьми постоянно, общение, вращение...

- Я не хочу, чтоб мне моя работа - в общем нравилась. И у меня тоже мама строгая, и папа тоже. И что теперь, я должна все время делать то, что они хотят, чтобы я делала?

- У тебя же математический лицей. И с цифрами полный порядок, так куда ж тебе идти, если не в экономику. Как мама, - невинно поддразнил. Но Лизка слишком хорошо его знала, чтобы не уловить подковырку.

- У меня полный порядок не только с цифрами, дядя Рома. И по биологии у меня ЕГЭ без двух баллов высший! - Напоследок гордо констатировала Лизавета и спрыгнула со стола. Наконец-то. Уже терпения никакого нету, и глупости болтать не помогает. Лизка... расплата за твои грехи, Малиновский, точно. Эх, и зверская же расплата...

Расплата продефилировала на выход, гордо переставляя ножки в своей юбочке никакой длины. Какая радость, мода на мини вернулась - через четверть века, как и положено моде. Иди, Лизка, иди мимо меня и подальше.

Она и пошла. И как пошла... И еще в дверях оглянулась и напомнила ему:

- Я - не моя мама.

   Ну уж это точно... ты чудо природы и обвал всей теории наследственности. У Катерины веснушек никогда не было, насколько он помнит. И у Ждановых вся порода аристократически выдержанная. Не иначе, в кого-то из Пушкаревых пошла, возможно тот дед и был рыжим до того как поседел. Роман видел Пушкаревых всего один раз, в первый и последний раз -  на свадьбе, а через неделю уже рыбу ловил в Средиземном море - исполнил детскую мечту.
   А Лизка - с семи своих лет это Ждановское чудо природы таскало в дом все вшивое зверье с улицы. Всех хромых, колченогих, драных и голодных - собак и кошек в основном. Птички-то не такие живучие. Правда, ворону один раз тоже притащили с Сережкой, и та прожила у них полгода, а потом улетела. С семи лет - это Андрей рассказывал, в умилении. Роман, он чуток попозже познакомился и с чудом, и с новым Андреем Ждановым. Без шуток новым - неужели вот этот строгий отец семейства, прирожденный, можно сказать, семьянин и воспитатель молодого поколения - был когда-то его азартным напарником по художественным забегам в ширину и прочим импровизациям... не верилось. Хотя уже и сам вспоминал с веселым ужасом - ну, творили по молодости...  Да все в прошлом, конечно.

Уже через сутки все стало ясно, и тайное стало явным.
Жданов был злой.

- Ты...  вот как ты ухитряешься вечно...

Он не понял - чего не так опять.

- Ты, Ромка - раздражающий фактор. Смута ты и бестолковщина - вот ты кто!

И махнул рукой и ушел со словами, - ладно, не бери в голову. Семейные неурядицы.

   Неурядицы выяснились за обедом. Лизка перекинула документы в Сеченовский. Обалдеть!
Дочь великого экономиста миссис масс-маркет «столицы и до самых до окраин» - не пожелала идти по мамочкиным стопам! Она никаких резервов не оставила - если не поступит на педиатрический факультет, никуда больше не пойдет. Только в детскую больницу - нянечкой и санитаркой!
   - Ну все ж лучше, чем если бы на ветеринара. Жеребцов кастрировать и кого там еще - кабанов? - Вякнул он не подумав.

   Окрошка была потрясающая, причем со сметаной и со льдом, как он любил.
Сказал и чуть не подавился ложкой -  получил в ассортименте: мамочкин косой взгляд из-под ресниц, папочкины раздутые ноздри в свою сторону. Сережин восторженный вопль в сестрицыну сторону и....  Лизкин... Благодарный и без шуток - восхищенный взгляд.

   И прибежала к нему неурядица буквально через пару минут после семейного обеда. Семья разбрелась по делам, была суббота. Серега за сестрой хвостиком не прибежал - это как понимать, научилась отшивать братца? Зачем?

   Табуретку, которую он вчера к столу подставил - для барышни - он сам же вчера и выставил подальше. Да Лизон и не удосужилась внимание обращать на стулья-лавочки или их отсутствие. Чтоб по сторонам глянуть - а на фига ей? Влетела к нему в папин кабинет и прямиком - в гимнастический этюд. Он залюбовался, как обычно. В юбочке микро-мини так запрыгнуть и устроится на столе - это да... Талантище - даже трусики не показала. Изящество и легкость - называется. И тему открыла сразу интересную, видать озадачил он ее вчера - всю ночь думала?

   - Дядя Рома. Ты сильно занят?

   - Да нет, говори, Лизок. Я тут почту разбираю - накопилось. Надо поддерживать - хоть привет-пока. А то никому не нужен будешь.

   Лизка поерзала и устроилась поудобнее за его раскрытым ноутбуком. Попка с одной стороны, лодыжки скрестила с другой.

   - А правда, что мужчины определяют по виду... девственница или уже нет? Ну что приметы есть...

   - Да ну, это невозможно, Лизок.  - Погладил большим пальцем косточку на лодыжке... Посмотрел невинно в глазки, - только на кресле.

   Она смущаться будет или нет, это что ж такое! Ни одна девица, никогда до сего времени не приводила его в такой восторг - сидит перед ним на папином столе, задумалась...
   А, да. Девушка же в медицину собралась. Вот и вопросы практические волнуют.
   Он просматривал последнюю страницу. Новостей особых не было. Только одно сообщение зацепило слегка, из Льежа - мадам Русси умерла. Ну что ж, все там будем. Сколько ей было... Да не так много - шестьдесят с небольшим. Эх, даже в сорок пять была - красавица. Породистая женщина, как принято говорить... красота - она и в возрасте красота, не только в юности.

   Юная красота... а, она еще здесь.

   - Дядя Рома, а для мужчины очень важно - девственница или нет?

   Толку пытаться ее смутить критикой вопроса и его постановки - эти современные девчонки ужас что такое. Ответил просто и даже честно, как ни странно.

   - Я понятия не имею, как для кого. У каждого же свои тараканы, Лизок.

   - А для тебя - было важно? - уточнила подход любознательная современность. И опять ответил честно, набирая сообщение в нерусском регистре, - обычно нет, Лиза. Только знаешь, нервотрепка эта - кому она нужна? Это ж ответственность лишняя - как все получится... Чего ведь только не бывает... Ты ж все перечитала, я смотрю. Может, это мне у тебя консультироваться надо?
   - Нет, вряд ли я тебе смогла бы помочь, - резонно отшила бакалавр дефлоративных наук, - теории, дядя Рома - ее завались, три микросекунды - тысяча ответов! Я, когда по биологии готовилась, заодно много чего перечитала, но единого мнения - нету, ты правду сказал!
   Он ей улыбнулся с искренней благодарностью, и закрыл крышку ноута. Видимость отрылась еще более приятная, но зато вопросы перешли из приятных-флирто-ботанических в тему морали межполовых взаимностей.
   - Дядя Рома, вот сколько ты обычно с одной и той же женщиной... Общаешься?

Ну спасибо хоть не уточнила - как и где.

   - Общаюсь - это в каком смысле? С твоей мамой я общаюсь уже лет восемнадцать. Так же, как и с твоим папой.
   - Я имела в виду тот период отношений, когда говорят - они спят, или живут, или они любовники.
   - Недолго, Лиза. Не люблю однообразия.
   - Ну сколько - в среднем?
   - От пары дней до пары недель.

   Ну чтоб уже отвязалась, надо же ей что-то отвечать. И вид на гладенькие ляжки перед носом - он только до поры до времени... радует.
   - Лизка, слушай, вали отсюда, а? Вот чего так себя ведешь, на столе... не стыдно?
   - Здесь больше негде сесть. - Резонно и с большим достоинством возразила оппонент. - А стол большой, и я тебе не мешаю. Дядя Рома, что за древние условности - ну какая разница, где я сижу? Только оттого, что я сижу на столе, меня что, можно называть бессовестной?

   Здесь негде сесть, потому что я тебя сюда не звал. И была б ты бессовестной, сидела бы уже у меня как минимум на коленях - додумать эти малость уже злобные мысли он не успел, и ответить тоже... она посмотрела на него, сокрушенно вздохнула и горько посочувствовала:
   - У тебя, дядя Рома, комплекс Дон Жуана. Я давно тебе хотела сказать.

   - Чего?!!  Расшифруй?

   - Комплекс - психическое заболевание! Элементарная психология - я еще в прошлом году читала.
Ты боишься, что тебе женщина скажет, что ты не очень... Ну... Что с тобой не было...

   - Так-так... Боюсь, что мне скажет женщина, и что дальше?

   - Дальше ты сбегаешь. И ищешь следующую, сразу же! Вдруг с ней повезет!

   - А как повезет?

   - Повезет - она скажет тебе, что ты самый лучший. Скажет так, что ты поверишь. Потому-что когда тебе это говорят - ты все равно не веришь - это и есть комплекс Дон Жуана!

Ешкин кот... вот еще истина устами младенца... только тебя не хватало!

   - Лиза, все это интересно, конечно. Но у меня дела, извини. Можешь сидеть, это стол твоего папы, а я у вас в гостях. Пока.

Пока, истина. Тоже еще младенчик - грудь уже в маечке не помещается. И ведь восемнадцати еще нету, ну времена, ну нравы...
Спрыгнула со стола первая, и вышла впереди него.
Сбежал, стараясь не глядеть. Все равно в глазах впечаталась, зараза.
Ну, грудастенькая истина успела все-таки добавить ему вдогонку, и еще так душевно: - Дядя Рома, но все комплексы излечимы! Почти все!

   Смех его разобрал только через десять минут, уже в дороге, когда вспомнил. Как она со стола соскочила, убежала и вернулась через три секунды - с табуреткой! Которую он вчера за фикус в коридорчике спрятал...  и демонстративно поставила - перед столом!

   Ехал и думал, вспоминал... Но сначала, конечно, аутотренинг выполнил. Как всегда после общения с чудом любви. Я спокоен, я абсолютно спокоен. Может, начать добавлять еще - я стар и мудр, и поэтому спокоен? Да не выйдет, не чувствует он себя ни мудрым, ни тем более старым.

   Чудо у Жданчика с его Катькой выродилось расчудесное, слов нет. Возможно оттого, что заделали они данное чудо в очень интересный период своих бурных отношений. Катерина тогда на таком драйве была, что он смотреть в ее сторону боялся - искрило лазерными слезами.
   Хотелось Жданчику врезать. И хотелось, чтоб у него все было хорошо. Друг ведь. Но хорошо - не светило, было все плохее и хуже, по нарастающей.

   Нет, это ж надо! Комплекс у него, видите ли, диагностировала, да еще и обнадежила - лечится! Покрасовалась как обычно голыми ляжками, с понтом - а что такое? Ничего не понимаю, я такая юная еще. Подумала-подумала и заявляет глубокомысленно... обалдеть!
    Лизка, не возбуждай... Воспоминанья.

    А вспомнилось непонятно почему - как налима ловил на донку. Давно это было, но он запомнил. Он вообще все помнит, память слишком хорошая. Дальние родственники в сибирской деревушке, которых не видел никогда, но к которым вдруг решил поехать - отвлечься. И родители очень удивились, но были не против, адреса нашли и скооперировались. Места красивейшие там, конечно. Сейчас уже наверно не так - цивилизация прет буром. Пятнадцать лет назад рыбалка там была сказочная... Донной ловле мужики научили его быстро, вот только обозвали некрасиво. Ну живую плотвичку и карасика на крючок надевать - приятного мало, он морщился, конечно. Вот и получил - чего как баба морду кривишь. Жалко - иди отсюда. Ну он еще подумал, и правда ушел, посмеиваясь. Куда этой рыбы столько, ее здесь и не продашь никому, до ближайшего районного городка три часа по разбитой дороге. Налимы, сиги, а хариусы - ведрами. Налима, если пролежит на морозе долго - выбрасывают. Говорят - толку нету, выбыганый.
   Потом бабка ему и сказала, после того как он ей рассказал, пожаловался, что - вот, не поняли друг друга, бабушка! А бабка уже водки накушалась, подумала и так разумно сказала... Он рот открыл и закрыть не мог долго. Философия, ни фига себе...

   - Чего в тебе бабье есь - то и хорошо, касатик. А мужицкого такого, как твое - ни одной бабе не нать.

   Какого такого мужицкого им не надо... он вспоминал, и раздражение на Лизку и ее ляжки уже боролось со смехом. Философия бабки... Как они ее звали - не Маланья и не Матрена, как-то необычнее... А, нет - ее все бабкой и звали чаще всего. И он тоже пару раз пообщался, восхищенный коричневой древесной корой бабкиных рук и пальцев с шишечками и таким же дресвяным лицом, а больше всего глазами под черным платочком в крапинках. Живыми, голубыми как незабудки и ясными. Смотрел и глаз оторвать не мог от ее старческих детских незабудок, ясных, чистых...Интересные мысли были и пугающие - вот так жизнь и проходит, и его жизнь минует в свой срок. И что останется.... Тоже ведь был когда-то женский экземпляр - бабка эта, и возможно весьма завлекательный, раз уж столько прожила и смотрит незабудками. Семейная реликвия...

   Бабке-реликвии положено было приносить гостинцы - и он принес, удивляясь. Пол-литра! Московскую купил. И бабка вышла к нему и села на лавку у печки - фальшивой русской печки, с газовым швейцарским агрегатом внутри - питерские спонсировали. Вышла бабка и смотрела на него выжидательно. Потом ему чуть плохо не стало от зрелища и восторга, как бабка то ли Меланья то ли кто - водку ела. Хлебушка ей внучка натолкла в миске, черного - и всю поллитровку туда, и божий одуванчик кушал ложкой. 

   А потом бабка и с ним, с Ромой, поговорила, не пьяная ни фига. Ну не видать было чтобы пьяная.

   - Есь мужики порчуны. Но ты другой малость. Хоть тож ничо хорошего. Зла не делаешь, а через тебя бабьему племени зло одно.

   - Зло, бабушка? Я зла не хотел никогда. Ни одной. - честно сказал Рома.

   - А хотеть и не нать... бабка помолчала. Зевнула, прикрыв рот уголком платочка.

   Он уже нахмурился, слушая это интересное - однако! Секс-пиар много потерял, бабуля, в твоем лице...
А бабка еще добавила удовлетворенно. Видать, алкоголь все-таки действует. Пояснила ему одним словом.

    - Безлюбый ты...

   И захрапела негромко. Одна из правнучек примчалась, позвала мужа бабку в постель уложить, а он остался сидеть удобненько на лавочке, у теплой печки.

   Безлюбый.
   Бред. Это он-то? Да женщины из-за него… стоп. Точно - из-за него. Не для него, не от него. Только из-за. До срыва мозга и прочего крышесноса, и он никогда не мог понять - почему? Да что они находят в нем? Неужели только классическое - чем меньше женщину мы любим...
   Лизка вон и та бесится, когда он ее двигает на столе, как пресс-папье. Чернильницу, ежкин кот. Вчера на его блокнот села, специально или нет? Болтала про кафедру, и что детское считается самым непрестижным, и тяжелым. Да, она готова, и знает, что учиться будет трудно. И она будет учиться, потому-что она выбрала то, что ей в жизни интереснее всего. Он уважал и одобрял, конечно. Блокнот в ходе одобрения пришлось у нее из-под ягодицы вытаскивать, по-деловому. Рассказывала про учебный план на первый семестр, про практику первого курса... глаза у Лизки горели. Вся в мамочку.

   А мамочка, та насчет крышесноса была передовик производства. Вне всякой конкуренции. Горячая штучка, горячила одними глазками - пьяными наполовину от близорукости, наполовину от своей горячки. Не соображала ничерта - носилась по коридорам и кабинетам с придыханьем и глядела глазами подстреленной лани. Нет, не подстреленной, а созревшей до стадии визга и неудовлетворенной. Невылюбленной.
   Особенно когда пару свиданий с драгоценным шефом пережила... стала вконец невменяемой.


*
   Естественно, Лизавета прошла в мед.  Да одни результаты предварительного тестирования в прошлом месяце уже все сказали, и если Лизочкины папа с мамой на что-то еще там надеялись, то зря. Лизка... светлая головка, усидчивая девочка и старательная. Вся в мамочку. То, что на столе перед ним взяла моду усаживаться - это хорошего ничего, конечно. Ничего, учеба начнется - появятся и новые интересы, и новые увлечения... Блин. Да скорее бы. Он еще хочет на ее свадьбе погулять, прежде чем совсем состарится. Он специалист по чужим свадьбам.

   Лизка сидела на столе как обычно, ляжками из-за ноутбука светила, глазками обиженно сверкала. Ничего, он уже привык, не реагирует. У него тут информация интересная... а может и правда, вспомнить молодость? Одна знакомая приглашает заняться у нее пиар-менеджментом. Да можно, вот только стройку с ремонтом у себя закончит, да в свой дом переедет. Хватит гостить.  Уже отделка осталась, да баньку срубить, всего и делов.

   - Дядя Рома, ты совсем загулял. Вчера ты после обеда уехал, а сегодня только к обеду приехал!

Следишь, что ли?

   - А ты чего сидишь дома? Скоро в учебу впряжешься, не до свиданий будет. Встречаться надо, Лизка, встречаться. С молодыми людьми, общаться по интересам.

   - Я целоваться терпеть не могу. Слюни эти все... Меня тошнить начинает, - правильно поняла общение по интересам современная девушка.

   - Ты просто не умеешь. Или тебя не умеют, - он поддразнил легонько, уже злясь на себя - вот зачем?

Взгляд со стола загорелся направленным интересом, а рот открылся...  Ну так и знал - дядя Рома, покажи.
Ну начинается - вот ни одно доброе дело не остается безнаказанным!

   - Да я терпеть не могу, когда женщина чего-то там не умеет. Это ж комплекс мой, Лиза! Что я могу сделать - психологическое отклонение. Слезь со стола, а?

Задумалась. Что-то крутит в головке...

   - Ладно, я пошутил. Если хочешь, сиди. Хоть до утра.

Он закрыл крышку ноутбука и поднялся из-за стола.

   - А ты... дядя Рома!! Ты куда?!

Прямо со слезами. Знает, куда и зачем дядя Рома уезжает по вечерам и до утра.

   - У меня дела, Лизок. До завтра!

   И подмигнул, уходя... слезы, Лизка, это не бриллианты, это водичка соленая! И делал вид, что не смотрит, а сам чуть не окосел, голову от ее бриллиантов отворачивая. Глазищи у ней налились прямо - задрожали слезами в ресницах всклень. Вот-вот прольются... один шаг сделать и ладонь подставить, под драгоценную влагу... Из-за кого плакать вздумала, дурочка? Старого, тупого, никчемную жизнь свою разбазарившего... эх...

   Ехал по Южной и опять ругал себя. Вот зачем... Что ты делаешь, дурак, остановись... жить надоело?
Ну папа Андрюша - тут все предельно ясно: постарается убить милосердно одним ударом, в память прежней дружбы. Да категория-то весовая одна. Значит, еще шею свернуть будет пробовать. Тоже вряд ли сумеет, но стараться будет со всем пылом души. А мамочка - ну с ней тоже ясно: огонь в глазах тот же что и восемнадцать лет назад. И убивать его тут не будут, а поступят проще.

   Тогда, восемнадцать лет назад - квазимордочку она делала виртуозно. Талантливо - аж сама себе поверила и все поверили. Бесила его эта ее унылая физиономия до скрипа зубовного, еле сдерживался поначалу, чтоб не заманить ее в уголочек под экономическим предлогом и не расспросить крайне внимательно - а обязательно надо вот эту рожицу корчить, а? Красивую ведь рожицу, не надо и в модельном бизнесе крутится, чтоб разглядеть - красивая ведь девчонка. Больная только - на всю голову. Иначе зачем вот так морщиться? И лопатки свои таращить наружу, чтобы весь передний план утонул в грудную клетку под ключицы? Весьма интересовал его этот передний план, когда на глаза попадался. Чисто в анатомическом контексте, конечно. Даже подумывал осуществить данную идею... Эх, идею - поставить чудо с мордочкой в теплый уголок да нежно расспросить за жизнь...  как сотрудницу и ценного специалиста, и желательно методом пенетрации, поскольку это лучший метод спрашивать. Так и не спросил. Может, возиться не хотелось - мисс квази-зубки слишком горячо дышала в сторону шефа, все что сбоку она не замечала принципиально, и это было фатально.
   А потом... обходил сторонкой и дышать в ее сторону боялся. Она стала опасна, а с Андреем начались у них такие пляски с бубнами.... Но Андрюха сидел как кобель на сеновале - и сам не кусал, и на всех мимо идущих рычал. А Квазимордочка была ему под стать, реально родственные души нашли друг друга. Все делали только для того, чтобы вернее друг другу кровь свернуть, без шанса восстановления.
   Ну и ему заодно свернули, оба. Не понять кто эффективнее сумел. Да если по-честному, то Катька молиться на него должна всю свою жизнь, а не физиономию кривить. Если б он не вмешался по дури, с подначками устно и письменно, она бы еще год ходила вокруг Андрюшки с поклонами, и молилась как на идола. Ей надо было пинка дать, морально-аморального, надо! Хотя он тогда не думал вообще ни о чем таком, просто развлекался. Акции - было не так и существенно, его доля была мизерна. Основной капиталец у него был вложен не здесь. Просто дружили с детства с Андрюхой, развлекались, отвлекались всяко-разно. Работка на фирме была не пыльная, ответственности никакой - синекура практически. И вознаграждение отличное - его все устраивало.

   Ах, Катюшка, Катюшка... Проснулась, глазки в очках открыла - заискрила. Разбудил спящую царевну, хотя и не поцелуем, а матерным пинком, да с оплеухой. Шоковая терапия, Катенька. И кто вылечился, а кто чуть не сдох, в итоге? Она стала - изумительна, прямо в этих своих ретро-тряпках, железках и умытая. Светилась ядом и горечью, и такой прелестью - он обалдел тогда, да поздно было. Хотя поздно стало намного раньше, но поначалу небольшой шанс все же был. Ну а после того, как великолепный Жданов за Катюшкой поухаживал, все - последние шансы отрезало.

   Пять лет назад была у них троих первая встреча после долгой разлуки, как трогательно было... У Катюшки щечки порозовели. Вспомнила. И руку позволила поцеловать - он же не откуда-нибудь вернулся, а из романтической провинции Прованс. Неважно, что он там рыбу и устриц ловил, а не смокинги примерял, и произношение у него - что-то с чем-то. Ну и что, не у всех таланты к языкам. И вообще, там жестикуляция в основном в ходу была, чтоб объясняться.
   Поцеловал пальчики, долго, тепло. Пока не дрогнули - смущением. Но не отвращением точно, однако. Да просто мадам знала лишь одного мужчину, то, что было давно - уже за сроком давности и не в счет. А такие дамочки, они как девицы реагируют. Окончательная дефлорация - этот процесс единственно в мозгах происходит, в системе ценностей - когда замужняя порядочная женщина вдруг понимает, если до сих пор не сообразила - мужчин на свете многоо-о. Но таких непонятливых, и замужних и незамужних - одна на миллион, наверно. По крайней мере, он до сих пор только одну и встретил.
   Одна только и была, та, которая могла бы... И не его она выбрала. Вот почему она не выбрала его, он бы ей не мотал нервы, как Андрюха. Он бы ее в неделю из золушки превратил в принцессу - все бы только ахнули. Все всегда было - не ему.

   Мать с отцом обожали старшую дочь, его сводную сестру - и было за что обожать, конечно. Медалистка, красавица, послушная. Не то что он - внеплановый, как до него дошло еще в детском возрасте. Шалопутный и без твердого стержня в жизни, как позже высказался отец. Да и пожалуйста, какой есть, такой есть - главное, чтобы жить было весело, и желательно без особых проблем. Андрей тоже так считал, несмотря на зеркальную разницу - он-то был единственный залюбленный заслюнявленный сыночек, радость и надежда родителей.
   Все, чего он, Роман, действительно хотел в этой жизни, всегда было - другим. Даже Катька, вот умора... даже эта страшилка, и то - нашла свою судьбу с Андрюшкой. И рассорила с единственным, кого он мог называть другом, рассорила чуть ли не окончательно. То, что потом помирились и каким образом помирились - то была уже не настоящая дружба, а так, трупный гальванизм. Лягушечье дерганье под током.

   Тогда, пять лет назад, вернувшись в Москву, сразу поехал к ним. Ждал чего угодно - вялого гостеприимства на часок, добродушия и равнодушия, а получил - бешеную радость в Андрюхиных глазах, искреннюю радость до слез. И целовал ручку Катенькину со всем старанием, да. Он просто проверить хотел - будет данная женщина против или нет. Против того, чтоб ее муж вспомнил многолетнюю дружбу, естес-но. Больше ничего - абсолютно. Хотя она была - очень даже, очень в свои тридцать пять. Плавная, гибкая, стыдливая... Взгляда его не хотела, отворачивалась и делала вид, что не видит, вся в хозяйстве и в детках. Такая пугливая серна с нежной кожей - видно ее на расстоянии, эту матовость кожи, а на жаре, на солнышке - особенно. И скрытый огонь. Раскочегарил все-таки Андрюшка, долго не мог, видать уж очень трудновоспламеняемое попалось тело - тлеть-то тлело с шипением, целых полгода - а вот согреть...

   Но уже на их свадьбе понял - срослось у них и правда. Невероятно - но факт, тепленькие оба.
Вот так согреть друг дружку... Зависть у него тогда перекрывала ревность. А ревновал как идиот, нет, как больной идиот - повернутый бишник, каким и не был никогда. Только рядом с ними ревновал вот так -  его к ней, а ее - к нему. Обоих ревновал, и не знал кого сильнее. И Андрюхе плохого не хотел. А Катька сама его нашла перед свадьбой своей, позвонила, попросила встретиться. Подарок Андрюшке своему любимому сделать захотела. Ну что ж, если женщина просит, как говориться, надо ей делать. А то хуже будет. 

   И подумал, подумал он тогда... ну и что дальше... Работать с ними продолжать, раз предлагают от души? Или же заняться чем-то другим, а с ними встречаться, радоваться, на природу вместе ездить? У чужого огонечка греться? Андрей же не успокоится, дружить захочет, как было. Да только не вернешь ничего. И в итоге останется только одно - вот так быть поодаль и наблюдать, поглядывать - а когда между вами трещинка пойдет... Да ну, глупость.

Уехал из Москвы он не из-за нее, конечно. Она так, последняя капля была.

   Средства у него были и помимо этих акций, это было несущественно. Отец уже сильно болел и от дел ушел, а бизнес продал, и очень выгодно. Разделил - матери и им с сестрой. Он, конечно часть только вложил в акции, резерв оставил.
Полмира объездил, причем и капиталец не тратил. Зарабатывал даже, просто из интереса. Чем только не занимался...  Просто были эти деньги и была стабильность сознания. Если б боялся подохнуть под забором в нищете, может так и не везло бы.

   Но когда уезжал из Москвы, через недельку после того, как на свадьбе погулял - думал, что не вернется никогда. Да, погулял у друга на свадьбе. Он на эту свадьбу розовый букет Катьке притащил, особенный - весом в пять кило, специально - чтоб рожицу скорчила, ему на посошок. И ушел сразу, а никто и не заметил. Свадьба пела и плясала...

   Да что теперь. Все в прошлом, а молодость - она один раз бывает, как оказалось. Вот если бы вернуть... все бы по-другому было. Он бы все сделал - по-другому.
   Где он только не побывал за эти тринадцать лет - от Италии до Сибири, чем только не занимался... как завистливо пошутил Андрюха - женщины всех цветов планеты, да? И вовсе не всех, зачем это нужно. Так, основная палитра, конечно, опробована - и что... ничего особенного. Долго жил в Марселе, привык, пристрастился к этому пиратскому городу, разноцветному и разноплеменному. Тоже граждане планеты, как и он, а еще - море, и грязи и чистоты навалом, все контрасты. И еще там была Жиль, целых полгода. Была, да сплыла. Даже этой шальной, некрасивой и безбашенной девчонке он не стал нужным.

   А потом - так заныло по Москве, так затряслась душа - хоть ненадолго, все ж таки где родился, туда тянет всегда. И не пожалел, что приехал в Москву. Андрей встретил как родного. Чуть не прослезился от радости, а может и прослезился. Он не видел, потому-что он тогда не на Андрюху смотрел, а на его жену косяка давил. Обалденная баба получилась из Катьки. Соблазн с опущенными ресницами, двое детей - и талия гнется веточкой при ходьбе, тоненькая. Добротным сексом шибало на расстоянии. Скромница деловая, глазки опустит свои и ходит по хозяйству, изгибаясь. Реально теплокровный брак у них получился, а дети - чудо. 
   Он тогда квартиру снял недалеко от центра, машину взял. Но Андрей ни в какую - только у нас будешь жить - места много. Коттедж они уже имели двухэтажный почти за городом, и до центра недалеко, сравнительно. И правда, отлично все получилось - а от детей тогда он просто с ума сошел, в первый раз в жизни - завидовал смертельно. Сережке было пять лет, боевой пацан - чернявый, шустрый и нахальный, все ему интересно было. Сердце замирало - вылитый Андрюшка в детстве - быстрый взгляд, движения, улыбка... скрытая память в момент проснулась. Вылила Катька сына в Андрюху. А Лизка - тоже похожа на папу, конечно, но оценивать Лизку бессмысленно, поскольку Лизка - это его полный личностный неадекват и гибель однозначная. 

   Да, на зависть у друга получились эти законные детки... дети чувствуют искренность, наверно поэтому и прилипли к нему с первого дня, и слушали его открыв рты. Слушали детки Андрюхины и про верфи, и про Марсельский бандитский порт и особенную рыбу, которая с тарелки подмигивает, а в ухе глаза таращит. И про то, как из устриц суп варят. Да много про что, иногда и небылицы сочинял - проскакивало. А к льежским вафлям он всю семью и пристрастил.

   Лизка тогда висела на нем не слезая, чуть не в рев каждый вечер, когда мама спать отправляла. Двенадцать лет Лизочку было - кукольное создание, все лучшее взяла у папы с мамой. Глазищи ярко-карие, кудряшки темно-русые и веснушки - вот откуда? И умница, конечно. Отличница, и бойкая такая - ты ей слово, она тебе десять! Такая и осталась, зараза.
   Когда он уезжал, Лизка отказалась выходить из своей комнаты и выла там в голос. Возненавидела его жутко, смертельно, прямо женской обидой - она ведь думала, что дядя Рома с ними жить всегда будет. На велике Лизочку катать, рыбку вместе в озерце ловить и сказки рассказывать, про то где был и что видел. Да ей все равно было что он рассказывал - лишь бы на ручки и слушать. Катька тогда и оттаяла из-за детей. Даже умная баба дурой делается, когда ее деток хвалят. А он - он и завидовал, и нахваливал абсолютно искренне, и по дереву стучал чтоб не сглазить.

   Уехал, и не думал возвращаться, но - опять потянуло. Пять лет, а промелькнули невнятицей-нелепицей, цветные, как кино плоское, без запаха и вкуса. И женщины такие же - зима тропическая, ни трепета в сердце, ни слов, ни снов - яркие и пустые. И еще - надоела вдруг и сразу вся эта заграница, речь чужая, жизнь не совсем понятная. Как во сне жил, и не понимал этого - а как дошло, страшно стало. Дурацкая жизнь, что он себе устроил - ни клят ни мят, садовником жил на вилле. Садовник-рантье - скрытый капиталист, его это умиляло до невозможности. Пристроился в наглую, на обаяние, и не делал ничерта - только когда хотел размяться. Развлекался всем, чем только можно и нельзя, даже баловался поделками из стальных сеток и камня. Для цветов и ландшафта, и смешно - еще и прибыль была. А надоело враз и зверски - уехал. Хозяйка поняла, хорошая была баба. Жаль, старая уже, ведь душевная и спокойная женщина. Ну потому и душевная, что старая, от молодых такой душевности ждать не надо.

   Андрей, как и в прошлый раз - женой и сыном похвалился, первым делом. Потом дочка прискакала, и еще раз похвалился - уже до полного выпучивания глаз. А дочка, та сразу разулыбалась - вспомнила. Не стеснялась ни грамма, как и в прошлый раз. И еще больше стала похожа и на Катьку, и на папу своего - чудо. Улыбнулась, взглянула на дядю Рому, головку набок склонила... Песня и оркестры, скрипочка дьявольская. Вот от таких, как эта, люди и погибали, стрелялись на дуэлях и в Сибирь шли. До него это сразу дошло. Смеялся и радовался со всей Ждановской семьей, от счастливой встречи обалдевший, а внутри уже ухнуло, рухнуло и запеклось - кровью. Вот за что такой обвал, это ж смерти подобно - семнадцать лет...

   - А знаешь, ты уехал тогда, - смеялся счастливый и тупой папашка Лизкин... Ох и тупой... - Ромка, ты уехал, а Лизочек у нас два года твердила, что замуж только за тебя выйдет. Что ты вернешься и женишься на ней. Но уже забыла, три года уже как раздумала замуж, да, Лизок?

   - Умница она у тебя, я сразу понял - молодец, Лизавета, - он тоже хохотал, причем вполне искренно.


   Медицина Лизке была предначертана, это было с детства понятно. Как она тогда - за обедом, когда пятилетний Сережка косточку проглотил... Не проглотил, а хуже - поперек горлышка встала. Все перепугались, Андрей давай скорую матом вызывать, Катька побледнела как простыня, не знает что делать - хватает мальчишку за щеки, а тот отворачивается, краснеет и хрипит. Домработница в рев, жуть. Да все перепугались, кроме Лизки. Та вскочила, выбежала и тут же вернулась - с длиннющим пинцетом. Откуда принесла и для чего в доме держали, непонятно было. Лизка без лишних слов подошла к братцу с этим пинцетом и приказала спокойненько так - рот открой! И тот послушно горлышко ей подставил, секунда и - готово. 
   А как братца купала в ванночке, с рождения... Это была у них семейная легенда. Рассказывали и смеялись на эту тему часто, но вот пытаться смутить Лизку было зряшным делом - она только улыбалась. Да, купала братика только Лиза, и добилась Лизон данной привилегии ревом и жуткими скандалами. Всегда и во всем была разумной и покладистой, но в свои семь лет, когда родился Сережка - характер проявила так, что никому мало не показалось. В итоге пеленала и укладывала братца спать лучше матери. И приносила маме кормить, и купала - единственное, что смешило - как рьяно Лизка надраивала братику петушок, за два раза. Лиза, оторвешь - испуганно просил сбавить темпы папа. Ничего подобного, Сережка отлично рос у Лизки под крылышком - все вавки, царапины и порезы лечила брату только Лизавета, причем со знанием дела.

   Да, рука у Лизочки, что называется, легкая. И это незабываемо, он эти ручки на себе помнит, помнит...  Повезло неделю назад - порез ножом достался левому плечу, возле шеи, и самому промыть и пластырь наклеить было неудобно. Строили с Сережкой шалаш, и он учил пацана делать колышки, а здоровый садовый нож он зря так наточил. Сережка и маханул в ученическом азарте так, что нож от твердой ветки отскочил, и незадачливому учителю по плечу прилетело, так удачно.  Пока рубашку расстегнул, чтобы зажать порез, Сережка напугался крови и уже собрался реветь. А он смеялся и, само собой, попросил позвать семейного доктора. Лизка примчалась, посмотрела, сказала братцу - чего орешь? Я тебе не говорила разве, где кровь сильнее всего течет? Да, не только уши и пятки!

   И скомандовала - все за мной. Привела в кухню, усадила, сама рубаху с раненого стащила. Раненый чуть не сдох от близости медсестры, от пальчиков, от серьезного личика. Сидел и пытался ноздри держать ровно. С ума сводящий запах Лизкин, только ее девичий запах, ее волос и нежной кожи. Да еще смешанный со сладким духом собственной крови, да на фоне жуткого стресса - вот так, ни за что ни про что райский подарок - ее легкие пальчики на плече. Промыла порез, продезинфицировала, пластырь наклеила - все слишком быстро.

   - Лизочка, я твой должник, - сказал он ей.

   - Да, -  спокойно согласилась Лизка. - Будешь мне анатомическим пособием! У тебя хорошая мускулатура. - И осмотрела еще разок. И во взгляде было - я бы и контактно оценила, дядя Рома. Но Сережа... он здесь.

Прекратить это. То, что происходит. То, что он позволяет себе - имеет очень некрасивое название... Но как запретить себе дышать - рядом с Лизкой...  Только одним способом - убраться подальше и дышать в другом месте, и неважно, что там задохнуться придется, без нее. Не видеть. Не слышать. Нельзя. Запрет - полный.

Все это он быстренько продумал в сотый раз, благодарно улыбаясь медсестре, а она смотрела...
И резануло воспоминанием...

   Этот карий, медовый взгляд без дна - мучительное нельзя... Катька была такой, в точности. Эта тоска во взгляде, до отчаяния... он увидел ее такой, когда они с Андреем вернулись из командировки. Тот решающий франшизный ее ход, ведь сработало. Они мотались по городам и весям, а Катька ждала... Ждала Андрея. Без надежды - но ждала, вот же каламбур. Катюшка ни на что не надеялась, но ждала его, а он - приперся не один, а с Надеждой. В своем лучшем уродском стиле. И нужно было смотреть со стороны и улыбаться. Смотреть без права действия, как Катька стынет в холодном сне. Она тогда застыла, опять застыла горькой ледышкой...  Опять вспомнила, что она спящая красавица по жизни и шевелиться не надо... И как кстати подарок пришелся! Эти рога развесистые он вовсе не для ради Катьки тащил в самолет, возился - в багаж упаковывал. Он себе в офис вез, на стенке повесить, на удачу! Но когда застывшую Катькину мину увидел - передумал. Понял, что ей сейчас артефакт - нужнее.
   Как она оживилась тогда! Неслась с этими рогами в таком гоне, чуть Наденьку не пропорола, вместе с Андрюшей, обоих одним рогом. Точно, живительная сила артефакта сработала.

Он миллион раз клял свою глупость и жалел о прошлом, все прошедшие годы. Тогда он не понимал, даже представить не мог - что он потеряет, своими руками толкая смешную девчонку с карими глазами в такие нужные ей объятия - своего единственного друга. Откуда ему было знать, что ему эта девчонка была нужна самому. Нужна настолько, что резонанс догнал его через годы. Догнал и ломает - через восемнадцать лет. Через семнадцать с половиной, если уж точно.

У них все срослось. Все отлично, жалеть не о чем.
Да и поздно. Вернуть молодость еще никому не удавалось.

0

4

Шел он мимо этой двери случайно, всего лишь на выход - в холл и на улицу. И на шаге сбился, услышав Лизкин то ли смех, то ли плач, и свое имя. Услышал чисто случайно - дверь они неплотно прикрыли. Голоса были знакомые, всех этих девчушек он уже видел, с утра - прямо пионерский слет. А пацан один только с ними приехал - тоже в виде подружки, видать, или интеллектом поблистать больше негде. Глиста глистой, вихры торчат, но умный зато. Слетелись делиться новостями вживую - кто куда учиться, кто с кем встречаться... эх, молодость...

    - Лизка, ты что, в отказ? Ты нас всех подставить хочешь, Лизка! Мы ж на тебя ставили!!

   - Она боится, что у него не встанет. Травма психологическая, девочки.

   - У кого у.... этого?

   - Да чихать на этого. У Лизки нашей травма будет. Рыдания и траур, как в прошлом году, помните?
Это же у нее третий год одни фобии -  я такая неопытная... я такая несексуальная...

   Хохот с визгом и знакомое фырканье... Лиза.
   Он и приостановился-то у неплотно прикрытой двери в Лизкину комнату только из-за ее голоса, который первым и услышал.
   Хлюпающий был голосок - плачет, что-ли? Первая мысль была - обидели Лизаньку... а тут оказывается, девичьи посиделки. С обсуждением гостей дома. Да и развлекайтесь, детки, раз нравится.
   Пренебрежительно фыркнул про себя - вот еще сопли зеленые... да и пошел мимо.
   То есть решил пойти мимо, но почему-то не пошел. 
   Черт... а ладони-то вспотели, однако. Горячо! Вот и молодость вернулась, Рома, как ты и хотел! Он по-быстрому вытер руки о джинсы и развернулся уходить. Пошел... Качнулся... Повернулся... И шагнул назад, к белой двери.
   И привалился спиной к стеночке, удобно, хорошо... эх, и хорошо-о-оо... и с интересом слушал дальше.

   Лизкин смех и еще один - визгливый - ага, этой, с кольцом в носу. И гы-гы-гы - это вихрастого глиста.

   - Ну вот - тебе шанс, как ты хотела. Набирайся опыта! Гаси свои комплексы, Лизка, все будет супер, вот увидишь! Тебе ж с ним долго не надо - пару раз, для уверенности.

   Так-так, а Лизочек молчит. Впитывает.

   - Да ты проверь просто. У некоторых старичков там все окей, и плюс офигенский опыт. Ну конечно, не все могут - вот поэтому только экспериментально, Лизон.

   - Да она боится просто... Лизку не знаете?

   - Лизочек, не трусь! Ничего страшного, вот честно. Девочки, а мне он нравится. Ну старый, да, но видели? Вчера... мускулы, однако. И так смеется, прямо по ногам и между.

   О, заверещала - не понять что, но с отрицанием.

   - Балда, Лизон, ничего ты не понимаешь. Он тебе врет, а ты ведешься - не хочет... Это ж мужик с опытом, хитрый. Он хочет, чтоб ты сама на него вскочила, вот и все. И потом он старый уже.

   - Спокойный, и будет долгоиграющий. У старичков эрекция медленная, зато дольше.

   - Ну насчет дольше, девочки... не всегда приятно, - авторитетно вступил уверенный новый голосок. Это еще кто? - если замучает, Лиз... не надо!!

   Возятся и хохочут, малышки... какие же милые девочки, из хороших семей причем. Других бы папа Жданов к доченьке не подпустил. Он-то в девочках разбирается, старый специалист. 
 
   - А благодарный будет - Лизон, это ж....

   Дальше он уже не слышал, оторвался от теплой стенки, куда сам себя прислонил, да и ушел. По коридорчику шел, старательно посмеиваясь - вот же молодежь пошла. Ну никакого уважения к старшим по возрасту.

   Пошел в кухню, воды попить. Что-то во рту пересохло слегка.
   Спокойно стоял, никого не трогал, наливал себе водички в большой стакан. Лизон влетела - ух ты... В чем-то желтеньком-лимонном и с горошками всех цветов. Длина по самое хочу, как обычно, зато сверху десяток рюшечек над голыми плечиками. Аргентина... там девочки такие по улицам ходят стадами, и никто не реагирует. А в этой кухне на фоне белой панели - зрелище. Попить пришла? Пей. И чего так смотреть на старичка дядю Рому?

   - Чего тебе, Лизок? Опять проблемы? Дядя Рома, покажи, как надевать пре...

   Он как раз успел договорить, неся стакан ко рту, как эта зараза... не допивает свой стаканчик и - хлобысь! - ему прямиком в середину морды, зараза...
   Наглость у девицы наследственная, не иначе!

   Он разозлился раньше, чем успел сообразить. Но подумать не успел, вместо этого - кувшин сам прыгнул ручкой ему в ладонь, сам размахнулся и - по мелочи не работаем! пару литров на тонкий сарафанчик и - визг!! истошный!!

   - Холодно, Лизок? - он сочувственно улыбнулся мокрой курице и влипшему платьицу в цветных горошках - эх, хорошо! девушка такой тоненький трикотаж на голое тело носит...  вот совести нету, а....  - Водичка холодная, да? Иди скорей на солнышко.

   Рот у него сам ехал в улыбку - было забавно - холодненькая, ясно дело, на горячее тело. Сосочки мигом вскочили, и торчат на него, сердито так. А скромная девушка все орет себе с визгом, нет бы платьице влипшее от груди оторвать, она вместо этого еще руки подняла и голову свою щупает!

   - Ты... Ты... Мне прическу испортил!!
   - А ты мне парадную сорочку испортила. Вот в чем я пойду, а? А у меня свидание с женщиной тонкой, да еще элегантной, между прочим.
   - УУ-у-у!!  - Унеслась.

   Он тоже пошел - машину выгонять. Через пару часов повезет Светку в Манеж, а потом к ней или в отель. Шел и улыбался довольный как медведь, нажравшийся меду. Да ерунда, с чего бы. Нет, ну посмотреть всегда приятно. Горошки, веснушки, сисечки... Да ну, сисек не видел, что ли. Видал и получше, чего там сравнивать.
  Ехал и веселился. Вот пассаж... как говорили одни его знакомые в таких вот случаях... старичок рехнулся. Подружку себе завел молоденькую, да по интересам, эх... молодец. Аж помолодел общаясь. Ума хватило. Распинался как сопляк, клоуна сам из себя сделал, а она-то какая умница оказалась! Какая выдержка, и хладнокровие! Все подмечала. По самолюбию старичка ласкала, сочувственными глазками смотрела. Чтоб было об чем посмеяться в своей молодой компании!

   Выкинуть из головы, посмеяться и забыть.
   И весь вечер старательно смеялся, выкидывал и забывал - и вполне успешно. Светлана его ждала, и была заинтересована в дальнейшем общении. И, что немаловажно, была адекватна и не была сопливой девчонкой - это и было самым главным. И больше ему ничего в этой жизни не нужно, а через пару дней он будет жить у себя - так, как хочет. Дом практически готов, чего ждать? Это были последние мысли в его усталом мозгу, в блаженном теле, обнимающем другое тело, теплое и нежно-благодарное… мысли в теле... если, конечно, предположить, что тело тоже может мыслить. Но, видимо - может, он сам живое доказательство - тело мыслит, и мыслят даже отдельные органы. Он ведь думал последние две недели именно определенным органом, и только им одним - вот вам и аргумент к доказательству.

   Сон был соответствующий. Вернее, не соответствующий ни правильно выбранному здоровому мыслительно-трудовому режиму, ни отличной разрядке. Пристально снилась девичья грудь, причем в разных ракурсах. Тема сисек была во сне в целом раскрыта, было непонятно только, отчего дергало по нижним нервам именно мокрым трикотажем в горошек. Голые перси верхнего размерного ряда, дышащие в данный момент под его рукой, воспринимались не в пример индифферентнее. Но это ж был сон, небывалая комбинация обычных впечатлений.
   И вообще - не надо было пиццу с копченой колбасой есть на ночь, уже не в том возрасте. О режиме питания тоже пора подумать.

  Светлана - женщина интересная, весьма. Он уважал увлеченных женщин. Да еще работка у нее - тоже интересная. И сказывается на фигуре весьма положительно. А навыки - те просто на пятерку с плюсом, нет, с двумя плюсами. И возраст при таком раскладе - только плюс. Изумительная женщина, восхитительная - он твердил себе эту и другие молитвы Женщине, твердил...  Любой фанатик бы позавидовал, а может даже маньяк.
   Светлана тоже была довольна. Муж в командировке, эмоции и кратковременная разрядка налицо, кондиционный и душевный секс без обязательств - то, что надо. Душевный, да, она тоже об этом подумала, видимо, когда сказала, - не хочу привыкать, это опасно... Знаешь, у меня с мужем все хорошо. Просто накрыло слегка, физика... Перенервничала из-за последнего выпуска. И проблемы были... А ты? Почему - ты...
   Он понял. Не уловить преобладающую механику на фоне отчаянного аффекта - для этого нужно их иметь, комплексы, хоть немного. А Светка - раскрепощена до безобразия. Классная баба...

  И все же согласилась на еще одну встречу, с риском привыкания - шутка.
   Уходил он от Светочки по молодежному, в полтретьего ночи - был риск, что соседи просекут утренние выходы. У Светки муж. Нужно было сразу в гостиницу, конечно, как планировали, но Светка попросила завезти ее домой на минутку, да и - увлеклись просто.

 
   Пока ехал взад в Ждановский коттедж, сто раз пожалел, что не остался в городе. Номер бы снял в гостинице и все дела. Что ты такое, Лизавета?

   А что - вся в мамочку. Та поссорила на десять лет, а эта всю дружбу подорвет до конца жизни. Причем этот конец наступить может и намного раньше ожидаемого - для него, конечно. Папочка будет в своем праве, да и на суде ему много не дадут. Ей же семнадцать только... С половиной.

   Приехал, дурак. Притащился в глубокой ночи. Первым делом нашел, принес и поставил на видное место к столу табуретку.
Вторым - позвонил Степанычу, зная, что тот по ночам не спит - привычка сменного мастера. Попросил организовать бригаду плотников. Пора и переезжать из гостеприимного дружеского дома, задержался слишком. Третьим делом - допил коньячок.
   Проняло наконец - первая половина бутылки прошла индифферентно сознанию, может потому, что за рулем был и дорога от хмеля отвлекала. А вот заключительная доза охмелила хорошо... Эх, хорошо...

   - Дядя Рома...

   Застрелиться и не жить...  еще одна полуночница... в халатике с оборочками, заканчивающимися как обычно, в уровне трусиков. Все стабильно.
   Чего притащилась, Лизавета. Я устал, я выпил и не в духе, то есть дико доволен проведенным временем и продуктивным, без шуток, свиданием. Уйди.

   - Дядя Рома, а ты... А она кто?

   - Изумительная женщина, изумительная. Прелесть.... Лизка.

Он открыто улыбнулся - в голове наконец зашумело.

   - Лизок, представляешь - она работает инструктором в конноспортивной школе. Детей учит. Учит верховой езде, группы они набирают с двенадцати лет. Даже раньше можно - с семи, но это сложнее.

Он сидел за столом, расслабился... Сейчас поболтает с Лизочкой и спать пойдет. Устал...

   - Что интересно, Лизок - девчонок, оказывается, желающих больше. Учиться езде. И получается у них не хуже, чем у мальчиков. Хорошее дело... Ездить далеко, а то бы Сережку... Как думаешь?

   - Почему ты так на меня смотришь? - проронила серьезная Лизка, явно чем-то озабоченная. Даже бровки свела.

   - Как я смотрю?

   - Сквозь зубы.

Он покатился... Чуть не до слез, пьяных до горького остатка...

   - Лизка, это в ученом медицинском смысле, что ли? Это как вообще возможно? Через вставную челюсть, что ли? Дядя Рома в маразме челюсть с очками спутал?

   - Я знаю, что ты... Ты зачем подслушивал... Я почувствовала, что ты близко, и выскочила… я видела, как ты уходил! Я за тобой побежала, а ты!! ...

   - Чисто случайно вышло, Лизок, я мимо шел. Послышалось, что ты плачешь. Послышалось, Лизанька, это возраст дает себя знать. Ты же понимаешь. Не бери в головку, все хорошо. Я не обижаюсь на маленьких девочек.

   - Я не маленькая.

   - Но с большими девочками, Лиза, с ними по-другому поступают. Лучше будь маленькой, прошу тебя. И все будет отлично. Малютка Лизон, да?

   - Нет.

   - Это усложняет... Слишком. Подумай еще - маленькой быть так хорошо. Я вот детство вспоминаю с большим удовольствием. Никакой ответственности...

   - Нет. Я взрослая, дядя Рома. И за свои поступки отвечаю. И тебе отвечаю - девчонки просто баловались, они еще и не то болтают!

  - Лиза, перестань. Не надо мне отвечать за поступки. Иди, Лиза.

   - Я не уйду, пока ты не перестанешь беситься из-за ерунды!

   - Не перестану, поскольку и не начинал.

   - И какой выход?

Дерзкая... Его накрыло. Алкоголь рядом с Лизкиным горячительным взглядом и дыханием, в котором он тонет, пропадает на расстоянии... Алкоголь - всего лишь катализатор, и весьма слабый. Выход, Лизочка? А черт его знает, где тут выход!!

   - Да целых два, Лиза. Первый - ты просто уходишь отсюда и забываешь ко мне дорогу. И это надо делать быстро.

Гордый взгляд смелой девушки сказал - а хренушки вам.

   - А второй? - смело пискнула Лизка. С легкой такой паникой в глазах.

Он не понял, как оказался с ней рядом. Видимо, все-таки нажрался.

   - Второй - считаю до пяти, а дальше получаешь все, что запланировала. В лучшем виде, подружки твои обзавидуются. А потом - смотрите пункт первый - уходишь и забываешь ко мне дорогу.
Лизка, время пошло.

Точно нажрался. Хмель был двух сортов. Коньяк - был ерунда. Но купаж, именуемый «Лизка», был страшнее всех крепких напитков и вышибал мозги напрочь, и плевать хотел на почтенный возраст.

   - И что ты делать будешь - здесь? Тут нет даже... 

   Лизка с ужасом и надеждой смотрела на стол.
   А он с ужасом - на нее.
   Обалдеть... Так дела еще хуже обстоят, дядя Рома... девушка вместо испуга прикидывает, как он с ней разбираться будет, когда из мебели один стол с компьютером, табуретка и жалюзи.
   Напугать тебя сейчас, чтоб летела не оглядываясь...
   Тут даже кровати нет. Это ужасная проблема, Лизок...
   Не переживай. Это проще, чем на стол вскочить. Сейчас я покажу, чтоб понятно было - хватанул под ягодицы, придавил гибкое тело с размаху к стеночке и - девичью ляжку себе на предплечье, с оттягом...  Гимнастика твоя - отличная вещь, Лизка. Молодец.
   Вдавленная на пяток секунд в позу и медленно отпущенная Лизка в ужас пришла, но...  увы, в недостаточный. Причем, похоже, не от механики и давления, а так, от ерунды - от энергетики коньячной да от его бешено-задумчивой морды. Недостаточно свирепой? ...  драпать-то она бросилась, мельтеша оборками. Да дернулась на бегу в коридорчике, и оглянулась на него - с такой обидой...  Опять ребенка обидел, дядя Рома, ну что с тобой делать...
  Все, удрала. Испугалась все-таки, вот и славно. Теперь дверь захлопнуть да пьяной башкой об стенку побиться, может - поможет...



   Наутро цирк продолжился... Главный клоун Рома-белый - в афише пишется как Седой -  за пару часов отлично выспался и был полон сил.
   Лизон тоже не подкачала - висла с самого утра, крутилась рядом, искательно заглядывала в глаза и не дала даже кофе спокойно выпить.

   - Дядя Рома, ты куда!! - Вопль взрослой девушки, отвечающей за свои поступки, был того же градуса накала, как бессмертное и классическое: мой милый, что тебе я сделала.

Да ничего ты мне не сделала. Сам себе сделал, но это пройдет.

   - Лизанька, я по делам. Что такое?

   - Ты же обещал!!!

Клоун шокированно замер. Что обещал... Вроде выпадения памяти пока не случалось... Впервые такое с ним, очень старческое ...

   - Лизочка, что обещал-то? Напомни, пожалуйста? - Ответом был рев.

Детский отчаянный плач - в этом доме невозможен!
Сбежалась вся семья.

   - Я думала, это Сережа плачет...  -  растерянно сказала Катерина.

Нет, что вы, это Лизанька рыдает - дядя Рома обидел сильно.

   - Ооо! Обещал же ... Я просто настроилась уже. Нужно было сказать, что забыл! Просто предупредить, и все! Я же целую неделю ждала...

   В ходе утешений выяснилось, что именно в это воскресенье дядя Рома - обалдеть! - обещал свозить Лизочку в Измайлово, в конноспортивную школу, к своей знакомой-инструктору. Показать, как проводят уроки верховой езды с детишками от двенадцати лет. И вот - он едет один! Без Лизы!
   Лизочкин папа врубился с ходу, не дурак. Мамочка тоже мухой допетрила. Хотя и скромница неописуемая по жизни, все-таки понимает интуитивно, отчего мужчины не берут детей на свидания с женщинами.
   Чтобы не отвлекали.
   Лизанькины родители все поняли, но это дела не меняло. Обижена их девочка! Непростительно. А малышка радостно нагнетала, артистичная и нежная. И невинная до умопомрачения.

   - Папа, а ты можешь меня свозить в Измайлово? Сейчас! Всего полтора часа на дорогу, папа! Или два!

   - Лизанька, сегодня никак, - растерялся папа Жданов. Его девочка смотрела умоляющими глазами, а у него дела были, действительно неотложные.... -  и завтра тоже не получится, Лизок, - мужественно признался папа, готовый к самому страшному. И не ошибся!

   - Уууу-у!! Ооо - оо-о!!

И все стрелки перевели на клоуна, как и положено в нормальном цирке...

Взгляд папы Жданова был гневен и прищурен - ты, Рома, не прав. Жданов ничего не хочет знать - его доченька обижена и рыдает!
Выхода не было...
Вернее - клоун, ваш выход.
Он тряхнул головой и развел руками - сдаюсь!

   - Ладно, Лиза. Поехали! Беги переодевайся. Или нет - с собой спортивную одежду возьми.
Давай быстрей, Лизок. Я в машине жду.

   Дорога была свободна, небо ясное, настроение прекрасное. Черт знает почему - вот улучшилось настроение, и все тут.
Лизка тоже была довольна и улыбалась ему -  счастливой и немного змеиной улыбочкой. И была так похожа на свою мать ... 

   - Ты разозлился, потому что... Сам виноват! Это же ты разговоры подслушиваешь! А я просто спросила девчонок, что делать - когда... внимания не обращает!

   Больше, чем он презирал себя сам, его не мог презирать никто - да хоть все друзья и родственники, вместе взятые. Ляпнуть девчонке такое!! - Это не разговоры, Лиза, это бесстыдство полное... нашла с кем откровенничать, с этими сопливыми... нашла у кого спрашивать!

   - А у кого мне было спрашивать? У мамы, что ли? - врезала Лизка под дых, и что сказать - уела и успокоила. И уже совершенно спокойно он ее спросил, даже нежно, - Лиза, вот зачем ты это делаешь, а? Зачем нарываешься на семейный скандал?  И меня под монастырь подводишь - заодно?

   Зачем, зачем... В Лизкиных глазах горело то же самое, что и всю последнюю неделю. Перекрывая ему дыхание, спокойненько так...  Ты знаешь, зачем. Или я должна сказать, чтобы ты понял?
   Горькая истина прозвучала трагически и улетела в атмосферу, как обычно. - Лизка, ты мне в дочки годишься.

   - Ну не во внучки же! - Возмутилась Лизон. - Ну не повезло просто! Не всем же везет, дядя Рома - чтоб в одно время родиться! И смотри на дорогу уже!



   - Сочувствую, Рома. - Тонко улыбнулась Света.

   Влип. Если женщина говорит - сочувствую - имея в виду другую женщину, причем моложе себя...
   Обмен взглядами состоялся, и дамы вернули оружие в чехлы. Лизкин взор искрил до сих пор. Лизке иногда отказывало ее чувство юмора, он давно это знал.

   Света, как более опытная и ироничная, летуче улыбнулась, - Лизочка, хотите посмотреть первый урок? Сегодня новая группа. Набор очень перспективный.

   Первый урок был в присутствии родителей, и скорее экскурсия. Знакомство с конюшней и лошадками, магия лошадиных взглядов и фырканья, чудесный запах конюшни. Лучше сразу - тихонько сказала ему Света - чтобы отсеялись те, кто энтузиастами не станет. Не бояться падать - это одно, а вот не бояться вони и тяжелой работы - несколько иное. Он был согласен. Светка выразилась вполне определенно еще при первом знакомстве - я не из тех женщин, что ничего тяжелее члена в ручках не держали. Она выразилась даже откровеннее, и при этом выглядела аристократкой. Светлые волосы, серые глаза... Он был покорен, с первого взгляда... И честно говоря, сильно рассчитывал на это последнее свидание с наездницей.

   Лизка - кайфоломка по жизни, несчастье его, вот за какие грехи ему все это...

   Было действительно интересно, а лошади привели Лизку в восторг. Правда, она их боялась.
Два часа конного урока пролетели незаметно. Впрочем, как обычно. Когда Лизка находилась в пределах его неровного дыхания, время меняло свои свойства. И с этим уже ничерта было не поделать.

   Было солнце над большим ипподромом, было сияющее торжество в колдовских карих глазах с золотинкой. Был его счастливый ужас и падение сердца - как обычно. И надо было что-то решать... Пока ситуация не стала необратимо критической.

   - Прощай, прекрасная наездница... - Светка благодарно улыбнулась, оценив двусмысленность. Он поцеловал ей руку медленно, глядя в глаза. И ощущая взгляд в спину. Восхищение в его голосе и в поцелуе - а горечи...  совсем чуть-чуть.  Да, прекрасные, увлеченные и интересные женщины - не для него. У Светки муж, и она его любит. У Светки сильные руки, красивые и сильные - чего только делать не приходится этим ручкам. Во всех смыслах - прекрасная, восхитительная… наездница.
   Все замечательно, аншлаг полный. Они со Светой расстаются в самых лучших отношениях, а Лизка благосклонно сказала - огромное вам спасибо, Светлана Викторовна, и - до свиданья!! И первая пошла к машине. 

   Все, чем он мог отомстить дерзкой нахалке - это вежливо болтать с ней всю дорогу о всякой ерунде. Ну выпил вчера, и не помнит ничего.


   Август был роскошен, дожди и тепло - все в гармонии. Вечеринку решили устроить стихийно, и заодно опробовать новую печку с барбекю. Вечер способствовал - яркие звезды и запах влажной зелени, с винным оттенком в близкую осень.
   Естественно, танцы на веранде. И молодежь, молодежь... парни вполне спортивные, что сказать. И Лизка с ними. В платьице темного бархата - не бархат, конечно, хлопок нового поколения. Рукава у Лизкиного платьица длинные, зато юбочка как обычно, заканчивается сразу под попкой. Девчонки - кто в шортах, кто в мини - полная демократия, и есть чем полюбоваться.
   Все изумительно... сухое красное вино, виноград, яблоки - стол накрыли под открытым небом. Жареное мясо у Катьки с Андреем получилось не очень - первый раз комом. Да у них всегда так. И его советов они, как обычно, слушать не стали. Да и ладно, есть можно, а молодежи особо и все равно, у них еда на предпоследнем месте.

   Катерина подошла и подсела к нему. Строгая, томная, щемяще красивая близкой осенью, ее особым тревожным запахом. Осень - не весна, конечно, но...  Катька еще долго будет красива.

   - Катя, я уже готов вас избавить от своего общества. Денька через три.

   - Ничего, будем встречаться по праздникам, - легко ответила Катерина, - Сережка переживает больше всех.

   Подколола слегка. Полного равнодушия не бывает, это точно. И полное прощение - лишь иллюзия.
   Не простила ты меня, Катя, и простить не могла. У тебя обида пошла не просто, а женская, уж так обстоятельства сложились - он посмеивался про себя, пряча улыбку в стакане с сухим красным. Посмеивался, на Катькину улыбку глядя... Да, мокренькая женская обида, и наверно, на клеточный уровень пошла - достал он ее тогда за живое описательно-лирическим методом. А гасить клеточную обиду имеет смысл только биологической химией да другими клетками. Он-то тогда был очень не прочь ее обиду погасить, но это было невозможно по определению - она ведь действительно Андрюшку любила. Так что обижаться тебе теперь, Катюшка - до конца жизни. Катька такое вряд ли понимает - чистая душа. А впрочем - кто ее знает... Катьку. И вообще этих женщин.
   И Катька и Андрей - чистые души. Чистые цельные характеры, и повезло им друг друга найти. Но Катька все же сильнее, пожалуй. Душевная и мягкая, стойкая леди. Катька и в юности была сильной. Смешная, робкая - интеллект с косичками. Не зря же и он, и Андрей - они оба, не сговариваясь, признали ее противником - достойным и опасным. И повели себя соответственно... Сколько бы он ни думал о прошлом, все равно понять так и не смог... Как такое случилось - поперли вдвоем на крошечное, обиженное жизнью робкое женское существо, нераскрытое и доверчивое... Два идиота, которым некуда было силу девать. Быки-семилетки - пошли буром на девчонку. Да просто нутро подсказало: внешность - не главное! Не обманешь, девочка, своими косичками...

   Вечер был отличный. Красное вино было прохладным, на Лизку он старался не глазеть. Мало ли что последние дни - скоро он не будет видеть ее вообще - до самой ее свадьбы, наверное. И ничего, стерпит, не сдохнет. А сдохнет - не жалко.  Главное, чтобы у Лизочка все хорошо было, и это стоит того, чтобы походить остаток жизни с узлом внутри.   
   Последние деньки мученья и счастья. Да еще сам испортил деньки эти последние - ну вот чего взбесился из-за ерунды?
   Детский разговор послушал. Да милый девичий разговор, милый, и даже весьма лестный для самолюбия устаревшего закомплексованного донжуана, лестный - зачем душой кривить. Отчего вся муть всколыхнулась, непонятно.

   Да нет, кое-что понятно.
   Лизочке нашей - ей ведь место на пьедестале: нормальное отношение любящего папы, и дядя Рома изо всех сил данную концепцию поддерживает. Очень старается концепцию поддержать. Непонятно только одно - отчего при таком честном старании дядя Рома завис как придурок в Ждановском коттедже и слюни пускает. И еще пытается собой гордиться!  Долг превыше всего; дружба - последнее святое чувство старого циника, а Лизке место на пьедестале, вместе с ее ляжками. А то, что она ими влажно извивается в горячих девичьих мечтах - как бы с этого пьедестала сигануть... и желательно сразу на спинку, как скрупулезно подметил великий классик - все это дядю Рому тревожить не должно. Это естественный здоровый процесс взросления, а он -  здесь посторонний, если разобраться. Что для него женщины? Он их не помнит.

   - Можно?

Отвлекся. Не заметил девушку.

   - Прошу, не рассчитывал на такой подарок этим вечером, - он улыбнулся озорной мордашке в радужной майке и шортах, более похожих на трусики. А, это та, что обсуждала особенности мужской потенции после сорока, голосок очень узнаваемый - резковатый, но звонкий. Она села рядом с ним и улыбалась ему, как старому знакомому. Милая девчонка, вполне.
   - Лиза рассказывала, что вы долго жили за границей. А я вот нигде еще не была, кроме поездки по студенческой программе. Но так быстро все мелькало... Дрезден, Париж, Брюссель, Амстердам... В Париже были всего четыре часа! И спали в основном в автобусе.
   - Вот и отлично, у вас все впереди.
   - Меня зовут Алина. Знаете, Роман, мне всегда было интересно... я вот от этой поездки другого чего-то ждала. Самое интересное - как там люди живут, чем от нас отличаются? Когда я была маленькая, я была уверена, что те, кто живет во Франции - почти инопланетяне!
   - Жестокий удар... Я тот, кто вас разочарует - этим вечером. Лучше, если вы мне не поверите, но мне часто казалось, что разницы - никакой. В одной деревушке под Лиможем французский народ пил не просыхая. Только рыба и пьянка - все, что я помню.
   - Не может быть! ... - она хохотала, задрав к нему довольную мордашку. Ей явно нравилось общаться.
   - Может. Но я прожил там недолго, именно в той деревне.
   - Вам не по душе пьянки?
   - Я не очень люблю рыбу. Но дело даже не в ней. Клянусь, в Сибири, тоже в глухой деревне - у меня там жили родственники - люди пили не так интенсивно. Это просто случайный пример, Алиночка, никаких выводов.
   - Да, делать выводы - это значит ошибаться. Не помню, кто сказал... Может быть, я?
   - Вы умница, я так сразу и подумал. Как только вы подошли.
   - Вы правы... Что смеетесь. Знаете, я три дня назад рассталась со своим парнем. И он мне сказал... ну, примерно так же, как вы - что не надо умничать слишком много. И что я такая заумная ни одному мужику не нужна.
   - Не верьте. Все мужчины восхищаются умными и самодостаточными женщинами.
   - А я думаю, что не все.

Ишь ты, еще одна умница. Он спокойно подтвердил, - не все, естественно. Но... те мужчины, которые ими не восхищаются, вряд ли восхитят вас.

   Девчонка еще долго болтала. Рассказывала об учебе на журналистском, о грустных разочарованиях насчет перспектив и о новых планах, смеялась, сверкая зубками... у нее были карие глаза, под тонкой майкой не было лифчика… у нее не было веснушек.
   Потом ее позвали с веранды, и она поскакала к своим, взяв с собой яблоко. Оглянулась на него и еще раз улыбнулась... Он помахал рукой в ответ.

   Так что они, женщины, для него значили?
   Единственная, кого он хорошо помнил и не забыл за столько лет - была она, Жиль. А почему она так зацепила его, он долго не мог понять.
   Неимоверное количество колечек, где только можно - и, как он заподозрил еще до того, как увидел ее голой, и не ошибся - там, где уж совсем нельзя. И высоко подбритый затылок, и детская улыбка на скуластеньком личике - она не стеснялась своей некрасивости, слишком тонких ног, торчащих ключиц и крошечных грудей - она сама говорила о себе пренебрежительно - я слишком тощий цыпленок и вызываю у мужчин только жалость, так зачем я буду переживать еще и из-за своей внешности? Ее угловатая открытость и хрипловатый голосок цепляли его за живое, ее некрасивость, ее колечки в самых нежных уголках, из-за которых требовалась крайне медленная осторожность, ее странный надлом со смехом - все сводило его с ума. Некрасивая, слишком подвижная и неясная - что в ней было от женщины, непонятно, разве что одна суть... сострадание и интерес в быстром взгляде, жажда любви, которую нужно скрывать, чтобы не нарваться на унижение. Грусть и надлом - да ничего подобного, и у нее, в отличие от большинства знакомых ей девчонок - все более-менее в порядке: живы ее родители, и со своим последним парнем она рассталась дружески, и его не убили в разборке, как многих - сбежал из города. Уехал. И правильно сделал!
   Она разговаривала с ним, умирая со смеху от его корявого французского, общаясь с ним радостно и свободно с первой минуты, как они встретились, так просто, как если бы она знала его с детства. Она жила в Марселе уже год и училась на иллюстратора, и забежала к своей тетке, просто проведать!

   И в первый же вечер пришла к нему в комнатушку под крышей с тарелкой крупных черных вишен.
   Она не спрашивала, чего он хочет или не хочет, и вообще, как он к ней относится. Кого интересуют такие мелочи? Просто разделась и прыгнула к нему в постель, смеясь. Учила произношению между делом, и с вишенкой в зубах - очень действенный метод, главное - не поперхнуться.  Но ничего у ней так не вышло - с произношением, к языкам у него таланта и сейчас нет, и тогда не было. Вишни они просто съели, когда устали и высунулись из окна, на ветерок, и слопали учебные вишни соревнуясь, кто дальше плюнет косточку из окна. Стук вишневой косточки был слышен в шуме моря на удивление четко, внизу была старая каменная мостовая. И жутко воняло от рыбного рынка за углом, но на вкус вишни эта вонь не влияла. Назавтра он ей отплатил любезностью - купил слив, желтых мягких слив, и объяснял к ее дикому восторгу, какая это отличная вещь - для тренировки модельной походки, например. Произношение у него так и осталось отвратное, но объясняться жестами было проще, и вообще - язык бывает разный.
   Он прекрасно понимал окружающих, и они его тоже - понимали. Когда Жиль ушла в последний раз, предупредив - не жди! - ему в первый раз за полгода приснился снег.
   Снился снег.

   Алиночке бы слива не помешала, для общего развития. А вот у Лизон и попка и походочка - супер, хоть и не училась. И этой своей походочкой Лизка сейчас подгребает к нему и садиться рядом за стол.

- Дядя Рома, можно поговорить? Нет, не здесь - пойдем в дом? Недолго, я только скажу - и все, можешь идти назад.

   И он пошел за ней, как дурак, не имея сил сопротивляться. Катька глянула, без особого интереса, кажется, хотя - черт ее знает. Андрей засмеялся - куда ты его тащишь, Лизавета, опять секреты?
   Она завела его в папин кабинет, со столом и вечной ненужной табуреткой и заявила, бурно дыша и глядя как на врага. Что еще, Лизка... детской ревности только и не хватало.

   - Я подумала и выбрала твой второй вариант! Раз уж ты ничего больше придумать не можешь.

Спокойно. Контрольный узел у него внутри затянулся рывком, зубы сжались, голос был прохладным и вполне вежливым.

   - Лиза, я устал. Иди, а?
Зачем ты мне сдалась, вот подумай сама?

   - Это потому что я.... Неопытная, да? Потому, что тебе со мной будет не интересно, да?

   - Возможно, и так. Что здесь странного?  Сама подумай. Лизка, ну смешно же, ну что ты как ребенок. А еще будущий врач.

Она не смотрела на него. Опустила голову, сжавшись от смертельного стыда, до слез... Но плакать не стала. Вскинула головку, и во взгляде было отчаяние -  не на шутку, и вызов, и злость... И спокойно сказала ему, а голосок рвался и слабел... Он не знал, что делать, как выкручиваться, уже не соображал - ничего... Она приняла какое-то решение и объявила ему легким тоном - не переживай, дядя Рома, я все устрою!

   - Ладно, я поняла. Я постараюсь! Я все сделаю!  Я буду такой, какая нужна тебе!!

   Крутнулась на каблучках и вылетела из кабинета пулей... и время замедлилось в грохоте крови и стуке каблучков... Что она придумает еще... и куда она вот такая, кусая губы помчалась... к кому? Что творить собралась с собой, какие мосты взрывать, глупая, глупенькая...
    Раз... два... три... четыре удара ножом в сердце - каблучки по плитке коридора...  пятого удара он не ждал - бросился за ней и втащил ее назад, к себе, обмирая от ужаса, как подросток, от огненной дрожи внутри, - Лизка, ладно, уговорила! Давай я тебя целоваться научу.
   И засмеялся, убитый счастьем и сдавшийся - Лизка расцвела восторгом в просверках слез и, кажется, вмиг отшвырнула все свои планы по самореализации методами скоростного секса с первым встречным... радостно задрала к нему подбородок и приоткрыла рот. Он не смог не засмеяться, но оборвал свой смех, - стой спокойно и не старайся. Вообще ничего не делай. Пока можешь, ничего не делай, поняла?
   Если гибнуть, так хотя бы с удовольствием, Лизок...  Лизка замерла в его руках, в ожидании чуда, глупышка, и ладошки дрожащие ему на рубашку положила, на пуговицы, рядышком. Ох и глупышка... глазки прикрыла... он посмотрел еще немного, напоследок перед казнью, да и рухнул. Потрогал ее губки раскрытые своими окаянными губами, уголочек рта лизнул - чуть-чуть. Лизка ахнула и уже без шуток у него в руках повисла. Считал секунды... минуты - две. Предел. Все, что будет дольше - разрыв сердца, а жить-то охота. И оторвался, и оторвал ее от себя мягко, как можно медленнее...

   - Все, Лиза. Достаточно.

Ей было недостаточно, она так смотрела и именно так выразилась, - еще! Пожалуйста!

   - Да ты уже все поняла. И вообще - хорошенького понемножку, - он уже отодвинул ее от себя на вытянутые руки и придерживал за плечи, стараясь не сделать больно. Но ей было наплевать на его старания, и он опять начинал злиться, - Лиза, хватит. Пошутили и будет. Я обещал научить, а не развлекать.

   - Но ведь тебе нравится? - дрожащим голосом вопросила Лизка, как будто это все решало. Главное - чтоб нравилось. Он и сам так думал всю свою жизнь, кроме последних двух недель.  - Тебе же нравится! - орала на него Лизка гневно и возмущенно, находясь в своем праве. Она кричала, не понимая... она ничего не желала понимать, решительно ничего...

Он только плечики ее сжал, не позволяя сближения. Улыбнулся, извиняясь, - само собой. Как может быть иначе.

   - Но этого мало, мало, Лиза. Этого ничтожно мало... понимаешь?

Она уже не сражалась и не рвалась к нему. Стояла в его руках и тихонько плакала, почти беззвучно. Слезы катились по щечкам, - ну почему ... Почему!!!

Да просто не хочу, чтоб ты помнила меня уродом.

   Лизка, счастье и мученье, невозможность бесконечная. Если и был виноват перед женским твоим племенем - за все уже рассчитался, кажется. Бежать к чертовой матери, пока не натворил делов, после которых хоть вешайся - бежать...
   Все, надо признаваться. Не уехал из Москвы - из-за Лизки. Не уехал, хотя сразу же, как только увидел ее и спекся -  обязан был развернуться, урод старый, и бежать, бежать .... Далеко бежать и не визжать. За границу, в Сибирь, золото мыть, налимов ловить подо льдом, все равно куда...
   Налим выбыганный безлюбый. С комплексом причем.

   Так, берем на плечо наше барахло... Или куда его лучше подвесить себе... Берем под мышку, на шею или в зубы наш комплекс Дон Жуана, то есть все, что от него осталось, Лизок, и вперед - смело и с песней. И с фирменной улыбочкой конечно, нашей легкой озорной и с намеком - бабы, я весь ваш, вот только мелкие делишки утрясу... и будет вам неописуемый восторг и лучший секс в вашей жизни, да с уклоном в самый что ни на есть нескромный романтизм. Все, что так возбуждает ваше воображение. Все, чего вам в жизни не хватало.
   Верят. Глупые. И глупые и умные верят. Даже обидно, особенно за умных. Ну неужто непонятно, что все, все присутствующие здесь - в одном баркасе - красивые и не очень, секс-символы и так, мужья в трусах с растянутой резинкой под пивным животиком, все в общем равны. Символам - так тем, наверное, еще и тяжче приходится. Попробуй-ка побыть символом, да еще и круглосуточно.

   Утром он в пять минут собрал вещички и уехал к себе, в почти отремонтированный и обставленный дом. Да мог бы и раньше свалить, мог - зачем врал самому себе? Чтобы жить, достаточно комнаты, а не этажа...

   - Что за срочность? -  спросил Жданов за кофе, - не готов же дом, ты вчера говорил.

   - Да все готово, Андрей. Уют мне без надобности. Постепенно, все в свое время. Сколько можно надоедать? И баньку рубить будем, я бригаду нанял, хочу на подхвате у них поработать.

   И сбежал, как последний трус, пока Лизка в городе с матерью была, на предмет шопинга - к учебе готовится. Учеба начнется, и Лизка его забудет. Не может она его не забыть, и это будет быстро и безболезненно, она будет занята - новые знакомства, дела... Учиться там и правда трудно, он расспросил кое-кого из знакомых.
   Достаточно рвать внутренности, перед смертью ведь не надышишься. Увидеть еще раз, потом еще и еще - и так до бесконечности. Нет, лучше он увидит Лизочку на ее свадьбе, в белом кружеве, счастливую и влюбленную. А пока - тихо сидеть в Яблоневке, с соседями познакомиться, баньку построить. Работку подыскать, чтоб время шло быстрее. Он уехал, чувствуя странное облегчение. Последняя пустота...

   И вот она - свобода. Август умирает, березки желтые, клены розовые... И какая разница, где теперь умирать.
   Целую неделю занимался садом - сам. И общался только со Степанычем - он нанял его сторожить, на условиях постоянного проживания, но общение постепенно перешло в стабильно-дружеское. Интересный оказался старик. Бывший механик-аккумуляторщик, доработался практически до инвалидности, а пенсию заработал грошовую. На жизнь смотрел философски, особенно после ста грамм. Но пил стабильно и без фанатизма, и вообще был нестандартный человек. Интересный - он, Роман, таким не станет никогда. Тем для разговоров у них было - все больше, и это было здорово. Степаныч был одинок - его сын жил в Подмосковье, а жена ушла еще раньше, чем стал инвалидом. В общем, они нашли друг друга.

   Мысли насчет "умирать в тоске", над которыми он старался смеяться как можно оптимистичнее, быстренько испарились, когда он увидел очередное чудо жизни - Степаныч по его просьбе съездил в питомник и купил щенков московской сторожевой, одного помета. Взял уже привитых, вместе с целой горой рекомендаций, не перечитать - в питомнике к работе относились серьезно. Трехмесячные щенята освоились в момент и нравилось им на воле чрезвычайно. В вольере такой свободы, видимо, не было. Удовольствие от зрелища детских игр и визга на лужайке было - то, что доктор прописал.

   Осень - лучшее время для сруба, как ему сказали. Может, бригадир цену набивал, не суть важно. Да хоть бы и самое хреновое время - неважно, ему сейчас нужен топор и бревна потяжелее. Физическая работа - он понял ее плюсы не так давно. В молодости не понимал и считал плебейством - вот это желание махать топориком и носить бревнышки. А теперь хотелось.
Почему бы не поплотничать? Век живи, век учись, все равно дураком останешься - на себе убедился. Слабоват он в плотницком деле, конечно.  А в каком он вообще силен, да ни в каком. Все по верхам. Вот устриц вскрывать неплохо получалось десять лет назад, но это ловкость рук, и только. С этим делом, да если с особым ножичком в руках - там любая девчонка справлялась.

   Эх и кстати... Работы плотницкие!
   Первый день он упахался, и все болело. Ломка - медвежья просто. Второй день, покряхтывая под насмешливыми взглядами опытных плотников, старательно преодолевал себя. Все левые мысли испарились, осталась только боль в мышцах и вчерашняя усталость. Всю ночь прокрутился на горячем одеяле в кухне, здорово мешали рыженькие ангелочки и их звонкий смех. А что хуже - еще и ангельский мокрый трикотаж в конфетный горошек, давно не было. Обозлился на себя - ну не рано в детство впадать? И уснул волевым усилием - под утро, а перед тем как заснуть, старательно думал - электропроводка готова, и антенну новую установили. Надо съездить, взять музыку и плазменную панель, что ли. Телик - это неплохо.

   Сруб решили делать на четыре угла, попроще. Парилку и предбанник. К окладному венцу его мужики не допустили - а дальше ему было позволено рубить самую простейшую врубку вполдерева, после краткого ликбеза. За елку, которую он сам покупал на базе - было много мата - работать с еловым бревнышком головняк, это тебе не сосна. И осадка будет.
   Насчет усадок-осадок он понял мало, и сам попросился работать на подхвате. Ласточкин хвост ему тоже не доверили, сказали - простую врубку пока не научишься, о большем и не мечтай. И бревно нам не порть.

   Они приехали не после обеда, как договаривались, а до - еще одиннадцати не было. Мужики только что перекурили и взялись за седьмой венец. Он, как обычно, был на подхвате, но уже не лишним, как всю неделю до этого. И уже начал соображать и слышать - как оно должно быть правильно, когда накатывают бревно в охлоп и как он должен звучать - этот хлопок, когда в ворота въехал семейный Ждановский внедорожник.

   Он всадил топор в бревно и пошел навстречу гостям, улыбаясь и забыв, к каком он виде. В мешковатых штанах, без рубахи, всклокоченный и потный, жесть. Соскучился он по семейке Ждановской, эх, и соскучился... и пошел к машине как есть, забыв взять рубаху с бревна. Вспомнил сразу, как только увидел...
Уверен ведь был, что она не поедет сюда. Специально звал гостей, когда ей в университет нужно, подсчитал...

   Она здесь, Лизка. И взгляд бросила, из-под ресниц - сожгла. Да нет, просто посмотрела, не ожидала его увидеть такого - старого, потного и с топором.

   Вся семья прикатила, как на новоселье - все четверо... Он сглотнул горечь - ведь эти четверо... У него больше нет никого. Плохо-хорошо, а самые близкие, нет никого ближе... И все так хреново. Лизка, изыди. Опять уставилась, в наглую. Мать заметит - и крендец тебе, дядя Рома. Больше тебя для них не будет как элемента, пожизненно.

   Он сделал вид, что в упор не видит Лизку, ее взгляд в упор, ее серьезную физиономию без улыбки, ее всю, и отвернулся.
Катерина что-то доставала с заднего сиденья, там у нее целая гора пакетов... не иначе, обед хочет устроить. А Андрей, радостно улыбаясь, быстрыми шагами шел к нему здороваться. Подошел, ткнул кулаком в плечо, глянул с одобрением - ишь ты, чертяка, загорел... Медведь...  Вместо спортзала топориком решил помахать?

   - А чем не тренажер. Оцилиндровка - та же штанга, так какая разница, - отшутился.

   - И что, так и будешь один тут по-медвежьи? В берлоге?

   - Нет, с понедельника новую жизнь начинаю. Ну да, ты правильно подумал - новую со старыми. Одна старая знакомая пригласила. Для начала на отдел продаж, франкоговорящие клиенты. - Андрей недоверчиво слушал, обиженно слегка - мог бы и к нам...  - Не уверен, конечно - я же половину забыл, половину не знал. И изменилось много за эти годы, сейчас клиент другой стал. Да ерунда, не справлюсь -  подыщу что попроще.

Подозвал Сережку, показал где щенки спят. Только что кувыркались и тявкали, и вот - спят рукавички мохнатые, уморились. Поели каши с говядиной и упали друг на дружку.

   - Дядь Ром, пусть спят, да? - расстроенно спросил Серега.

   - Да они не будут долго спать - полчаса, не больше, Сережа. Это же дети собачьи, скоро играть начнут - обхохочешься. Мама разрешила щенка взять?

   - Да! - восторженным дрожащим голоском ответил пацан, - разрешила! И папа - он даже первый разрешил, а потом мама.

   - Бери вот того рыжеватого, слева, видишь? С белой мордой. Самый игручий. Ну сам смотри, конечно.

   - Я, дядь Рома - того, который ко мне сам пойдет. Кто первый побежит ко мне - тот со мной будет! - уверенно ответил Сережка.

   - Ну тебе виднее. Смотри сам, -  он повернулся к отцу семейства и торопливо сказал на ходу, - Андрей, смотрите что хотите - там садик уже разбит, небольшой. Я только переодеться наверх сбегаю. И в кухне - там смотрите, что к обеду есть. На веранде, наверно, сядем?

   Так, а где... Поискал глазами свою рубаху, где он ее... На нем были старые разношенные джинсы, обрезанные собственноручно и криво, в пятнах смолы и с бахромой. Солнце не жарило, и рубаху он скинул, как и все. Нашел, взял рубашку с бревнышка и уже шел наверх, когда услышал... Только этого не надо, я вас умоляю. Это уже лишнее, нельзя, Лизка... Быстро, наверх и дверь запереть. Будем баррикадироваться.

   Взбежал по деревянной лестнице на второй этаж, с обвалом сердца слыша - а вот это - вот это уже больше похоже на ппц...  Лизкин беззаботный голосок, что звонко крикнул за его спиной, - мам, пап, я сначала дом посмотрю, ладно?
С тем он и влетел к себе в комнату, преследуемый по пятам своим полночным наваждением - рыженьким ангелочком. Скромным созданием в беленькой блузочке с круглым воротничком и юбочке длиной... как обычно.
   Лизок, ты знаешь такое слово - нельзя? Или по возрасту непонятно? Ну да, он-то понял смысл не так давно, а в молодости тоже такого слова не знал.

Нужно было с ней заканчивать. Достаточно этого бреда - все!

- Лизка, выйди отсюда. Я переоденусь и приду через минуту, иди щенка выбирай.

Но по Лизкиной рожице было видно, что щенки и вся прочая фауна ей сейчас неинтересны абсолютно. Она решительно закрыла дверь за своей спиной, уставившись на него исподлобья...
Он не видел ее двенадцать дней. Чуть с ума не сошел, пытаясь отвыкнуть, не думать и не вспоминать. И для чего - чтобы она нагло притащилась издеваться дальше? И злость - наконец-то пришла... да так, что в глазах красно стало, накатило - почти что бешенство. Да сколько ж он будет терпеть-то это... Сопливое, наглое... недоразумение! Ну только все устроилось, только было начало нормализовываться!

Его голос был усталым и холодным, почти брезгливым - ну, доста-а-ала... сопля зеленая...

   - Лиза, уйди. Вон отсюда, я сказал.

   - Нет...

   - Катись отсюда, я кому говорю. Не нужна ты мне. Тупая, да? Уматывай, пока ремень не снял.

   - Снимай.

   - Хамка сопливая. Ты сосчитай еще разок, да начинай головой думать. Пора бы.

   - Я сосчитала их - годы твои, еще в первый раз, когда тебя увидела. И разницу сосчитала, и все остальное. И в ужас не пришла, почему-то. Я глупая, да?

   - Нет. Ты умненькая дурочка, - голос не выдержал льда и стал нежным. - Молоденькая дурочка - и должна быть с молодым.

   - Только ты.

   - Это глупо, Лиза. Ну я, и что потом?

   Она молча смотрела, как он суетливо застегивает мятую рубаху и заталкивает ее под ремень. Он фальшиво рычал на нее со всей возможной злобностью, пытаясь сдерживать дрожь рук. Переодеться же зашел, бляха-муха, в приличный вид себя привести, а вместо этого стоит босиком на паркете - стоит и трясется, загнанный в угол девчонкой, которая не желает думать и считать, - потом - что, Лиза? Не знаешь?

- А должна знать? Знать все, что будет потом, я, да?!  - Она не спрашивала, а заорала - возмущенно... - А я не хочу! Ничего знать! И мне наплевать, что будет потом!

   И замолчала.
   И пошла.
   Пошла к нему прямой наводкой, как к цели. В своей юбочке студентки. Сверкая глазами и коленками. Лебединая песня старого индюка приближалась, и надо было уже что-то предпринимать... пока индюк не поплыл окончательно и не закаркал песнь любви. Предсмертную.

   Снизу слышались голоса... семья Ждановых смотрела сад и теннисный корт, правда, в неполном составе. Старшая дочь, единственная, папочкино сокровище и надежды...
   Она шла к нему, как к магниту. Без улыбки, и веснушки горели на щечках... побледнела?

- Лизка, я тебя ударю, - он спокойно предупредил ее, глядя сверху вниз.

   И ничерта он ее не хочет, так, прямой рефлекс, и все. Сейчас школьница свалит отсюда, и он успокоится, мигом. Или вечерком мобильный возьмет, да ткнет на списочек, не глядя. Или еще проще поступит. Старый уже, ленивый, зачем куда-то тащиться на ночь глядя...
   Он стоял и смотрел на идущую к нему гибель. При этом, спокойненько размышляя, прикидывал возможные действия...
   Ее хлыстом бы сейчас, по голым ляжкам. Чтоб встала на месте и заплакала. Да где ж взять его, хлыст-то, раньше думать надо было... Придется обойтись своими силами.

   И действительно обошелся - выдал юной красавице оплеуху-пощечину с заходом в подзатыльничек - легкий, наилегчайший.
   Как кот мягкой лапой, без размаха и так же быстро. Пилить руку он попозже будет, как только дите убежит в рыданиях, тогда и можно будет начинать пилить. Ладонь зажгло как огнем, как будто в живом пламени оказалась рука, правая. Наилегчайший подзатыльник -  но головка на стройной шейке дернулась, и с шага девушка сбилась. Плакать будет? Слишком сильно ударил, маразматик старый. Сейчас, сейчас... Она соображает... обидится, и уйдет, убежит... сейчас, еще чуток терпения...

С шага сбилась и встала, как вкопанная. Он молчал и улыбался.

   Она смотрела в пол, секунд десять. Упрямая фигурка звенела струной, грудь быстро дышала, неслышными всхлипами. Она смотрела вниз, потом подняла голову, тряхнула этой головой, сверкнула слетевшая слезища...  щечка покраснела. Больно... Уставилась мокрыми глазищами на него, снова.

   И сделала к нему шаг.
   Последний.
   Дрянь упрямая.

   Стоять, бояться. Еще разок оглоушить - чтоб дошло? И - на выход? Но руки уже висели плетьми, ледяная левая и правая, вся в огне. Непослушные, как и все остальное тело. Бьющее ударами в ребра сердце, стиснутые зубы. Сжатые губы, он ничего не хотел, какая к чертям постель.  Да, за спиной, за дверью из кабинета, там постель есть, в первый раз застелил, два часа назад. Там у него спальня, почти обставлена. При чем тут...
   Он хотел только одного - чтобы она ушла. А она, зараза, шла на него, а не на выход...

   Он отступил, трусливый, зажатый, дергаясь, как под током. Отступил первый, до упора. Упор? Да, конечно, сзади стол попался, его массивный кабинетный стол, новый, из натурального тика, между прочим. Он уперся задом в натуральный стол и встал. Дурак старый из комикса.

   А девушка все шла.
   Еще шажок и еще.  Подошла вплотную, а ему было уже некуда отступать, только на стол, и эта смешная идея смешила еще секунду. Она была слишком близко, она сияла рядом, эта невозможная, чистая, запретная юность, дыша на него одуряющим - шальным, женским... захватила бездной глаз, пульсирующей в такт его безумию, рвущемуся изнутри, ломающему последние резервы воли... Тронуть ее, чтобы оттолкнуть, он не мог, все, что он еще мог - это не шевелиться и молится - изыди, а.... но она стояла как вкопанная. И вдруг отчаянно прильнула к нему, легла всей легкой тяжестью, поднимаясь на цыпочки, и обвила его шею руками... гибкими и горячими, и потянулась к нему губами... И все закончилось, все... это и был он - его финал. Всех усилий всей жизни не хватило бы, чтобы оторвать от себя легкое тело, отстраниться - от нее. Закружило, и накрыло уже с концами, бесповоротно - звенящим безумием, безумием еще не багряным, еще только алым...  еще были остатки резервов и слов...
   Она не целовала, просто выдохнула ему в губы - люблю...

   И безумие с послушной готовностью приняло нужный оттенок.

   Ну вот и все, оскандалился по полной, дядя Рома. Уложил и уложился в рекордное время, десяти минут с лихвой хватило, включая дополнительное время на внезапный девичий испуг и уговоры. Прояснение сознания и белый потолок, и бурно дышащая молодость в его крепко сжатых руках -  уткнулась горячим дыханием ему в шею и молчит... чего молчишь, а? Нет, все правильно, лучше молчи...
   Потолок был белый, постель кофейного хлопка, в распахнутое окно влетал теплый ветерок, раздувая портьеры. А внизу, прямо под окном второго этажа, звенел мальчишеский смех - Лизкин братец играющих щенков увидел. И Жданов был с сыном, говорил что-то кому-то. Видимо, и мамочка там, или это Степаныч подошел. Нет, его голоса не слышно.

   Да, по-быстрому отмахался, ничего не скажешь. Молодец, дядя Рома. А молодежь-то размечталась... долгоиграющее - оно, малыши, больше техника, и пикового адреналина не выносит. Шестеренки летят. Подрастете вот, поймете. 
   Новую кровать, новую постель - окропил, что называется - второпях и как пришлось, практически с разбега. Шампанское о борт нового корабля, Лизок!

   Шампанское оказалось зверски пьяным, такого не пробовал давно, а может и никогда. Вот и не старался, да и вообще не мог думать, что делает. Отшлифованный годами опыт стал не нужен, или его никогда и не было, и вспоминать свои суматошные действия ему явно не стоило. Он просто потерялся в ней. Растерялся, одурел и сделал все по-идиотски.

   Он нарушил все правила.

   И продолжал в том же духе, спеша нарушить оставшиеся - он извинялся в постели. Он пытался оправдываться, задыхаясь счастливым смехом. Она дышала ему в шею и вздрагивала. Маленькое ушко горело под его ладонью, а губы улыбались ему в шею, а потом в грудь.
   - А мне не было больно, - это было первое, что заявила нахалка, подняв к нему горящее личико, и тут же вжав обратно в его грудь... нет, он так и знал, чувствовал, что выдаст что-нибудь в этом роде... и засмеялся уже как полный идиот. Как безумно счастливый идиот, - вот зачем ты врешь, а?

   - Лиза!! - о, мамочка спохватилась. - Лизок, иди собачек посмотри! - А это у нас папа.

   - Идти надо, Лиза. А то хватятся.

    Она взглянула так, что стало понятно... Крендец, дядя Рома, тебе. Все, приехал ты, Малиновский, прибыл на конечную станцию, с проверкой документа на выходе. Она смотрела... нет, это был не просто пьяный восторг с торжеством, это было утверждение - ничего скрывать эти глазищи не намерены. Да они и не смогут ничего скрыть. И это - было единственным жалким оправданием, хотя бы самому себе! Но уж точно не родителям девицы...
   А недавняя девица смотрела на него и улыбалась. Смотрела глазами женщины, присвоившей мужчину до конца его существования. Да так и было. Вот только существовать ему осталось...  Он не выдержал и засмеялся снова. - Что, идем, Лизок? Ты в порядке?
   Он стащил ее с себя, схватив за бедра, и посадил повыше. Она поморщилась, ойкнула... но улыбаться не перестала, - ну... в общем да... в порядке!
   И перегнулась с него за юбкой, неразумно подставив ему грудь, слишком близко к губам.
   Беспредел... Вместо одеваться бросил неодетое назад как было, на спинку, пробежал губами вниз по животу, впился длинным поцелуем над линией волос на лобке - на дорожку. Взглянул на девушку еще разок и задумался. А вода-то внизу, второй этаж не подключен пока.

   - Влажные салфетки? - пискнула догадливая девушка, прозрев наконец ситуацию. Да откуда у него здесь? Что ж ты ко мне без косметички пришла. Он обвел глазами комнату, соображая...

   А, точно, вода в графине есть! ... сейчас выкрутимся, жить будете, мадмуазель... сейчас мы вам первую помощь... 

  - Лиза!! - мамочкин голос снизу, уже с неясной тревожной ноткой.

   - Лизка, не время стесняться.

   Хочешь выйти к родителям с акварелью из-под юбочки?
   Она подчинилась, смеясь и повизгивая от быстрой первой помощи углом простыни, политой водой со льдом из графина. Терпи, раз сама захотела. Водичка холодная, да, зато губы горячие. Но время... времени, Лизок - увы, в обрез...

   И зеркала тут нету, не вся мебель еще привезена. Придется поверить дяде Роме еще разок... он бегло осмотрел то, что получилось, пригладил ей волосы и поправил воротничок блузки. - Все в порядке. - И открыл перед ней дверь. Открыл, тряхнул головой... и закрыл, и легонько придвинул девушку к стеночке, напоследок. Она не соображает, что сейчас будет... и как поведет себя, тоже неизвестно.

   - Ну что, Лиза, будем прощаться. - Весь драматизм ситуации он постарался донести до нее глазами.

   Она успела открыть рот в гневе - что еще за!!…  остаток драматизма он выразил поцелуем, от которого она задохнулась, а губы ее и так уже были алее мака, и мочки ушей тоже алели - он хотел съехидничать по этому поводу, но вместо этого провел ладонью по ее щеке, горячей, обвел пальцами веснушки... Надо, надо идти вниз, Лиза.

   - Там сейчас твой папа и твоя мамочка. Я не уверен, что уйду оттуда живой.

А целый не уйду точно.

   - Не бойся! Я им не позволю тебя обидеть!!

Дальше он хохотал не просто, а в слезах...
А с улицы звали все громче и настойчивей.

                                                                             Конец.
02.01.2018

0


Вы здесь » Архив Фан-арта » dzhemma » Я загадала три желания в рождественскую ночь...