Архив Фан-арта

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив Фан-арта » dzhemma » Тень танца в зеркале, прощай


Тень танца в зеркале, прощай

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

Повесть в четырех частях
Без пролога, эпилога, морали, разумного, доброго, вечного и смысла. Культурный аспект -под огромным вопросом.






Часть первая

Романтическая



   01.
   Летнее утро было великолепным - солнечным и ярким, и принесло ему чудо.

   Правда принесло не сразу, но наблюдать как чудо мечется в вертушке было не менее захватывающе. Он забыл, зачем шел, когда увидел это... вот она вышла из штопора, перегнулась перепуганной тенью и....  вместо того, чтобы выскочить к нему - пошла на второй круг! И в цирк ходить не надо! ...
   Второй круг в прозрачно-льдистой вертушке. Он смотрел на цирковое чудо в праздничном запале - глазами, ртом, и всем телом - вот оно. То, чего ждал. Неосознанно и мечтательно, столько лет ждал - вот же оно, черт побери!

   Грациозный парадокс анахронизма, фам невер. Она!!! Сейчас, сейчас она вылетит из дверей с хаа-ро- шим ускорением - подойти ближе, под удар. Щас!
Он радостно замер в стойке, зажав взрыв детского хохота в солнечном сплетении. Не получилось, смех прорвался, и - делать нечего - был заученно остановлен в горле, с очень строгим выражением лица - он не последнее лицо в компании. Он - одно из первых, если так можно выразиться.
   Так-так-так... вот, наш номер подходит к финалу, вот это блеск... блеснула круглыми стеклышками очков в стеклах своей ловушки-цилиндра, еще разок обмацала сверкающий лед слепыми ладошками - растерялась вконец - выгнулась танцем вспугнутой тени - и.... лети- и-ит!!! свобода!!!

   Что-то сильно летит она, так и синяков наставит, чего доброго.
   Он понял, что надо отступить, иначе будет сбит - и не сделал этого. Наоборот, расслабился - а пусть роняет на пол! Утро явно удалось.

   Увы и ах. Облом, Малина, сладкого не будет. Быть уроненным на пол и накрытым чудом в носочках - не подфартило, нет... К сожалению. Ей это не удалось - мало каши ела. Что создание кушает? Да кашку и какао, и это тоже было ясно.
   Пару шагов удалось отступить с нежностью инерции, когда она врезалась в него - пушечным ядром, легоньким, но чудно энергичным. Пахнуло ягодно-горьким, приятно обдало теплом - и создание отскочило в перепуге, ударившись о твердое.

   - Кто ты? - вырвалось у него восхищенно.

   - Я... Я на собеседование!!! - выпалило создание, дохнув вареньем.

   - А имя есть? Или только на куда?

   - Катя! Екатерина! Валерьевна! Пушшк...

   С каждым выдохом была вишня или варенье. Вкусно, но мало - она отвернулась от него и дышала в сторону. Отвернулась искать утерянное - ну и где оно, то проклятущее, что ей нужно больше, чем он? Вот эти мерзкие кругляшки на полу, да? Понятно. Он поднял ее очки, практически выдернув из-под ее школьной туфельки, и тут же понял, как сглупил. Наступить надо было, всей подошвой, или нет - ее подтолкнуть невзначай, чтоб сама придавила в хруст. В осколочки.
   Да, эти очки не разбились, а потом не раздавились. Жаль.
Ужасно было видеть двух-окулярный бинокль на этом личике. Зрение плохое, читала много, наверно.

   И явно не любовные романы.
   А что она вообще читала?

   - На собеседование, вы сказали? - строго спросил он чудо. - Какая должность в нашей скромной компании вас интересует?

   - Ссекре-ттарря - ре... - Она сделала над собой героическое усилие, рывком выпрямила плечи и доложила без паузы - секретаря-президента!

   - Ну что ж, - согласился он. - Если бы президента-секретаря, то вряд ли я смог бы вам помочь. А секретаря президенту... идемте, Екатерина.

   Он взял чудо под локоток и легонько развернул к лифту. Было весело до жути.

   В лифте он разглядел ее более детально. Имел право - поскольку она была его личным чудом. Она стала им пять минут назад, придя в это огромное здание из огромного города именно к нему и для него. И выпускать чудо из своих азартных рук он намерения не имел. Наоборот. Сейчас он все устроит.

  Пять минут, пять минут... Всего через две следующих минуты он уже наслаждался ошарашенной рожей президента. Жданов уронил очки на стол... Нашарил, попытался надеть, опять уронил. Физиономия президента тихо менялась - на попроще, прекращая служить местным эталоном мужской красоты по причине округляющихся глаз. Конечно, понять можно - от внезапного шока встречи с прекрасным можно и заикаться начать. Бывает.
   Да, президент овладевал собой примерно минуту. Очумело разглядывал, рискуя заполучить астигматизм, все сразу: беленькие носочки в школьных туфельках, детские очки, юбочный кулек и жакет курсистки. Хотя нет - стоящая перед Ждановым курсистка явно надела жакет не свой, а своей бабушки-революционерки, отбывающей срок: жакет на пяток размеров побольше. Но несмотря на все эти и другие отвлекающие моменты, умный Жданов, будучи квалифицированным дамским закройщиком, изучал, уже суживая глаза, не мелочи, а момент основной: грациозно выпрямленную фигурку в осанке Наташи Ростовой на ее первом балу, и с не менее очаровывающим ожиданием на... черт побери... на редкостно красивом личике.

   Свежесть парадокса налетела и на Жданчика... вот так-то.

   - Андрей Палыч, к вам соискатель на должность вашего секретаря. - Торжественное представление с дореволюционным щелканьем каблуков резко привело президента в чувство, но сентенций типа - что себе позволяем, что за цирк, хорош придуриваться и почему-не-в-кадры, там у нас, кажется, предварительно собеседуют?! Мыслей этих и подобных озвучено не было. Президент не просто так был президентом, и, кроме того, работая с людьми, быстро начинаешь соображать, что можно показывать этим людям, а что - лучше немедля забирать себе.

   Чудо пришлось отпустить домой уже через каких-то полчаса, предварительно взяв обещание вернуться завтра к девяти.
   - Умница конечно. И характер приятный. Всегда такую хотел, - прочувствованно сказал Палыч. - Но куда ее такую в приемную... Засмеют же.
   - Спрячь. Вот, в кладовку. Там что?
   - А пошли поглядим.
   Поглядели. Да ничего страшного. Пыльные архивы столетней давности, кубатура как раз для конуры. Сойдет на период воспитания. 
  - Возьми, Андрюх. Я ей займусь, через недельку не узнаешь.

   И честно-невинно встретил заинтересованный взгляд. Понимай как хочешь. А точнее - ты понял.


   02.
   Катина карьера была настолько стремительна, что она с трудом переводила дух на виражах. Через неполный месяц работы секретарем она - расписывалась в приказе о назначении ее... Это невозможно! ... Но это было так. Она - финансовый директор крупной компании, производящей модную одежду. Даже не помощник, а полноправный финдир! Развивающейся компании с солидными активами, уважаемым брендом и вполне стабильной финансовой ситуацией. Фантастика!
   Ее назначение было связано не только с ее квалификацией и способностями, нет, были во всем этом и очень неприятные моменты - закулисная игра, и весьма некрасивая. Главные держатели акций находились в конфронтации и вели свою линию каждый, причем невзирая на интересы дела. Это было плохо, но ведь не может же все в бизнесе быть идеально, вот деготь и определился, да хорошая доза, а не ложечка. Катя ситуацию поняла не сразу, но поняла. Колька и Денис помогли, свежим взглядом - оборжали, поддержали: Катька, не дрейфь! Работай, что ты теряешь! Ты ж не акционер, пусть хоть перегрызутся, ситуация практически стандартная. Только ушки востро держи, если не сумеешь удержать ее, эту ситуацию - чтоб тебе уйти красиво. А работы - полно.
   Они и вправду неплохо устроились, все трое. Сначала Денис в крупную торговую фирму на перспективу помощника управляющего, а потом и баламут Колька, еще хлеще - сразу на отдел планирования. А говорят - кризис, кризис.... - Да когда его не было в этой стране, кризиса - шутил довольный Катин папа, - так держать, ребятки!

   То время, когда папа щурился на друга Кольку и скрипел зубами на Дениса, предполагаемого Катиного неверного ухажера - то время минуло и забылось. Папочка догадывался конечно, чувствовал отцовским сердцем и командирским чутьем, что не все просто - но Катя сумела все скрыть.
   Три года назад Колька и Денис ходили, сверкая фингалами, Катя рыдала в подушку, а их одногруппники имели мощный бесплатный драйв и массу позитива. Виновата была Катя. Это она витала в романтических облаках и тонула в кисее. Или в киселе, начитавшись стихов. У нее в голове замечательно совмещались романтика и математика, но возможно, именно по этой причине она и не смогла подойти к простой житейской ситуации разумно и с юмором.

   - Катька, ты только поверь. Только позволь, ты увидишь, все будет обалденно!

   Фи, Денис. Как неромантично - было написано на Катином лице дореволюционной аристократки. Она и без всякой косметики была красивая, очень красивая. И недоступная.
Он уже выгрыз себе все локти за свою глупость - так сыдиотничать с Катькой. Она нравилась ему с первого курса, и спорил он только из фанаберии, не смог удержаться. Она была домашняя девчонка, а он крутился в общаге - совсем другая среда обитания, и не сообразил - нельзя было с ней так. Все ведь могло быть по-другому, если бы он включил мозги раньше, чем гонор. Она была другая, не такая как все - он понял слишком поздно. Просто он привык жить и действовать... просто. Как делали все вокруг.
  А вокруг - мальчики спорили на девочек, девочки на мальчиков, спорили на деньги и на интерес, правда, девочкам было сложнее - они еще и в преподавателей влюблялись. Пытались жить по-взрослому, хулиганили и играли в любовь, выбирали не тех, кем были выбраны, пробовали на вкус счастье и отчаянье - не щадя молодых сил и тел. Учеба забирала почти все дневное и вечернее время, но тем не менее, все успевали все. Как вариант времяпровождения - читали книги и стихи и смотрели кино, про любовь в том числе. Но только одна Катя влезла в неадекват до фанатизма - на всю глубину своего недюжинного интеллекта. Она читала стихи о любви совсем не так, как другие девочки.


  03.
  На первом курсе они дружили - Катька, Колян и Денис. На втором курсе Денис поспорил на Катю, выиграл и был горд собой, но сделал фатальную ошибку - он не учел всю тонкость Катиной натуры. 

Он - на нее спорил!

   Она узнала об этом слишком рано, совершенно не опомнясь от случившегося с ней и витая в облаках. Если бы узнала хотя бы на недельку позже, возможно, отреагировала бы совершенно по-другому, но все случилось так как случилось.
   И стало неважно, что он ей говорит и что для нее делает сегодня, потому-что вчера - он на нее спорил!

   Над Катей смеялись. Ее не поняли - слишком много мнит из себя? Подумаешь, самая умная! Других девчонок еще и не так разводили, и все живы и опыта набираются, как умеют. Она живет со своими папой и мамой, под крылышком, а с другими девчонками, между прочим, и похуже вещи случаются, чем разок протащили на деньги, и ни одна - заметьте - еще не повесилась! Ее что, в ботаническом саду вырастили?
   Старков бегает за ней как дурак, никогда ни за кем так не бегал. Наоборот, за ним бегали - самый красивый парень на курсе, все нипочем - и зачеты, и залеты. Разбирается в момент, говорят, у него даже был роман с одной замужней дамой с языковой кафедры, еще на первом курсе. Вот что она из себя ставит?

   Девушки пытались поговорить с ней, даже утешать пытались - ведь видно было, что терзается не на шутку, из-за ерунды причем.
   Но Катя, что называется, закусила удила. Ей вдруг все стало нипочем. Она обиделась - на всех.

Из нее сделали клоуна. Она и станет клоуном - пожалуйста!
А Старков - пусть ему и будет стыдно!

   Так, очки - у нее были две пары, причем одна - антикварно-эксклюзивная. Эти очки были очень древние, прочные и надежные как танковый шлем, приятные и удобные для чтения в постели перед сном, маленькие, плавной обтекаемой формы, практически круглые и очень комфортные. В них можно было даже уснуть, и ничего не будет ни очкам, ни носу. Вот - то, что надо!

   Катя произвела фурор. Мало того, что она пришла в очках, хотя до этого надевала очки не всегда, а в основном чтобы видеть, что лектор пишет на доске или мониторы в аудитории. И вдруг - она пришла в очках самого Гарри Поттера! Ей совершенно не шли эти дурацкие круглые стекляшки, да кому вообще могло пойти такое...  а прилизанная шишечка на затылке, вместе с этими очками, сделала из нее - спинсту. Старую деву, очень было похоже! Она и до этого одевалась слишком просто, а теперь рядом с остальными девчонками, модницами и обыкновенными, выглядела ужасно. Вот и пусть теперь радуется - поимел уродину!
Но Денису стыдно не было. Он был готов, и чихал на насмешки. Был готов сам изображать что угодно и смешить всех, кто еще не обсмеялся.
   Она не желала разговаривать, не отвечала на звонки, ее квартира была бункером, и в пропуске ему отказали. А когда он ловил ее в универе и зажимал в углу, хватая за руки и требуя, чтобы выслушала - пиналась и удирала.

   Она, рискуя сломать шею, неслась от него вниз по лестнице, и ей удивленно уступали дорогу.
  - Слушай, ты завтра в мешке из-под картохи приходи! Все равно ты красивая. Слышишь Катька, ты красивая! - орал ей вслед Старков и ржал, довольный собой, легко уворачиваясь от Колькиных пинков.
   Катя бежала, чуть не падая от слез. Она не сдастся!

   Из-под картохи? да? Да? Сейчас посмотрим! Дрожа в слезах и хлюпая носом, она судорожно рылась в мамином комоде, потом на антресолях, отчаянно перерывая мамины запасы на случай экономическо-сырьевой блокады, потратила час - но нашла то, что хотела - в шкафу! на самом видном месте. Потрясающий жакет и юбку, длинную и мешковатую. А в туфельки поддела тоненькие белые носочки, как в старом кино. В кино прошлого века это было модно и красиво. Она встала на час раньше и надела все это на себя, вместо любимых джинсов и нежного свитерка из ангорки. И пришла на занятия. Шла под ошалевшими взглядами - под молчанием, гордо задрав голову. Слабо повторить?

   Была у нее идея наголо обриться, но пожалела маму.

   Катин революционный эпатаж в слезах и сила ее духа одногруппников смутили и заставили задуматься о ценностях. Конечно, не всех одногруппников, но сектор вип, без которого ни один коллектив не обходится, и по более серьезным поводам не вникал в плебейские интересы - ночные клубы и светская жизнь были круче.
   Над Катей уже не смеялись, и вообще не знали, как с ней дальше общаться, а Колька каждый день дрался с Денисом, хотя тот был сильнее. Старков все еще пытался переломить ситуацию, но уже доходило - поздно.
   Поздно. Катино сердце было заперто на семь замков, но что еще хуже - папе очень понравился Катин новый стиль. Мама только руками всплеснула, - Катенька! Да это что ж за мода такая!

- Стимпанк, мамочка - гордо сказала Катя. - Это моя мода теперь. Я изобрела.


   04.
   - А спорим, что и на работу устроюсь?
   - А спорим. На что?
   - А на что хочешь. Все равно я выиграю. - Уверенно заявила Катя.

  Денис ухмыльнулся, - а на повторить слабо?
  Черт его дернул... и ее дернул - повестись на слабо.

   На выпускном балу они танцевали, и он не выдержал - опять поверил. Три года девчонок выбирал по принципу - на время, и следил за ней с ревнивым страхом - а вдруг да растает не вовремя этот маленький умный айсберг, Катькой зовут... Психовать и корчить из себя революционерку - эти свои траблы она тогда изжила сама и быстро, с ее-то мозгами. Повеселела, вернулась в свою униформу - джинсы с блузками. С ее фигуркой джинсы ей были то что надо, и стала она еще лучше за последний год перед выпуском. Уже запредельно хороша, он зверел от ревности, когда видел - вокруг нее толпа озабоченных, сам таким был не так давно, для нее на все готовы - только мигни! Нет, она ничего не видела, кроме учебников, и не моргала даже, не то что кому-то подмигивать. Она феномен.
   Он поймал ее на слове на выпускном вечере после бокала шампанского, хулигански выпитого ею вне программы. Она была озорная и сияла - диплом! Выпуск! Новая жизнь! Подловил, когда они вместе смеялись и вспоминали ее революционные протесты на втором курсе. Ладно хоть в феминистки не рванула. Поумнела, Катя, да? Сейчас-то соображаешь, как оно будет, когда чужие по одежке встретят? Хорошо тебе было со своими - нервы мотать.
   Она взвилась, как будто ждала подначки - а может, ждала? Не может же девчонка быть такой ледышкой, с такими глазами, с фигуркой такой? С грудью, чтоб ее. На ее грудь он смотрел по-особенному, не так как на другие, которые были ничем не хуже, а многие девушки даже поинтереснее, а поопытнее уж точно. Просто он давно понимал, что Катькина грудь с ума его сводит по той и причине - что Катькина.
   А Катя - она могла быть на удивление упертой, папины гены проявлялись в ней в самые неподходящие моменты. Причин своей уверенности она и сама до конца не понимала, но она с ним поспорила... главное в человеке - ум и характер! Образование, толерантность, уважение к людям, в конце-то концов! А не одежда! И решительно достала свой маскарад - за три года моль не съела. У мамы в шкафу и во всех чемоданах нафталиновые шарики и ванилин.

   И начался ее тренд-марафон... Катя поняла, насколько была самонадеянна и глупа, уже через два дня. Просто в тот момент, под синкопы блюза, после шампанского и прогулки под звездами, и снова танцев - ей было звонко до дрожи внутри и хотелось - она не знала, чего ей хотелось. А догадываться не желала. А Старков всегда был хитрюгой и знал ее как облупленную... и развел ее на этот цирк, как дурочку последнюю.

   Устроиться в белых носочках на работу оказалось крайне сложным делом. Ее отправляли с первого же собеседования, не позволяя открыть рот.
Через неделю она вполне отчаялась и кляла себя последними словами. При мысли о насмешках Дениса про честность, спор и «повторить» - ха, через три года! становилось реально обидно и тяжко. Ну не могла она согласиться на такое, у нее каждая клеточка кричала караул...  И послать его подальше тоже не могла - они ведь и правда стали друзьями в последние годы, все трое. Он столько ей помогал, и когда у папы обострение было с коленом, возил их в больницу целый месяц, и через день на процедуры. И Колька всегда помогал, хоть машины у него и не было.
   Она и забыла свой лихорадочный первый опыт, и не забыла. И не могла, и не хотела анализировать, боялась сама не знала чего - проще было жить, выбросив из головы ту ночь, свою слепую дрожь и его шепот, и шум со смехом в коридоре за тонкой дверью - общага праздновала день святого Валентина, умирая со смеху над валентином и концепцией данного праздника, но тем не менее праздновала. Забыть, не вспоминать никогда и свою глупость, и страх, и сожаления. А главное - забыть, что чувствовала, снова стать прежней, легкой и свежей, ощущать свою кожу чистым бархатом, а воздух улыбкой... 

   Забыть. Есть в этом мире вещи и поинтереснее! Книги и театр, и музыка, и любимая Катина математика, которая сильнее всех стихов мира - связь и основа этого мира, сверкающий хрусталь единственной истины и скелет реальности. Что все рифмованные строчки и мелодические миноры мира перед стальной мощью формул? Да разве можно сравнивать!


   05.
   Колька с Денисом всегда четко делили понятия - есть девушки для планового общения, а есть Катя - это разные вещи. За Катькой следили, чтоб никто не обидел, подвозили домой и в универ, принимали от нее интеллектуальную помощь - она здорово умела объяснять. Это был важный момент. Денис, конечно, все еще надеялся на Катькину взаимность, но скрывал, и только бдил - вдруг у Катьки кто-то появится. Но никого из окружающих ее лиц мужского пола Катя в упор не видела и жила своими интересами: учебой, книгами и всяким искусством. Была ли барышня фригидна - словами поэта... он-то знал, что нет.  Просто Катя отмела эту сторону жизни вместе с ним, Старковым. А теперь - выпуск, первая работа, новая жизнь...
   Он очень глупо и очень сильно надеялся на этот дурацкий спор. Катька так оживилась, разозлилась и смотрела на него сверкающими глазами. Последний шанс - и повезло ж ее поймать на слове! Такая умная и такая дурочка...

   А Катя, входя в Модный Дом, уже ни что не надеялась, и вакансия была ненужная ей - всего лишь секретарь. Пошла просто от вредности, чтобы Старков не воображал, что она так быстро сдастся. Катя была стойкий боец, ее папа так воспитал.
Катя хлопнула дверцей машины, показала сияющему Денису язык и пошла туда - в белых носках, злых слезах и мыслях - последний раз. И чуть не разревелась, когда подумала - ой, а ведь проспорила... на повторить...  а дальше - так глупо растерялась в быстрой вертушке, как будто не москвичка, выпускница одного из лучших вузов, а....
  Самое чудесное и невероятное - ей повезло там, где по определению надо было ждать пинка прямо на входе. В Модном Доме!

   Катька была из тех редких созданий, о которых говорят - хоть в мешок одень. Вот только сама она об этом не думала - все вокруг казались ей красивее, чем она. А здесь особенно - красавиц в Модном Доме было изобилие - да в этом доме каждая секретарша и уборщица была красавицей. Каждая в своем роде, уж не говоря о молоденьких швеях - в цехах легко было голову потерять, предварительно свернув шею. Все женские типажи были налицо - от рубенсовской роскоши до невесомых русалок и лебединых царь-девиц. По подиуму дефилировали красавицы модельные, в кулуарах сплетничали красавицы с характером.
   Те, которые с характером - называющие себя женсоветом, Катю приняли сразу, в первый же день. Приняли как свою, самую младшую и неопытную, и рады были поучать, наставлять и даже оберегать пытались. Ничего у них не вышло. 
   Потому-что все это была обычная жизнь, фоновый процесс. Работа, общение с коллективом, дружеские походы в клубы, кино и на природу - были обычны и привычны. Ворвалось в ее жизнь другое - стремительное и незаслуженное дерзкое счастье, воспринятое ею со счастливым ужасом.... Налетело вихрем, закружило, заколдовало и пригрозило со смехом - сведу с ума, если не признаешься - влюблена ты, девушка... Влюблена!


   06.
   В тот первый свой рабочий день она опять пришла в своем маскараде, поскольку ее трудовая все еще была в ее сумочке, вопрос трудоустройства все еще подвешен и надежды смутны. Но несмотря на ее школьно-экзотический вид - Денис потребовал, чтобы она не финтила и надела вязаный беретик на косички колечками - несмотря на весь антураж ее, как и накануне, не отправили назад. Наоборот, несмотря на добавочную дозу эстетики тридцатых, эти двое опять поговорили с ней вежливо и заинтересованно. Она подумала, что возможно она счастливо ошиблась, недооценив специфику предприятия - в их игровом мире ни субкультура, ни карнавал на рабочем месте не считаются сюром. Если так, то ей явно улыбнулась удача!
   Они поговорили, и ее слушали с доброжелательным интересом. Особенно внимательно они оба слушали ее рассуждения по вопросам современной экономики: о кризисном моделировании и новых методах финансового анализа. И даже улыбались в конце разговора ее шутке о производных, когда Катя представила частную экономику как функцию логики интересов потребителя. Тут они засмеялись вместе - да, и это маркетинг! Тем и живы.
   А вообще-то она болтала и не слышала себя. Волновалась очень. Ее усадили на удобный стул, президент сидел за шикарным огромным столом, а его заместитель подальше, зато на самом столе. Дальше - еще интереснее. Ее моментально оформил кадровик, и первый день работы - знал бы папа.... Она почти целиком провела в салоне визажа и дорогущих магазинах. Она не спорила только потому, что жутко растерялась. Ей было немного жаль стричь отросшие волосы - целый год отращивала, чтобы сделать высокую прическу для выпускного. Но стрижка, которую ей сделали, ей понравилась безумно - было и обычно, и одновременно чуть эксцентрично. Она не сразу заметила легкую асимметрию. 

   Она вовсе не была робкой и сумела бы постоять за себя - после того как приказ о ее назначении на должность секретаря-референта был подписан, руки у нее были развязаны! Спор окончен!! И она могла все ему объяснить и отпроситься домой, переодеться! Она не смогла, потому-что жутко растерялась, когда он мягко взял ее под локоток и увел из кабинета. А потом посадил в машину и повез, смеясь и расспрашивая, и рассказывал интереснейшие вещи о модных стилях и тенденциях, и они даже поспорили немного о том, могут ли неудачные маркетинговые действия не только повлиять на экономическую безопасность, но и спровоцировать социальный кризис. Это была старая Колькина шутка, и она вспомнила ее только потому, что умного в голову ничего не приходило. В ее голове махала крыльями сумасшедшая ветряная мельница, и скорость вращения все увеличивалась...
   А главное, хоть ей и было ужасно стыдно - она просто не смогла ему признаться в обмане. В том, что пришла в таком виде из-за спора, и она вовсе не так одевается, а косички не заплетала с пятого класса. Он строго сказал ей, чтобы она обращалась к нему по имени и нигде не выкала, и пригрозил санкциями, если забудет. По имени... Имя было удивительное - Роман.

   Первая работа, первая стильная прическа и новый гардероб, маленький, с неуловимым шиком, дорогущий настолько, что казался простым - папочка ничерта не понял... Еще новые подруги - замечательные! Ее первые настоящие подруги - ошеломленно осознала Катя... так много всего случилось с ней всего за несколько дней июня, вместе с прохладным утрами и жгучими полднями, запахом дождя, выбивающим десятку в мишени городской суеты, и еще - тревожным запахом горькой пыли и буйной июньской листвы - вместе с этим летом, кружащим ей голову...
И всего этого было слишком мало, чтобы отвлечь от главного, от того, что проснулось в ней самой и властно, сладко до жути уносило в неизвестное, в обрыв сердца и пропасть.
   Она поражалась сама себе, и не испугалась только потому, что ошалела. Она не представляла себе, что это может быть так сильно... Когда он оказывался рядом, ее мозг быстренько сообщал хозяйке - я в анабиозе, кожа начинала жечь одежду до дыма, губы покалывало...  И все остальное, совершенно ужасное. Но и это все была ерунда - всего лишь физическая сторона проблемы, решаемая просто - отойди подальше, если сможешь.
Нет, все было еще прекраснее и ужаснее - она поняла, умирая от восторга, что готова для него на все. Просто - на все. Да хоть на финансовое преступление, как смеялась она сама над собой. Когда она видела его, хотя бы издали - ей светило солнце в пасмурный день, воздух становился вкусным, как спелое яблоко с ветки, а небо прозрачным. В ней было солнце, а она становилась радугой, и ничего не было важнее в жизни - просто побыть рядом с ним, хоть чуточку, пусть он смотрит и смеется над ней...
   И, казалось бы, дальше с ума сходить просто некуда.
   Но дальше стало еще критичнее - ей стало нравиться дышать в этом огромном здании по одной простой причине - где-то в этом же здании мог быть он. Дышал, смеялся и.... обнимал всех подряд. Она видела.

   Миопия не так и плоха, а в редких случаях полезна. Если бы Катя видела, как смотрели на нее и за ней... Но она видела не очень хорошо. И была всецело занята новой работой, с жаром дорвавшись до практического применения своих знаний и способностей. Она предполагала, что сложней всего будет та часть рабочего процесса, что связана с человеческим фактором, и не ошиблась - это мешало, но в то же время добавляло нотку незнакомой, звонкой интриги в рабочие будни. Но все посторонние обертоны выдержанная Катя прятала поглубже внутрь, а ее ответственность и искреннее желание отдать работе все, что можно и нельзя вместе со стремительно нарабатываемыми деловыми качествами - все это уже через пару недель работы сделало ее незаменимой для ее работодателя.


   07.
   - Ну что сказать... Всегда в тебя верил. Объявляю благодарность с занесением в личное дело. А хочешь медаль?  - с растроганным выражением лицемерно заявляет друг. И провожает его личное чудо хорошим взглядом, а взгляд у Жданчика наметан по высшему разряду, и взгляд этот уже не первый... Сверху-вниз наискосок...

   Секунду назад выпорхнувшее из президентского кабинета в деловые интересы чудо было нежным, легким, со стройными ножками, большеглазое и озорное. Стрижку ей сделали классическую, линии романтик, одел он ее лично - тоже в классику. Лично в полном смысле -  как мальчишка в зеркальце подглядывал, когда она за графитовой шторкой салона примеряла то, что ей по его команде приносили. Этот простейший трюк - маленькое зеркальце под браслет наручных часов - он не использовал с детства. А вот в салоне с интересом поглядывал на время, стоя спиной к приоткрывающейся шторке. Да ничего неожиданного он и не увидел, что хороша, понятно было и до неглиже. Чисто эстетическое удовольствие, можно сказать, ничего личного.
Установку они ей при трудоустройстве строго озвучили - она будет здесь работать при условии, что согласна на установленный дресс-код. Униформа за счет фирмы. Срок - неделя, куратор перед ней - вы уже знакомы, Екатерина. Малиновский Роман Дмитриевич лично займется вашим имиджем - на последнем слове Жданчик подавился и поспешно скрыл физиономию в бумагах. Очки президента вспотели от сдержанного воя, голос захрюкал, но претендентка на должность даже бровкой не повела.
   И неделя - оказалась лишняя, пару дней хватило. Он бы еще потянул процесс - она была смешливая и так мило розовела от его шуток. И не умничала, а слушалась. Робко захотела джинсы, но испуганно согласилась на традиции - английскую классику и немного романтики, ладно уж. В ее возрасте - то, что надо. 
Результат превзошел все ожидания. Жданов тоже так считал, вне всякого сомнения. Когда замер мечтательным взглядом на двери кабинета, закрытой гибкой девичьей рукой.

   Вот - оценил, друг ласковый, приценился и прицелился. Нацелился, вот молодец... на готовенькое. 
   Предупредил очень ласково:

   - Жданыч. Забудь.

   - Уверен? Да зачем тебе? Не твой формат. Ты же...

   - Все, я сказал! - он непонятно разозлился, продолжая смеяться. Смех смехом, а зажгло внутри не просто, а рывком. Он оборвал смех и прищурился слегка на друга, в глаза. Пару секунд - для восприятия.

   Андрей воспринял. - Ну ладно, раз так, - улыбнулся, - держи меня в курсе, что ли.

   - Идешь ты! Курсом.

   08.
   Экспрессионизм какой-то. Или модернизм даже, неважно. Там была закисшая тьма по углам, но зато в центре полотна - живой такой взгляд в радуге, прямо как настоящий. Бредовенько, но его собственный взгляд эта картина притянула - яркостью, наверно. Рядом-то полотна были поскромнее и поправильнее - натура, лица, еще солнце - только уже нормальное, без параллельных теней.
   Он приехал сюда, в эту картинную галерею, не искусство изучать, а вполне с практической целью - слежкой. Сегодня чудо опять общалось на входе со своими чичисбеями - опять. Он следил из холла, как обычно. Двое из ларца скакали вокруг нее с восторгом студентов, которым по ошибке зачли все экзамены. Потом еще хлеще - она в ходе общения вдруг подпрыгнула, как маленькая - и дернула за ухо второго, очкастого и косматого. Первый завистливо смотрел. И уехала с ними - до конца обеда!
   Ничего им и всяким другим не светит, чудо его и только его. Он так решил - значит, так будет. Он и так уже ждет слишком долго, давая ей привыкнуть к нему. Ей все еще готовят кабинет, это крайне сложные ремонтно-интерьерные процессы, поэтому пока ей удобнее находиться в аппендиксе президентского кабинета у Палыча под присмотром. Палычу доверять хоть в малой степени, но можно, остальным никак нет. Она уже неплохо освоилась в коллективе, и работает с такой страстью...  с ним - контакты в рабочем порядке под расстрелом дружеских издевок, а сам он с ума сходит от радостного нетерпения, утащить к себе и поставить все точки на букве е, завладеть чудом и присвоить единолично. Да еще и следить за ней приходиться. Так что если пора форсировать процесс - это еще лучше. Его собственные текущие процессы все под контролем, как всегда, и гейм овер не проблема - а когда делать овер, решает только он. Почему-то ему не хотелось параллельных процессов - с ней.
   А она - она все больше его притягивала, и лишь один отрицательный момент был во всем этом - какая-то слишком умная да сообразительная оказалась. Не зря дипломы красные дают красивым девушкам, не зря.

   В галерею он приехал за ней, а не за искусством. Пришлось поменять все планы и ехать: Юлианочка налетела как всегда - неожиданным веерным вихрем, и потащила всех, кого смогла цапнуть и закружить после рабочего дня - захватила цепкими лапками и поволокла в тему «искусство народу». У Юлианы работа и удовольствие в одном флаконе, кого-то напоминает...
   Сам-то он четко делил процессы на основные и побочные, эмоциональный подход - это дамское. Дамы были налицо, а где чудо?

   Он нашел ее одну, завороженно смотрящую в глаза с радугой. Темных углов она явно не замечала - в мечте ее глаз были цветные сны, перед ней была эта дикая картина - импрессионизм или что там еще нудное - но уважаемых габаритов. На полстены.
   Он подошел.

   - Мысли о вечном? Или просто об искусстве? - Он непринужденно взял ее под локоток, оттаскивая подальше от искусства, к которому уже начинал слегка ревновать. Уставилась с таким восторгом. - Поделись, если не жалко? Мысли умные, конечно?

   - Глупые, но мне они нравятся. Мысли про радугу! Радуга без солнца невозможна...

   - Почему это невозможна? Даже если солнце за тучками - оно есть, его не может не быть. Значит, и радуга есть всегда.

   - Правда?

   - Да. - Поддразнил, в непонятном восторге. Он сам себя не понимал. Она смотрела на него, как... на солнце. Только с той и разницей, что не щурясь, а еще больше распахнув глаза.

   - Что там, у меня за спиной? - он спросил уже строже, - еще один музейный экспонат?

   - Нет. Я смотрю на тебя. - Тихо сказала она, не сводя с его физиономии завороженных глаз.

    Этим все и закончилось.
   Даже обидно - все этим и закончилось... Весь несостоявшийся роман, конфеты, букеты, ухаживания и ломанье. А он так хотел, чтоб она поломалась хоть немного, именно она - другие раздражали в свое время до плевков. Непонятно для чего - но он искренне хотел, чтобы она постеснялась и позажималась, чтоб боялась гнева родителей, да еще потряслась от страха предвкушения секса, что-ли. Он бы поуговаривал, он уже спланировал, как будет уговаривать, и тоже предвкушал, непонятно замирая. Да вот... облом, фиг вам, Роман Дмитриевич и закатайте то, что раскатали - все эти обстоятельства пинком настигли его, не спрашивая. Она - не расспрашивая, куда и с какой целью он ее тащит, побежала с ним, поехала с ним, опять пошла за ним и с ним, куда было сказано, и в хорошем темпе делала то, что было велено, причем не сводя с него восторженных глаз.
   И был один только восторг и ничего больше, ни капли неуверенности, а стыда - этого чувства не было в их мире. Не оказалось в их общей реальности ни ее стыда, ни робости, и это была очередная сказка, и не больше. Всего лишь следующий этап исполнения мечты. Его мечты. Мечта на его вопрос честно и испуганно отрапортовала, что уже имеет одноразовый сексуальный опыт, хотя ничего тогда и не поняла. Зря она это все выдала, он хотел бы быть сдержанней, но вишневые ее нотки и торопливое согласие на все, что он хочет, ломануло не в шутку. Слишком уж подняло ему настроение, он такого от себя и сам не ожидал - что в дикую юность вернется.

   - Я бы не понял. Если б ты не сказала... Вот зачем сказала - он отчитывал ее, задыхаясь от непонятно острого приступа счастья, - тебе следовало быть скромнее и не афишировать своих похождений.
   - Я.... не знала... ой, я думала, надо правду... -  она и вправду испугалась и голосок задрожал. Он задохнулся от смеха и срыва и прижал ее к себе уже слишком сильно, и видимо, совершенно не рассчитав нагрузку, потому-что из голого зажатого тепла и аромата вишни донесся счастливый полузадушенный писк, - это плохо, да?
   - Не знаю, - честно ответил он, - я уже ничего не понимаю. Просто останься. Не уходи.
   - Я не могу. Папа и мама... я дома всегда ночью. И вечером тоже.
   - Позвони!
   - Я позвоню, он спросит где я и приедет за мной.  Ты не знаешь моего папу.

   09.
   Назавтра, первым делом поймав ее одну в кабинете президента, он чуть не подпрыгнул от радостной новости, вот это удача... да просто счастливый денек сегодня!
   Твои родители - на недельку в санаторий? Утром уехали?!!
А, дом отдыха. Да и отлично. Пусть отдыхают папа и мама твои! дочка будет в надежных руках, глаз не спущу, лично буду контролировать днем и ночью, знали б, поблагодарили - он радовался этим мыслям до конца рабочего дня, попутно переделав массу дел - кураж был.
   И утащил ее в семь вечера, презрев недовольную мину на дружеском челе. Поработали? - хорош, остальная работа подождет до утра, а ночь - будет нежной.
Никогда и ни с одной не хотел он находиться в одном помещении, причем неважно - с постелью или без. Не желал категорически - больше нескольких часов, ну максимум - одну ночь. Чудо было стопроцентно другим вариантом - ее необходимо было присвоить. Надолго? Похоже, да. Страшно было подумать, что придется отпустить ее домой, когда вернутся из этого санатория ее папа с мамой. Купить им абонемент на полгода? Да он уже готов купить им этот санаторий, или дом отдыха - для постоянного проживания.

   Она не издала ни единого писка на тему - мне надо домой полить комнатные цветочки и покормить котика!  Затаив дыханье - это Новый Год! - она побежала за ним, так же, как накануне из картинной галереи. Правда, он опять тащил ее за руку, причем не скрываясь. Пусть смотрят и соображают.
   У него в кухне на столе ей вчера понравилось больше всего - домашнее дитя, сразу видно. Поэтому по дороге они по-быстрому заехали в пару мест и накидали в машину еды, фруктов и пирожных - терять время на ужин или чего доброго, на его приготовление - было бы неразумно, после целого-то дня ожидания. Он быстро похватал с колорита стеллажей все, что могло ей еще понравиться, и сливового вина - вместо шампанского - для нее, конечно. Она все еще смущалась немного, и с этим надо было считаться - утрировать свой лаконизм он не хотел. 

  За ужином она болтала не останавливаясь, сидя у него на коленях и не протестуя совершенно, разумно признавая законное право его рук и пальцев быть везде, но на вопрос о том, почему всего на недельку, а не больше, - боятся за твою нравственность? Ты непослушная?
  Непонятно смутилась и уронила яблоко, чуть не грохнув пару блюдец.
  - Я послушная, очень! Но папа все равно за меня боится, они с мамой... 
  И запнулась, и покраснела. Опять что-то новенькое... он не выдержал и строго продолжил:
  - Так ведь не зря, как выяснилось, папа твой переживает. Я вот лично - никогда не видел, чтобы девушка так себя вела. Так... свободно.
   Он всего лишь дразнил. О том, что она не имеет никакого представления о том, как ведут себя иные девушки, тестируя потенциального партнера, было понятно изначально.
  - А я и не вела... ну, свободно... раньше...
   И отвернулась. Засмущалась от такой ерунды, вот это да. Он был в восторге: - Так я как раз об этом! вот так вдруг, взяла и стесняться перестала? 
   Она резко повернулась к нему, еще сильнее покраснев, открыла рот и глаза и выдала:
   - Я думала, что времени мало. Ты ведь...
   Повезло - сидел прочно и ее держал крепко, а то бы рухнул...
   - Что, шла на одноразовый секс ко мне?!
   - Да... а когда у девушки мало времени, она вынуждена жертвовать репутацией...
   Он хохотал, счастливый как дурак.
  - Вот пролетела... И репутацию-то не вернешь...
- И не надо, - гордо заявила она, и как результат смелости и креатива оказалась почему-то на барной стойке в несколько необычном для девушки строгого воспитания положении.  Но не возмутилась, а счастливо задрожала под его ладонями.
   Он почувствовал, что она думает, но не время было сбивать настрой смехом, настрой был уж очень серьезный, да у обоих разом.
Обошлось без синяков, и ей понравилось, и он вспомнил - и сказал очень важно:
   - Достоинство и секс несовместимы.
   Оценила.
   - Твои постулаты можно продавать. Как слоганы для мебельщиков, например. Креативная мебель пойдет нарасхват. Почему ты еще не сколотил состояние?
   - Да никто меня еще не вдохновлял насколько, - честно признался.

   Уже на второй день их блиц-романа общая рабочая зона и коллектив были ознакомлены, в меру ненадолго взвинчены и утихли сами. Полная информация, в отличие от недомолвок и офисных тайных интрижек - успокаивает сплетни моментально. Какой смысл обсуждать явное и ясное - ведь намного интереснее слушать и гадать о том, о чем можно только догадываться, завидуя или негодуя - вот же позволяют себе некоторые, ну никакого понятия о моральном кодексе, нравственности, рабочей этике...
   Он не хотел для нее сплетен, насмешек и косых взглядов, даже если она их и не замечала. Элементарно просто - целовал на виду у всех, брал за руку и уводил с собой после работы, игнорируя рев начальства - побесится и успокоится, отдыхать всем надо. Брал за руку и уводил, но руку она давала ему сама, и не прятала ни блеска глаз, ни лихорадки. Вспыхивала ему навстречу и, похоже, забывала обо всем и обо всех, в том числе и о непосредственном начальстве. Начальство оставалось работать или развлекаться - саркастическое и слегка обиженное, а они так торопились, что забывали попрощаться. 
   Она не спрашивала - кто она для него и надолго ли он с ней, и что будет дальше. Не спрашивала, и правильно делала. Она просто была с ним, и это было все, что нужно.
   Еще три дня до приезда ее родителей, а дальше - действия просты. Выпускать из рук свое чудо он не собирался, ни при каком раскладе. Родители? Пусть приезжают. Познакомимся.

0

2

Часть вторая
Драматическая



   10.
  Руководство пользователя / лакшери зона
   слоган: Лухарей - развод на капитал.

   Мордочка с цифрами вместо глаз.

   Зачем он полез в ее сумочку?
Как вообще забрел из туалета в прихожую, в два ночи? Дезориентация в собственной квартире. Никогда прежде дилеммы не мучили, видимо с кем поведешься - так тебе и надо.
   Ее полуоткрытая сумочка лежала на банкетке в прихожей, валялась чудом не падая на пол - он прекрасно помнил, отчего и как она не смогла ее повесить, и вдруг непонятно заинтересовался. Она была в спальне, уснула, замученная общим восторгом, под простынкой из мятого шелка. Укрыл ее сам, у нее сил не было - только на ошалелую улыбку и пьяное изумление в закатывающихся глазах. Вырубилась в момент, высунув только пятку и локоток, непонятно необходимая, спит у него в доме, рядом, вблизи и в доступе. То есть все нормально, все именно так, как должно быть.
   Непонятный феномен женских сумок - клондайка всех бермуд, вместе взятых. А у нее... Логический порядок, небось? Ему стало смешно, и заинтересованно он заглянул в сумочку из кожи цвета топленого молока. Сама купила, не спрашивая куратора, совсем обнаглела.

   Листок, свернутый в гармошку, самолетиком спланировал на пол - уж не любовная записка ли?

   И вот, как полный идиот, голый идиот в собственной кухне, он читает при свете сигареты и лунного шара в окне... И немеет от застывшего вопроса - она с ним или нет... доходит с трудом. Вот как бывает, оказывается - с умницами...
   Она же сама по себе. Он параллельный ей, как явление природы - для радуги. Не может быть...
   Дальше.

   Да, Катька, тут твоя любимая глиста Энгельса как образец морали. Привет тебе, лови!
   Красавчег ноль-два, переход ноль-один. Не тебя учить - пятак по теории множеств. Кстати насчет должности - форс. Надо-надо.

Фигурные скобки, внутри этажи букв и чисел.

   А вообще ты молодец. Быстрая и качественная работа.
   И панковать тебе хватило - ты теперь наша лэди. Респект.
   Но нельзя останавливаться на достигнутом. Твой же тезис - что не развивается, то умирает.
   Развитие где, Катрин? Не лишай эволюцию ее мутаций.

Опять кривые в осях, начерканные как попало.

   А между тем, пока ты там примеряешь эксклюзивы, Колькин мощный финансово-интегральный мозг уже родил великий план: сначала внедряемся, потом рубим лухарям мелкий кризис с обоснованием.
   Дальше прикидываешь, какие перспективы открываются?

Опять символы, скобки, черти в ступках, этажи и кривые.

   Что у них было-то? Нормальный бизнес-стандарт: скачки, развитие до уровня самоиндукции - и стазис. Критичный, Катька, у них уже второй год площадка. И любой - любой внешний фактор для площадки - непредсказуем. Кинет всю систему в дисбаланс. Философя издаля, с точки зрения развитий - все нормалек, но ведь тебе-то охота, чтоб было все хорошо? По-человечески?

Ниже опять график, буквы - кривая вверх, ступеньки и хвосты - пологий пунктиром и жирный, рвущий бумагу - резко вниз.

    Так делай уже, хватит сомневаться!


   Да, делать, а не сомневаться. Сомневаться - это пусть девочки страдают, и завтра, то есть уже сегодня - воскресенье. Выспится.
   Секс со спящими - не очень. А что делать, если в наличии только одно спящее тело?
   Она проснулась от своего стона, сладкого, и обняла его с новой радостью. Схватила, смелая спросонья.

   Она болтает как ребенок, искренне и смущенно. И рада его интересу, любому интересу. Одинаково сильно рада - интересу тактильному и к ее дружкам, и стакану яблочного сока.
   - Твои студенты - давно дружите?
   - С детства. Выросли вместе, я их с шести лет помню. С Колькой за одной партой сидели.
   - А со вторым, как его - Денис? В одной песочнице?
   - Нет! Он учился в лицее, информационные технологии, математический уклон. А мы с Колькой в обычной школе. Колька обычный гений, а Денис академический, и поэтому Кольке завидует.

   И зевнула, счастливая и усталая. Спи...
   А ему, похоже, теперь долго не уснуть.

   Еще пара часов полусна, полубреда. И рывком - проснулся, дыша вишневым теплом, которое уже считал своим.

Я думала, мало времени... 

   Он теперь тоже так думает.
   Времени - почти нет, поэтому спрашивать и пытаться понять мы совместим - с касаниями, поцелуями, что уже не пугают точкой приложения. С притяженьем на грани срыва. Пока не настал паралич отчаянья. Сон - ничто, страсть - суета, страх потери до озноба.
   Она дальше, в тысячу раз дальше, чем он воображал.
   И нужна ему в тыщу раз сильнее, чем он надеялся. Не надо и математиком быть, чтоб посчитать простое.

   Солнце жарит жалюзи, веселые часы на стенке отжигают - полдень, влюбленные психи! Завтрак во время обеда - все смешалось в его доме. Он все перемешал из-за нее, и удивляется пустякам. Все, что здесь было когда-то, до нее - не в пример бесшабашнее и с грязцой - прошлый мутный сон, и квартира с ней светлее, с мягкими тенями, с теплом и сладкой вишней, с алым светом. Алым - это солнце в ало-белых планках римской шторы. 
   Она болтает, выспавшаяся и нежная по-утреннему, болтает с чашкой кофе с молоком и рассыпающейся на зубах печенюшкой, крошки требуют внимания - ловить их губами. Когда она не у него на коленях, то сидит, подвернув под себя ногу, скромно упаковавшись в полотенце или простынку. Она обсмеяла его попытки одеть ее - не хочу! Эти пеньюары для куртизанки, я же смешная в них!
   - Что, тоже красные дипломы? Ах, только у тебя... Не только? Так они что, и впрямь такие гениальные, твои студенты?
   Она отвечает неожиданно серьезно.
   - Да, Колька финансовый гений, но теоретик. А Денис - он практик и оптимистический реалист. Они в паре невозможны - хорошо, что работать устроились в разные организации. Они слишком опасны - им ничего не стоит устроить коллапс... ой, что это?
   На сияющем личике - восторг и изумление, это - всего лишь шоколадный шарик с орехом внутри сердечка. Каким образом испекли эту печеньку, не расплавив шоколад?

   Стратегии развития? Маскарад куртизанки? Еще чашечку? Лопай, малышка, силы тебе понадобятся.

   - Ты, обманщица бессовестная, зачем явилась такая на работу устраиваться? Какая причина была?
   - Какая?
   - Да такая - невозможная. В прикиде чистенькой хиппи. Кошмар эстета. Ты о чем думала, идя вот такая в обитель стиля?
   - Я была недостаточно стильная?
   - Наоборот. Был перебор стильности, до гениальности. Другой. Гении ведь - ненормальны?
   - Да... конечно. Вне нормы - выше чуть-чуть, наверное. Тоже ничего хорошего, да? Мученье ужасное. Особенно когда никто не понимает. Как бы и плевать - Колька вот до сих пор вид делает, что ему плевать, а сам грустный бывает, а в детстве его жуть сколько били. Вот не любили и все, чуть что - и бить. Он даже из-за этого в кружок записывался, кун фу.  В шестом классе, только его все равно били.
   - Я все выслушал. Теперь ответ - почему, безобразница, явилась тогда в белых носочках? Подорвала мне иммунитет, не прощу.
   - Знаешь... На спор. Не спрашивай больше, я жутко глупая. И если бы ты не... Почему ты помог мне с этим трудоустройством?
   - Эксперимент. Тоже поспорили с президентом. Ты картошку жарить умеешь? Во фритюре?

Картошка? Идея воодушевила... конечно, она умеет! картошка оказалась в пакетиках, порезанная соломкой и замороженная, а поджарилась с корочкой...

   Без паники... Еще не кончился день, и еще будет ночь - глупая бессонница прошлой ночи ничем себя не обнаруживала, забитая нервом. Развитие где, Катрин? А, ерунда, потом выспится.
   Без нее.
   - У меня не было подруг в универе. Нет, были, конечно, но только поболтать ни о чем. О ерунде всякой! А о серьезном - только Колька. И Денис, конечно.
   - Все подружки такие скучные - нет общих тем? А про мальчиков стеснялась?
   - Нет, девчонки ни при чем! И вовсе не только про мальчиков разговоры, и половина нашей группы умнее меня. А может, и все, я часто такое думаю, когда мне грустно. Я ничего не понимаю в жизни и всегда ошибаюсь в людях. Привыкла уже ошибаться. Просто... вот Колька объяснил бы все это просто - диапазоном восприятий.
   - И насколько диапазон широк? - он делал вид, что расспрашивает шутя, посмеиваясь, но сам дурацки сжался внутри: вот сейчас можно услышать очень неприятное... и не поймет ведь, что добивает...
   - Слишком широкий, даже страшно думать. Не страшно - посерединке, в нулевом потенциале. Ну разнице сознания - между реалом и его восприятием отдельной личностью. Все же по-разному видят то, что вокруг, да?
   - Ну кто бы спорил, только не я, -  он малость расслабился, - и что там, в этом нулевом - полный адекват? Примерное поведение?
   - Да. Только это животное поведение. Полностью адекватны животные... вот котик у Колиной мамы, он такой хороший, мягонький, играет - без когтей! И так смешно спит на батарее. - Он засмеялся, малость успокоенный: - Кастрированные котики они такие, без когтей и сладко спят. Им же все процессы параллельны, по ходу.
   Она была все так же уморительно серьезна: - Ой, наверно, да... не думала об этом. Папа не разрешает нам с мамой животных дома держать. Жалко котика...
   В результате размышлений ее простынка удачно съехала, но судорожно удержалась ладошкой. Поздно.
   Жалость голой красавицы к чужому стерилизованному котофею стала последней каплей.
   Все, умница, ты не о том думаешь... иди сюда...

   День был нереальный. Длинный и жаркий, его и ее день, фиеста в страхе последних праздничных часов.
   День послушно не заканчивается, и никуда не хочется идти. Воскресенье! Идти - еще чего, может еще одеваться? Нет уж. Он отключил телефон, а мобильник сунул поглубже в одежду, пусть трясется там, пусть обзвонится хоть президент, хоть папа римский - день может стать последним. ... Последним? Ну уж нет, это вы не рассчитали, мадмуазель. Дифференцируйте сколько вам угодно, а интеграл вам все равно будет, никуда не денетесь.
   Съездить покормить ее... Тоже заманчиво. Будет удивляться любому блюду, удивить ее нетрудно. В итальянский рыбный ресторан неподалеку, кстати, хвалят, он еще не был - недавно открыт, или - еще ближе готовят домашнее жаркое по-венгерски, уютно, просто и даже детей приводят... Обойдется. Опасно выпускать ее из квартиры. Еще попросится домой - что тогда делать?

   Яблоко и шоколадку в постель и болтайте дальше, аудитория вся внимание. Ничего, что голая - привыкайте уже.
   - По этой Колькиной теории, у него жуть сколько теорий - получается что таланты опасны для общества точно так же, как опасные психи. И те, и другие - на пределах, полярных. Видят мир не так, как обычные люди, они как слоны в фарфоровой лавке - пытаются донести хорошее, но делают это жестоко. Они не умеют, почти все не умеют - они считают добро соглашательством! А ломка барьеров сознания для нормальных людей даром не проходит - отражается войнами, массовым психозом... ну у Кольки и пострашнее теории есть. Только он сам над ними смеется.
   Болтушка все успевала, и лакомиться, и восхищаться своим умным приятелем. Он придвинулся поближе.
   - Страшное на ночь - разве можно рассказывать. Вот если есть хорошая теория, как обогнать конкурентов, я бы послушал. Для коллекции.
   Ужаленная... осой в попку? да нету у него тут ос, и окно прикрыто...нет, она подскочила, как от жала.
   И вдохновенно заорала: - А все та же - игровая модель кризиса!
   Он малость напрягся...
   На него смотрели как на дебила. Нет, скорее с выражением училки начальных классов.
   Сморщила презрительно свой маленький нос и уже без визга пояснила. Деловая до отвращения.
   - Это же и есть игра на опережение конкурентов.

Опаньки... Знакомые словечки. Где-то уже видел.

   - Игра, говоришь? Модель, компьютерная или детская?
Эх, точно ужаленная... взвилась звенящая, и глаза вспыхнули в пафосе. - Да, для них это игра! Да, модель. Живая! Но ведь и биржа тоже игра! И биржа в кризис
   - это стихийный капитал, и кто-то делает себе капитал из ничего? Так?
   - Ну так. И что? - к чему она клонит... к чему склоняет, ясно и без экономики.
   - Реальный капитал - из ничего! Вот только это ничего - чьи-то потерянные активы, да? те активы, что лопнули. Из-за того, что были пе-ре-оценены - детский пример!
Язва. Ох, какая вредная, поймать сейчас и язычок этот звонкий занять другим процессом... чтоб пыл не пропадал...  Переоценку фондов по обновлению она сделала, да. Порадовала. Палыч кряхтел и папе звонил.
И продолжает нападать.
Да если б не этот огонь в глазах, уже разозлился бы... забыла, что голая сидит, и пропагандирует:
   - Да, не все имеющиеся активы реально ценны! мыльные пузыри ваши лопнут и останется... не очень много останется. И структура расходов - очень-очень нужна оптимизация!
   - Это в чей же огород камешек? Про структуру?
   - А кое-кто живет не по средствам. Не буду показывать пальцем!
И показала подбородком и грудью. Тоже неплохо.
   - Напитки в офис, корпоративы, обеды и некоторые накладные расходы - необходимость, - наставительно сказал он. - Что, уже так плохи наши дела, что о выживании думать надо?!
Нет, мелочность оппозиции просто возмутительна, - расходы сокращать - на напитки? - Особенно возмутила мысль о напитках и некоторых накладных расходах. Она замахнулась на самое святое!
Он изо всех сил хмурится, но не тут-то было, бунтовщица взвивается еще сильнее:
    - А реальную стратегию выживания в кризис надо иметь до кризиса, и не только иметь - внедрить ее надо! - запальчиво и обиженно сообщает ему голая девица. И добавляет важно: - После драки кулаками махать поздно будет!
   И тут она спохватывается, и тащит на себя мятую простыню. Сообразила.
   Его кровать многофункциональное устройство, это не новость. Но чтоб еще и трибуна для парламентских дебатов... Молоденькая последовательница Дизраэли считает неприемлемым лично для себя дезабилье куртизанки, а вот вообще без ничего... Нет, он не против, конечно... не останавливайся. - Так значит, все стопорится на людском факторе? -он спрашивает ее очень нежно и совершенно не издевается, - некоторые не желают смотреть вперед? Вперед, в грядущий кризис? Вот ведь непонятливые... а ведь ежели без новых соцтехнологий, то альтернатива таким вот олухам - банкротство одно... как страшно жить...
   Шипит и гложет его горячими глазами... ух, здорово... он не выдерживает.
   - Катенька, солнышко, ну что за негатив? Откуда и зачем? - но на ласку в его голосе ответ тот же, шипение и искры.
   - Катя, да мне эти слова - игры-кризисы - уже настроение портят. Самим моделировать себе кризис. Паранойей отдает, тебе не кажется?
   - Но кризисные игры нужны, нужны!
   - Малышка, тебе острых ощущений? - я здесь. - Он скромно напомнил о себе, не делая резких движений. - Просто не хотел навязываться.
   Сработало! последняя скромность забыта в пылу экономической страсти: - Это вопрос выживания! Выживания!! Игра в кризис - не тактические упражнения, это стратегия развития! - текстиль окончательно уехал в ноги, оппозиция опять пылает!

   Он возмутился. Читали, знаем! Картинки смотрели всю ночь. Веселые. - Это с каких это пор кризисы стали нужными для выживания?
   И за все хорошее получает подушкой в физиономию и гневное:
   - Это же классика девяностых!!
   - Хм... ну да, что-то такое было... Я лекции не записывал. Да и почти не слушал, - пойманная подушка делает обманное движение и не летит в умную головку, а наоборот, занимает очень ответственное положение немного ниже.
   Не прошло... Подушка летит в него методом пинка от бедра... умная-то какая стала за каких-то четыре дня общения. Вот зачем такие способности? Занудство продолжается, причем глаза горят фанатизмом. Страсть к экономическим теориям дело хорошее, но в спальне-то зачем такая ситуация?
   - Любая ситуация, воспринятая как реальная, способна дать реальные последствия! - провозглашает оратор.
   Прямо чувствует его мысли. Или видит.
   - Ситуация - ты сидишь тут голенькая. Последствия реальны - сама сказала. Куда пошла?
   - Это не я сказала, а Томас! Уильям Томас.

   Вот Томас сейчас точно третий лишний, и что у тебя за манеры вечно кого-то вспоминать? Дальше разговор очень быстрый и односторонне нервный в попытках поймать наглое и шустрое чрезмерно образованное: - Томас - это еще один гений?
   - Почему еще один...
   - Твои студенты, не к ночи будь помянуты.
   Серьезная и научилась изворачиваться!
   - Аа-а-аа....  как раз они себя гениями не считают! Это мне так иногда кажется. Не всегда, чаще они жуткие идиоты и их очень хочется уби-и-иить!
   - Вот с кем поведешься... Зачем такие друзья? - он сделал вид, что прекратил преследование и устроился поудобнее, - что, нормальных всех разобрали?
   Обиделась. - Они нормальные... а я что, очень уж странная? Неправда! Я самая обыкновенная!
Ух, губки надула... Вишневые. В тон нацелованному.
   - Обыкновенней некуда, - он еще чуть подумал, рассматривая влажные вишни, - только очень уж для молодой девушки... Перекос явно. Вместо платьице, косметику и потанцевать - кризисные игры. Да с такой страстью, нормально разве?
   - Твой маркетинг, - прищурилась голая оппонентка, - потребительство же товарное, а ты в него душу вкладываешь?
   - Скорее время и настроение. Ну да, а знаешь, без души ничего не получится нигде.
   Соображать-то как начала, нет, как начала соображать... удрала, все-таки удрала раньше, чем успел поймать на плоскости. И пришлось отпустить ее в душ, где она успела запереться, негодяйка.

   И беситься дальше.
   Живое моделирование кризисной игры - а модель для них реальная фирма. Шутники. А поиграть вживую они не прочь, видимо, ох не прочь, прямо слюни у них текут, целыми листами да с кучами графиков. Раскатали. Да кто вам позволит, все у всех под контролем... умники недоделанные.
   А ведь чем черт не шутит, и кто их знает с их способностями... внедриться и кризис для друзей... а вот не почитал бы ее пользовательское руководство, глядишь - и взяла бы себе помощника. Команду, шестой эшелон, а Палыч-то ей доверяет больше чем себе. Да и сам он - ну как такой не верить? Сама искренность и честность во плоти, вишневой. Во дура-а-ак...
   Нет, даже думать погано. Да за такие шутки в тех же девяностых тебя б утопили в мешке, как котенка, и мяукнуть бы не успела.

   Подушка котенка, плещущегося в душе, подло благоухала в нос вареньем, приготовленным по особому рецепту. Специально для него, чтобы довести до мутаций и революций. Нет, он так просто не сдастся...

   А это - про ломку сознания! Еще лучше. Ну вы и загнули, тоже еще ломатели сопливые. Общество таких как вы построит и перестроит и путь укажет, и вперед - с флагом в одном месте отправит. Неужели неохота просто жить и радоваться солнышку? Вот чего неймется - теории сочинять. От зависти, точно - жизнь молодую трепать на грызню науки и гранитов, альтернативка-то таким необеспеченным одна - не будешь умный чтобы заработать, погрязнешь в скотском быту. С такой же умной и никчемной как сам.
   Так, почему он злится? Нет, почему - ясно, не ясно почему он злится так зверски, из-за ерунды...
   Сейчас она прибежит из душа, гладенькая и чистенькая, вымытая, робкая, бесстыжая. Потребительница нашлась, ребенок же совсем. Или он сам преждевременно впадает в детство? Кто здесь кого вообще ... ? ...

   - Я могу приготовить что-нибудь! я умею, суп или ту картошку, или кашу. А у тебя... нет больше картошки? А что есть?
   Она стояла перед ним сияющая - облитая солнышком в маленьком полотенце, кокетка страшная, и в капельках.
   И вся злость улетела в небо, прямо в закрытое окно. Закрыл поспешно сам, чтобы не простудить мокрое чудо из душа. А сбоку окна уже замерцало, потянулось в комнату алым закатным языком, сладким на взгляд и вкус, и так некстати напомнило... картошечки хочешь? Все есть. Но только в обмен на сладкое.
   Вечер счастья, последний, слегка отравленный.

   И ночь.
   Маскарад?
   Маскарад - он всегда его любил, жил в нем не замечая, радостно посмеиваясь над глупым чужим пафосом. Зачем усложнять то, что создано простым? К маскараду дел и тел он привык и одобрял, поэтому и не узнал, что ли? Да и поняв, против не был - у молодежи свои игрушки. Все нормально, нор-маль-но, она не врет ему, у нее студенческая дружба. Она столько рассказала, она болтала обо всем, восторженно отзываясь его интересу, задыхаясь выдавала свое заветное - детство, мечты, учеба, родители... она не может...

Листок белел в темноте, краснея от сигаретной алой точки. Выбросить, скомкать и в окно. На ветер. В мусор кинуть. Это ничто и ничего не значит.
Вместо этого он читает дальше - выученное и непонятное.

... быстрая и качественная работа...

   И панковала девушка от страсти к парадоксам, всего лишь. На спор, значит...  Революционная молодость, алый флаг и марсельеза, с голыми грудями на баррикаду. Она может, да - была б подходящая баррикада. А он еще удивлялся, как она сумела в момент перестроится с Клары Цеткин на... черт, да он уже не может ее оценивать объективно. На кого она вообще похожа? Непредсказуемость как способ жить. Талантливый ребенок, осужденный на непонимание.

Она никогда не откажется от своей детской дружбы с такими же, как она.

...красавчег ноль два...

   Ну это понятно, о ком. Разрешите представится - второе лицо, можно сказать. Это он, собственной персоной. Обсчитали, надо же. А исходные данные - были? Его арифметических знаний хватает для прогноза - два это второй. То есть второй - тот, что за первым, или перед первым. Второй, значит. А может, он тот, что перед третьим? Вот это вернее всего.

...переход ноль-один. Не тебя учить - пятак по теории множеств...

   Они скобочками общаются и значками. Шизанутые математики - спросить у нее, что значит весь этот бред? пусть скажет простыми словами? Дать ей в руки ее бумажку и потребовать ответа. Почему он не может... что за нелепая трусость, тоскливый озноб...
   Она растеряется. В глазах будет - прости, ты... Я не смогу тебе объяснить. Другой язык. Ты другой, ты солнышко, команда клоунов. Солнечный эгоцентрист, вдруг сообразивший, что плоскостей арены много - бесконечно много, а смешил ты только на одной - все остальные пожимали плечами, уходя с представления. Клоуны слегка потасканы, опилки, бархат и шутки третьей свежести, шапито трещит от ветра.

...что не развивается, то умирает...

   Синий блеск в столешнице, клятая бумажка в ореоле, ангельский свет, что воссиял прямиком из преисподней. В стекле за спиной - неплохая молния...
Гроза собиралась весь вечер. Она спросила - будет гроза? воздух иголочками... - и язычок у нее заплетался, а сонная головка упала на подушку. Она засыпает мгновенно, и спит так тихо, что к дыханию нужно прислушиваться. 
   Молния была, а раската все нет. Секунда, две, четыре...
   Вот, наконец-то обиженно громыхнуло. Пойти проверить - спит?
   Она спала. Беззащитная, спала в его постели. Непонятно какая по счету, единственная, которая имела на это право - доверчиво спать здесь.

   Он ушел. Не смог лечь рядом и обнять, нужно было думать. И закрыть окно на кухне, уже наверно и пол и подоконник захлестало, ветер с ливнем прицельно бьют по стеклам. Дернул портьеру, чтобы ей не мешали молнии и ушел пятясь, не сводя глаз с волны под простынкой - изгиб бедра, отогнутая коленка, голое плечо светится в темноте... Завтра и все. И ее уже не будет здесь?

   Все, гроза иссякла. Стало тихо, как перед откровением, но вот откровений не хотелось. 
   На подоконнике была вода, он смахнул ее на пол и распахнул окно, ворвался звонкий от свежести воздух, яркий, вкусный... Разбудить и утащить гулять после дождя? Жалко трогать, пусть спит. 
   Белый прямоугольник на столе поймал взгляд - так и не выбросил... Что, опять мыслительные процессы пошли? решение простое - залить коньячком... он отлично видел в темноте, да и свет был - от мокрого воздуха за окном, асфальта и кругов фонарей внизу. Достал с полки бутылку, сделал пару длинных глотков из горлышка, в надежде на летящий релакс...

   Облом. В голове просветлело и задвигалось. Пошли плясать извилины... Коньяк подействовал бодряще, в три часа ночи. Да и не удивительно. Все с ней наоборот, все перевернулось с ног на голову, а может и встало на место - и это еще хуже. 
   Эта их формула регресса сознания - никогда не думал, вообразить такого не мог - что будет серьезно обдумывать подобный бред!
   Тоже, философы сопливые... голодранцы-максималисты...

   И вот - какого дьявола? - он опять сидит и думает, сидит какого-то лешего на жестком стуле у подоконника, когда можно пойти и вытянуться в ягодном тепле, и она повернется во сне и обнимет - радостно и смело, как делает это только во сне.
Нет, он приклеился задом к стулу и думает, думает дальше, скрипя шершавыми, отвыкшими от ненужной работы извилинами. Третьего не дано, вы уверяете...  можно или прогрессировать, или падать? и, если ты развиваешься, если ты солнце - ты увидишь любовь и интерес к себе там, где тебя попросту используют для радуги. И будешь счастлив как дурак. Но если ты падаешь - что ты увидишь в любви, даже подлинной, если она есть, а он уже почти поверил - есть... что увидишь?
   Да назойливость и попытку тебя использовать согласно руководства. Все зависит от твоего собственного вектора.
   А если он не хочет ни того ни другого? засуньте себе ваш долбаный регресс вместе с прогрессом, да есть ли разница или вы ее выдумали? Встать и упереться копытами, пинаться в страхе - не трожьте, не хочу я меняться, меня все устраивает! Развивайтесь сами и идите к черту!
   Дать, взять, любовь, потребление, вектор... Он прекрасно обойдется без социальных платформ и философии. Одними реалиями обойдется, и будет жить припеваючи, как жил всегда. Одинаково радостно. Постоянно, стабильно, застыв в этой радости, в паутине солнечной матрицы - а потом...

   Забыть эту дурь, это бессонница, непьяный коньяк и летняя гроза за окном. Послать ко всем чертям и забыть... но отрава уже крутит незнакомые, ненужные мысли, тоску и обреченность - что потом? Забыть и жить радостно дальше... нет, не прокатит.
Нелепое, чуждое понимание. Но что хуже всего - это теперь его мысли.

...что не развивается, то умирает...

Остановишься - и засосет хлебать кислую тину своего долбаного восприятия, да с падением потенциала - вот тебе и кастрация, никакому коту такая не грозит. Коту проще - теряет только яйца.

   Кто я тебе?  И почему это стало важно, настолько важно, что он не может просто спросить ее об этом? боится ответа... нет. Он боится ее слез по нему, когда она ответит честно.
   Злые, непонятно тоскливые мысли - холодным ветром по вспотевшей морде, ледяной водой внутри. И он - опять один. И струсивший до дрожи.

Она спит, спокойно спит в его постели.


   11.
  ... непредсказуемость - уберите ее и ваше болотце закиснет в теплой мути. Или изменяться и изменять - или исчезнуть без следа...

   Жданов, бледнея, продирался через многоэтажные формулы с фигурными скобочками. Матрицы какие-то? Узнал значки интегралов - зачем-то с мордочками смайликов с рогами. Черти-смайлы. Лимит до черта и восьмерка валяется, с коктейльным зонтиком. Фигня заумных школяров, но буквы и слова - лишали дыхания от злобы... Вот же мерзость ученая... Уродцы, гомункулюсы чертовы...

насчет должности - форс?

   - Один раз говорила - месяц назад. И все. Про друга своего - финансового гения. Я тогда ответил - буду иметь в виду, - сказал Жданов.
   - А как тебе это -  великий план: сначала внедряемся, потом рубим лухарям мелкий кризис с обоснованием?
   - Убирать ее отсюда, - прошипел Жданов. Кулаки сжимал, разжимал - мячик швырнул в дверь - шандарахнуло прицельно. Сказал пару хороших слов, про девушек и их игрушки. - Так и знал, что не все просто с такой. Умная больно.
   - Убирать однозначно, - он спокойно согласился, - горло процарапало убирра-а-ать. - От инфы по финансам фирмы - очень далеко убирать. И немедленно.

   Поцарапанное горло сдавило судорогой, и он деликатно откашлялся, держа улыбочку.

   - Ты не сообразил ей намекнуть по налогам? Андрей? Что провентилируем - папа твой...
   - Сообразил, - упало издевкой. - На тебя глядел и мозги таяли. Подтаивали, вот и результат.
   Он только зубы стиснул. Нечем крыть, нечем. Раскиселился, придурок. Рассиялся, солнышко сувенирное.
   Дальше порешали быстро и по-деловому, никакой дури и эмоций.
   - Никакой передачи дел. Не подпускать к.... делам. На все - час.

Он был согласен, рвать надо было быстро - на все про все час. Андрей уже не трясся и бледнеть перестал. Размышлял быстро, брал ситуацию жестко. Он всегда активировался при опасности - быстро, не раздумывая.

   - Устроим, у отца есть кандидатура, кстати, проверенный кадр.
   - Отец твой прав был, нельзя было брать со стороны, да еще так спонтанно.

Он сам не понимал, что говорит и зачем. Плавал в тяжелой мути, в болоте неадеквата, а в голове стучало - завтра. Завтра. Ее уже не будет рядом. Не будет здесь, но ничто и никто не заставит его отказаться от нее, что бы она, умная дурочка, ни придумала со своими любимыми психами...  а Андрей мрачно размышлял. Тоже не мог понять. Не сходилось что-то, и у него тоже.

   - Да сам не пойму, как я решил так враз, можно ж было и не спешить. Назначить финдира по совету отца, а ее помощницей, на перспективу. - Жданов еще подумал, подумал. и пустился в воспоминания, уговаривая себя, что не дурак, - а момент был, ты ж помнишь... хм, судорожный. Когда мы Ярика поймали, шпиона нашего, красавца. И Сашка бесился сильно, похоже Ветров у него один тут был, непарный и без крыши! Это сейчас смешно. Да, а потом - этот откат... как она тогда, а? Я очумел - пришла и отрапортовала, что ей комиссию предложили, и всю подноготную. А сумма - так просто добила.

   Разговор уходил в никуда и был уже зряшный - все равно надо было заканчивать. Еще подумали, прикинули варианты... и решили - да все это ерунда, опасности нет. Игры завистливых сопляков. Мозг вырос, а понятия бунтуют, да на фоне клинической гениальности. Она могла и не давать им информации, много есть открытой - активы, рост и перспективы, прозрачность в строгой дозировке с обычным камуфляжем - для репутации торговой марки. Могла и не давать... дала - не дала, тупой банал, да скрипеж зубовный, от одной только мысли. Может и не давала, но раз есть тревожный звоночек - надо реагировать, не дожидаясь проблем.
   И следить, глаз не спускать.

   Следить решил. А сам как дурак - упустил из рук уже через два часа. Сбежала к дружкам своим, соскучилась с ним за двое суток - поговорить не про что. А не видно по ней было, что скучает, совсем другое видно было. Или он совсем спятил и видит только то, что привык видеть на своем отработанном сегменте? Маркетолог по жизни, потребитель употребленный... ничего, мы еще посмотрим, кто тут руководить будет.
   Вот зачем он выпустил ее из рук, когда нужно было хватать и везти обедать самому? В итоге еще и сам без обеда остался, бонусом. Ведь решил - плюнуть на ее детские игрушки. Выбросить из головы, выбросить мятую бумажку из тумбочки, куда спрятал, трясясь от злости, двоечник. Выбросить и забыть...  а сам только увидел, как она мчится на выход к своим - взбесился. Опять. Нелепая обеденная слежка - опять.

   Он ехал за ними пятым в ряду, не высовываясь, потом обождал в сторонке, пока в решетчатую дверь после них проскочит еще пара таких же по виду студиозусов ...  да они его не заметили бы, даже если б не прятался. Слишком поглощены молодым голодом и друг другом.
   В этом кафе было людно и шумно, простое и недорогое, видать. Зал большой и с перегородками, резными - с уютом, и все видно. И ему прекрасно было видно, за демократической чашкой чая, слишком крепкого - ее и двоих с ней рядом. С молодым аппетитом волчата быстро хлебали какой-то суп, потом так же быстро лопали второе, уже с большим блокнотом, из которого рвали листы, вырывая из рук и закатываясь - и черкали, отбирая друг у друга ручку, и она хохотала с ними - оживленная, совсем ребенок. Глядела, с вызовом щурясь им в глаза, переводила взгляд с одного на другого, морщила нос - потом уставилась в написанное лохматым, потом погрызла кончик ручки, задрала ее повыше... И застрочила сама, смеясь... Кинула блокнот на середину столика и схватила вилку. Ела свою котлетку и смеялась на уткнувшиеся в листок физиономии обоих. Лохматый все еще вис с поднятой котлетой на вилке, второй красавчик опять смотрел на нее...
   Она никогда не была с ним такой искрящейся, как сейчас - с этими двумя. Никогда так открыто не смеялась. Не была такой детски небрежной, озорной и легкой. Она как будто всегда боялась, замирая - но чего можно было бояться...

   Сказать лишнее. Сделать что-то не так. Открыться, удивить, закончить маскарад.

   Но холодком по шкуре металось другое. Он слишком хорошо понял - что именно они там рисуют с детским смехом. Игры кривыми, площадками стазиса и факторами - непредсказуемыми, чтоб их черти взяли, умников. Играются интеллектом и математикой, жестокие дети, которым ничерта не стоит устроить кому-то скачки и мутации, не свое же - чужое.

   Нет, это лишь игры - как бы она ни игралась, нет в ней подлости, нет. А вот контроль - у Ждановых на высоте.

   Тогда зачем показал Жданчику, трусливый скот? Да хотел услышать - эт ерунда, дружище, дети балуются. Это ты в неадеквате, влип ты, родной, влип. Да держи ее покрепче и все... Получил?

   Вот-вот он поймет что-то важное, главное, уже колет сознание мысль...
   О, подскочили как солдатики, рвут на выход.


   12.
   Ну что ж, последний вечер и ночь - последняя. Завтра приедут ее родители, и послушная дочка будет дома.
   Последний вечер, и она не знает, что ей приготовили на завтра.
   Но тем не менее, звонит своему дружку, и голосок встревоженный - она очень чувствительна.
   - Коль... привет. Нет, я не дома.
   - Нет, не буду.
   - Я уже сказала! Завтра, все равно мама с папой приедут. Вот завтра и возьмешь.

   У нее почти что слезы в голосе, и мобильник хотела отшвырнуть - бяка, плохая игрушка! Он не выдержал и подошел, и притянул ее ближе, обнял как маленькую, просто обнял чтоб согреть. Замерла, приникла, и волосы теплые над ушком - невозможно не трогать губами.
   Хватит быть тряпкой, она не виновата ни в чем. Просто нельзя ее оставлять возле финансов, с такими-то друзьями. А он - он бесился от ревности, и переживет.
   Все будет хорошо. Она будет с ним, она уже с ним.
   - Хорошая девочка должна быть дома?
   - Да, и все привыкли, что я сижу дома.

   Дома. Это серьезно. Она и должна быть дома - у него. То, что происходит сейчас - не просто так, и настало время для крайних мер. Да он уже давно понял, давно готов - на крайние.
   Действительно серьезно - он обнимает девушку у окна, одетую девушку, хотя в наличии все условия для других объятий. Такого еще не было. Обнимает для тепла, чтобы ей не было страшно, чтобы не заплакала.
   И она успокаивается в его руках, пружинка расслабляется - и благодарная улыбка. И вздох - огорчена... Перспективами? Угадал. Идем ужинать? Чай готов, твой - с бергамотом.

   - Все равно завтра мама с папой приедут. И будут мной руководить...
Он улыбнулся, беря у нее из рук чашку, - папа строгий? И руководство тоже?
   - Если бы ты только знал, как я привыкла к строгому руководству... уже так хочется устроить бунт. И поруководить самой! хоть кем-нибудь наконец!

Он не подавился. Улыбнулся и проглотил чай, не чувствуя вкуса.
Ну вот, теперь все сказано. Вот оно - получил?
Умойся.

   Сожрал горечь с донышка и мягко потянул ее за собой, - посуду потом.

   Хозяйственная и смешная, она возмутилась, - посуду нужно мыть сразу!

   - Мыть - еще чего, я ее выброшу и все. - Пара чашек и вазочка уже летели в угол.

   Она открыла рот в ужасе, глядя на звон и золотистые с белым осколки...

   - Что ты творишь! Такие красивые чашечки...

   - Идем, или всем чашкам в этой кухне конец, по твоей вине.

   Если б она не упиралась, смеясь, и не болтала ногами, выдираясь, когда он схватил ее на руки, он бы не вспомнил еще раз проклятущее - поруководить... и вишневый аромат, и горячие от чая губы, и непонятные мысли в голове, и дрожь - и гибкие руки, все еще не верящие - ему. Обнимала его крепко, только задыхаясь стоном, все остальное время - не верила. Боялась руку к нему протянуть. Играла, все-таки играла...
   Руководство в действии? Давай, старайся. Раз решила набираться опыта - потерпишь.
Он уже знал, что не простит себе. Никогда еще с ним не было такого, эта злость с бешенством нежности, веселье, скрипя зубами под улыбкой...  поруководить хочешь, значит...
   Ничего ей не дать, только взять, быстро, почти не сдерживаясь...
   Она молчала, ни стона, ни вздоха - удивленная... нежная и лживая. Цеплялась за его спину, растерянно стискивала пальцы в такт его рывкам, будто старалась не упасть, потом уронила руки... наслаждение в одиночку затопило лавой, непонятно горькой и острой, как спазмы удушья. Бешеные, невыносимые сладостью спазмы, пытка без боли. 
   - Больно? - он участливо осведомился с хрипом, отстраняясь, чтобы видеть ее всю - глаза, вишневый рот, влажную кожу, дыхание в бордовой нежной полутьме. И легкую гримаску, скорее не боли - легкого испуга.
   Чуть помедлила с ответом, чуть повернулась к нему, нерешительно сомкнула бедра -  уже можно? Он видел ее всю, стараясь не глядеть и не запоминать. Он не будет вспоминать.
   - Ннет... совсем капельку... - прошептала нерешительно, будто не понимая, что происходит. Да и не понимает она ничерта, это ж ясно. И не надо.
   Он клял себя, но не смотреть не мог - на нее, рядом, в последний раз. Смятая, как цветок, открытая, матово-нежная, теплая как ягода под солнцем. Слишком сладкая ягодка - отрава. И не испугалась даже, неужели нисколько? Нет. Удивлена, но не испугана, и не обижена, кажется... даже наоборот.
   Точно. Она смотрела еще восторженнее... обрыв сердца... смотрела на него, измятая и счастливая, с прямо-таки детским уважением. С обожанием. Он скрипнул зубами. Бешенство подступало снова...


   13.
   Она металась, не зная, что ей думать и делать - все было нереально искаженным. Как в кривом зеркале, где есть ровные участки - ее взгляд скользил, не ожидая ничего плохого, и вдруг все мутно менялось, и сказка радуги выворачивалась в готическую жуть. Она ничего, ничего не понимала - эта последняя ночь вдвоем, сумасшествие до самого утра...  Они сказали друг другу всего несколько слов этой ночью, а раньше, всю эту сумасшедшую неделю, говорили обо всем, любовь, смех и разговоры про все на свете, короткий сон и невозможное, звенящее счастье быть рядом, близко, вместе... она так и не смогла привыкнуть к мысли, что это происходит с ней, наяву, а не во сне. Раньше они успевали все, и поговорить тоже - но в последнюю ночь было только периодическое сумасшествие, незнакомое ей. С ума сходил не он, а она - без слов и без единой его улыбки, с отчаяньем невозврата, как будто утром наступит конец света...
   Для нее что-то подобное и случилось. Утром были легкие касания, прохладные улыбки и завтрак, немного необычный - не тронутый ими обоими. Потом - он привез ее на работу, тоже молча. Через полчаса ее уволили.

   Время обеденное...
   Пока все формальности и прощание, и непонимание с ужасом новых подруг, уже ставших настоящими подругами, собирание своих книг - натаскала на работу - в пакет под мягким контролем бывшего руководителя... Президент боится, что она сольет инфу конкурентам, если он отвернется? Даже компьютер унесли до ее прихода, подготовились. И слили-то как раз лохушку, то есть ее. Она воображала себя ценным сотрудником, раздуваясь от гордости, старалась изо всех сил - так ей и надо.
   - Денис, можешь заехать за мной? - она говорила и собственный голос казался совсем спокойным. Вокруг были люди, кто-то смотрел на нее и пакет, она чувствовала взгляд... в ее руках слишком большой пакет - книги, журналы. Вот-вот порвется. Пусть Старков отвезет ее домой, и ничего не спрашивает. Он старательно делает вид, что все забыл, и не будет издеваться над ней. Сейчас - не будет. Старков просто отвезет ее домой и донесет ее рваный пакет с книгами.
 
   В последний раз она увидела его у стойки ресепшн, пустой без хозяйки. Маши не было... но были двое - девушка была красива, как в сказке про тигров и лилии, блестящая гладкая грива темных волос металась по гибкой спине, стройные джинсовые бедра пританцовывали в такт тихому разговору, близкому, неспешному, двое договаривались...
   Она, стараясь не привлекать их внимания, нажала кнопку вызова - она уходит, исчезает, и лифт уже распахнул перед ней клетку без решеток. Она уже вдохнула последний раз, когда услышала голос - он обернулся к ней с обычной приветливой улыбкой, и попрощался:
   - Всего хорошего. Удачи, Екатерина, - и быстро повернулся к блестящей.
   Она не смогла ответить, но это было неважно. Ее больше не видели.
   В лифте у нее мягко задрожали ноги, и она начала съезжать вниз, опершись спиной о стеночку. Справилась, сцепив себя в кулачок - еще нужно выйти из здания, отойти за пределы видимости, к остановке маршрутки. Ноги были ватные в коленках, и ей казалось, что ее ступни в светлых туфельках находятся очень далеко - внизу. Она их видела сверху, но не понимала, как она может так размеренно их переставлять и идти, идти... Вперед...
   Ее уволили - какая мелочь. Просто обстоятельство, требующее ее реакции. Какая мелочь, глупое ничто по сравнению с одной прощальной улыбкой. 
   Как это было... Вспомнить еще раз, последний разговор. Твои родители возвращаются сегодня?
   Да, они уже приехали, утром, и папа звонил с вокзала, а потом из дома. Разминулись всего на двадцать минут - так подумал папа... повезло...
... Ну и отлично. Не расстраивайся, ты прекрасно устроишься. Все ведь было отлично, ты не разочарована? Если хочешь, идем ко мне, поговорим. Торопишься... Домой тебя отвезти? ...  И непонятно чего ждал от нее, не прикасаясь, застывшим взглядом, немым вопросом, пугая до дрожи... что она должна была сказать или сделать? Она застыла не понимая себя, ей страшно хотелось подойти ближе, но страшно было протянуть к нему руку, к задумчивой улыбке и блеску глаз. Он не стал ждать, когда ее растерянность закончится, и что она сделает, когда сможет вдохнуть наконец, - а, тебя уже ждут?  Тогда не задерживаю. Ну что ж, удачи тебе. Повезло - родители ничего не узнают? Пусть тебе и дальше везет, везение - отличнейшая вещь! ...
И с улыбкой чмокнул в нос - чао.

   Дальше...  что было до этого. Она не успела приступить к работе. Президент уже ждал ее, расхаживал по кабинету вежливый и ироничный, как обычно. Им нужна эта вакансия, поскольку они меняют все руководство и стратегию, но ее это уже не касается. Собственно, и рассчитывали-то они на нее как на временную замену, для подбора нужного им специалиста. А ей - самые лучшие рекомендации, если потребуются. В контракте есть пункт о конфиденциальности, но он упоминает об этом не для того, чтобы ее пугать - улыбка ... он уверен в ее порядочности. И спасибо за хорошую работу, если все же возникнут вопросы по передаче дел, ей позвонят. Да он уверен, ее отчетность прозрачна, все в высшей степени грамотно и новый специалист разберется без проблем. Она ведь не собирается выезжать из Москвы в ближайшее время?
   И еще одна вежливая улыбка - теперь уже прощальная, с пожеланием удачи. Все так просто...

0

3

14.
   Никто не поймет. Никому нельзя рассказывать... Но дома она, вяло удивляясь своему бурному некрасивому срыву, разрыдалась в тарелку с маминым гречневым супом и, бросив на стол ложку, умчалась к себе. Бросилась на постель с одной мыслью - еще и маму напугала, идиотка, только этого не хватает... Ведь мама не поймет, ни за что. Мама всплеснет руками - как ты могла, Катя... мама осудит, заплачет...
   Она опять ошиблась. Мама бросила стирку, привезенные вещи и свой кухонный порядок, что наводила соскучившись, ее, только ее любимый душевный порядок, отшвырнула все - и кинулась за дочкой. Мамочка все поняла раньше, чем было сказано первое слово, глупо было воображать, что мама не заметит обиженной одиночеством квартиры, пылинок в дочкиной комнате и залитых с поддона маленьких лиловых фиалок у себя в спальне - политых на неделю... и кухни в пленочке удивления, где руки, где мыло и огонь? Только папа ничего не заметил.

   Да, мама одним взглядом поняла, что дочь не жила дома неделю.

   Повела глазами, прикоснулась к газовой плите и чайнику... и успокоила папу - все ж до поры до времени, Валера, даже бронетанковый телефонный аппарат когда-нибудь да сломается... вот и почини, раз можешь. Ах, как не вовремя сломался, да, Катенька? Целое состояние небось на мобильные звонки извела, умница, спасибо тебе, дочка, каждый день звонила - уж так было хорошо нам и спокойно отдыхать с папой...

   Первый откровенный разговор стал жутким стыдом и счастьем. Мама испугалась до бледности, поняла - воспитывать глупо и поздно. Оно уже здесь, в дочкиной жизни, первое настоящее женское горе. Она мечтала никогда этого не увидеть, да видно не живут без горького, ни одна.
И первая рассказала кое-что о себе, о том, что было с ней, молодой и глупой, после чего и Кате было уже не так стыдно рассказывать кое-о-чем самой. Не все конечно, а только скромно по-будничному, но поняли они друг дружку легко. Они бы, наверное, поняли и вообще без слов, и не было б несчастья - не было б и счастья этого - с мамой поплакать...  Катя до этого разговора с мамой в обнимку в своей постели - была абсолютно уверена, что подобные откровенности просто невозможны у нее с ее мамой. С девчонками еще куда ни шло, девчонки смело и между делом говорили такие вещи, что Катя, когда слышала -  краснела и удирала подальше. А чтоб обсуждать с мамой.... Мама охала и ахала, жалела и удивлялась, и нисколько не осуждала. Папа - да убил бы... Запер в кухне до замужества - посмеялись они. Они любили его и за это тоже, любили еще сильнее.
   - Катенька, ничего не поделаешь, смирись, - слушала правильное и горькое Катя.
   И дальше - про муку, которая мелется и про жизнь, что не останавливается, и про ошибки, без которых нету жизни женской, и про радость, что будет обязательно, только потерпи...

Старые слова были банальны как боль, как горечь осознания невозврата, как воздух в легких. И так же необходимы.
Когда пришел папа с новостями - едет старый друг повидаться и погостить, они уже были спокойны и встретили новость положительно.

   И у нее целая ночь, чтобы думать и пытаться понять. Ночь в одиночестве, сегодня и всегда.

   Целый мир, о котором она не имела понятия. Не предполагала, что такое возможно, не верила написанному в книжках. Невозможный мир жажды и наслаждения вне времени, сознания и даже чувств, в который он бросил ее ласково, безжалостно и не спрашивая. Взял ее всю, до последней мысли и клеточки, схватил, смеясь и - швырнул, играя...
   А потом поиграл еще немного. Можно убить, совершенно не желая зла, оказывается... нет, об этом она догадалась давно.

   В детстве папа возил ее к морю. Ей было одиннадцать, и мамочка купила очень закрытый купальник. Катя была еще маленькой, но мамочка знала лучше. И море было рядом с домиком, который они снимали у хозяев, живших неподалеку. Была спокойная сине-зеленая бухточка с пологими волнами и красивая скала - в нее Катя влюбилась, как только увидела, и утром, едва проснувшись, бежала туда одна. Купаться одной ей папа не разрешил, он сам учил ее плавать, хотя у нее ничегошеньки не получалось. Она боялась воды. Она слушалась папу и по утрам не лезла в воду одна, только прыгала по камням и залазила на свою любимую скалу.
   И сидела на самом на краешке, хотя если честно - вовсе не скала это была, это был просто высокий круглый камень над водой. А внизу было глубоко, прозрачно, пугающе сказочно и пела по русалочьи зеленая вода, просвеченная золотым солнцем насквозь, до донышка из желтого песка. Вода звала, манила в глубину, тянула сильно до сладкой жути, и Катя поддалась бы зову, если бы не помнила - она не умеет плавать. Она бежала туда, садилась на самый краешек и смотрела вниз, в плеск и солнечный зов моря... Дно было видно, как будто оно совсем рядом, но Катя и это уже знала - там страшная глубина. Там много метров - три или пять, или еще больше...
   Через три дня после приезда ее сбросили, толкнув в спину. Она летела в зеленую гибель, вслед летел беззаботный смех, а потом она ударилась о воду животом и стало очень больно, горько и солоно. И странно - плотно, далеко и невесомо, и мысль была одна, что можно бы на этом и закончить... что закончить? А потом она забыла, что нужно дышать, и не понимала кто она и где находится, но смотрела вверх в зеркало и солнце. И сама не понимая зачем забила ногами изо всех сил, глядя вверх, вверх... И вынырнула. 
   Она выплыла сама, и не захлебнулась, и это было чудом. Плавать научилась, самым лучшим древним стилем - по собачьи - смеялись соседские мальчишки. Они сбросили ее не со зла, вернее, подбежал и толкнул в нагретую спинку один из них. Они просто не знали, эти пацанята, просоленные морем и обожженные солнцем, вообразить такого не могли - что можно не уметь плавать да еще бояться глубины. Дышать-то она может? Значит, может и плавать. Потом они даже немного дружили, и Катю никто не обижал. Не потому, что боялись ее папу, а просто зачем было ее обижать. Невредная городская девчонка, и уедет скоро - они учили ее нырять с открытыми глазами и доставали ей ракушки, а огромную рапану, вытащенную десятилетним соседом с хорошей глубины - у него даже кровь из носа пошла - Катя взяла домой. В ней пело море и шумела кровь русалки, и неправда, что у русалок она холодная - она горячая, как любовь.
   Любовь соленая как море, и горькая и сладкая до жути, а она - не русалка в этом море. Она просто оказалась рядом, ее бросили туда из шутки, или потому, что не вовремя заметили, или поиграть. Бросили, не думая, что потом она умрет. 

   Поиграл и выбросил - все то же самое, уже надоевшее и раздражающее, звучало в общих утешениях, завистливо ныло, непроизнесенное. Такое простое и житейское - бывает, с каждой случиться может, не горюй, Катюшка, смотри веселей, всем бедам назло! Все проходит!
   Они ничего, ничего не понимали, никто. Как могла она жить до него - нет, она не жила. Ее просто не было! Как глупо было думать, что живешь, и не знать насколько ярким может быть свет и яростным тело, и как близок обрыв. И не знать самого главного...  радуга - есть. Пусть и не для нее. Главное, что она есть в этом мире - есть радуга, и теперь она это знает.
   Она ведь и не мечтала, что это счастье ей надолго. Что нужна ему хотя бы вполовинку, частичкой так же сильно, как он нужен ей. Он улыбался всем, всем... Видеть, быть рядом... Когда все случилось - неожиданно, в один день, вечер - она испугалась. Сбылось мучительное желание, солнечная мечта, мучившая тоской - сбылась незаслуженно, а значит - ненадолго... она не имела права на это счастье, и его отняли.

   А к ней вернулось прежнее - то, что чувствовала, что думала о себе тоскливо, не признаваясь - не такая, ненужная. Не отсюда, лишняя. Он? Он не виноват. Он ничего ей не обещал, и не говорил, что будет с ней по-другому, не так как с остальными. Нет, ей и правда не на что обижаться - ведь ни единого слова не было между ними - о будущем - такого понятия не было. Мало? А что такое время... Жизнь ведь тоже не навсегда. Просто получается, что любовь короче жизни, намного короче - что ж.... знание может показаться горьким, но ведь это лишь эмоции.


    15.
   Кати уже не было, но забыть ее было невозможно - с этим согласились все. Было все как обычно, но что-то было не так, как будто солнце светило теперь не просто, а через что-то серенькое. И странный дефицит солнца ощущался везде, и как ни странно, в курилке тоже. Кто из них сказал это, они тут же забыли - мысль была общая, и повторялись все по кругу:
   - Я не понимаю. Все было так по-настоящему. Он светился, наш Ромео, всех позабыл, на Катюшку надышаться не мог. Так смотрел, что завидно становилось.
   - А черного кобеля не отмоешь добела. - Из Светланиных уст банальное прозвучало безразличным, ржавым и надтреснутым. Упало под ноги, брошенное нежно и негромко.
   Никто не спорил. Молча курили, смотрели, было обычно. Как всегда в будний рабочий день, когда усталость уже поднакопилась, а до выходных - начать и кончить.

Жить... равнодушно.
Ждать... особо нечего.
Любовь... не сочиняйте нам про любовь, не надо.

   - Обедать идем, девочки? Есть хочется, - вспомнила Шурка, - уже можно, семь минут осталось, и из начальства никого.
   - Кира Юрьевна здесь. Вернулась раньше, - напомнила Амура.
Кира Юрьевна - это серьезно. Сидим до упора. А раз сидим...  И Амура продолжила недосказанное, хотя и так понятное. Можно было и не говорить.
   - Так Катюшка - она ж не отсюда, сами знаете. Было ли у ней что, а скорее всего и нет, у такой скрытной разве узнаешь. И как она с ума сошла от Ромочки, с первого дня, помните... а ему и забавно.
   - Нам и то забавно было, - согласилась Ольга Вячеславна, вздохнув с раскаяньем, -  Смотрела, бедненькая, на него как на чудо, не скрываясь. Да опять же - свежатинка, необычно для него, наверно. А наигрался, да и потянуло налево - как обычно.
   - Мой бывший, девочки, пылинку с меня сдуть боялся, трясся как над фарфором - всю беременность яблочки мне чистил сам, - проронила Света, и никто не подумал - при чем тут... все понимали, что все при том, все про одно. - Сам, собственноручно чистил, и кормил из рук. Первую беременность, вторую уже не так.
    - А я нисколько не сомневалась, что все так и будет. Он просто такой, и все - что тут рассуждать, - Машка тоже была спокойна, давно. И даже рассудительна, -  тоже слова говорил разные. Знаете... 
   Необычно немного для Марии. Она впервые была собой эти последние дни, и не выставлялась. Не хвалилась - нечем. - Я сама, конечно все это... ну бегала за ним полгода почти. Если б знала.

Они говорили медленно, и даже сигаретный дым был равнодушен - втягивался в потолочный кружочек с решеткой, вяло и брезгливо. Улетал. Забывал.


   16.
   Папа ничего не понимал, кроме того, что дочка занята карьерой и вообще молодец. Первое трудоустройство неудачное - так он же сразу сказал, несерьезная работа, игрушки. Молодец, Катюшка! Кате не понадобилось врать и скрывать от папы главное - она действительно не видела перспектив в стратегии компании, вернее видела, соглашаясь со своими ржущими консультантами по кризисному менеджменту - перспективы настораживают, и нужны меры. Перемены нужны, перемены изнутри, поскольку альтернатива искусственному равновесию - коллапс. Руководство ее не поддержало - и это был вопрос принципиальный.
   Она действительно не врала, и возможно поэтому папа и не обеспокоился сильно, тем более, что у Кати сразу определился выбор вакансий. Ничего очень уж интересного, стандарт, но выбирать она могла. Внутри ей было спокойно, жгуче-холодно, и раздвоенная как бабочка на булавке, она мыслила на редкость холодно и линейно.

   Денис и Колька пытались смешить, предлагали развлекуху - какую захочет, хоть в симфонический, но она ничего не хотела. Хотя и была благодарна, впервые в жизни увидев своих обормотов взрослее себя. Не лезли, не спрашивали - им все ясно было и без вопросов, опыту у оболтусов хватило, а ситуация - проще не бывает. Старков был с ней корректный как дирижер с первой скрипкой, а его новая девушка была потрясающа. Все равно Катя была потеряна для него, потеряна навсегда, и странным образом им обоим стало проще - этап закончен, живем дальше. Мама предлагала отдохнуть, переключиться, пожить на даче и поесть малинки вволю, но Катя отказалась.
   Она окончательно пришла в себя и успокоилась, особенно после того, как устроилась на новую работу - в небольшой коммерческий банк, где ее приняли прекрасно. Всего лишь кредитным менеджером, но с перспективой, озвученной сразу на собеседовании - уже через месяц получить должность помощницы руководителя отдела. Она наберется опыта, а потом, возможно, опять попробует себя в производственной сфере. Главное - она любит свою работу, а новые обязанности к тому же несложны, и есть время для себя. И сегодня ее пригласили на очень интересную презентацию - кухня народов мира, эклектика и мир вкуса! Позвонила Виноградова, знакомая с прежней работы, и это было очень кстати.


   17.
   Она же их и познакомила, эта вездесущая и всезнающая Виноградова, на вкусной презентации с едой, винами и озорной эклектикой - лови момент! Катины горести она походя проткнула зонтиком и поднесла ей к носу - смотри, что надо делать с несчастной любовью! Мир вокруг живет, и ты будешь жить, потому что другого тебе не дано. А горечь уйдет - в соль. Соль морскую - дрогнула Катя от догадки. Она не хотела... Не хотела, чтобы было так. Но мир ее не спрашивал, а кружил и нес, на волне лета, новых знакомств, новой ее шальной красоты, скрытой от всех тряски отчаянья и ночных слез.  Юлиану обманывать смысла не было, а ее философия грустного цинизма - ушел поезд, садись в электричку! - была ужасна, но практична. Что нас не убивает, то делает сильнее - а дальше Катя смеялась: а то, что убивает, Юль, то делает трупами? Логично же?
   Забудь о логике и трупах, лучше примерь вот это - и Кате под нос совали нечто изумительное, а лето пылало в июльской городской пыли и ярких звездах, и смог был бессилен перед ветром и московскими грозами середины лета. Днем - работа в спокойном и в общем приятном коллективе, вечерами - грусть была под запретом. Были вечеринки и презентации, легкие светские мероприятия, куда ее таскали эскортом-переводчицей, но обращались как с принцессой. Блеск и контрасты, бокал белого вина, заинтересованные и завистливые взгляды, ненужные, но странно интригующие люди вокруг, изумительно вкусные фуршетные лакомства, цветы, музыка и интеллектуальное гурманство слегка пресыщенных эстетов - она была принцессой на чужом балу. Она и чувствовала себя принцессой - столько внимания она еще не видела... Чтобы быть красивой, надо страдать? Можно я лучше буду обыкновенной... но пути назад не было, она действительно изменилась. Ушло ее детство, но зрелость где-то заблудилась. Взгляд русалки, грусть улыбки, надменность и робость принцессы без наследства - она притягивала взгляды и не замечала их. К ней не решались подойти, ее отстраненность окружала ее стеклянной стеной. Только Виноградова посматривала на нее с особым ожиданием и усмешкой - обычная история, обычным будет и финал... Отличным финал будет, вот увидишь, Катрин...

   В один из вечеров Юлиана, пряча ехидную улыбочку, и познакомила ее с одним из своих клиентов - что, как тебе кадр?
   Кадр был что надо. Среднего роста, без лишних движений. Весь какой-то средний, средне-статический, но при этом настоящий - как тишина в зимней тайге, скрытая сила и внутренняя жизнь. Если вам так удобнее, думайте что хотите - простак, симпатяга из провинции, здоровяк сибиряк. А Катя уважала простых мужчин, папин пример был впечатан на всю жизнь - настоящая сила и защита в рекламе не нуждаются.
   Но не это притянуло Катин взгляд и заставило радостно посмотреть кадру в глаза, а встречный взгляд. Теплый и удивленный, совсем чуточку насмешливый, и прямой - на нее. Долгий и честный взгляд - получается, это тебя я ждал столько времени? Да, подождать стоило...
   Она бросилась к нему с отчаяньем утопающей, никогда не была такой смелой. Знакомилась, глядя в глаза, улыбаясь уголками губ, и руку он ей поцеловал - не смутилась. Раньше бы заикаться начала от такого, прямо при всех. А сейчас - улыбнулась гордо.

   И с достоинством согласилась на встречу - театр или кино? Можно и в кино, и в ресторан она совсем не против.


   18.
   Его рассказы о рецептах и обычаях были ей интересны, хотя рассказывать этот Мишка практически не умел. Но и не переживал за то, что язык не подвешен, что есть, то есть - таланты другие. Ловкие руки, точный глаз и внутренние концепции, что не всякому выдавал. А Кате сразу сказал - в мире много такого, о чем он не хочет, чтобы она знала.
   - Даже в кулинарии? - спрашивала она со смехом. - А в кулинарии уж точно. Есть у некоторых народов обычаи и блюда, которых в моем ресторане не будет точно, - спокойно соглашался Мишка.
   Сошлись они на удивление легко, и ей было с ним спокойно и тепло. Почему? Она не сразу догадалась, но когда поняла - не расстроилась, а опять смеялась над собой. Она и раньше подозревала со смехом, что корень Эдипова комплекса отчасти в этом - очень уж хорошо дочери под папиной защитой. Единственный мужчина в мире, что даже ревнует тебя не для себя, а для твоей же пользы. Чтобы не обидели.
   Мишка простой с виду и скрытный, и никому не даст ее обидеть. А себе скорее руку отрежет - она поняла и ей стало тепло, впервые за последний месяц горько и тепло. Горечь еще была, но холод уходил.

   Мишка был сам собой и не видел себя ни крутым, ни бизнесменом, и так по-детски терялся от финансовых проблем и неудачного пиара - чесал репу, как он о себе выражался, и регулярно задумывался о заимке в сибирской тайге. Поедешь со мной, я тебе рыбу буду ловить. Огромных тайменей. И картошку выращивать. Дом могу построить, деревянный - сейчас актуально экологическое направление. А к бизнесу я по жизни неспособный - умею только готовить!
   Катя смотрела с уважением. Честно, и ничего из себя не строил, и с такой мальчишечьей улыбкой сказал - вот, реклама валенков сплошной убыток! Юлиана была с ними, и не выдержала первой - бросилась Мишку обнимать. Катя заревновала и посмотрела на подругу, а потом повисла сама.
   - Я помогу! - сказала она. - У меня идея!

   Известный столичный критик был атакован Катей уже на следующее утро, причем на его территории - при раздаче автографов. Правда, атака тут же и захлебнулась: критик легко отбился от фальшивой фанатки, опытно просчитав мотивы красотки. Манипуляций своим временем и авторитетом он не любил.

Катя ушла расстроенная и думала дальше.

   - Что я сделала не так?

   - Ты была слишком настойчива. Назойлива, прозрачна, Катрин. Ноль интриги, один голый расчет - а мужчины не любят, когда женщина сильнее в мужской роли. Даже если она только играет в мужика.

   - Юля!!

   - Если, конечно, это не случай, когда мужчина перед тобой - просто вторая женщина... Посмотришь, так две девицы...

   - Юля!!!

   - Я пошутила. Нас ведь не интересуют девиации, даже для пошутить?

Катя обиженно сосредоточилась на вазочке с десертом и решила не открывать больше рот, только для мусса с черешней.

   - Нет, наш критик - весьма стандарт, тем и ценен. Ты была слишком прямолинейна, вот и все. Если бы ты уронила стеллаж с его книжками, растерялась и заплакала, он мог бы его и проявить - его величество Мужское Поведение... Но мужчина реагирует так только на женщину, а ты, красавица моя - была второй мужик.

   - Я просто...

   - Я понимаю, что ты просто стеснялась. Взяла себя в кулачок и поперла. Но если бы ты этого не сделала, он был бы уже твой! То есть наш, у нас - на этом обеде. Миша, спасибо! Ты ужасен. Ты убийца моей диеты.

   Катя попыталась еще, но первое впечатление было убито, и критик вежливо бортанул ее со входа. Он презентовал публике и фанатам свою книгу, а Катю записал в блокнот - для виду. Он, казалось, был разочарован ее неуверенностью, смотрел с ожиданием и ожидал еще одного напора и даже, похоже - желал его, чтобы эффектно отразить. И абсолютно постановил себе - никаких рецензий, но пусть надеется. Да она уже сдалась, чудная детская обида и растерянность на личике... 
   - Звоните... ваше имя? Пушкарева Катя... знавал я одного Пушкарева, в молодости, вот у кого поучиться стойкости в достижении цели...

И хитро глянул на нее. Катя обомлела и подобралась - мой папа такой!

   Чудеса случаются, и даже в столице. Лучший ресторанный критик, гроза и кумир кулинарного высшего света, этим же вечером пил с ее папой водочку под селедку с луком и горячую картошку.
   И отличную рецензию опубликовал не по причине страха и уважения к бывшему ротному командиру, а исключительно от высокого профессионализма и честнейшей увлеченности делом.


   19.
   Сценарий их знакомства и отношений был шаблонным и прекрасным - кино, поездки и прогулки, собственный ресторан с простыми блюдами из картошки и мяса и экзотическими деликатесами, если вдруг найдет такая блажь - есть улиток. Но вот морепродукты Кате очень понравились, дома у них такое не готовили.
   Сценарий был прост, но не совсем обычен - забавлял несовременностью. Курьез столично-сибирский, а не роман. Юлиана, издеваясь, называла Мишку - твой поклонник, Катрин. Очень верное было определение, Миша действительно восторженно ей поклонялся. Но это ему не помешало хитро влезть в доверие к ее родителям, понравится и получить карт-бланш возить ее домой с работы, а заодно ухаживать и водить по мероприятиям, как говорил папа.
    И домой к нему она тоже пришла в рамках мероприятия. Они поговорили за чашкой кофе по-варшавски, Катя посмотрела квартиру - небольшую, уютную и с неожиданно просторной кухней. Была, как частенько, отстраненной и задумчивой, но заметила, что дома у него пусто - не обставлено почти, только самое необходимое.

    Так пусто... Необычно. Михаил объяснил - просто ненужно, не для кого.
    Жил в ресторане практически, выезжал только по поставщикам, монтажу оборудования да отделке. Ну и на пиар, чтоб его. Как на каторгу. Вот хуже нету - этот костюм с бабочкой и слоняться по залам - когда эта вечеринка закончится. Но Юлечка дело знает, позиционировала его в столице - он столько хорошего о себе никогда не думал, ни сразу ни по очереди.

   Тонкие шрамы на левой кисти - всего лишь пар. Технику безопасности не соблюдал, давно причем. Намного опасней кипятка - пар, энергии больше. А это - да, от ножа. Никакой романтики, получил по глупости, в Сиене. Наблюдал в крошечном ресторанчике, смотрел как моллюсков готовят и записывал ингредиенты и наблюдения в тетрадь, а хозяин выпрыгнул из-за стойки с ножом - гнусный иностранец в его заведении что-то пишет - опять гадости в свои газетенки. Маханул, да и промахнулся мимо тетради. Обидели его сильно, написали про блюдо на гриле, что несовременно, а это был старинный семейный рецепт. Задел чуть-чуть кисть. Извинялся долго и пытались общаться на английском, про кухню - он про северную рыбу рассказывал, и сибирские пироги с черемухой. Порез неглубокий был на самом деле, просто такие шрамики долго рассасываются.
О себе и своих родителях рассказал сразу и быстро, а ее расспрашивал бесконечно - обо всем. Восхищался ее талантами и готовил редчайшие деликатесы - только для нее.
   И в один из вечеров ненавязчиво и незаметно - она не заметила, как это началось, целовал потихоньку, обнимал полегоньку, расстегнул пару пуговок, а потом она сама взяла да и разделась. И ничего она не пыталась забыть, и никого не видела, а была сама по себе - с ним. Не зная, что делать с собой дальше, бросилась к нему, в тепло и силу рук, закрыв глаза, сжав зубами соль с отчаяньем и припала к нему, сама брошенная и ненужная - и не лгала себе. А только удивила, кинувшись очертя голову в ритм вечера, вся в завтрашнем горьком похмелье и сожалениях...

   И все еще был вечер... Летний вечер, в который она ушла, попросив не провожать ее - вечер опускался на ее город и был осуждающий и чужой. И она была вечеру и улице чужая. Зато отстраненная и успокоенная, и странно равнодушная к улице и людям, когда вдруг замерла в легком шаге...  и застыла, ошеломленно осознав, что за волнение в ней, радостное и сладкое, дрожь с оттеночком тоски, шумящей раковиной - ой, подарок ведь получила...
   Она замедлила шаг, потом встала помехой вечерним прохожим. Было смешливо, немножко стыдно и немножко горько... подарок от русалки...  ее толкнули и извинились - она мешала. Толкнули еще раз и опять кто-то вежливо и быстро сказал, обходя ее - простите... Она опомнилась. И дальше медленно шла или плыла, слившись со светлым летним вечером, распахнутым из шатра высоток в пылающее небо. Шла, чувствуя каблучками асфальт, пряча стыд кожи под платьем, а взгляд в вечерних слабых сумерках. Воздух был тревожный, пахнущий пылью и близким дождем, она была улыбкой и смятеньем слез, но слезы сдержала - зачем плакать... не заплакала. Лучше поднять глаза, и посмотреть на хмурящиеся облака, осуждающие, забавные и серьезные - улыбаясь сама себе, раз больше никому не нужна ее улыбка... и в летящем шаге поймала взгляд прохожего, уличный случайный взгляд. Мужчина взглянул и сбился с шага, провожая ее глазами.
Она не видела, но чувствовала этот неподвижный, прицельный взгляд ей вслед, уже признавая, - да, подарок, пасмурный, хмельной, незаслуженный ею подарок.
   Она ведь не знала, что будет, бросаясь к другому... она запретила себе думать о вчера и завтра, пока будет с ним, не думать, не верить... Но тоскующее тело откликнулось чутко, как хорошо настроенный инструмент, а музыкант, как оказалось - лишь играет. Поют струны...

Соль непролитых слез, сладкая боль и горечь, и непонятная злая радость - ей было так хорошо с ним, спокойно, сильно и радостно...  им было чудесно вместе.
   Ничего не закончилось... ничего...
   Закончилось - да с чего она взяла такое, глупая русалка, вытащенная из воды...

   Море - оно для всех, горечь и соль горячей крови в жилах, и не надо ей больше говорить про любовь, не надо, она уже все знает. Радуга эфемерна и далека, зато море, которое для всех - навсегда шумит в ее крови. Шумит, как в ракушке из детства, что протянул ей на ладони соседский мальчишка, шмыгая носом и утирая кровь.

Море рядом - и всегда будет!
Она была оживлена и счастлива целую неделю.
И Мишка был счастлив ее и своей радостью.



   20.
   Четыре года назад он считал ее простенькой веселой девчонкой, одной из многих. Она такой и была, и легко позволила себя уговорить. Они все позволяли, они только и ждали, когда кто-нибудь уговорит, наперегонки летели. Она светилась интересом и ужасом, пошла с ним и была... обычной девчонкой. Вот только не простила ему розыгрыш и спор, и зря потом он бегал за ней как дурак, злясь и удивляясь, и восхищаясь тургеневской барышней в джинсах. Возможно, его и заело именно то, как она отреагировала, когда узнала обо всем - другая бы дала в морду, истерила, плакала, заставила себя уговаривать, а потом подулась и простила. Но только не она. Она просто разочаровалась в нем, сразу и навсегда. И он остался соображать - протупил. С ней бы он забыл все и всех.
   Он не предлагал стать ей другом - он просто стал им, и еще помощником и жилеткой, и она знала - он станет тем, кого хочет она. Знала и не захотела ничего.
Но это было давно... а теперь все изменилось. Нет, вот это Катькино жестокое увлечение красавчиком из зоны лакшери он перенес, удивляясь сам себе - да наплевать. Живой же она человечек, ну поддалась, поймалась на блестящее. Выскочила пружинка, зажатая почти четыре года, с ума сойти - нет, это нормально и даже хорошо, для нее. Он перетерпел бы, он даже смог бы заставить себя забыть, постарался бы - сам далеко не ангел и перед ней виноват. А эти деятели - ничто. Блеск и суета, хотя и без нищеты, но нищету они себе сами и устроят, если будут продолжать тупить. Гламур вместо мозгов - вот и весь их блеск и мишура, и ей много времени не надо, чтоб разобраться.
   Но вот этого - тихого и молчаливого, глядящего на нее как на главную ценность, на свою собственность, за которую не изменясь в морде удушит поварскими тренированными пальцами, этого - простить невозможно. Потому что все это она захотела сама, соображает она это или еще нет... 

   Да еще сыдиотничали с Коляном, с этой программой лакшери-бизнес. Как будто ей мало было своих проблем. Тем более, что овчинка выделки не стоила - стандартная бизнес-модель. Развлеклись, придурки, вот делать нечего было, можно ж было просто поспорить, обсудить, без свинства. Да и обсуждали десять раз, интересно же - первая Катькина работа. Нет, ему надо было весь этот псевдоэкономический бред документировать, да еще и с гнилыми подковырками. Вот что за пацанство, зачем он это сделал - писал все это Катьке, выпендривался? На что надеялся, что она почитает, да и бросит своего лакшери-мена и прибежит к нему? Она за три года ни разу надежды ему не подала, ничего из себя не строила и запасным его не держала. Она чудо, таких девчонок больше нету.
   Она всегда была лучшей из них троих, и самой сообразительной и старательной. Интегральными бизнес-моделями они увлекались еще с третьего курса, все трое. И она частенько ставила их с Коляном в тупик в спорах.

   Он сильно пожалел о паре ненужных фраз и плебейском юморочке, пожалел уже на следующий день, и сообразил - это вылезла последняя ревность и дурь. Дошло, да поздно. Когда ржали с Колькой, сочиняя ей руководство, он еще не соображал. А Колян внимания на базар не обращает, он теоретик.
   Откуда ему было знать, как все серьезно... Да нет, он знал. Не надо себя оправдывать, он свински поступил - у нее все всегда серьезно.
   У него нет на нее прав, он сам все испортил, сам испоганил. Слишком давно, чтобы вспоминать и жалеть - поезд ушел. 
Он не должен был позволять себе лишнего.

   Ну что ж, последняя ревность и дурь, и все. Проехали. Будь счастлива, Катрин.
   Он приглашен на свадьбу, он притащит ей здоровенный букет и подарок, поздравит ее, поцелует в щечку. Она выходит замуж. И по ее виду - довольна и счастлива. Цветет. Вот и отлично, и хватит вспоминать.

Все в прошлом - а она достойна всего самого лучшего.



   21.
   Месяц промчался незаметно. Лето все еще грело, смущало дневным зноем и вечерним запахом травы и земли, редким, резким и тревожным в суете мегаполиса.
Запах травы в мире асфальта - раньше она его не чувствовала.

   Она заметно повеселела, опять напевала по утрам и жадно изучала витрины, когда попадались взгляду. И не только изучала. Кокетка стала... - ругался папа и радовалась мама.
   Папа ругался бы не так, но очень уж ему по душе пришелся Катин жених. Они поняли друг друга с полуслова и были странно похожи - повадками и мировоззрением. Даже внешнее сходство имелось! Катя поддразнивала маму - не известны ли ей семейные тайны какие-нибудь? Мама шлепала ее как маленькую и радовалась, что дочка веселится, хотя бы днем на солнышке. На солнышке - да ...
   Но вечерами все еще плакала. Слишком часто, и мама знала почему. Ты не можешь его забыть... Но ведь у него все хорошо? Вот этому и радуйся, раз больше нечему. И прости.
    - Нету выхода другого, ни для кого его нету - только смиряться и прощать, и себя прощать тоже, - гладила и успокаивала мама, - пусть даже он этого и не стоит - все равно прости его, постарайся. Чтоб не жгло внутри. Не виновата ты, просто так случилось - мы выбираем одних, а нас другие, и не всегда совпадает. Но знаешь, доченька... все-таки выбирает первой женщина. И жизнь остановиться не сможет, и это счастье, и если не убежала ты от Мишеньки сразу, значит - он возможен для тебя. - Мам, не надо, - вздрогнула она мучительно, впервые в маминой ласке и утешении, - не говори...

   Но уже понимала в тоске - да, или она сойдет с ума. Нету ей исхода, как русалке, выброшенной на берег, а Мишка, он и вправду хороший, и ей радостно от прикосновения его рук и от восхищенного взгляда - только на нее. Мама не спорила и не учила уму-разуму, просто говорила обыденное: не убежала, значит твой выбор был - да, возможно. Можно было и не слушать дальше, ощущать мамин голос как музыку без смысла... Возможен, как твой мужчина, возможен, и хоть и не будет сумасшествий и страстей у вас, но будет тихое счастье, тепло и понимание. Медленный огонь греет, не сжигая. Может все и к лучшему. Знаешь, все всегда к лучшему. Пройдут годы и ты поймешь... И не думай, что кто-то знает больше, чем ты сама. Просто живем и радуемся тому, что у нас есть, да?  Пирожкам с вишней. Печеных или жареных, каких ты хочешь больше?
    Катя засмеялась, слезы высыхали. Пирожок после маминых слов сразу захотела -  из духовки. Горячий, чтобы пальцы обжигал, и с вишней конечно. Сладкой алой вишенкой...


   22.
   Если бы не этот разговор. Жданов начал с маху, видать думал долго.

   - Я много думал, и кое-что надо добавить. О модернизации технической решение уже есть. Это вопрос выживания, понятно. И план мой есть, спецы изучают, я им верю. Но знаешь, эта ерунда не идет у меня из головы - хочу выбросить и плюнуть, а гложет. Сомненье у меня есть.

Он сразу понял, о чем речь. Не хотел об этом думать, забивал в подсознание, отвлекался. Не помогало.

   - Лишил, Палыч, эволюцию мутаций...? Ну и что теперь, соглашаться на революцию, что ли?

   - Хорошая шутка про революцию. Она же спросит - надо меня, мужики, или я так, мимо пошла?

Еще подумал и добавил:

    - А может зря сдрейфили. Она тогда, за пару дней до того, как я ее уволил, как раз... Короче, подходила ко мне с расчетами. Финансовый анализ по новой методике провела, сказала, и предложения у нее есть. Мотивировала - уходить рыночными методами от кризиса - провальная затея, потому-что именно рынок и рождает кризис. Ну это понятно, я сразу согласился, это азы. А дальше - надо, сказала, на новый уровень переходить, активы по новому алгоритму нормировать. Нет, она даже не так сказала...  - Палыч вдруг возбудился и заторопился: - Сказала, надо бюджет алгоритмизировать, так и в рынке жить можно будет, и кризис будет подспорьем. Много интересного, я не все понял... думал еще...  и забыл про все, как почитал твое это... про лухарей.

Зубами не скрипим, вискарь благородно посасываем. Ну лухарь же он не один, их двое, это легче. А второй, то есть ноль-первый, все ноет и ноет, как зуб больной:

   - Ну это ж не она писала? Умная ж головка была, свеженькая, не то что мы замшелые. Сейчас на пятки наступают, Ром, знаешь же. И долго так балансировать будем на авторитете?

   - Зато ситуация в руках.

   - Да, в каких?

Он пожал плечами. Крутил стакан на полировке... да что думать. Сделано - и поздно нюнить, смотрим в будущее. Сказал вяло, лишь бы ответить:

    - В лояльных руках, надежных, Андрей.

Но Андрей не успокаивался. Все мыслил, мыслил... После пожара все насосы хороши. Когда графики с чертями и смехуечками рассматривал, так небось другая физиономия была. Зверская до синевы - вспомнить смешно. Нет, лояльность служащих высшего звена - не предмет для шуток.

   - А лояльность - тут есть инструменты, - все тянул свои мысли нудный Жданов, - да самое простое - деньги. Должность, уважение, карьера, в конце-то концов. Зря так рубанул - сплеча. Надо было расспросить ее по-доброму, пусть бы объяснила, как видит себе перспективы. С папиными спецами ее свести. Короче, я ступил. Доказать нечем - так, интуиция.

   Он не хотел отвечать, все ж было понятно. Он был согласен, и что... Ничего это не меняло. И сказал только, - ну глупо же так рисковать. Самим подставляться. И вообще, доверяешь папиным спецам? Вот и доверяй.

   Последнее прозвучало странно мстительно, и глупо конечно.

   Он не хотел думать и вспоминать, но вечером один у себя - опять поддался. Коньячок, кухня без света, с блеском латуни и матовой полировки из оконного стекла. И он, опять в кретинских парадигмах. Вот не было печали...
   Где ты смеешься сейчас, с кем ты сейчас смеешься, маленькая Коломбина.
   Как бы там ни было - здесь она была с ним и только с ним. Если и были в ее головке формулы... да был и Пьеро при умнице. Может ей плохо сейчас, может деньги нужны. Может, ей хоть что-то нужно?
   В голове посвежело и повеселело - и какого лешего он тут разнылся? Может ей действительно деньги нужны или помощь - как минимум?

   Иллюзии развеялись в момент, с одного взгляда. Этим самым вечером. Сорвался, как псих из лечебницы, и рванул - к ее дому. Обрадовался - а время-то детское! Она или дома, или скоро вернется.

   Ну и дождался, и получил, чего добивался. Они приехали втроем, и она была в платьице - можно сказать, коктейль-пати. С вечеринки? Красивая новой красотой, и грустная немного. Изящная грусть умненькой обманщицы. А скорее устала от развлечений, время было уже далеко за полночь.
   И опять эти двое - вокруг нее, и она смеется. Видно, что старается - но ведь старается!
Ничего ей от него не нужно, и он не нужен, столько умных арлекинов-математиков, а рыдающий пьеро — это слишком банально и скучно, господа. Вот пьеро на ступеньках дворца бракосочетаний, выдергивающий невесту из-под носа у толпы - это было б да, комично и едко было бы, до оскомины...
  Глупо рыдать и корчить из себя обиженного пьеро, если привык смеяться и не унывать. Примерять маски и отбрасывать их со смехом - поймай меня, если сумеешь... Каким она видела его? Да и видела ли вообще.

   Пока ехал домой, не спешил, чтоб додумать и запретить себе думать дальше. До порога, а там - выбросить все из головы. И завтра же закончить дурь, и просмотреть попристальней списки вызовов, весь самонадеянно забытый алфавит. Завтра - сегодня все еще неохота.
   Почему она так ушла? Он не ожидал, ни одна не уходила просто так. Без разборок разной истеричности, вопросов, рук, слез, в конце концов. Ни одна из тех, с кем был мало-мальски серьезен больше суток. Односуточные - не в счет, там был стандартный договор двух пользователей, соглашение для общего удовольствия.

  Она ушла без единого слова, он ждал движения, взгляда, одного вопроса, он бы не отпустил ее... Она просто ушла. Неделю был нужен, был всем, на восьмой день творения -отвали, она послушная дочка.

   Не может быть. Не может... Она не врала ему.
   Он сам себе врал, и воображал, что присвоил ее единолично. Она и не думала о таких мелочах. Она не обманывала - и обманывала. У нее было слишком много в жизни, кроме него. А он размечтался стать для нее всем, но все, чем он был - всего лишь прикладная физика для радуги. Ей понравилась радуга. И все,
   достаточно мусолить - надо смотреть в будущее.

   Но за порогом квартиры, темной и осуждающей - явился? Пришлось додумывать дальше, с янтарем в стакане, с кусочком луны в этом янтаре, с дымом, плывущим в распахнутую оконную духоту без звезд. Спать не хотелось.
   Не врала - поскольку этого не понадобилось.
   Все эти ее математические выверты... недоступное ему воображение, невнятные парадоксы, которые он чувствует, но не в состоянии ни осознать, ни принять без размышлений. Да и не привык он заниматься ненужной ерундой - размышлять, а уж с женщинами думать - сама мысль анекдотична. Он практик, и гордился этим. До нее. А с ней, для нее - он был в матрице изначально и определен ею как константа. Зачем ей было волноваться из-за постоянной величины, это ж нелогично. Она жила в динамике, имела множество плоскостей и параллелей кроме него. Он - был один. Статичный до тошноты глуповатый Пьеро.

   Кухня молча осуждала, коньяк был непьяный. Вернее, не пьянил. Неколлекционный, конечно, вот поэтому спирты оказались вверху, а внизу бутылки остались ферменты. Как они туда попали... Все затормозилось, кроме летящих мыслей и картинки. Вот какого черта поперся? Посмотреть? Посмотрел. Довольна, развлекается.
   Платьице темного кружева, перламутр кожи, ее новая красота и нездешний шик московской парижанки. Один ее вид - вот такой, в окружении на все готовых для нее, уже сбивает его поганый вектор туда, куда она его направила. За него все решила, все сама -  руководитель.

   Эти школярские загоны - кризис в лакшери зоне, перспективы, да детский лепет же. Приколы умных детей с перекосом развития. А реально, если бы...  детки решили поиграть на деньги и на интерес - да и провернуть на чужой фирме «игру в кризис и перспективы для друзей»? Совершенно не факт, что она пошла бы на это. Да точно - он точно знает, она не сделала бы подлостей, она не способна на подлость. Он уверен - все это просто треп ее дружков. Возможно, тут старая история - ревность. Был же у нее кто-то до него - из этих двоих, возможно. Этот, с повадками лицемерного менестреля, красавчик-арлекин. Или второй, лохматый гений-очкарик. Или кто-то другой, и поздно скрипеть зубами - раньше надо было думать... если бы она не смотрела на него так.
   Если бы не была с ним такой - полностью безраздельно его, такое невозможно сымитировать...

   Это Жданов может сомневаться, а он-то точно знает.

   Волшебный спирт лишает равновесия, но может прояснить мозги. В астрале. Иначе зачем бы столько пили...
   Поехать к ней. Найти, выяснить. Показать, задать вопрос. Глядя в глаза, схватив на руки, сжав мертвой хваткой, задать ей вопрос, один главный вопрос...
Оценила, просчитала - и не хотела быть назойливой? А только гордой и самодостаточной. Тогда ты ошиблась, страшно ошиблась, малышка. А ошибки надо исправлять...


   23.
   Наутро секретарша сплетничала, довольная его вниманием, кофе дымился в чашке, телефоны, погано ухмыляясь, молчали. Нового арлекина звали Михаилом-архангелом. Явился и защищает, это ж надо. Он улыбался секретарше - почему бы ей и не поулыбаться, Шурочка была девушка невредная и исполнительная. Даже услужливая, настолько, насколько он ей это позволял. Катя, как выяснилось, замуж выходит, за молодого бизнесмена, по ресторанной части. Открыл очень интересный ресторан - кухня народов мира, и Катя всех пригласила поужинать - сегодня, и уже не первый раз! А дата свадьбы - конечно, она знает, ровно две недели осталось. И адрес есть, а как же - все же приглашены, женсовет в полном составе!

   Он ничего не почувствовал. Разве что тупую злость на кофейную лужу на столе, сбитую локтем неустойчивую чашку, и конечно на болтливую суетливую секретаршу. Злость была мутная, как трехдневная усталость недосыпа, то есть она и была ею. Шустрая какая, нет, это ж надо... Уж и замуж невтерпеж. Неплохие задатки плюс экспресс-обучение - вот вам и пожалуйста!

   Работа с людьми - отличная вещь, и способна отвлечь от чего угодно. Но мысли, что крутятся в голове, не залить и не забить трепом. Мысли сами по себе.

   Она все успела за страстную недельку, хоть и без библейских премудростей. Он отвечал на звонок директора магазина итальянских тканей, объяснял про стилистику бренда и ожидания от выставки моделей селебрити в его залах, после дежурного заключительного трепа про взаимовыгодное и продление договора положил трубку. В мозгу дергалась колючая проволока. Вилась нервными змеиными кольцами, не больно, практически нечувствительно - обучилась, напрактиковалась, оценила, просчитала. Примерная ученица была и послушная, понимала, что время ограничено. Она так и сказала - время единственный невосполнимый ресурс. Важно сказала, донесла до него смешная и голая, пылая в сумерках исцелованными губами и сосками, светя кожей, всем своим заласканным русалочьим перламутром, так и заявила, время - ресурс. Тогда он смотрел на нее, и не вник, что это значило, что и его время тоже было ресурс, просчитанный, поскольку она хорошо умеет считать и любит это дело не меньше секса. Какое из двух занятий она предпочитает на сон грядущий - он спросил ее со смехом, но получил красным яблоком в лоб - размахнулась и треснула. Маханула сильно, но ударила легонько и догрызла боевое яблоко с веселым хрустом, блестя на него глазами. И целовала в тот третий вечер, сама, наконец-то.
И знала, что его ресурс - до вторника. Была с ним и знала. 
   Экономист и математик, просчитала варианты с ним, знак его определила, выводы сделала. Разновекторные они, и толку не будет - зачем ему любовь, он потребитель. А ведь ты права, малышка! Умница.
Пусть так и будет. 

  Две недели так две недели - он сцепил зубы и жил нормально. Работа, вечер, ночь, работа. Жил же до нее - не тужил, так какая разница? Пусть идет себе замуж. И не поедет он смотреть на нее, поезд ушел, неинтересно.

   Она не взяла трубку и не перезвонила. Он сделал вид - сам себе, что набрал ее номер случайно, и больше не звонил.

   Женишок - обыкновенней некуда. При такой красавице. Пена белого шелка, немыслимая талия, грациозная шейка, глаза - марево. Видел издали из-за лобового стекла, а будто рядом. Даже запах чудился - вишни и косточки. Дышит вишней на другого.
Поехал все-таки смотреть невесту, слабак. Не выдержал своих же установок. Да, поехал, чтобы убедиться лично, и отрезать, и не вспоминать - никогда. И ничего, что саднит внутри, ничего. Так и надо. Зубы стисни и смотри. Чтобы не поддавался на дамские штучки, не стоят они того, ни одна не стоит - чтобы с ума сходить. Он и не собирается - это глупо и пошло, сходить с ума из-за странной девчонки с перекосом развития. Просто посмотреть приехал, в последний раз.

   Вышли - невесту в ворохе шелка - на руки, как положено. Толпа ликует, его собственная секретарша прыгает обезьяной. Премию не получит по итогам квартала, пусть даже не надеется. Невеста - на руках, то есть жена уже, чужая. Белые туфельки из-под белых юбок, обнаженная рука на черном фоне. Обнимает.
Все, залезли по машинам. Уехали - в собственный ресторан небось, экономные.
   И - брачная ночь у нее сегодня.

0

4

Часть третья
Трагическая



   24.
   ... Все хорошо... у нее все замечательно, и папа с мамой так довольны. Столько хлопот ради нее, она сегодня с раннего утра в заботливом водовороте - прическа с крошечными белыми маргаритками и нежное платье, и все еще лето. То самое, единственное лето.   
Для нее сегодня теплый день, как по заказу. Ее свадьба...

   Последние терпкие дни и вечера городского лета, и полуденный дождик заботливо освежил асфальт - тоже для них. Все вокруг такое красивое, сказочно-желтое в мягком свете солнышка, синего-синего неба августа и стеклянного ветерка, ласкающего и знобкого. Она вздрагивает - ей горячо и льдисто, как от немого взгляда в упор. Много цветов, очень много, и не только салонные букеты в изысках флористов. Взрыв белого и алого, яркий до слез -  Ольга Вячеславна принесла георгины.

   Все так красиво, так бурно и радостно. Она не здесь. Смех, крики и поздравления - дальним рикошетом, звоном золотистого и белого, родители - мама маленькая... почему только сейчас она увидела маму маленькой, раньше видела большой, ведь мама - ее вечная защита во все небо, а теперь маму нужно защищать, потому-что она маленькая. Ее нельзя больше расстраивать, нельзя чтобы она плакала. А папа, у него впалые щеки, и впервые ее папа расстроен на виду у всех и улыбается гордо, чтобы не видели слез - единственная дочь уходит. Он еще не старый, не старый, ее папа, но это будет, пройдет немного времени - и будет.
   Она пытается проснуться - это ведь не повторится больше никогда, это свадьба, свадьба... Ее свадьба... Все вокруг счастливы и смеются.
И она тоже - в общем, счастлива. Но счастлива во сне.
   Зал в цветах, режущих искрах и теплых огоньках, в красных китайских фонариках, сегодня ресторан закрыт - хозяин женится. Ароматы еды и сладостей, каких не бывает у других - для нее, и столики в белых скатертях как захотела она - подковкой и отдельными островками, и середина для танцев, и все такие родные и свои... до чего же много их вокруг, близкие, любящие, счастливые, а у Мишки теплые руки, и на руках он нес ее от машины до звенящих дверей - ему нисколько не тяжело, он выпустил ее неохотно - ненадолго...
   Яблоки на столе. Она отворачивается - чтобы увидеть улыбку. Опять кричат горько - понравилось смотреть?

   И вот наконец можно просыпаться - они с Мишкой одни, у себя дома. Она в тенях большого зеркала - как она здесь очутилась? Смотрит в глубь стекла, комкая белые волны нежного шелка - теперь он никому не нужен, шелк...
   Вот и у нее - нежный шелк, но кто ее видит... Видит Мишка. Он замечательный, он любуется ею и улыбается уголочком рта, и глаза его говорят все, все...
   Ее не видит только тот, кто должен был увидеть, обязан - вот такую, в шелках, легкую и горячую, видение страны фей...  Тот один, единственный! все, все закончилось ...

   Вздрогнула от бережных ладоней на голых плечах. Это Миша, он хороший. Вот - провел теплыми пальцами по плечам от шеи, долго и легко, дразня и любуясь, склонился и касается губами ямочки между шеей и левым плечом. И она... она как идиотка вздрогнула, вдруг осознав... это ведь все, конец... вздрогнула и затряслась от первого ужаса... И слезы, ждавшие рядом, пришли и полились так обильно, что пришлось защищать от них нежный шелк на груди, чтобы не прожгли, не оставили смолы и яда...
   Она - жена. Вот этого, что с доброй улыбкой любуется ее белой фигуркой в шелках. Их оставили одних, выгрузив машину подарков, мама расставила цветы по вазам, которых не хватило, и все, все... они все уехали и стало тихо. Тихо до резкого звона в ушах.

   Она не услышала начала своих рыданий, у нее слишком шумело в ушах. И не заметила перехода от ласковых рук на плечах - к вою в положении сидя на полу в ворохе белых юбок. Просто сложилась отпущенной марионеткой и села на пол плакать. Уселась, как кукла в пышном платье. Она же не знала, не задумывалась - что оказывается, была на ниточках, и что подвесила себя на эти ниточки сама, собственноручно, а как только дошло судорогой - ниточки порвались... она рыдала, сидя на полу, сначала громко и взахлеб, затем плакала все тише... Тише... Нежный белый шелк и нежданная режущая красота чужого, не ее лица в прозрачной глуби стекла, отчаянные глаза, излом губ и бледность щек - последний случайный взгляд в зеркало остался отпечатком, чтобы плавно перейти в сон.
   Слезы - та же линзовая оптика - успела она отметить, спокойная и логичная. Оптика слез, и очки - они не понадобились. Она увидела свою ревущую красу в зеркальной дрожи вполне, вполне резко. 
   Она стала старше - на сколько... На жизнь.

   Тепло рук и утешающие слова - Мишка. Она не ощущала его и не видела в своем тумане, но была рада, безумно рада, что он рядом - Мишка был рядом, теплый и не требующий объяснений. Она не видела его, но цеплялась отчаянно, обнимала за шею и висела, прижимаясь изо всех сил. Рада, рада, что не одна с этим ужасом, что есть сильные бережные руки рядом... а что он, Мишка, при этом думает и понимает - да какая ей разница... Подумал - стресс, наверно, да тонкость ее девичьей натуры. Да и вряд ли он анализировал - он был занят не собой, а ею - утешал и ласкал, и грел. Мишка...
   Раздел как ребенка - тугой ряд пуговок на спинке, кружева и чулочки, одна подвязка с белой розочкой - вторую бросила девчонкам, расшалившись не в меру... раздевал ее, ревущую, посмеиваясь - вот так невеста досталась -  и уложил в постель. Укутал в мягкое одеяло, потеплее, увидев, что ее знобит после долгих слез, и крепко, по-хозяйски, прижал к себе вместе со стеганым одеялом кремового шелка... она была рада, что прижата крепко, что нужна, а мамочка выбирала два часа - это проклятущее одеяло...
   При этой мысли она заревела во второй раз, уже не сдерживаясь, очень некрасиво открыв рот. И успокоилась только во сне. Последней мыслью было - ему все равно, он бы и не заметил ее, или увидел и сразу забыл - да хоть и в шелках....

   Ей снилась не она.

   В дрожащем глянце зеркала - не ее распахнутые зеркала с ресницами-шипами, не ее шея и плечи над всплеском белых оборок. Ей изумительно подошел это фасон, высокая шея и прямые плечи -  в пене молочного шелка. Голые руки - ее изящные руки и локотки, ее талия маленькой феи. Она ведь красива, оказывается... Почему ей никто об этом не сказал? ... И слезы пришли опять, пришли в ее сон. Ей никто… никто, никто не сказал о том, что она красива. Она не знала...
   Он приснился ей. И она бросалась на него с кулаками - дралась и возмущалась, и основной претензией было - почему ты не сказал мне, что я красивая, почему?! А он смеялся и незаметно уходил от ударов, причем ему явно нравились ее нападки. У него горели глаза...  Светились - как тогда...перед тем как он хватал ее в нежное медвежье объятье. Она не забыла, оказывается...
   И она все еще дралась и возмущалась, уже с томящей дрожью, и наконец с диким счастьем осознав, что касается спиной плоскости, придавленная тяжестью тела, наконец-то... сон был сном и не больше, но утром кошмар закончился.



   25.
   Она проснулась в хорошем настроении и сделала все, чтобы выкинуть из головы - печаль, глупые слезы и цветные сны. Пусть снятся черно-белые.

   Цветные сны... глупость. Она открыла глаза и сразу поняла, где находится. Потянулась с наслаждением, выгнувшись и запрокинув голову... она была одна в постели, в большой кровати с красивым бельем, нежным льном и кружевными уголками наволочек. Ей было спокойно и хорошо, а в окно смеялось солнышко, каталось апельсином по глянцу паркета, подмигивало бликами с резного изголовья кровати - вставай, глупая невеста. Или жена.
   И рядом на банкетке, обитой атласом, ждал аккуратно сложенный шелковый халатик. Нужно говорить о таких халатиках, что они пеньюары... Они смеялись с мамой, тогда, неделю назад.

   Ну что ж, дело не в названии. Шелк нежный и цвета светлой лаванды, вот и чудесно...  и она не собирается больше плакать. На голое тело - лавандовый шелк...
   Она голая, и согласна - кружавчики были лишние, не для комфортного сна. Вот так испытывать терпение мужа - нормально... и муж ей достался - замечательный, а как готовит!

Бесшабашное веселье как налетело, так и сникло - в глаза ударил белый шелк.

Убрать к чертям... Навсегда.

   С ручки кресла жалобно свисали тоненькие белые чулки, кружевные резинки тянули к полу, платье ворохом оборок закрыло спинку - она взяла легкий ворох платья - куда его? Сейчас она уберет это платье в шкаф подальше. Большой удобный шкаф-купе деликатно предоставил простор - там почти пусто, но матовый блеск полировки и графитовых зеркал вдруг показался резким, а уже не нужное никому свадебное платье - страшной сказкой про золушку-колдунью. В миге света, в луче утреннего солнышка из восточного окна спальни - солнце, оно подшутило над ней еще раз, обсмеяло вместо радуги... шелк на миг показался алым, будто она смотрела сквозь пленку крови.
   Всего миг - и показавшийся алым белый шелк стал серым. И все остальное - воздух, небо, звуки, слова и смех - все покрылось тоненьким оттенком серой невозможности... Никогда. Никогда больше это небо не станет полностью прозрачным для нее.

   - Катя?

   На спокойной Мишкиной физиономии - спрятанная тревога, улыбка, резкие скулы - он не будет ничего говорить, это не нужно. И спрашивать - не сейчас, а лучше - никогда. Ее нужно вкусно накормить, развлечь, отвлечь. Захочет - все расскажет сама.

    И он ничего не спрашивал, только любовался ее бледной красотой - улыбкой и взглядом.

    - Завтракать идем? Молодую жену нужно хорошо кормить. Давно мечтаю, кстати.

   И изумительно запахло из открытой двери их просторной кухни - чем-то ванильным, сладким и фруктовым, и ее любимым бергамотовым чаем.
   Она и вправду почувствовала голод, остро и радостно - вчера ничего не ела.

   И весь этот день усиленно развлекалась.
   Они решили бросить все дела - на три дня. Не время для поездок на медовый месяц, нужно поднимать их небольшой семейный бизнес, и из банка она не хочет уходить: там прекрасный коллектив и руководство, и у нее есть перспективы. Действительно есть, к концу года она будет руководить кредитным отделом, для начала неплохо.
   Но три дня - их законный медовый отпуск, и они намерены использовать его по максимуму.

   Чудесный завтрак дома, прелестная квартирка. Она сама не захотела большие апартаменты, как посмеялась с мамочкой - не нанимать же домработницу! Мама пришла в ужас от одной мысли. А вот две комнаты в тихом районе в получасе езды до работы, огромная кухня, евростандарт и натуральная отделка, эстетика без вычурности... она была без ума от своего нового дома. Она и не мечтала получить такое - она хозяйка, и все, что хочет, тут же исполняется. Мишка считал ее скромницей и уговаривал на новые траты - все что пожелает. А ей всего хватало.
   Мама с папой гордо привезли дочкино приданое, и они с Мишкой хохотали два часа, разбирая милые коробки, перевязанные бечевками - немодная, но красивая посуда, такое простое постельное белье, всякая утварь для кухни... эмалированные кастрюльки.
Сейчас такой эмали нет, Катенька, сейчас не эмаль, а безобразие, полгода каких-то - и нате вам, трещинки. И самое лучшее для постели - это ситчик и бязь.
   Мамочку благодарили и ни звука себе не позволили о том, что сейчас текстиль - шелк и бамбук, и вискоза-лиоцель из эвкалипта; аристократическая или деревенская роскошь, все что душе угодно, да еще полнейшая экология. Восторг. И сумасшедшие деньги, строго добавила бы мама.

    Они съездили прогуляться, просто так - был тихий теплый день, лето уходило достойно, без претензий и жалоб. И Катя тоже была спокойна и довольна, а вечер дома - первый семейный вечер - неожиданно стал сказочным. Она даже свечи зажгла - захотелось. Опять много разговаривали, строили планы... болтала, как обычно, Катя. Их никто не беспокоил, Мишкины родители после долгих уговоров остановились у Пушкаревых. И нашли друг друга... Отлично, пусть все будут заняты. Легкий простой ужин, смех и разговоры - про все, кроме прошлой ночи. Ничего, пройдет время, и они и над своей первой брачной ночью посмеются, думала Катя, спокойная, усталая, и абсолютно не собираясь больше плакать. Она была уверена, что не будет. Она будет...  да она будет замечательной женой этому спокойному, сильному и немногословному мужчине с теплыми руками и взглядом - только на нее, как на солнце.

   Но и на вторую ночь чудесного медового месяца молодожен опять обломился. С той только и разницей, что на эту вторую ночь молодая уже не буйствовала, а плакала тихонько. Плакала тихо и жалобно, как будто потеряла что-то отчаянно нужное, живое и теплое, то, что потерять было не жаль, как не жаль потерять жизнь - там, с той стороны.

   Он молча гладил ее по голове и не претендовал на выполнение супружеского долга. Какой еще долг с плачущим ребенком - она казалась совсем маленькой и горько обиженной. Пока обида не выльется вся, ей не успокоиться. Но главное, она обнимает его сама, она хочет быть рядом. Еще немного выдержки, и все будет отлично.
   Все это он обдумывал еще долго, истово крутил по кругу, когда она наконец уснула в тепле его рук, наплакавшись до изнеможения.

   Последняя мысль засыпающей ужасной жены была все-таки о муже...
   Он ничего не знал и не понимал, какое же счастье, что он ничего не понимает.


   26.
   Утром моргающую в недоумении Катю нежно и благодарно покормили, с таким видом, что ничего лучше этой ночи не видали за всю жизнь. Муж был настроен любяще, философски и крайне благостно, и был, казалось, всем доволен.
   Потом ее заставили одеться, и даже помогали - очень трепетно. И увезли в ресторан - раз так себя ведешь, будешь работать. Обещала прогнозный план на остаток года сделать? И поставщики по тебе соскучились, твой голосок по телефону им милее, чем бубнеж ресторанного повара.

   И вот она валяется на диванчике в уютной комнате за главным залом и сыто молчит, не желая реагировать... Ничуть не удивленная Виноградова, все еще толкаясь, умащивается рядом, поскольку, как и Катя, слегка объелась.  Они обе не сдержались за десертом, и теперь так приятно помолчать... о второстепенном.
   О том, что в жизни главное, они только что сошлись во мнениях - это вкусно поесть.

   Второстепенное.
   Соль, кровь русалки, шум моря. Ничего этого не нужно.
   Все мы хотим несбыточного. Радуйся тому, что у тебя есть - не так уж мало.

Пахлава? Теплая, нежная, золотистая, сочащаяся медом...

   Мысли Виноградовой слегка презирали, светились медом в ее глазах, дразнились, ехидничали с прикушенного язычка. Прекрасно Катя их видела, эти мысли. И слушала зловредное и любящее, ленивое после восточных сладостей...

   - Что у тебя, последний рефлекс? Знакомая до боли картина. Ты думаешь, что оригинальна?

   Миша их побаловал медовой пахлавой. Как будто защищал Катю от Юлькиного не очень сладкого яда. Накормил обедом, а потом еще сладким, роскошным, и еще торжественно обещал девушкам настоящий кофе по-восточному по старинному рецепту. Отдохните пока, он позовет...
   Они нежились на шелковом диванчике и слушали, как в кухонном отсеке Катин неспособный к деловому общению муж общается с механиком, проверяющим режимы вытяжки. Система была ноу-хау, с рекуперацией, бесшумная и экономная. И в первый же день показала сбой, и теперь тестировалась после замены каких-то деталей, Катя в этом не разбиралась. Но думала она не об этом... Утром ее муж, неделовой и ничего не понимающий в бизнесе валенок, говорил с представителями фирмы, отвечавшими за комплектацию оборудования. А Катя разговор слушала... Катя кое в чем засомневалась, слушая разговор.... До чего же хитрые некоторые мужчины, а уж женщины... ресторанный бизнес один из самых сложных и трудно прогнозируемых...
   Лежащая рядом с ней хитрая женщина ответов на свои ехидные реплики не ждала, но Катя ответила, честно и серьезно. Не ожидала сама от себя:

   - Юля, ты видела его?

Сытой Виноградовой было лень язвить.

   - О, вчера на флэш найт. Дегустировал коктейли, шутил на мотивы микс, миксирование... блистал не меньше своей спутницы. Не спрашивай, не смогу сказать кто из них активнее сверкал. Она...

   - Все, Юля, не надо, - взмолилась Катя, глядя в сторону.

   - Эта изумительная химера, этот призрак, о котором так много говорят, но умалчивают о том, что не встречали. Настоящая любовь. Одно это выражение уже бесит - а что, возможна ненастоящая? Настоящая частично, наполовину, на четверть, сегмент или с краешку?

   - Никто не видел? Настоящую любовь, вот никто-никто, Юль?

Катя уже смотрела с тоской в потолок, ни в чем перед ней не провинившийся, деревянный и участливый.

   - Ни одна женщина? Юль.... 

Юлиана фыркнула и покосилась на Катю.

   - Одна на сотню, может быть. Докажи мне обратное, буду счастлива.

И решив, что пора бороться с результатами нарушения диеты, или хотя бы начать бороться...  и хотя бы с верхних мышц - выкинула из-под головы полосатую диванную подушечку и сделала шею мадам Помпадур:

   - Странно, почему человечество до сих пор не вымерло.

Покосилась на безмолвную Катю:

   - Видимо оттого, что все еще соглашается на секс без настоящей любви. 

   - Юля...

   - Ах, дорогая моя...  Всего лишь психоз массовой культуры и стереотипище. Был нежнее, глубже, дольше - люблю больше, помню дольше?

  - Юля!!!

Они уже визжали и боролись, и Катя побеждала... когда прозвенели хрусталинки нитяной шторки. Но они не услышали, и Катин муж некоторое время любовался играющими котятами, их коленками и прочими изысками, и катанием по диванчику.

  Катя увидела мужа первой и одернула юбку, - ты уже закончил... с вытяжками и шкафами?

   Он кивнул.

   - Прошу. Накрыл для вас столик у камина.

   И долго посмотрел на Катю.

   Виноградова встрепенулась после чашечки кофе, густого как смола, черного, медово сладкого под шапочкой крепкой рыжей пены. - Очень крепкий и очень сладкий, только таким и должен быть кофе... в гареме, - шепнула с невиннейшим видом. Катя молча прищурилась...  ты правда так думаешь? … конечно, нет... всего лишь реминисценции, дорогая моя. Откуда? ... не знаю... - Все, мне надо бежать, у меня ведь нет мужа и медового месяца.
   Сладко потянулась, сладко допила и попрыгала к зеркалу - причесываться и восстанавливать боевой раскрас... И умчалась на встречу с кем-то новеньким, - холодильный бизнес, Катрин, и снова в бой! Ничего не понимаю в холодильниках, но это пройдет!

   Кофе был пряным и огненным. И диванчик таким мягким и уютным... она мягко откинулась на спинку, потом медленно легла под его взглядом, скользнула капелькой соли по шелку... еще не дрожь, уже не равнодушие - сейчас? Сейчас... Нет. Мишка не сделал ни единого движения к ней и в комнату. Прислонился к косяку, прищурился слегка, придерживая одной рукой хрустальные нитки - синие, зеленые, бирюза и коралл. Улыбка - да, всегда. И ни шага к ней, ни движения, только взгляд. И глаза... бесполезно на него злиться, она поняла это давно. Глаза дразнили теплой насмешкой, кружились отблески хрустальных шариков, насмешка ласкала, шептала - есть постель супружеская, дорогая, и твое место там, и только там, и никак иначе...

    Но сказал только: - устала? Домой поехали?

   - Да... домой. Я очень хочу домой! - нервная улыбка, робкий хрустальный звон вслед им обоим, этим вечером слез не будет. Но не потому, что нет больше соли...

Так и было, больше она не плакала. Зачем плакать - все хорошо. Все очень хорошо, лучше не бывает... она нужна, и возможно, даже счастлива. Она нужна, необходима и не одна, и, наверное, все это вполне можно называть счастьем.
А потом все мало-помалу вошло в колею, и жизнь ее сжалилась, вздохнув над глупышкой, и показала другие краски вместе прежней утерянной радуги.

0

5

Часть четвертая
Оптимистическая



   27.
   - Малиновский? не может быть!! ...
   - Наш или однофамилец?
   - Да наш, наш Ромочка женится.
   - А вчера только членом жюри... На последнем кастинге.
   - Ну одно ж другому не мешает.

   Она смотрела на него восхищенно. Как на солнце, даже щурилась. И еще поставила свою новенькую Короллу на его место.
Выросла - и не заметил как. Стояла под розовым зонтиком, в плащике с лепестками и листьями с розовым цветом, и серый дождь вдруг показался ему розоватым, с оттенком морса.
   - Простите, мое место тоже заняли. Наверное, это случайно, сегодня шумно на восьмом, у них праздник. - Она чуть помолчала, терзая заевший зонтик, - я думала, вы сегодня не приедете...
   Да он и правда бывает дома через раз, заметила, ишь ты.
Соседка по лестничной клетке, девчонка с льняным хвостиком. Выросла у него на глазах, то есть он не замечал ее. Но кое-что знал, консьержка его обожала и не отпускала, пока не выдавала всю допустимую информацию, а консьержки знают очень и очень много. На самом деле беленькая соседка была не по клетке -  она и ее родители были с верхнего этажа, и родители уже полгода жили в Петербурге, а девчонка заканчивала первый курс исторического в Москве, охраняемая теткой и хорошим воспитанием. Ездила утром на проспект Вернадского, и домой не поздно, он видел ее частенько.
   - Лена? Елена или Алина?
   - Нет, Ляна...

   Она все не могла закрыть зонтик. Сводила каштановые бровки, давила пальчиком кнопку на ручке, но упрямый зонт торчал розовыми когтями и сворачиваться не собирался.
   Он взял у нее зонт, - идем, посмотрим. И пошли по лестнице не спеша - лифт ушел наверх.
   - Так тебя зовут Ляна, значит, - смотреть на нее ему понравилось. Беленькая, розовая и серьезная. Если он еще раз спросит, как ее зовут, она - еще раз ответит. Серьезно и с уважением!
   - Да, и в паспорте - Ляна...
Ну Ляна так Ляна. Зонтик починился просто - нажал чуть сильнее и кнопка заработала как миленькая, а голубоглазая белянка сказала вежливое спасибо и повернулась уходить. И в дверях обернулась через плечо. И он зачем-то поймал голубой свет, задумавшись над идейкой - а ведь он заранее знает все, что она может сказать, и как отреагировать на его движение к ней. Знает - и спокоен.

   Он посмотрел еще, подольше - и забрал у нее зонтик. И оставил ее у себя - да просто так. С ней было просто.               
                 
   Он и жил очень просто - намного проще, чем минувшим летом. С новым удовольствием отвлекался работой, чуть брезгливее развлекался, чуть чаще ненавидел рациональность... Лживая фиеста нон-стоп, голый практицизм голого хочу-надоело, манипуляции под криво напяленными масками интереса. Точность лицемерных определений - нравится и хочется. Нравится как орешков пощелкать и хрящиков погрызть, хочется, как тайскую массажистку на дом, можно парочку.

   Беленькая молчаливая девчонка из квартиры сверху оказалась как нельзя кстати. Отдушина в эстетике физиологии, и только - сначала он был уверен в этом, но вскоре засомневался. Ее лимит серьезного достоинства был неисчерпаем, одно это веселило и интриговало, и отвлекало его от ненужных навязчивых мыслей. Он смотрел на нее и удивлялся, сам пытаясь понять - чему? Зато она, казалось, совершенно не удивилась происшедшему, как будто всегда знала, что так будет, как будто ждала и дождалась своего числа в календаре - а чему тут удивляться? Всего лишь улетели старые листочки, и вот он - пришел ее день, ее чистый лист, ее розовый полдень в сладком замиранье и стуке крошечного птичьего сердечка: быстро-быстро, все очень быстро - птичка встрепенулась и выпорхнула из клетки, смелая и безоглядная. Изящная головка, маленький мозг. Она и напоминала ему птичку - легкая, чирикала тихонько, головкой вертела быстро. И серьезная... Спасу нет.
   Заводить интрижку с молоденькой девчонкой у себя в подъезде - еще пару-тройку месяцев назад он от одной мысли креститься бы начал, это ж проблемки похлеще секретарских залетов с дежурными наездами, у нее ж серьезные родители и семья. Ее родителей он помнил. Ну сбрендили, седина в голову и черти во все органы, как говориться, но дочку свою обеспечивают и бдят, и тетку приставили. Правда, тетка с мужем жила отдельно. Следят и рога обломают, кто их девочку обидит. И неважно, что она пришла к нему сама и осталась без единого вопроса. Его скромная репутация здесь давно привычна.
   Тем не менее, он ничего не боялся и был очень даже доволен, с усмешкой - ну в кои-то веки постараться для себя. Не спеша и не чрезмерно удивляя это серьезнейшее милое существо, работая по чистому листу. Удача, однако - все у девушки в меру, и воображение и темперамент. Такая милая лекальная модель: все поведение и рефлексы предсказуемы, каждый ее вздох и слово он знает заранее, и при всем при том не скучно, впервые... регламент не раздражает. И это тоже не вызывает удивления, это ж как посмотреть - кому рутина, а кому тонкий стиль.


   28.
   Она сидела на маленьком диванчике у дверей в прихожую, под большим зеркалом, в котором он видел свою одичавшую от ужаса и счастья физиономию. На самом деле зеркала тут никогда не было, и во сне он это четко осознавал. И она никогда не сидела на этом диване, а сейчас - уютно свернулась клубочком белеющего из тьмы светло-серого платьица, и еще светились глаза и нежные раковины коленей. Ночной перламутр мерцал, но дыхания он не видел. Она всегда дышала незаметно.

   Она ждала его только для того, чтобы спросить.

... Теперь у тебя все хорошо? Ты доволен? ...  Он понял - она сейчас уйдет, и ей не так уж важен его ответ. Но он и не мог ответить, не мог пошевельнуться и удержать ее. Она пожала плечами, грустно и легко... Я так и предполагала ... Спрыгнула с диванчика, легко попав в туфельки и улыбнулась, исчезая - не было меня. Твои бредни, шерри-бренди, милый мой.

В воздухе был аромат спелой вишни.

   Он подскочил в постели с колотящимся сердцем. Лянка мирно посапывала, отвернувшись. Она всегда спала на боку, и не могла уснуть, если он обнимал ее. Он немного посидел, и тихо лег на спину. Было светло от половинки луны, но больше от снега, и видно было баночку на прикроватной тумбочке у Лянки. Он дотянулся, мазнул взглядом название - вишневый сок. Крем Лянкин, до этого у нее был белый шоколад.

   В спальне было светло, Лянка сопела во сне. Выпал первый снег, а значит - лето кончилось. Теперь точно кончилось. 

   Утром посмеялся над ночной дурью. Вот приснится же ерунда... Лянки рядом не было, она всегда подскакивала очень рано. Но чувствовала, когда он просыпается. Точно, легка на помине - крылышки розового халатика в дверном проеме и очень неплохие ножки.
   - Завтракать будешь? Или только кофе? Хочешь, принесу?
   Он улыбнулся. Кофе в постель. И рюмочку шерри, будь добра.
   - Я приду, - сказал, - не надо завтрак. Только кофе, без сахара.

   Нет, ее родители не просто уехали. Машина, деньги, квартира - это одно. Да вот только девчонка осталась одна при живых папе и маме, что сбрендили, развелись и переженились, вернее, ее мать сразу после развода вышла замуж и уехала в Питер. А следом и отец, и тоже в новом браке. Девчонка полгода жила одна, тихо и скромно, училась без особой охоты, как он понял. Друзья и подружки у нее были, и пару раз он видел ее в веселой компании. Но оказалась небалованная, или просто не успела. Через неделю она уже жила у него, домой бегала только цветы поливать, а потом и притащила их - он не протестовал. 
   Через пару недель уже переехала практически. Гражданский брак сулил проблему, да не одну. Но он не боялся. С Лянкой - чего с ней бояться. С Лянкой все проблемы он давно решил внутри себя и сам себе удивляясь, до чего же просто и уверенно, практически не задумываясь, он их решил - пусть будет так как будет. Да и пора, сколько можно - тридцатник позади. И родители довольны будут, хотя довольство и недовольство родителей волновало его меньше всего. Да его вообще ничего уже особо не волновало.


   29.
   Он любил наблюдать за ней незаметно, и сейчас подсматривал в проем двустворчатой двери из зала - она напевала и чуть пританцовывала у надраенной до солнечного сияния стеклянной варочной плиты. Изгибалась стебельком на легком ветерке, льняная головка - цветок без названия - не налюбуешься... почему ж без названия, Ляна называется. 
   Лянка была в коротеньком светло-розовом, изумительно оттеняющем ее кожу нимфы. Цвет бедра испуганной нимфы ничего так, говорят, -  он смеялся про себя и вслух, - ничего так, но ляжка заполошенной Лянки нежнее.
   Шугалась она легко, по любому поводу, а ее чувство юмора... да не было у нее юмора, вообще. Серьезная сама по себе и смешливая не от юмора, а от юности. От щекотки хохотала, а от его шуток думала - когда смеяться уже можно. Ему и это в ней нравилось - главное, она ничего из себя не строила. Естественная, как цветок, умная природой, а не мозгом. Идеальная жена, однако?

   О, почувствовала, что он рядом - обернулась в ожидании чуда. Ладно, прятки кончаем - привет, цветок.
   Он зашел к обрадованной Лянке в кухню и присел за стол, наблюдая за розовым цветом.
И талант у нее от природы, определенно, вот так подбирать себе оттенки - такая нежность... Вот только запах в кухне ему резко не понравился. Даже настроение испортилось.

Пахло... вишневым вареньем. Он не успел сообразить, как уже высказался, - Ляна, я вишню эту на дух не переношу. Даже не показывай.

   - А без косточек? - испугалась Лянка.

   - Без косточек тоже, - строго сказал он.

   - А.... повидло? - отчаянно вопросила женщина у плиты, порозовев нежнее, чем ее розовенький сарафанчик.

Он подумал и сказал, - тоже терпеть не могу.

   - А сливовое? - еще перепуганнее спросила беляночка в розовом. Он не выдержал и засмеялся, ее гастрономический ужас был полное очарование, и она тоже - очарование полнейшее, розовая, беленькая и замершая в ужасе. И что? Интересно, она теперь выбросит это несчастное варенье? Да с нее станется!

   - Слива... - он нахмурился, важно думая... - Слива.... Да это отлично, слива. Да все я люблю, Ляна, - задумчиво пояснял, уже притянув ее за коленки и пристроив на колени к себе, лицом к лицу, и ведя ладонью по сладко выгибающейся спинке. Сладко...  все я люблю... кроме... вишни.



   30.
   Кто рисовал ноты и сколько линеек было, неважно. По нотам - но он и не был против. Лянка уже три дня была сама не своя. И сейчас прискакала в прихожую на звук ключа в двери и улыбалась как ни в чем ни бывало - то есть она была уверена, что дрожащие растянутые губки так выглядят, улыбкой. Женщина, не умеющая хорошо врать... не такой уж серьезный недостаток, если подумать.
   - Ужин есть! Я давно пришла. - он не успел разуться, как позитивный дрожащий отчет уже звенел из кухни, - и кофе только что сварила...
   В кухню он пошел не за ужином - были с Андрюхой в клубе, ненадолго, потом поужинать заехали. Пошел за ней. Кухня была ее местом обитания - тоже плюс, если разобраться.
   Пришел и начал допрос мягко, но твердо. Она была бледная и зареванная.
   - Что случилось?
   - Ничего... Все хорошо. Все в порядке, - делала вид, что занята кофеваркой и смотрела голубыми блюдцами из-под белой челки, не на него, а в ужас внутри себя, - я зачет не сдала... расстроилась...
   - Ляна, не обманывай, а? Ведь не умеешь.
   Отчаянье сорвалось на писк и прозвенело нежным колокольчиком, - я беременная! ...
... Да кто ж сомневался то ... Ему стало смешно. От бледного личика, стиснутых ладошек и повисших на глаза льняных прядок. И паники в глазах - вот же... он сказал очень мягко, будто боясь напугать, - так давай распишемся, Ляночка. Папу с мамой дождемся или без них свадьбу? Когда они рассчитывают возвращаться?

До июня... Он посчитал. - Не дождемся, скорее всего? Или мне придется усыновлять собственного ребенка, как я понимаю. Или удочерять?
И тут же пожалел, глаза стали еще голубее, в июньскую синеву -  от новых слез. Вот нашел с кем шутить.
   - Я еще... Я не знаю… еще рано сказали… еще аборт можно.
   - Не выдумывай.
   Она кинулась ему на шею, вцепилась мертвой хваткой и разрыдалась надрывно и сладко, с детским облегчением. Он был почти счастлив.
Последняя мысль была с ожесточением и непонятным злым торжеством. А-а, эта... Ну мы были слишком умные, чтобы тупо залетать в процессе пользования.

   Он действительно был рад. Перемены в жизни - да и пусть. Это же то, чего он хотел. Отмахивался, тратил жизнь на суету, на тела, что были чужими, радостно наслаждаясь тем, что - чужие, за них не будет больно. Почему он не понимал этого раньше, до... До этой. Что она переломала в нем и как сумела, не хотя, не зная, живя своим миром, видя его в соседней параллели? Стать воздухом кому-то. Предельно нужным, необходимым, как воздух - пусть даже Лянке. И вдохнуть наконец - самому.
   Он ничего не менял, ей нравилась эта квартира и все, что в ней было. И он нравился - без сомнений. Все четыре последних года, она сама призналась - девчонки растут быстро. Она не могла не видеть и не помнить, с детства встречая его в лифте и на лестнице, вежливо здороваясь столько лет - не могла она не замечать шума и вечеринок, и менявшихся шрапнельным калейдоскопом его гостей всех мастей, приходивших, приводимых, уходивших, уползавших. Она отмела все как несущественное, а скорее - просто жила будущим. Прошлое ее не интересовало, или фантазии не хватало - да пусть что угодно. Главное, она ни единого разу не завела пошлого разговора про будущее, про прошлое и возможные резонансы, и это только добавляло в нем уважения. Она естественно и просто вписалась в его быт, и попросила только зеркал, и одно пришлось немного странно - отражало дверь из кухни и тени, летящие вместе. Он всякий раз удивлялся, когда видел, но тут же и забывал - жилище с ней стало уютным, интригующим, здесь жила женщина. Опять жила женщина - но эти мысли его нисколько не тревожили.

   Лянка бросила не только институт, но и всю возможную в принципе учебу, отбросила от себя с облегчением, радостным до восторженного визга. И призналась в том, что он и так знал - ненавидит она историю и не верит ей, ни древней, ни новейшей. И не интересна ей учеба эта. Скучища, только из-за диплома терпела, и чтобы папу с мамой не расстраивать. Оформила академ, запрятала подальше конспекты и зачетку, поставила учебники и диски на полочку и погрузилась в домашнее хозяйство - зачем, а кто ее знает. Ну нравилось ей. Она готовила ужины - сначала что-то пресное и невнятное, иногда вполне терпимо, потом все лучше и лучше. А в свободное время вязала - тоже что-то кошмарное, кривое и нелепое, но как ни странно, тоже все лучше и интереснее. Причем придумывала все сама, в журналы мод смотрела искоса, и ничем оттуда, похоже, не руководствовалась. Она вся была в этом - сплошная эволюция, а беременность, хотя и незаметная на тоненькой фигурке, красила ее до перехвата дыханья. Его спокойного дыханья - спокойного, тишь да гладь, да божья благодать. 

   Да, он не любил ее, свою жену. Зато ровно и хорошо относился, да и не терзался постоянными страхами. Да что с ней случиться может? Здоровая молодая женщина. Он делает все для нее, обеспечивает, выполняет все желания. Измены - да она не знает. И изменами это назвать трудно, так - развлечения мелкие, все более мелкие и бесцветные. И уже не тянет особо - так, привычка и имидж. Неженатый друг, общее прошлое - и нельзя же в одночасье стать примерным семьянином, это пошло и глупо, в конце-то концов. Главное не это, не мелочи, главное - он ее не подведет, раз она ему доверилась.
   Позади эта надоедливая свадьба, суета и сопли, довольные его и Лянкины родители, даже на мониторе заметно, что довольные. Приехали - уехали, вот и отлично. Хорошая партия, как старомодно и ехидно выразилась Лянкина тетка - невредная, и даже интересная старушенция. Они с удовольствием разговаривали, и она позволяла себе шуточки, от которых он приходил в восторг. Телемосты с Питером, как он досадливо называл это чертово веб-изобретение, тоже пошли на спад. Уже полгода прошло, вот и отлично. Работа - тоже отлично, все та же непыльная и веселая, да и скучать не дает. Средства имеются, резервы и контроль тоже, все схвачено. Ну насколько это вообще возможно в этом нестабильном мире, настолько и схвачено.

   И время полетело, подтверждая закон о счастливых, которые часов не видят, не наблюдают, не считают - зачем? И жалеть о том, что было невозможно, смысла нет - радуйся тому, что есть. Честность не всегда красива, не всегда благополучна. Красивостей в жизни мало, они фальшивы и смешны - счастливые по гроб жизни семьи, патриархальные пасторали и прелестные картинки, пахнущие плесенью. От чистоты до грязи не так уж далеко, но это не значит, что надо бояться всю жизнь и поджимать пятки, оглядываться и трусить - ах, страшно запачкаться жизнью...

   И так приятно, когда дома на тебя смотрят с неизменным счастливым восторгом. Что бы ты ни делал, каких бы глупостей не нес - с восторгом. Он благодарен ей - за восторг, и за то, что стал нужным, необходимым. И он ее не подвел, он все сделал, как нужно.


   31.
   И Ляночка, она тоже не подвела. Да он ничего другого и не ожидал. Она еще ни разу его не подводила, и дарила только радость - это же Ляна. И действительно, ни особых хлопот, ни забот и полный ноль нервотрепки - он даже не успел толком испугаться, как ему тут же позвонили в дороге - поздравили. Все отлично, папаша. Он ехал не спеша и улыбаясь в предвкушении, на все готовенькое - светлая палата-комната на втором этаже перинатального, приглушенный поворотом диммера свет, мягкость без углов и запахи - чистоты, воды, теплой сласти, молока... своей женщины, странно, тревожно новой...  и то, чего боялся - удар счастья и тревоги, вот оно - крошечное бархатно-розовое личико в чем-то светлом, спящее беззвучно. Его дочь? Немыслимо, нереально... Ему страшно было смотреть, не то что взять это в руки, такое крошечное и явно хрупкое. Как вообще можно к этому существу относиться? Чувства куда-то улетели. Он застыл у кроватки, неуверенно улыбаясь. Лянка, наоборот, улыбалась уверенно, гордая, и вскочила ему навстречу, отбросив одеяло и книжку в белом переплете, которую листала, сидя в белой постели. 

   - Тебе разве можно так прыгать...

   Он странно себя чувствовал, как будто был виноватым в чем-то перед ней. Она была... Просто молоденькая милая женщина с льняными волосами, гладко стянутыми в хвост. Смутно знакомая. Он успел подзабыть ее - за сутки, а она сияла ему навстречу глазами и всем существом. Что он чувствовал - он понять не мог. Надо было заботу проявить, что ли, вот и сказал - разве можно прыгать?

   - Вообще полежать еще сказали. Я забыла. - И больше ничего не сказала, а смотрела она него по-новому. И он на нее тоже - по-новому. Со странным уважением, и непонятно, кто из них теперь старше, он или она?

   - Подержать? - Он честно сказал, - боюсь даже. Давай...

   - Я сама боюсь. Головку надо поддерживать - вот так...

   Шок от живого крошечного тепла в руках был на грани потери сознания.

   До чего необычно и хорошо это было - они оказались одни, сами с собой, только вдвоем. Втроем! Он уходил, оставив спящую дочь - так и не проснулась, и зевающую довольную Лянку. Новую, изменившуюся и странно притягательную Лянку. Как будто ей взяли и открыли тайны, до которых ему еще расти и расти, а ей, младше и неопытней его - уже дано понимать. И впервые дошло - а ведь он действительно привык к ней, привязался посильнее, чем просто к удобной, лично для себя воспитанной женщине, как посмеивался раньше. Сейчас уже не смешно было - да, воспитал, и что. Постарался с удовольствием и от души, и думал, что знает вот эту, простенькую, до последней мысли, вздоха и сантиметрика. Она удивила его, так удивила, что лучше было об этом не думать.

   Сейчас они одни, и спят уже обе, наверное. Он шел по кафельному коридору в белых окнах с тихим летом, и белыми дверями - из палаты напротив доносился смех и радостный скулеж, кто-то плакал, задыхаясь от восторга. Навстречу по коридору двигалась еще одна толпа в бахилах, с одинаково широкими глазами над старательно надетыми повязками. У него тоже такой идиотский вид, только в одиночку? Да конечно.

   Цветы нельзя было, домашняя еда и фрукты под запретом, кроме зеленых яблок, но огромные корзины и пакеты, похоже, все же приносились сумасшедшей родней и оседали внизу - в приемной. Он заметил и стало еще лучше и веселее. Просто хорошо совпало - роды пришли на две недели раньше, но сказали - все окей, Лянкина врач даже пошутила - девочки, мол, выскакивают раньше. Родители в шоке, ждали позже. Приедут посмотреть внучку, наверное, через пару дней уже будут здесь. А Лянкины, те сидят в скайпе последние полгода, достали. Тетка Лянкина приболела чем-то простудным и допуск себе запретила, только махала рукой снизу и подпрыгивала, а Лянка смеялась у окна, гордо показывая спящий сверток.

   Он пробыл у нее почти час и не хотел уходить. Знал, что такое не повторяется. Да, шум и бестолковщина, обожаемая надоедливая родня - все еще впереди. Но этот день, нереально радостный и тихий, он не забудет.


   32.
   Принимал поздравления.

   - Дамский мастер... - завистливо проворчал Жданов, хлопнув по плечу.

   - И вовсе даже наоборот! - горячо вступилась за него Шурочка. - Девочки - у тех отцов, которые могут дать нужные гены для эволюции!

Она сама распечатала эту статью, и они с Амуркой битый час читали и обсуждали, проигнорировав пару звонков. Потом испугались и проверяли по списку вызовов - ничего страшного, дежурный звонок от дилера и пиарщики.

   Жизнь и правда заиграла новыми красками. Солнце вернулось, все простив, июнь буйно зеленел, свежий как новая страница.
   - Жизнь новая, да? Вот еще новее будет - всю ночь детский плач, а утром на работу. За опоздания штрафовать буду, помни, - не мог успокоиться Андрей, радовался прямо-таки по-детски. И завидовал тоже.
   - А кто тебе-то мешает, - он пытался съязвить, но Жданов как будто сорвался с цепи веселья - да ведь и правда, никто никому не мешает. Не в этом дело, наверно?
 
   У Палыча было весело по-прежнему. Кира была мила и стабильна как вечный зов, как аннотация к женскому роману, Кира знала твердо - она судьба Андрея Жданова, и она нужна ему. И он это поймет, когда-нибудь. Сейчас он не понимает, но время придет и он поймет. Просто время еще не пришло, но оно придет, и тогда он поймет. И так же думают его родители, а значит, все правильно.
   Дурой и занудой она не была, но выносить ее было трудно. И наводило на мысли - идеальность непомерная та же извращенность, только в другую сторону.
   Но Палыч не унывал, ситуация его вполне устраивала. Жил не тужил - корабль плыл не шибко резво, но и не тонул. Жил и работал весело, развлекался аккуратно. Не прыгал, как блоха, подходил к следующей связи раздумчиво, все более ответственно. И все было спокойно. Мысли о потребителях и употреблении высказал сам Палыч, совершенно самостоятельно, и казалось, на пустом месте. Разговор-то был совсем не о том.

   - Кира, Кира... Она честная. Я нужен ей, поэтому она считает, что меня любит. Она так говорит, и так думает. Для себя любит. Самый честный и стабильный вид любви, как считаешь?

   - Да не спорю. Для себя. И не спорю, что это хорошо и нормально. Реально, без соплей, по возрасту. Когда свадьба?

Да, Кира любит в Андрюхе себя. Престиж свой будущий, шик и стабильность. Зависть всеобщую и уважение к себе, в том числе свое. Раньше он и думать бы не стал вот так, а сейчас...

    - Склоняюсь к тому, что будет свадьба. - спокойно подтвердил Андрей. - Почему бы и нет? В конце концов, это ничего не изменит. Да и родители давно мечтают о внуках. Читала мне вчера вслух - про греков. Делили любовь на шесть частей, однако - умно.

   - На шесть? Одинаковых? Это как расчлененка что ли, или дифференцировали по признакам?

   - По признакам. Ну первейшая конечно эрос, это глубоко понятно. Потом - игра, что ли... Потом то, что я делаю - расчет. Уважали греки этот вид любви сильно - расчет! Главное, чтобы честный расчет и правильный.

   - Три вида есть, - засмеялся он, - что еще-то придумать можно было? Еще же целых три?

   - Да я забыл уже. А, нет, я уснул. Она бубнила, бубнила... Что-то было про потребление, или потребительство, мура какая-то.

   Передернуло нехорошо, тоскливо. Он легко улыбался другу и разговору ни о чем, простецкому дружескому трепу. Развлекательному и линейному, как полотняное переплетение. Ткань давно на складе, и плевать, что изнанка в шрамах, заживших и уже почти незаметных.

   - А знаешь, Палыч, что я тебе скажу - потребляй себе дальше спокойненько. Только с умом.

   Да, Палыч, все ведь до поры до времени делается. Не пришло твое время просто. Может, к некоторым оно и вообще не приходит, и ничего - живут себе и радуются.
   Хорошо друзьям советовать.
   А он? Если бы все вернуть, и без психа, без теней, подойти к этой ерунде с юмором, что ли... если уж не сумел подойти с умом.
   Он не стал бы будить ее. А утром, прямо за завтраком - положил перед ней ее руководство пользователя и потребовал ответа. Нет, сначала дал бы поесть, а потом положил. Голодная она была невозможной.
   Теперь он уверен в том, что было бы дальше.
   Она бы смеялась и обнимала его. И кричала, что убьет этих гениев дебильных, а он не имел права шарить в ее сумочке! и скорее всего пыталась бы объяснять ему эти дурацкие кривые графики, в полотенце, с жаром и карандашом, серьезно и ответственно. Только он не стал бы слушать, не стал бы тратить время на глупости. Время - невосполнимый ресурс, в отличие от капитала. Может быть, он бы позлился и накричал на нее, и требовал не дружить больше с этими наглецами, и угрожал бы свернуть им головы, если увидит их рядом с ней или у входа в здание... а ее бы присвоил навсегда, и она была бы с ним. Да, он бы так и сделал.
   Если бы не испугался тени.

   А с чего он так уверен...
   Она бы растерялась. Отстранилась, придерживая свое полотенце. Подняла виноватые глаза. Ты очень хороший... Прости. Ты не виноват, что мне скучно с тобой...  заниматься одним, только одним, и еще смеяться и болтать глупости. Мне этого мало, прости, ты ни при чем... это я ненормальная, наверное  ... 
   И ушла бы. А у него еще были впереди три дня, три дня и три ночи - с ней. Нет, он правильно сделал. Пусть она не знает ни о чем, так им обоим проще.

   Потребление, Палыч... да это отличнейшая вещь, потребление, если по-честному и для общей пользы. Пусть не она, а он первым подошел к ней с потребительской целью, выражаясь нудно и напыщенно. Ну и что здесь такого, все так делают. Да просто он ничего другого и не знал, и считал это нормальным.
   Вот и взбеленился, когда ощутил на себе - как это может быть, когда тебя используют по назначению, целенаправленно да с практическим расчетом. Попробовал на своей шкуре - приятного мало. Оказывается, он хотел ее любви.  И причем не сомневался, что имеет на то все права, и благосклонно предполагал на эту любовь ответить...  как посмела она не полюбить его, она - это чудо неумелое вишневое, чудесное, правдивое и скрытное, нахальное и робкое...
    До нее он не понимал, каким счастьем может стать обычный летний дождь. Ливень, бьющий год назад в окно спальни - первые капли стучали в такт его поцелуям, и она смеялась, пока могла смеяться, а потом звуки дождя и любви сливались в одну музыку.

   Он давно понял, на чем сломался. Чего не смог простить себе. А воображал - что ей.
   Понял, но это уже ни имело никакого значения. 
   Логично рассуждая, она была права, когда не брала его в расчет. Все данные были за то, что с ним у нее будущего нет, да и настоящее - слишком много фактора непредсказуемости от него, по ее же терминологии.
   Понял, но смысла в этом уже не было. Он не видел ее - скоро год. Знал, что живет в Москве, работает в банке и помогает мужу с рестораном, средненьким, но довольно известным, скорее домашней оригинальностью. Провинциальная претенциозность на любителя. Его дергало полгода назад сходить, но сдержался. Он не хотел ее видеть. Или боялся увидеть, но это уже неважно, это было раньше, а теперь у него все по-другому. Теперь у него есть она - любовь вне знака и всех расчетов, единственно возможная для него любовь, опять же если применять чьи-то уже подзабытые формулы. Есть - и еще есть чувство, что стало легче дышать.

   Плач - вот напугал ты, Палыч. Он ездил к дочке каждый день, всю неделю, но ни разу не слышал плача. Даже писка не слышал, только забавное голодное мяуканье, и уже три раза видел, как его дочь лопает. Зрелище нравилось безумно - смотрел бы и смотрел, да малышка так быстро наедалась и засыпала.


   33.
   Хлынул дождь. Это было неожиданно, и очень грязно. Он медленно двигался в крайнем ряду и смотрел сквозь летящую серую воду и взмахи щеток на лобовом стекле, смотрел на ножки - впереди две девчонки убегали под сомнительную защиту розово-красной маркизы летнего кафе. Дождь бил косыми струями, видно было раскрытые веселым визгом рты, острые брызги от стремительно разливавшихся луж...
   Он увидел ее под дождем и потерял дыхание. Не понял, что уже тормознул, резко свернув к обочине под возмущенный клаксон сзади, дотянулся рывком, распахнул дверцу и кричал:

    - Катя!

   А чего орать-то было, она прекрасно его видела, возможно, она увидела его даже раньше, чем он ее. Он с непонятной досадой понял, что это она увидела его первой, его, а вернее знакомую машину, и мучительно дрогнуло внутри от мысли -  окликнула бы, взмахнула рукой? Вряд ли.
   Она была рядом. Напротив открытой дверцы, замершая статуей под бьющими струями... он на миг почувствовал нереальность происходящего. Это бред или явь?
Нет, не бред, действительно, это была она, в насквозь промокшем, облепившем фигурку платьице из серого льна. Зонтик она держала в руках, терзая кнопку на ручке и пальцы - заело? Он не понял, каким образом секунды заело - так же, как ее зонтик. Она уже сидела рядом с ним - мокрое чудо... Откуда? И тоже была удивлена до вытаращенных глаз, смешная, дрожащая и невозможно красивая. Еще красивее, чем год назад.
   Он включил обогрев на полную. Сейчас будет тепло. Она все еще пыталась что-то сделать с зонтиком, не глядя гладила, нажимала вдавленную большую кнопку на ручке.

   - Заело, Кать? - вырвалось у него со странным смехом. И вздрогнул от своего же смеха - как будто засевшая пробка вдруг вылетела из горла и тут только дошло, как же трудно было, оказывается, дышать все это время - с пробкой в горле. Дождь полил сильнее, серый, плотный, но все вокруг вдруг показалось ему странно светлым, с оттенком абрикоса, как при восходе летнего солнца. Заело? Он уже смеялся, сам не зная чему.
   Она смотрела на него не моргая, и приоткрыв рот. И вдруг зажмурилась, и тоже рассмеялась - так, как будто не верила себе - что смеется. И что смеется рядом с ним.

   - Зайдем ко мне, зонтик посмотрим. И обсохнешь. У меня два часа есть, и к жене в роддом еду. У меня дочка, Кать, - похвалился.

   - А я знаю, - светло улыбнулась она. - Мы с девочками так и дружим, уже год. Мне все новости рассказывают. Я поздравляю, это очень-очень здорово. Я рада.

   Она и правда была рада, видно было.
   Она не умеет врать по мелочам. Во всяком случае, с ним не снизошла ни разу до мелкой фальши, даже до кокетства. Только масштабно - новое поколение гипер-умниц.
   Он не смог спросить ее - а ты... как у тебя...  пытался, но не смог. Он не хотел этого знать.

   Ее зонт он починил очень просто, сразу же, как только пропустил ее впереди себя в прихожую. Взял у нее из рук этот зонтик и произвел экстренный ремонт - легонько треснув ручкой о стенку, дурачась как мальчишка. И захохотал на ее уважительное - ого!! Кнопка послушно вылезла в исходное положение, зонт открылся от нажатия пальцем, закрылся, еще раз...

- Идем на кухню? Там теплее всего.

   Он отворачивался и старался не вдыхать рядом с ней. Дождь и влага помогали, но не очень. Ее волосы в короткой стрижке уже немного просохли и пахли ею и летним дождем.
   Теплее было бы в спальне, но это - увы. Лучше сразу из окна.

   В его кухне за прошедший год ничего не изменилось. Он ничего не менял, и все было тем же самым. Но она не смотрела ни вокруг, ни на него. Она присела за стол, робея - как в первый раз. Вот только в первый она отнюдь не робела, он помнит это слишком хорошо. Все наоборот... Он усмехнулся и вышел, - я сейчас.

   Принес ей большое полотенце и подал через стол.

   - Спасибо. Платье высохнет быстро. - И пояснила, с удовольствием набросив махровое полотно на озябшие плечи, - лен.

   Он улыбнулся. Лен, конечно. И помнется твой лен в гармошку... как будто... стоп. Что за дурь.

   - Чаю выпьем? Горячего.

   - Да, спасибо, - она обрадовалась. - Горячего очень хочется.

   Он быстро достал чашки, заварник, душистые пирамидки пакетиков, щелкнув по ходу дела тумблером плиты. Свежая вода уже была в чайнике - с утра хотел чаю и забыл. 

   Две минуты и будет кипяток... Кипяток в мозгу не выдержал и выплеснул. Он подскочил со стула, чуть не опрокинув, успел придержать за спинку, - ты кое-что у меня забыла тогда. Сейчас, - он быстро вышел из кухни и вернулся, выхватив из тумбочки листок, только сейчас сообразив, что всегда помнил, где и зачем держал эту ерунду. Выхватил и не закрыл ящичек, не тратить время, потом. Не выбрасывал - да чтоб не забывать, вот зачем.

   - Ты забыла, а я забыл отдать тебе.

   Она потянулась к нему и листку с графиками в его руке, взглядом провела по верхней строчке и удивленно подняла бровь:

   - Что это... а, это же... у тебя, вот это да... я же потеряла. Даже не подумала, что забыла у тебя. Как это получилось, странно... я.... свернула, кажется, и куда-то засунула. В косметичку, наверное... точно.

Чайник издал первый нежный свист.

   Она так спокойна. Делает вид - ничего особенного. Что такого, действительно?
   Она протянула руку, он сделал вид, что не понял. И небрежным движением смял листок в руке, обманывая, что не понял - не надо уже, да? Тогда выброшу. Он почему-то не мог выдержать даже мысли, что она будет сейчас, здесь это перечитывать, сидя напротив него с еще влажными после дождя волосами. Прядки уже завились возле шеи.
   Она не настаивала. Убрала протянутую к нему руку. И правда, какая разница, это было так давно, год назад. Она смущенно убрала протянутую к нему руку и нерешительно улыбнулась, вспомнив что-то еще.

   - Колька с Денисом вечно шутят, и шуточки у них дурацкие. Наказали мне тогда, чтоб я ознакомилась с руководством всенепременно, а потом уничтожила. Даже съела.

   - Ознакомилась, и приняла как руководство к действию, - пошутил он легко, улыбаясь. Дело прошлое. Молодежь, умники и умницы... Да и ладно. Что было то прошло, они в молодости со Жданчиком еще и не так... подшучивали, - и ты так и сделала, конечно...

   - А я не успела прочитать. А потом потеряла. Так и не узнала, что они там вычудили, они закатывались от гогота, но не признались, дурачье. Я в тот вечер... ты за мной зашел и....

   Она не стала договаривать, сделала вид, что допивает чай - очень спокойно. Взяла маленькую мармеладку из вазочки.
   Он не шевельнул даже пальцем, тоже пил чай. И смотрел на нее. Он прекрасно помнил и сам. Да, он забежал к ней, за ней, тогда, в тот последний вечер, вытащил из конурки, схватил на руки, закружил по кабинету. Они были одни, Андрей вышел куда-то. Схватил ее, но целовать не стал, а потащил за руку на выход из здания, а потом в машину, бегом, смеясь, и она тоже смеялась. Целовал уже в машине, не выдержав.

   Она не успела прочитать.

   - Спасибо за чай, и за приют. Я пойду.

   Да он не против, иди. Иди, будь любезна. Все равно и времени нет болтать, через полчаса он за Ляной и малышкой едет. И начнется у него новая жизнь, и будет детский писк или плач, как это будет, интересно... В этой самой квартире, где все готово для ребенка - большая светлая комната, вся светлая, и паркет, и стены, и мебель. Маленькая кроватка тоже из светлого дерева, с гладкими резными балясинами, кроватка - чудо. Лянке понравится. Няньку в помощь взять, пусть Лянка отдыхает больше. Завтра же и займутся, а вот-вот и родители Лянкины приехать должны.
   Лянка округлилась за последние месяцы беременности, щечки стали как у хомячка. Картиночка в розовом, веселая, певучая и любит его. Девочку ему родила. 
   А эта...  Красивая до смерти стала. Хотя и щек нету, а раньше были щечки, год назад. Нежных таких очертаний, а теперь - только скулы и глаза. И губы. Спокойная и доброжелательная.

   Он не смотрел на нее в упор, но видел - светящим отпечатком на веках.
   Ее пустая чашка звякнула о синее блюдце. Она выбирала всегда именно это блюдце, с широкой белой чашкой. Царапнуло запоздалое - зачем он это сделал, зачем достал с полки именно это блюдце и чашку - для нее. Себе взял обычную, из сервиза, а ей - вот эту.

   Она не заметила, или сделала вид. Скорее второе, он это чувствовал.

   Садизм. Да точно. С мазохизмом. Он сделал последний глоток из своей пустой чашки, расслабленно сидя за столом, при этом вежливо смотрел на нее и ее пальцы, медленно отпускавшие ручку белой чашки. Его пальцы судорогой цепенели в левом кармане, сжимая смятый в шарик листок. Она не читала.


   Она не читала, зато он помнит наизусть. На всю оставшуюся жизнь выучил.
   Он подал ей сумочку и исправный зонтик, и открыл дверь. Вежливо попрощались. Закрыл дверь и пошел к окну.
   В окно пятого этажа было прекрасно видно улицу. Удивило яркостью лимонно-желтое солнце, слепящее буйными просверками из синих туч. Утро закончилось.
Она уходила. Шла по блеску мокрой после дождя улицы, удалялась, маленькая фигурка в светящемся бледно-сером таяла, таяла, терялась за спинами прохожих.

   Исчезла.

   Все осталось как было.
  Радуга не вернулась, оттого что и не уходила - она всегда была рядом, радуга. Он просто не видел, слепой дурак. Не видел радугу.

У нее все хорошо. Она спокойна, свежа как лепесток и безумно красива. И легко смотрела ему в глаза, и отнюдь не дрожала от его взгляда и близости. Трясся, как обычно, он один.

    Она все забыла. У нее все хорошо, все есть, и она ушла.
    Что ушло с ней - оттенок июньского неба? Вкус его жизни? Уже неважно.
    Ушло и попрощалось.

   Он вымыл две чашки с блюдцами, улыбаясь. Вот так взять и коснуться губами там, где она пила этот чай. И сойти с ума...
Зачем ему все это нужно.
   Скоро, совсем скоро в этой квартире зазвучат голоса, детский плач, а потом... смех? Сказали, что дети начинают смеяться очень быстро, через каких-то несколько недель.

Он подождет.

Когда он выходил из пустой кухни, тень в зеркале качнулась навстречу. Гибко, танцуя, качнулась и отступила... раньше он почему-то никогда не замечал ее, эту танцующую тень.
                                                     
                                                             Конец.
12.02.2018

0


Вы здесь » Архив Фан-арта » dzhemma » Тень танца в зеркале, прощай