Архив Фан-арта

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив Фан-арта » dzhemma » Плохие девочки – 3 / Пригласите меня в ресторан!


Плохие девочки – 3 / Пригласите меня в ресторан!

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

Где я....
   Куда я пропала, спряталась или просто умерла... его больше нет, того ощущения радости от утреннего вставания, от зарядки под мою музыку из колонок... мне больше не хочется делать ее, зарядку. Оно исчезло - то чувство, что мой день начинается с чистой странички. И будет все легко сегодня, и будет если не счастье, то удовольствие – мое фирменное удовольствие от предвкушения моей работы, где я скоро буду. От утра и крепкого свежезаваренного чая с мамиными оладышками.
   Папа называет такой чай – морской, а мама строго сводит на него брови. Это их шутка, только их. Мне в понимании смысла отказано. Бодрость нового дня, наша светящаяся чистотой маленькая кухня, где совсем не тесно нам троим, и душистый чай, шутки и улыбки – мне от моих родителей. И мои ответные улыбки, почти настоящие.

   А потом – улица и воздух, морозный и резкий, первый глоток которого пьется с острым наслаждением, понятным только городскому жителю.
Морозный воздух улицы, утренние лица, деловые и озабоченные, но не грустные.
   Просто много дел!
   Я машинально и без всякого удовольствия прибираю в своей комнате. Я одеваюсь.
   Я собираюсь на работу...

   Я четко, по-солдатски, заправляю свою постель. Этому научил меня папа, когда мне исполнилось пять лет. А с двенадцати моих лет я сплю не одна, а с идиотом – по Колькиной шутке. Да, Идиот со мной и сейчас. Он лежит под моей подушкой. И его переплет стал совсем старенький, он цвета высохшей земли и вот-вот порвется на обоих сгибах. У любимых книг переплет выцветает весь сразу - они одноцветные. Те, брошенные, задвинутые в полку – с белесыми выгоревшими корешками, склеенными страницами и яркими новыми обложками, мне и сейчас больно их видеть. Больно до слез, хотя я давно взрослая. Хорошо, что вижу я их редко.
   Случайно, в гостях или в бесплатной библиотеке.
   А маленькая я плакала над книгами, которые никто не читает...
   Вот и спала бы дальше с Идиотом. Мечты и мысли, и дневники с размытыми пятнышками. Ах нет, все равно ничего у меня не получилось. Ничего не вышло... грусть без грязи – чистой грустью не стала. И не помогло, что великий классик снизошел – объяснил – донес... нет ведь, неймется!
   Тварь дрожащая подрожала-подрожала и....  решила поиметь право.

1.
   Мерзавец Зорькин. Вот никто не может вывести меня из равновесия так, как это делает этот друг моего счастливого детства:
   — Пушкарева! Это ты не мне, а своим подружкам расскажи. Я уже завязал тебя на решительные действия настраивать. Ты неисправима. Тебе в душу плюнули, а ты чужие капиталы вместе с… чужими капиталистами из болота на себе прешь!
   Прешь…  Колька зажал себе нос двумя пальцами и высказал мне свое «прешь» с неплохим прононсом. Это он после нашего с ним позавчерашнего забега в «Ришелье» возбудился, размечтался пошиковать слегка. Но я… мои ядовитые мысли дразнить и мучить шефа небрежным отношением к его деньгам взвинтили меня на один день и один вечер. Наутро после практически бессонной ночи я сдулась, как воздушный шарик. Поняла – рехнусь первая. Да и вообще… для моего шефа такая мелочь, как Никамодский уставной капитал - не деньги.
   — Спокойно честно работаем, Коля, — сказала я другу. — Зарплату имеем, на чужое рот не разеваем, свобода дороже. Свобода и деловая честь кристально честных финансистов. Да?

   Колькино «да» упало кирпичом. Наверно, примерно так звучало бы согласие пациента стоматолога. На удаление пары коренных зубов без наркоза.
   Ничего, потерпит.
   Колька зарплату от Никамоды имеет, работа в Никамоде его ничем не напрягает, двадцать минут в день на общий мониторинг ему достаточно. Колька развлекается на трейдерских сайтах и честно, понуро, обиженно увеличивает скромные Никамодские фонды. Не рискует. Булл маркет наше все, но после праздничков и выходных Колька как штык ловит момент, или как он напевает – ловлю я гэп, подруга, гэп май кайф… и май лайф тоже, добавляю я уныло. Кроме как на темы депозитного менеджмента, с Колькой в последнее время мы не разговариваем, и когда Колька думает, что я не вижу…  в общем, мой Колька поглядывает на меня как на больную. Причем лекарства от моей болезни не существует, и все кроме меня уже об этом знают. И общих тем у нас, кроме Колькиных древних анекдотов про динамику бычьего-медвежьего рынка…  нету. Всю последнюю неделю нету. Новые свои трейдерские мысли Колька мне не доверяет.   
   И ведь знает, Зорькин мой бесподобный, знает, морда, что нету у меня подружек.
   Кроме него…
   Подружкам я бы рассказала, а вот Кольке не могу. Про родителей и подумать страшно. Моя мамочка от таких новостей плакать будет, потом настойки пиона попьет и меня напоит, потом мы с ней поплачем обе, вместе, дружно…  и ничего не изменится. И легче мне вряд ли станет. Мама думает, что я умная. Конечно, мамочка, твоя дочка выучилась, красным дипломом полюбовалась, и умная жить начала, как в сказке – жить-поживать да добра наживать. А в моей личной страшной сказке что перво-наперво образованная умная девушка делает? Она влюбляется в своего шефа, обрученного и ветреного! Красивые старомодные слова. Шеф ветрен, и у шефа есть невеста, которая, если обозначить без лишних соплей, почти его жена – гражданская.
   Ничего, это ничего. Я быстро и аргументированно обосновываю сама себе - в чем неправа она, в чем права я, а дальше было просто.
   А дальше я…. Ой, не могу так… остатки юмора – моя последняя защита от самой себя. Дальше? Дальше наша умная девушка, неплохо соображая сквозь любовно-коммерческие туманы, делает все возможное, чтобы стать для своего возлюбленного всем… всем, всем! Как Мазарини. Ой, нет, даже Ришелье при короле. И почему-то коммерческие риски перестают казаться девушке такими уж опасными… в итоге не реализована продукция, зато реализована мечта. В дорогой гостинице, в шикарном номере и очень шикарной кровати.
   И я расскажу все это маме…
   Мама выслушает, утешит, а потом посмотрит на меня по-другому. И больше никогда не будет смотреть на меня как на лучшее, что когда-либо случалось в ее жизни. Как на подарок судьбы и единственное свое счастье, единственное, кроме, пожалуй…  папы.
   Мое отражение в маминых глазах станет другим, и я боюсь даже представлять себе, что за чудовище я в них увижу. Моя домашняя идиллия закончится… и информационная тоже.
   Не хочу я такое маме рассказывать. Мои подруги? Да, а где они? 
   Какие подруги, когда у меня голове, а теперь еще и в мобильнике - с раннего детства по перезрелую юность одно, всегда одно и то же – куда ты пропала, быстро домой! А подруга томные глаза щурит с презрением.  У нее-то в мобиле на данный момент хрюкает – «ну че, когда»? Такое мужское и назойливое. Прямо хрипом между ног.
   Я стала омерзительна. Я не узнаю себя...

   Я качаюсь на волнах утренней тоски. В последний раз вот так качалась на волнах вечерней - вчера. Вот и вся разница... Еще и думаю - о любви. Как будто мне больше не о чем подумать в связи с крахом карьеры - неминуемым, и аналогично - с крахом самооценки, и все это думается с вялым отвращением. К себе, к этой жизни, к этим... окружающим. У меня жизнь рухнула, а я все равно думаю о любви, думаю, отравленная тоской. Думаю, держась за свою петельку в стройном ряду танцующих - среди таких же, как я, пассажиров утреннего троллейбуса. Едем.
    А я вообще любить-то способна?
   Ответ – нет.
   Любить способен был князь Мышкин. Поэтому и был Идиотом, а я не идиотка. Во всяком случае, я идиотка не круглосуточно.
   И я прекрасно понимаю, что любви в ее прекрасном и единственном понимании я к своему шефу не испытываю. Я не хочу стать для него трамплином. Не хочу подстилкой. И нянечкой тоже не хочу. И даже секретаршей.  Ни капли самопожертвования, ни грамма всепрощения. И огромное желание ударить, сделать больно, заорать, высказать...
   Обнять. Простить. Попросить прощения за все... все забыть в его руках...  да, помечтай.

   Я и мечтаю. У меня еще пятнадцать минут. Утренний троллейбус полон, люди сонно качаются рядом, держась за петли, а девушка и парень передо мной еще и друг за друга. И лица у них такие счастливые. Они одни на всей планете. Я отвожу глаза...
   Осталось семь минут. Чего я хочу еще? Я хочу с ним... самое малое... Работать? Да, хочу быть рядом как можно больше, а лучше всегда. Но с одним условием - чтобы ему было хорошо со мной рядом.
И не стыдно. Он стесняется, он стыдится меня. Из этого стыда даже родился шедевр современной письменности – безграмотная ярмарочная частушка в прозе. Эти двое – мой шеф и его лучший, поскольку единственный, друг – однофазны. Одна частота, фаза и период колебаний. Я все понимаю... Я не понимаю одного – почему больно так долго.
   Ведь совсем скоро ровно месяц со дня моего Открытия – ну просто юбилей. Когда этот знаменательный день наступит, я куплю два торта. Один домой, один к чаю с девочками. Придумаю повод, поромантичнее. Совру про Кольку, что это с ним у нас юбилей. 
   Все, я на работу пришла. Точненько к завершению ежеутреннего аутотренинга.

2.
   Непонятный факт – секретарь моего шефа не опоздала сегодня. Наверное, опять пойдет снег.
   — Доброе утро, Вика.
   Клочкова мой враг. Она один из моих самых страшных врагов, потому что у нее яркая смоль кудрей, завитых - так небрежно завитых, а потом растрепанных... она рядом, и я…  моя зависть больна и безумна. Мои серые тонкие гладкие волосенки, которые немного пушатся мосле мытья и долгого расчесывания. Если чесать частым гребешком, опустив голову между коленей, а потом резко поднять ее, то мои тонкие волосы на миг окутывают меня волной... Покрывалом... Красота… но дальше – что мы имеем... раз, два... на счет три они уже успокаиваются на моих плечах и дальше... просто висят. Гладенько, скромненько по школьному. Ненавижу.
   Клочкову... Ненавижу эту Вику... Викторию... У нее и имя красивое. Она мой враг навсегда.

   Я у себя и готова к трудовому дню. К нетрудовым подвигам я готова тоже, но об этом лучше никому не сообщать. Засмеют.
   И первым обхохочется мой замечательный шеф. Кстати, его до сих пор нету… ?
   — Катенька…
  Я вздрагиваю и роняю степлер ему на ногу. Левую.
  — Катя, вы мне обещали. Проведем этот вечер вместе?
  — Хорошо, Андрей Палыч. — я отвечаю заученный текст, удивляясь тому факту, что по-прежнему замираю от его близости. Между нами всего-навсего полметра. Полметра и пропасть посерединке, которую вижу только я, причем вижу в деталях.
   А он…
   Он неуверенно улыбается, изображая светлую радость. И уходит боком, предварительно сделав кривое движение в сторону меня – как будто сгорает в мечтах меня обнять, но благородно сдерживает сию пламенную страсть. Поскольку чувствует себя обязанным беречь мою репутацию.
   Я не собираюсь никуда с ним идти.
   Он мерзавец.

   Он давно ушел, а я все стою, изображая статую отчаяния, бледную и молчаливую. И смотрю исподлобья в закрытую его рукой дверь кабинета. Я выгляжу еще более нелепо, чем он и эта ханжеская дверь в прозрачной перегородке, через которую все видно и слышно.
   Он ушел. А я мечтала, весь вечер, ночь и утро. 
Я так мечтала, что он дотронется до меня. Хотя бы просто дотронется одной ладонью, пальцами...
   Хотя бы подойдет поближе.

   Так, что я планировала еще на сегодня… ах, да.
Мне надо к Милко в мастерскую. И это меня сейчас чудесно отрезвит.
   Плохо тебе, Катька?
   Вперед, клин клином вышибать. Ать-два, левой!

   — Катенька, тебе что ....
   В голосе Уютовой даже не вопрос, а только рассеянная радость видеть Катеньку. Эту забавную, очкастую мышь-крокодильчика, старательно надевшую на себя очередную ретро-модную юбочку милого цвета засохшей свеклы. Мама на день рождения обрадовала. А мне нравится. Хотя бы не висит, как все остальное.
   У нее усталый вид. И щеки как у доброго хомячка, мягкие и разочарованные.
А что мне здесь надо...  А, да. — Мне каталог фурнитуры для предварительного обсчета. Мы там складские остатки вчера крыжили, помните?
   Да, свели по-быстрому. Для первого приближения сойдет, мне нужно с лимитом определиться, а уточнять буду по мере поступления. Не во всех допсоглашениях есть пункт о фиксированных ценах, это невозможно, так что...
   — Вчерашние каталоги, и еще данные по изменениям заказов, Ольга Вячеславовна.
   — Возьми сама, Катюша. Что-то ты бледненькая... и с утра была рассеянная. У тебя все в порядке, Катюша? ....  — Она быстро оценивает мое вяло-бледное вранье о замечательно радостном существовании девушки-очкарика и медленно говорит, не сводя с меня задумчивого взгляда: — А у меня что-то голова сегодня не на месте. С утра коробку с мелками искала, вот знала, что не нужно убирать с глаз, забуду... Катя, а дома у тебя все хорошо?
   И опять прицельно над очками усталые глаза, цепкий взгляд. Добрый.
   —Да... — рассеянно отвечаю. Я больше не люблю эти пустые никчемные разговоры с Уютовой. Почему я поняла это вот… только в этот миг? Не люблю. Это наше общение - не словесное и не звуками, а волной тепла от нее, раньше мне так нравилась эта волна, я бежала к ней спотыкаясь....  Уютова. Я ж ее любила раньше за что-то. За что ...

   Понимание вспыхивает в мозгу и я сжимаю зубы от нахлынувшей горькой обиды. За что?!!
   Да за вот эту... Жалость! За то, что она смотрит на меня сверху вниз добрыми глазами, понимающими глазами бессильного ангела. Она ничего не знает, ничего не может, она может только вот так... Жалеть!
   Она же не имеет никакого права быть вот такой - большой и доброй как мама - доходит до меня злым опозданием. Меня слегка трясет, но я улыбаюсь ей как ни в чем не бывало. Она -  с мягкими белыми руками, добрыми, любящими руками и с добрыми любящими глазами, какое право она имеет так смотреть - на меня? Жалеть меня... Меня!
   Я ее ненавижу.
   Это же Ольга Вячеславна - дергается что-то испуганное в моей голове. Ну и что - отвечают я себе. Всего лишь имя. У всех имя есть, даже у меня.

   На этой философской директиве я горько вздрагиваю, ощущая себя милой, обиженной, тургеневской…  крокодилицей, причем первые три определения интересны только мне одной. А потому что надо было исчезать побыстрее, Катя. Опоздала – взметнулся вихрь цвета непонятной зелени, и вот он, уже здесь – главный эксперт по красоте и уродству… и смотрит на меня в упор.
   В глазах этого дизайнера, что плавной походкой от бедра влился в мастерскую, эффектный как антикварный торшер, я…  в общем, чтоб не усложнять – я безвкусно одетая мартышка с головой крокодила. Неважно, что у меня в этой голове. Я древнеегипетская мартышка с зубастым железным профилем. Может, он хоть сегодня смолчит, этот…? ….
   — Что она здесь забыла, Олечка?
   — Спасибо, Ольга Вячеславна. — я тихонько выскальзываю из теплой мастерской, чувствуя на спине два взгляда, один жалостливый, второй брезгливый.

   Нет, этого я ненавидеть не могу. Он существо из другого измерения. Он для меня чудовищнее киньяровской Медузы. Когда приходится общаться с ним, я делаю все возможное, чтобы не встретиться с ним взглядом.
   Главное - не смотреть ему в глаза. Не потому, что я боюсь его или не смогу выдержать его презрения, нет.
   Я ненавижу свое отражение.  Ненавижу и боюсь увидеть.
   Я хотела бы вообще не смотреть ни в чьи глаза, кроме…  маминых. И папиных. Я хотела бы стать невидимкой. Или спрятаться так, чтобы отражаться только в их любящих и верящих мне зеркалах.

   Беда в том, что и зеркала я ненавижу тоже.
   Еще немного, и я начну ненавидеть весь мир. Просто весь.

   — Катя, обедать идешь? – окликает Шура, пробегая мимо меня по коридору. —  Мы пораньше сбежим – начальства нету. Идешь? У Светки новости!
   Все Светины новости практически одинаковы. Новостные клоны: какими именно словами ей удалось уесть Буренку сегодня. Светлана обстоятельно опишет последний диалог женщины и телки, а дальше девочки будут бурно радоваться, хвалить и поддерживать. Если мы хвалим Светку за ущемление прав коров недостаточно многословно и без огонька, Света начинает сжимать губы в белую полосочку, а на скулах у нее расцветают розовые пятнышки. Она все знает – и что неправа, и что ее жалеют. То есть что мы ее жалеем. Она бледнеет, розовеет, сжимает губы и замолкает. А потом она плачет.
   Я отказываюсь от обеда раньше, чем успеваю подумать. Я голодная, но не могу себя заставить идти с ними. Слушать, что-то отвечать, пытаясь понять то, о чем они так вдохновенно сплетничают. Какая разница, кто и как общается в этом огромном здании. Все любят только себя, видят только себя и думают только о себе.
   И я тоже.
   Я ухожу от Шурки и закрываюсь в своем кабинете.
   Я рада, что эта рыжая продолжает веселиться где-то очень далеко от меня, потому-что…  потому, что я ее тоже ненавижу, вот почему. За ее смех и наглость. За то, что она….  не такая, как я. Она может реветь, если ей плохо, но она смелая, Шурка. И сумасшедшая.
   Она, если б оказалась на моем месте, просто подошла бы к Малиновскому и врезала ему кулаком в лоб. И если б он удержался на ногах, что очень сомнительно, добавила б ему между ног коленкой.
   А Андрея…  она бы не стала его бить. Она просто сказала бы ему все. Все.

3.
   Замечательно, когда есть дело. Я свожу финансовый отчет по обновленным данным, и размышляю. Одних только простейших операций в эксельке мне мало.
   Я думаю…  да, возможно, мое умонастроение несколько сильнее завязано с простейшей физиологией, чем мне хочется признавать. Именно с простейшей…
Итоги сводки не радуют, впрочем, как и все аналогичные данные последнего месяца. Динамики нет совсем, и этот факт настораживает даже сильнее, чем факт динамики отрицательной. Застой перед крахом. Последний марафон…
   Нет!
   Нет, что за пораженческие мысли, Катерина! – одергиваю я себя. Закрываю программу и выхожу проветриться… сидеть на одном месте больше часа мне становиться все сложнее. Все последнее время тот вихрь, что поселился во мне и не находит выхода, крутит мои чувства и мысли все быстрее, и мне все труднее и труднее сдерживаться. Быть спокойной и деловой, общаться с Андреем так, как будто все, что происходит, совершенно нормально. Так, будто я ничего не знаю о том, что же на самом деле я для него значу и то, какой он меня видит…

   Начальник мой не появлялся с самого утра. Рабочие и личные вопросы у нас с ним теперь перемешаны – я позволила ему соорудить эту смесь, и клубятся ведьминским варевом в моей глупой голове. Что хотела, то и получила, Катенька. Сегодня, как и всю последнюю неделю, мы перемолвились парой слов три часа назад, причем я еле выжила в процессе, а он сразу исчез. Он здесь, но он избегает меня. Нет, это уже не работа… это что угодно, но только не работа. Этот лживый абсурд я должна прекратить, я – первая.
   Уйти и не видеть его больше? Да…  на этом месте размышлений у меня опять слабеют ноги, и я прислоняюсь к стеночке… утром я пыталась затолкать в себя блинчик и мамин чай с молоком, и чуть не подавилась. Вкуса еды я почти не почувствовала, только мамину тревогу. Она что-то чувствует, хоть я и уверена, что отлично все скрываю. 
   Андрей…  он тоже что-то чувствует, и весь на нервах. Капитал в опасности! Нельзя мне смеяться, потому что мой смех всегда заканчивается слезами. Он три часа назад заручился моим согласием на контрольное рандеву и удовлетворился. Наверное, пошел готовиться к подвигу и вдохновляться согласно инструкции. Тем не менее, мне мои мысли в связи с последним обновлением данных отчетности очень не нравятся. Не нужно сдаваться раньше времени, последняя коллекция была несомненной удачей и дала новые надежды. Помереть всегда успеется – говорит папа, и я согласна. Мы еще поборемся, Андрей Палыч. 
   Поборемся… оооййй….  моя стальная пасть вибрирует от сдавленного смеха … ой, а ведь я не просто оговариваюсь, я заговариваюсь уже! Похоже, я уверенно марширую к стадии, которую в учебниках называют последней стадией фрустрации. Той стадии, когда уже не могут ни соображать, ни бороться, и в голове остается только одно желание – сбежать. Так, как все больше хочу сбежать я - в норку, к маме, спрятаться, затихнуть и дышать потише, и жить, вжавшись в мамочку поплотнее. И главное - наплевать, что вокруг живет большой мир. Живет, рождает идеи и проблемы и успешно с ними борется. Да, и с проблемами борется, и с идеями. И пусть продолжает, но без меня!
   Я уйду отсюда и немного побуду дома. Мама и отец будут смотреть на меня теплыми любящими глазами. Папа будет, конечно, возмущаться для виду, но в душе он будет рад, что я у него под защитой, в безопасной норке. А попозже я устроюсь на работу в какое-нибудь очень тихое место, например, в наше ТСЖ, им как раз нужен бухгалтер, папа говорил. А на работу я буду ходить через четыре дома, по нашей улице. Опустив голову и думая о простых вещах.

   Все мои мысли идут по кругу. После того, как я решаю тихо уйти, внутри поднимается волна протеста, как будто только и ждала вот этого очередного спазма смирения! Вот так, значит… сдаться захотела – им всем?
Сдаться, поднять лапки и признать свою ничтожность, да, Катя? И все это только из-за того, что из тебя сделали марионетку… а при всем при том, эти двое - они ведь вовсе не планировали меня обижать, я давно это поняла. Да они очень хорошо ко мне относятся, тепло и уважительно - оба веселых ковбоя!
   И они не виноваты, что я сую свой нос куда не надо. Если б я не стала читать их инструкцию, то сейчас бы трепетала и млела от одного беглого взгляда моего начальника, и от его кривой вымученной улыбочки в мою сторону! И была бы счастлива в полном соответствии с истиной, гласящей об основном условии любого счастья. Неведение! Голова в песке, попа наружу! Ну почему я такая нудная, вот нужно же мне было так испоганить себе жизнь… 

   Так, а что мне, собственно, мешает поехать куда-нибудь вечером и предаться бурной любви с этим потрясающе красивым мужчиной, если подумать без эмоций и соплей? До чего же просто...  объект на все готов, противорвотное принял, дружескую поддержку получил, аутотренинг выполнил.  Да, он тоже, как и я, делает это – постоянный аутотренинг. Чтобы при виде меня держать лицо и не дай боже, не скорчиться как от зрелища... ну, например, протухшей селедки в очках.
   Интересно… я замираю на ходу, когда до меня доходит интересная мысль… да, утром я согласилась провести с ним вечер только для того, чтобы отвязаться и подольше его не видеть, но, как я только что поняла, я рассматриваю данный вариант – провести вечер - вполне даже благосклонно. Поехать, предаться, получить то, чего хочу. И отвернуться. Нет, ни одной из наших женщин такое и в голову бы не пришло. Даже безбашенная Машка отвернулась и скривилась бы, как от гадости. Поехать с ним, зная, что в действительности происходит между нами. Грязная война вместо любви.

   Из-за тебя я превратила себя в чудовище – вот все, что мне осталось сказать ему. Нет, я никуда с ним не поеду.  Я поеду домой и лягу спать с Идиотом.
   Разврату – нет!
   Еще можно зажать коленками подушку. Иногда помогает.

4.
   Я занимаюсь делами, потому что моя работа – главное для меня. И я не хочу никого видеть. Визгливый и болтливый женсовет, все их мелочные страстишки, сплетни и хвастовство. У них у всех есть то, что скромно называют «личная жизнь».
   Они все – мои враги.
   Совсем недавно я считала их своими лучшими, единственными подругами. Я была уверена в этом. И еще я была уверена в том, что люблю Андрея. Эти два существа, одно из которых верило, мучилось и несмотря на логику происходящего, все же надеялось; и второе, которое сегодня так логично ненавидит всех окружающих – совершенно разные существа женского рода. Да, вроде бы женского. Я уже и в этом не уверена.
   Тогда что такое я. И где я.

   Жизнь по капельке рассыпана, как в сказке. Станет ли моя сказка страшной? Меня все еще тянет в эту пропасть – поверить в обман, сделать его своим, сделать его правдой... продолжать верить, уже зная, что тебя обманывают – не так уж сложно. Золотистые капельки моего короткого счастья… я пыталась найти сказку прямо здесь, в этом чужом холодном мире – какой же глупой и нездешней нужно быть, чтобы искать в этом мире сказку? Искать то, что называли любовью те, рифмующие слова, делающие простые слова сказкой, прекрасной или страшной, и записывающие эти сказки на листах бумаги… книги, вы обманули. Все книги, в которых есть хотя бы одно слово о любви – все эти книги обман. А я – не на страницах лживых красивых книг, я здесь…
   И не понимаю, как можно было столько времени прятаться в свои мечты.

   Я бреду по коридору. И дежурно выпрямляюсь, делая деловой вид, раньше чем понимаю, что происходит. Я просто подчиняюсь рефлексу – знакомые голоса и тень впереди, смех и звук открывающейся двери. Я опять здесь.   
   Здесь? Здесь, где мой работодатель и все его общество смотрят на меня как на лепрекона. Как на существо из чужого мира, посредством непонятно какого фантазийного извращения залезшее в их эстетически выдержанный круг. И все это происходит всего лишь потому, что ты одета, выглядишь, ведешь себя по-другому, не так, как они. Не так, как они считают нужным, а себя они считают вправе диктовать другим, поскольку они –элита. При чем тут мировоззрение, да ни при чем. Вот этот – с романтическим именем, который выбирает из модельного ряда по экстерьеру, ему есть дело до чужого мировоззрения?
   — Добрый день, Катя.
   — Здравствуйте, Роман Дмитрич.
   Малиновский бегло расшаркивается передо мной и быстро уверенно уходит, всем своим видом показывая, насколько важными делами он спешит начать заниматься. Я не менее чинно прохожу мимо дверей в соседние отделы, затем миную приоткрытую дверь в бухгалтерию… заглядываю – там пусто. Опять, наверное, в туалет ушли.

   Вот Роман Дмитрич вряд ли задается идеями вроде той, что ни одна из его чудных красавиц скорее всего… стакан воды ему не даст, вот не верю я в это. Вряд ли ему от них нужны мысли или чувства, их общее круженье и жужжанье шмелей и бабочек предполагает в лучшем случае наличие эмоций.
В болезни или старости стакан воды подать - говорит моя мама. Чтобы тебе стакан воды с любовью дали, когда пить хочется. Мама моя точно не модельная красавица, и никогда ею не была. На старых фото она красивая и молодая, и глаза светятся. А есть в альбоме и другие фото, на которых она печальная и погасшая. Когда дедушку хоронили, и еще есть несколько фотографий, где мама серьезная и настороженная. Я не очень люблю смотреть наши семейные фотографии, они для меня слишком болезненное напоминание о реальности, от которой я хочу убежать. Я давно поняла, только не хотела себе признаваться - я люблю своих родителей только потому, что они, единственные во всем мире, любят меня.  И что из этого следует…
   Глупая мечтательная Катька. Самовлюбленная заумная дурочка, когда не можешь любить другие человеческие существа, остаешься только ты сама. Сама с собой, вот и люби себя, раз больше некого….  Я фыркаю, потому-что следующие мысли и их развитие уводят меня по пыльной дорожке в Апеннины. Я бреду в пыли, а рядом со мной идет тот раб, что должен подчиняться хозяину.

   Любовь в маминых глазах и папино восхищение - чего надо было тебе еще, Катька? Зачем нарцисс в ручей глядел, дурак. Не посмотрел бы, жив бы остался! И не влюбился он в себя, не верю я в это. Он взгляда испугался. Взгляда с той стороны, из пропасти. Он не ожидал, не знал, что пропасть так близко. Может, у него сердце разорвалось, а может сознание от шока потерял, упал в этот ручей и захлебнулся.
   Где я, и что я такое…
   Если человека, которому в любви объяснялась в прозе и рифмах, мне совсем не жаль. Пусть разорится, пусть хоть сопьется. Он для меня мученье, горячий соблазн в мужском теле и далекий нереальный призрак. Он бы смеялся, если б я ему это сказала, а потом - быстро забыл бы. Ему ведь нужно было от меня лишь одно – помощь, и он хотел быть во мне уверен. Во мне, в моей полной преданности – и разве можно обвинять его в этом? Он хотел от меня помощи, честности, он хотел доверять мне – а все остальное я устроила сама! Сама. Когда звала, мечтала, выдумывала себе сказку, где была его Золушкой.
   Золушка, раздевшаяся догола вместо чудного бального платья, и станцевавшая со своим принцем постельный гавот. Служанка, так и не ставшая принцессой – и чему тут удивляться?

   Мечты опасны, потому что они могут сбыться - но совсем не так, как ты этого хочешь.
   Настырная.
   Я поняла все слишком поздно. Он не хотел. Просто не хотел, а я навязалась. И вообразила, что у нас из-за любви случился секс. Ну дура… выпросила любовь, да?
   Воспоминания о гостинице жгут меня таким стыдом, что другая боль испуганно отступает. Он был растерян… мужественный, сильный, моя защита, придуманная мной. Он растерялся, он боялся чего-то – боялся чего-то такого, смысла чего я не понимала. Теперь вот, кажется, начала понимать, да поздно. Он живой, он боится за меня, он не уверен! - вот все, что я тогда радостно сообразила, сидя с ним рядышком на гостиничной постели и… И заговорила. Заболтала его, доверившегося мне. Он поверил, он ведь привык мне доверять, а я как пиявка впилась, из тех, что пускают в кровь яд - и жертва становится радостной и покорной. Да, именно это я и сделала. И то, что он сам начал все это вранье, меня нисколько не оправдывает – каждый должен ответить за свою подлость сам. Он за свою, а я – за свою. Мне стыдно, так стыдно перед ним…

   Стыд – раньше я не понимала его смысла. Это чувство пришло ко мне после Открытия. Когда я прочитала эти листочки, написанные Малиновским, я трепыхалась в конвульсиях растерзанной любви не так уж и долго. Какая еще любовь, не было ее… до меня вдруг дошла реальность, и я очнулась, и встала. Я не упала в обморок, когда до меня дошел смысл происшедшего со мной. Нет, я не упала, я тогда стала другой - легкой, холодной и очень разумной. Я поняла все окончательно, и признала, что предполагала нечто подобное, но все свои угрызения заталкивала поглубже, стремясь только к одной цели – обмануться как можно сильнее, прочувствовать всю вымечтанную мной сказку, выпить ее до дна, насладиться и помнить до конца жизни! Андрей, моя безумная мечта, я ведь никогда не верила ему – вот что я поняла, когда чужой насмешливый шут походя растоптал мои розовые линзы. В пыль, в осколки, и ушел, напевая шансонетку на мотив канцоны. Зато, лишившись моих кривых стеклышек, я вынуждена была трезво осмыслить все то, что случилось со мной раньше, а также и то, что продолжает происходить вокруг меня сейчас. Слова и взгляды Андрея, его мученья, порожденные стыдом и долгом. Увидела лицемерие галантности его веселого друга, осознала жалость окружающих… веселый шут-призрак, а ведь надо бы поблагодарить тебя за твое мини-эссе на тему «Правильное отношение к женщинам». Всегда надо благодарить тех, кто чему-то научил тебя.
За последние семь дней жизни я передумала и поняла больше, чем за годы своего взросления и учебы. Больше, чем за всю жизнь, с тринадцати моих осознанных лет – не так уж мало! Больше, чем смогла воспринять из источника мировой литературы, читая свободно на трех языках, впитывая и наслаждаясь стилями, глубинами, фейерверками мыслей и эмоций! А простое человеческое забыла? То, что выражено тремя словами – дураку и грамота во вред? Можно, как выяснилось, заглубиться, нахлебаться и восторженно утонуть в чужих правильных мыслях, в величайших откровениях и истинах – и спокойненько перевернуть их все в своем собственном кривом зеркале. Вывернуть так,  как хочется. Так, как тебе нужно!
Андрей… я слишком поздно поняла, на что я его вынудила. Даже не выпросила, а вынудила. Он ведь меня не хотел. То, что я устроила в том номере с роскошной атласной кроватью, было не светлое утешение и не эмпатический взрыв, и уж точно это не был соблазн. Какой еще соблазн, я соблазнить бы не сумела, смешно и вообразить такое. Соблазнительница Катька Пушкарева и ее стальная улыбка, вводящая мужчину в транс…  Нет, это было принуждение. Почти насилие и… киньяровский страх…. Вот что это было.
Ох и дура… наивная самонадеянная дура, нимфеточка-переросток…

   Запела сиреной, и откуда что взялось… когда нужно было уйти из той гостиницы. Поговорить по душам и уйти - одной или вместе. Но нет, мне нужно было, мне просто загорелось, чтобы он лег со мной в эту постель, лег немедленно в эту, чужую, восхитительно дорогую, санитарно обработанную, свежую и омерзительную. Чтобы сделал со мной то, что мужчина делает с женщиной. В смысле - в постели сделал, потому что можно ведь делать и в кухне, и в офисе. Папа в кухне борщ мамин ест и нахваливает. А мама сияет, хоть и делает строгое лицо. Я вижу, и мне тепло становится. Ведь точно так же моя мама смотрит на меня, и отец тоже очень похоже смотрит - я купаюсь в их любви другу к другу. В их доверии. Мне так долго было этого достаточно…   да, кстати, а мой шеф на работе отчеты мои вожделел. Вот бы и радовалась.
   Нет, мне мало было, я хотела больше. Я хотела – все!
   Да неужели я недостойна такой малости? Я была уверена, что достойна этого, и даже большего. Можно мне хотя бы попробовать наконец, что же это такое – то, что называют любовью и сексом, ведь ничто извне не объяснило мне, как это бывает -  быть вместе, слиться с другим существом?
   Что мешало мне сделать это раньше… да ничто, если подумать. Только страх заглянуть в ручеек.
   Ведь я уже знала, что там, в воде. Знала до донышка – так я думала тогда.
Когда бестрепетной ручонкой потянулась к его нервам. Скрытому стыду. К его страху, и потянула за ниточку, замирая от открывающегося мне чуда. Я просто одурела тогда от предчувствия, что все возможно! Между нами, мной и Андреем – возможно! А ведь я не подозревала, никогда, в самых сумасшедших своих мечтах не надеялась, что можно будет добыть поцелуй мужчины словами и шепотом, всего лишь шептаньем и утешеньем, и вопросом – почему? Почему ты не хочешь забыть обо всем на несколько минут со мной, ведь я умоляю тебя об этом?
Он вздохнул и покорился. И подчинил меня всю, целиком. Андрей, он был искренен со мной в те минуты, в гостиничной постели. Успокоил, когда я затряслась от непонятного страха, сам помог раздеться, когда я вдруг перестала соображать – совсем перестала. Чего я испугалась, я не знала сама, и сейчас не знаю, но он - он был честен со мной эти несколько минут. Конечно, возможно, что в такие минуты иначе и не бывает, откуда мне знать о таких вещах? Я могу только предполагать, замирая - наверное, на эти минуты человеческие существа уходят из этого мира в другой, где не имеет значения ткань одежды и ее форма. Там, в мире прикосновений, там - одна только материальность телесная, там лишь ощущения живой кожи, дыхание и запахи, и даже зрение там становится другим. А когда все заканчивается, все возвращаются в реальный обыденный мир, и забывают то, что немного страшно помнить. Выход за грань существования всегда страшит, философы учат этому в один голос, и возможно, они правы. Недаром же страх гасят смехом, ведь как выяснила я на собственном опыте – это действительно так, не зря же назавтра люди смеются над теми, с кем были за кругом существования. Минуты – в чем их ценность, лишь в том, чтобы вспоминать их потом? Я не хочу это вспоминать. Хотела и вспоминала раньше, но лишь до того, как поняла смысл стыда и обмана. Самые сладкие воспоминания слились с самым жестоким обманом, так что же мне теперь, продолжать вспоминать?
   Нет, лелеять обманы лишь для того, чтобы посмаковать свое унижение - до этого я еще не дошла.
   Это же все равно что начать разбирать пародию на саму себя, написанную холодно и грязно – да, вдруг сделать умную физиономию и начать разбирать пародию на саму себя с точки зрения литературной ценности.

   Лучше и разумнее будет оценить наш гостиничный апофигей с точки зрения философии страха… смех, ты опять спасаешь меня от отчаяния. Мы с Андреем были в рабстве оба, поскольку пока один из двоих признает возможность подчинения и растворения в другом, оба они являются рабами.
   Хозяин и раб. Их общее рабство, подлое и грязное, их взаимное утешение, которое никогда не станет пьетой. Ваши прозорливость и правота, месье Киньяр, меня убивают.

5.
   Андрей, я думала тогда только о нем – так мне казалось. На самом деле я думала только о себе.
   А сейчас я его боюсь и смотреть на него не хочу. Я не просила его становиться жертвой! Дурак. Безмозглый!
   И легок на помине!

   Мой чудный шеф очень кстати просовывает очкастую морду в дверную щель и умильно взывает – Ккатеннька! Катеньк…

   Я подпрыгиваю счастливая и хлопаю ему по роже дверью! И держу! Любуясь перекошенной от боли и ужаса красивой физиономией! Губы выпятил, глаза вытаращил с мольбой – ух ты! И блеет свое вечное: Каттенькка… Ккат..
   А я продолжаю тянуть на себя дверную ручку, тяну изо всех сил!

   Хорошо бы сейчас сломалась дужка и впилась тебе в незащищенный висок до мозга…  лоботомия очковой дужкой, Андрей Палыч, ничем не хуже для вас, чем то, что вы делаете каждый день. Когда послушно и весело подставляете мозги под зонд. И при этом вы думаете, что рулите, и дружите, и управляете, и понимаете все, что происходит вокруг. Да вы вообще не видите, что здесь происходит! а уверены, что все контролируете.  Ваша невеста намного умнее вас уже потому, что она, в отличие от вас, не считает себя универсумом. Она хотя бы интересуется течением событий и их смыслом – периодически. «Что здесь происходит?» – я бы записала эти слова на стене на входе в здание. Нет, я внесла бы эти слова во все учебники по основам философии для вузов. Она гениальна, эта ваша стройная ледяная красавица, она тремя словами выразила основополагающую идею всех мировых философий, а может быть, даже религий. Идейка, порождающая цепь «рогатых» дилемм: Куда идет этот мир; Кто ты есть, Человек, и звучишь ли ты гордо или просто пукнул, а здесь эхо такое….

   Мой шеф деловито проходит мимо меня, разговаривая по мобильному. Чуть не придавил меня, размечтавшуюся, дверью, и не заметил. Я трепетно выдыхаю, вся еще во власти моего чудного виденья: мой шеф, его дорогой галстук и перекошенная красная рожа, с мольбой о прощении и милости… Катенька, пожалейте мою голову.

   Действительно, Что Здесь Происходит?
Не знаю я, что происходит в этом мире. И рада уже тому, что сознаю свое ничтожество в стремлении понять хотя бы не все происходящее, а локальное маленькое, непосредственно касающееся себя, маленькой Катеньки. Потому что я чувствую себя маленькой и глупой. Без мамы и папы я не вижу себя ни в чем, мне негде себя увидеть, кругом только кривые зеркала. Мама… папочка… я так хочу домой.
   Но еще больше я хочу, чтобы он обнял меня. Вдруг подошел и обнял, обхватил большими крепкими ладонями, не боясь и не чувствуя отвращения. Прижаться бы сейчас лбом к лацкану его пиджака, вдохнуть и захлебнуться тихим счастьем… но это невозможно, он никогда не обнимет меня здесь.
Могут же увидеть – объясняй потом родителям и невесте, что всего лишь контролировал свою расчетно-финансовую прислугу, исключительно в целях семейного блага и процветания. Поймут, наверно. Ворон ворону глаза не выклюнет, говорит мама. Они все одна стая. Я их всех ненавижу, и в виде стаи и каждого летающего надо мной по отдельности.
   Он сегодня пришел в сером костюме. Ему идет все. Он одевается как лорд. Или консул.

   И сейчас я слышу его лордский голос из-за двери кабинета Малиновского. От одного звука этого голоса мой слух обостряется, а сердце стучит тише, чтобы не мешать слышать…
   — И долго будешь сопли на кулак наматывать? Чего ты ждешь?
   Ответа Андрея мне не слышно, зато раздается отчетливый малиновый перезвон. Смех и звяканье. И… я слушаю дальше, о мире и о себе. Мне очень интересно.
Соловьем заливается, урод. Уроды, какие же они уроды…  почти такие же, как я. Все мы одинаковые уроды.
Ненавижу себя.
Уйти сейчас, убежать, не надо это слушать… если мое сердце сейчас остановится, я буду этому рада…
   — Поверь, она только этого и ждет. Настойчивей, Андрюх, ну что ты как квашня!
   Зато ты говорящий попугай. Раскрашенный ярмарочный петух с лживыми сонными глазами.
   Я хочу уйти, но мои ноги приросли к этому линолеуму! Этот… этот… управленец, увязший в своем стиле жить – он не соображает, что его крутит чужой шторм, что шутовская его власть – то же рабство? Обратная сторона власти – рабство! Вот так продаваться за мелочь, играть в бесконечные игры и думать, что ты здесь самый умный…
Нет, я ему точно не завидую, - приходит ко мне холодная трезвая мысль, и я наконец вдыхаю, и белые пятнышки перед глазами исчезают. Не завидую!
   Судьба шута быть повешенным. Что бывает с шутами после того, как их король казнен?
   Но пока король царит – его шут в фаворе.
   Как сейчас. Ему рады, ему рукоплещут.
   А знаешь, я тоже сейчас тебе похлопаю… вот войду к вам с веселой улыбкой – и похлопаю!

   Нет, я не могу. А почему я не могу это сделать…  чего уже бояться? Я слушаю дальше, скромно делая вид, что задержалась у этой двери, чтобы всего лишь подравнять стопочку сводок в руках.
   — В Марьину рощу ее вези, тебе там будет проще, намного. Не будешь шарахаться и ловить взгляды, там же тебя никто знать не может. И старайся с ней из всех сил, старайся, ты должен. Помни о совете. Отчет, Паалыч! И отчет еще не все, главное сейчас – это искренняя ее готовность быть тебе полезной. Как можно полезнее.
   — Да? После Марьина отеля сразу захочет быть полезной? А сможет она вот так… всего лишь после постели. Она ведь на меня и смотреть не хочет.
   — От тебя зависит. Постель не главное, простая точка. Лучше многоточие. Не хочет? А тебя что, это нисколько не заводит? Честно вот ответь, не отводи глаза-то. Заводит, не может такое не заводить. Смотреть не хочет? А может, не может? Она и дышать при тебе не может, я так увидел.
   — Да не сочиняй.
   — А я не настаиваю на точности своих впечатлений. Тебе виднее.
   — Не влюблена в меня Катя. Не пойму я ее. Другая она, боюсь все испортить окончательно. Не знаю, как с ней теперь… как не обидеть…
   —  Ладно, хватит этих соплей. Тебе сколько лет – четырнадцать? Влюби ее в себя, да и все.
   — Ну на хрен. Вот так взять и влюбить. В себя. И с чего начать процесс? А, спец?
   — С трепа. Валить сразу будет ошибкой, мне кажется. Тебя учить нужно, что ли? Ври, слова красивые говори, касайся бережно ручек, щечек там – она не сможет не поверить, Андрюха. Не на этой стадии.
   — Отлично. Влюблю, постелю, удивлю семь раз. А дальше…
   — А дальше - влюбленная женщина способна на волшебство, Андрюха. Романтично, да? Причем абсолютно реально.
   — Омерзительней твоего романтизма, друг мой, только блатной мат. Нет, чушь порю – мат рядом с твоим романтизьмом чистая эстетика.
   — Романтизьм, идеализьм, бюрократизьм и вагинизьм – Палыч, да! И все эти ненужные факторы ты призван минимизировать в своей Катеньке. Да, тебе будет трудно, ежли по понятиям. Но ты сможешь, я в тебя верю.

   Я еле успеваю отпрянуть от двери, когда эта дверь резко распахивается. Они выходят и видят меня, проходящую мимо быстрым деловым шагом.
   — Катя?
   — Я к себе, Андрей Палыч. Уточняла данные по поставкам.
   Андрей смотрит на меня чуть растерянно. Как будто не знает, что со мной делать дальше. Обдумывает полученный инструктаж. Не знает… зато его инструктор ловко проскакивает между нами и чинно-благородно открывает передо мной дверь в президентский кабинет, и я вхожу первая из нас троих. И оборачиваюсь к ним, не сдержавшись. Мои глаза сухие, а кожа -  кукольная и холодная. Мне вдруг кажется, что я стала марионеткой из кукольного спектакля. И кто у нас здесь кукловод? Вот этот красавчик-шут? Какая красивая у него улыбка – отмечает во мне что-то отдельное, холодненькое и обжигающее. Красивая, очень… озорная. И волнующая, несмотря ни что. Улыбка – искусство кукловода и шута, улыбка сама по себе, я понимаю все, но мне хочется забыть все, что я понимаю, и улыбнуться ему в ответ. И дернуть головкой, радостно подчиняясь ниточкам, и побыть счастливой просто так, не думая ни о чем, только веря этой улыбке… я опускаю два листка сводки на стол Андрея и оборачиваюсь к ним – опять, и снова вижу растерянный взгляд одного и ласкающую улыбку второго.
   Он все еще улыбается мне, и мы в стеклянном треугольнике – трое. Король, шут и служанка.

   Я вдруг понимаю странную вещь… а ведь он искренен со мной, этот шут. И это вполне укладывается в логику происходящего. Он искренен!
   Он смотрит на меня и улыбается так тепло и искренне. И совсем чуточку дразнится…
   Да, так и есть. Все логично и объяснимо.
   Шут в общем-то не имеет ничего против меня, и его мимика это подтверждает, излучая симпатию в мою сторону. Конечно, ему же тоже нужно питаться. Он веселит и служанку тоже, если хочет, и смотрит на нее с вполне дружелюбным ехидством.
   Забавляется и рад, так рад – это видно в его глазах. Я его интересую, очень интересую – а где у меня кнопка? А можно меня выключить? А загнуть как резиновую куклу? мне Колька видео показывал, насмешить хотел! Загнуть меня, и можно будет рассмотреть – а у лепрекона внутри что, неужели то же самое, что у нормальных женщин?
   Нет, наверное, не так. Скорее, я - для вот этого - не женщина вообще, ни под каким углом. Я – конвенция двух аферистов, я цифровая аномалия, которую надо использовать, а потом размазать, ликвиднуть, обхохотаться по-быстрому, да и забыть. Я не женщина, нет, но он улыбается мне, глядя на меня в упор, как будто провоцирует – а слабо поверить? Мне и моей улыбке? А если я не вру тебе, лаская глазами влюбленного шута? Попробуй, поверь, не трусь, а вдруг это я, а не другой - твой джек-пот?

   Ой, я кажется, зависла…  поняв это, я тут же успокаиваюсь в холодненькой тряске.  Да, чего я торможу? Он же все еще улыбается мне. Мне! Красиво улыбается, приветливо, чуть только не любуется - монстриком. Ну да, лепрекончика увидеть не каждый день удается, вот он и любуется уникумом в моем лице. Он бы наверно и потрогал меня, монстрика, а может, и поинтересовался бы, что у меня внутри. Для общего развития, интересно же! Как глупые дети потрошат сначала жуков, а потом котят в подвале! 
Отвернуться и сбежать, спрятав слезы.
Я бы так и сделала сейчас, я уже хочу так сделать…
Но…
Но мой папочка, он…
Он учил меня – бей по яйцам, малышка.
А не жди, пока к тебе протянут лапы.
Врежь не дожидаясь, пока в тебя полетят стеб и ржание. Не жди, когда тебя застанут врасплох и убьют веселым смехом, а потом перешагнут твое скорченное тельце лепрекона, и забудут навсегда. Тебя не было. 
Бей, девочка моя. Бей первой.
Коленкой, портфелем, бутылкой кефира! 

Я отворачиваюсь от улыбки одного и тянущего нервы взгляда второго, и бегом прячусь у себя.

0

2

6.
   Голову в кулаки, и думать. Все, с меня достаточно! Пора принимать решение и действовать. Не ждать, пока об меня вытрут все грязные ботинки в этом чудном бизнесе. Вопрос вины я рассмотрю потом, когда буду далеко отсюда. Решено, я встряхиваюсь, вдруг наполняясь злой энергией, взявшейся ниоткуда. Мне становится полегче, и я опять могу соображать.
   Уходить. Решать о передаче Никамоды и уходить. Если я останусь здесь еще на одну такую неделю, я просто спрыгну с ума. У меня давно уже не возникают идеи о любви, о клеточной радости и о счастье отдать всю себя - ему. Просто так, чтобы вытер ноги и забыл. Все эти милые идейки рассыпались и улетели серым дымом, я больше не чувствую никакой любви, и понимаю, что ее просто не было. Разлюбить за неделю невозможно, а разлюбить по той причине, что тебя обидели - невозможно вдвойне. А двойная невозможность, Катя – это то же самое, что мнимая возможность! Это уже пошли основы теории комплексных переменных, Колька бы оценил шутку…
   Но здесь мне не с кем посмеяться, даже над собой… а когда над тобой смеются другие -  смеются без тебя, это воспринимаешь совершенно по-другому.

   — Уж вечер близится. Ну, дружище, что решил? Андрей, ты меня слышишь?
   Нет, это не закончится никогда. Этот день будет длиться до тех пор, пока я не сойду с ума. А ведь можно бы мне уже почувствовать и что-то иное… не боль и растерянность, не сумасшествие и тоску, а… да мне уже гордиться собой пора! Они же опять говорят обо мне! И опять на этом же месте, опять у этой же двери, просто коловращенье суеты у меня сегодня, а не рабочий день экономиста! Это потрясающе… первым до меня доносится мрачный голос Андрея.
   — Она в Марьино не захочет. Что делать…
   — Не захочет – не надо. И что дальше, Андрей?
   — Спрошу, куда ей хочется. И поедем… если она согласится.
   — Да, да, давай, вези ее в Лунный Свет. Нет, вези уж сразу в Лиссабон.
   — А почему нельзя… в Лиссабон.
   — Вот-вот. Вы будете там чудно смотреться. Андрей Жданов и его ручная мартышка.
   Животные звуки, топот, и короткий нервный смех моего шефа… офисные джунгли, смеются гиены, дразня мартышек, рычат довольные тигры…

   Я не сбегу. Я выдержу все до конца. Слух у меня обостряется, мне кажется - я даже вижу этих двоих, хотя все еще стою здесь. У знакомой до судорог отвращения двери в кабинет Малиновского. Шурки нету. Я стою одна и…
   И больно стучу собственным затылком об стенку. О стенку, рядом с этой дверью.

   Что здесь происходит? Сказка современных джунглей? Или средневековый праздник?
   Или и то, и другое. Синтез, Катька!
   Они выходят и все повторяется, наш треугольный гешефт, улыбка одного, чуть растерянный мрачный взгляд второго…
   Моя сказка продолжается. Радуйся, Катерина – столько внимания тебе, страшненькой служанке великолепного короля. Да еще и веселье деревенского праздника: мне, жалкому перевертышу, достается еще одна порция роскошного лицемерия лукавого шута, а мой король все не может разобраться в иллюзии – кто я, послушная служанка или все-таки злая колдунья…
   Зато у шута все расставлено по полочкам. Шут любуется и рулит процессом.
   Умный, бесспорно. Никогда я не сомневалась, что вот этот – не просто хитрый лис-подлиза, он нечто другое. Он из тех, кто знает и не говорит, кто строит ситуацию, дергая за веревочки, чтобы наслаждаться перевертышами…  кто твои марионетки, шут? Ты мог бы устроить революцию в мозгах, но предпочел стать попугаем. Мог бы помочь навести порядок в голове у короля – но для этого тебе надо для начала стать честным шутом!
   Улыбаешься?!
   Дальше все сливается в мелькании быстрой картинки, размытого звука, цвета и чуть замедленного, но одновременно очень быстрого движения…моего движения.
   Как же я мечтала об этом! Давно надо было…
   Моя широкая юбка исключительно удобна для удара коленкой в пах, но я бью его носком сапога в голень – папа в тринадцать моих лет объяснил мне всю последовательность, и учил, заправив себе под ремень подушку.
Вперед, как папа учил!
Только бей быстро.
Первое: прикинула разницу в росте, и смотришь ему в глаза, чтоб не увидел, что ты делаешь ногами – а потом не жди, руби носком в голень или в колено – это всегда больно!
Я так и делаю, папа!
Отлично!
Миг – и готово, дальше еще проще: противник загнулся от боли – и вот этот угол лучший, чтобы врезать между ног. Он не ждал от тебя подвоха, и не успеет схватить и вывернуть твою ступню…
И не смотри ему в глаза – уже не надо.
А неплохо я справляюсь, папа!
Рухнул, класс. Инерцию даст поворот – не бойся споткнуться, Катька! С разворота рублю ему пах, закрыл руками – не поможет! бью правым сапогом сбоку, маятник называется!
Еще разок, и еще. И еще. Все.
Достаточно вроде. Как же мне стало хорошо…
А наш третий лишний все еще в ступоре, да? Какой большой у него рот, оказывается, когда вот такой вот распахнутый.
  Тихо, тихо… Андрей Палыч… не надо ничему удивляться.
  Поздно удивляться.

   Время возвращается к нам, и наш треугольник по-прежнему строгий и ровненький. Служанка, король и веселый шут, непонятно отчего вдруг забывший о своих шутовских обязанностях. Ничего, это ненадолго. Сейчас очнется и запрыгает по новой. И заулыбается тоже. Да и пусть.

   Я отворачиваюсь и ухожу к себе в каморку, успокоенная и вся в благостных философских размышлениях. 
   Интересно, как же сильно можно ошибаться в людях. Причем не только в других, но и в себе самой.
   Я думала, что полюбила. Но кажется, я всего лишь научилась ненавидеть.

7.
   И ненавижу я практически весь мир. А еще утром список был вполне позитивный… значит, я куда-то прогрессирую. Ну что ж, вперед, Катя. Главное – это не топтаться на месте.
   Дальше я работала, и до конца рабочего дня мне все же удалось отвлечься от своей ненависти на должностные обязанности. С грехом пополам, правда, но удалось. И подняла я голову от монитора только потому, что услышала звук открывающейся каморочной двери. Моей двери, тихо открывшейся в очередной ад моего самоистязания. Ну, что ж, надо значит надо. Я так решила! Потому что я не сдамся, Андрей Палыч. Я пойду до конца! Меня так воспитали, и вам предстоит в этом убедиться.

   Дальнейший наш диалог явился апофеозом моей краткости и его предупредительности, граничащей с джентельменской.
   — Я хочу поехать… в Лиссабон.
   — Ккак…. зачем в Лиссабон… почему именно туда, Катя?! В Лиссабон?
   — Да, я никогда там не была.
   — Катя! Это нелепо, в конце концов! Там публичное место, вы что, хотите, чтобы нас все увидели?!
   —  Публичное? А я и не подумала, что это так ужасно, если все увидят вас со мной. Да, действительно ужасно. Ладно! Тогда может быть, давайте завтра… куда-нибудь сходим. Да и вообще…

   Всю дорогу он был изысканно вежлив со мной. И даже чему-то рад. Шутил, смеялся, смотрел на меня в зеркальце… а я твердо решила вести себя в ресторане как леди. Я ни за что его не подставлю. Ему не будет за меня стыдно, мы немного посидим в самом темном уголке за стаканом сока, буквально дипломатические десять минут - и сразу уйдем.
   Лиссабон оказался совсем небольшим, а мне он представлялся похожим на… скорее на кафедральный собор с органом и огромными люстрами. Очень маленький гардероб, и везде темное резное дерево… и картины. Нет, это эстампы.

   Уютное тепло и легкий светящийся полумрак маленького зала. Скромно и строго: маленькие квадратные столики под гладкими скатертями, темные стены, очень тихая музыка, нет, это не музыка – это спокойный мягкий шум голосов. Очень тихий, изредка смех, тоже тихий. Никто не смотрит на нас, но мне кажется, что у меня содрана кожа.
   Я рывком прихожу в себя. У меня спрашивают, что я буду пить! То есть не спрашивают, а решают за меня. Уже решили!
   — Апельсиновый сок для дамы.
   Ага, сейчас, двадцать раз!

   Сок, мило. Плевала я на сок и на апельсины ваши, я буду водку пить. Папа считает водку чуть ли не панацеей от болезней физических и душевных, а я, кажется, поняла - папа прав. Родителей надо слушать, они плохому не научат.
   И я сообщаю своему начальнику, что желаю водки - графинчик закажите мне, будьте так любезны. А закуски не надо.
   — Триста грамм в графине. — Симпатичный официант вежлив, он всякое видел, наверное. Он похож на незагорелого испанца. Смугловатый и изящный как тореро, коротко подстриженный северный испанец, вынужденный обходиться без солнца и невыносимой жары Мар да Палья, оторванный от своих корней и… я стараюсь думать о чем угодно, только не о том, что случилось только что. Нет, я не могу, и никогда не смогу ко всему этому привыкнуть. Только что… и нечего обижаться, Пушкарева! Я всего лишь знакомилась с какими-то знакомыми Андрея Палыча. За руку! В маленьком вестибюле чудесного ресторана Лиссабон, куда он привез меня, мартышку. И знакомые, хорошо воспитанные люди, постарались скрыть свое удивление, но глаза у них стали очень большие. Еще бы, Андрей Жданов ужинает с мартышками, куда катится мир…
   Из-за их круглых глаз я и сорвалась, а ведь почти успокоилась в дороге и разговоре. А теперь что… сидеть в уголочке и терзать себя фальшивой душевностью общения?

   Да, сорвалась еще разок, и тут же пожалела об этом. Уже усевшись за центральный столик уютного зальчика, я пришла в разум и сообразила, что уж теперь-то меня точно видят все. И мою причесочку престарелой экономки, и мой жакет цвета ржавой селедки, который мама называет строгим английским… все, хватит…
   Он стесняется меня. Ему стыдно, что рядом с ним я, и все это видят. Я рехнулась, как я могла сама подставить себя под еще одну экзекуцию? Мне недостаточно?
   Сбежать сейчас… я успеваю дернуться, но падаю на задницу, выпучив глаза… и еще вдруг возникает музыка, ниоткуда. Трогательно щемящая, практически надрывная. Марш рыбаков! Ой, кажется, он играет у меня в голове. И кажется, я опоздала с бегством из этого Лиссабона.
   Потому-что официант уже здесь.

   Испанец, жаркая Атлантика. Все это где-то далеко от нашего Лиссабона, зато в моей голове марш рыбаков, а перед очками блестящий… мельхиоровый, кажется - поднос! А на подносе графин и одна маленькая рюмочка. Одна. Ну да, это же мой заказ! Который внимательный шеф зачем-то двигает поближе к себе.
   — Катенька, вы будете это пить?
   Именно! Причем быстро! Все равно у меня горит внутри так, что вся Лиссабонская жара по сравнению с моим пеклом вряд ли будет мне опасна. Мне что, есть что терять?
   — А для чего я, по-вашему, заказывала напиток?
   Шеф смотрит на меня слегка растерянно, но водочку любезно наливает. Он до сих пор не уверен в моих способностях?
   — Ваше здоровье, Андрей Палыч.
   На вкус как вода.
   Ой, не вода… это только выпила я как воду. А дальше зажгло и потеплело, и стало веселей.
   Еще, пожалуйста. Я протягиваю рюмку, шеф раздувает ноздри и немного нервно наливает еще. Потом еще!

   Чудесно. Хорошо пошло. Или пошла?
   Мне весело, слышите, Андрей Палыч?

   А не дураки эти алкоголики. До чего ж хорошо… нет, хорошо-то как! Мне так хорошо и мягко, что я пропускаю начало их общения…
   — Какие люди… Андрей, я просто глазам своим не верю.
   — Что тебя удивляет, иногда и я ужинаю.
   Мой шеф не очень-то вежлив. А дама, танцующим разворотом осчастливившая наш скромный уголок в центре зала, смотрит на меня недолго. Она не на меня смотреть подошла. И не со мной разговаривать.
    — Шестикова, я предпочел бы сегодня деловую встречу без тебя провести. Со мной сотрудница.
   Она не смутилась. Наоборот, заулыбалась еще приветливее.
   — Ах да. Кира только полчаса назад сказала мне, что ты глобально занят, настолько, что буквально ночуешь на работе. Понятно.
   И еще раз обведя меня глазами, легко цедит: –  Понятно…
   Ооо! Я выпучиваю глаза в крайнем восторге. С восторженным испугом и завистью. Эта Шестикова, стоящая перед столиком в позе плохой девочки – в данный момент очень важная и подчеркнуто сексуальная. На голый верх ее бюста можно положить карандашик, и он... Да, точно.
   — Так ты познакомишь меня со своей спутницей? Андрей? — она хамит так вежливо… у них так принято? И бюст у нее прямо светится в мягком свете Лиссабонского вечера… тепло и шум средиземноморской волны смешивается с гудками автомобилей…  А, нет, это у меня в ушах зашумело. Шестикова говорит что-то еще, но я отвлекаюсь на свои более важные мысли.
   Точно, можно положить карандашик – продолжаю я оценивать. И он бы не скатился. В моей голове моментально рождается и несется завистливая аналогия... А я? А у меня?
   Да тоже! Если мне достать бюстгальтер, который я носила на третьем курсе, и втиснуться в него – тоже так получится. Да еще лучше! Я уверена!
Мой карандаш будет даже в более устойчивом положении, чем ее. Пусть я и не смогу показаться на люди с полуголым бюстом, как она... А почему, собственно... Да к чему задавать такие вопросы – не смогу я так поступить с окружающими меня людьми. Мои очки и брекеты над роскошным декольте убьют всех вокруг, вот что. Разве что на маскараде?

   — Для своих я просто Леночка, – мило улыбается красотка, —  познакомь же нас, Андрей.
   Андрей Палыч знакомит нас, а что ему еще остается. Скрипит зубами, но знакомит. Я счастлива и широко улыбаюсь Леночке. Но она почему-то не спешить ответить мне такой же улыбкой, почему, интересно?
   Пока я думала о своем бюсте, маскараде, шелковой черной полумаске, прикрывающей очки и сравнительном равновесии набюстных карандашиков – секунд так десять -  журналистка еще немного поела глазами моего шефа, и обратила взгляд опять - на меня. Или нет...
   Ничего подобного. Она так и смотрела на меня все это время – одним из глаз.
   Видимо, это профессиональное.
   Точно. Это квалификация, высокая. Я дура, что не сообразила сразу, ведь все на поверхности. Она работает. Вот так подойти и растечься бредом озабоченной мисс Бомонди – а вдруг клиент поведется на развод и выдаст интересненькое?
   И еще так виртуозно скрывать мозги и рентгеновские способности – всем видом. А бюст в помощь.
   Я уже знаю, уверена просто, что догадка моя верная. И представительница самой древней профессии тут же это подтверждает - над полуголыми стоячими грудями и блестящим карамельным ротиком секундной шрапнелью просвистел он - взгляд.
   Точный, быстрый, оценивающий, мгновенно собирающий инфу для моментальных логических построений.

   Я конечно, сейчас пьяна, дико влюблена, размазана предметом своей любви по всем грязным стенкам, и вообще по жизни идиотка...  идиотка в жакетном панцире.
   Деловая девушка в деловом жакете с прямыми плечами. Сексу нету и не надо – наш девиз!
   А она тут в изящной позе и с бюстом в гламурненьком таком – мама сказала бы – сарафанчике на лямочках... с милыми локонами правнучки тургеневской барышни на голеньких плечиках, стоит себе бедрышком на изгиб и давит шпилькой руины русской классической культуры, лапушка. А другой шпилечкой – на поп-диско... И кушает, и кушает, и облизывает мокрыми глазками Андрея... а он злится, вроде бы. 
   А сам ноздрями крутит!
   А она еще и умная.
   Да? А мы сейчас посмотрим, чье уравнение тут поимеет больше решений... Леночка.

   Все это проносится в моих радостных извилинах военным маршем, в темпе и очень правильно. И ставит все на свои места, как обычно, когда я говорю себе папиным голосом: патетику - отставить!   
   Я забываю о трепещущей водке в моей рюмке и пялюсь на журналистку. Со щенячьим восторгом, не скрываясь. Я перевожу восторженный взгляд с ее грудей на губы и блестящие прядки прелестной прически, минуя ее глаза. И она, конечно, замечает. А вдруг она сейчас подумает, что я по-лесбийски на нее запала? Как у них, у лесбиянок, это бывает, интересно? Тоже с первого взгляда?
   —  Леночка! А выпейте с нами водки! — Прочувствованно и насколько могу низко предлагаю я, глядя ей в губы. Не дрогнули. Растянулись в гламур-улыбочку:
   — Ах, нет! Только не это... Я становлюсь ужасна, если выпью... Я способна творить такое... После алкоголя... И возможно, прямо на столе...
   Восторг!! Я в восхищении, я ставлю свою дрожащую рюмочку и хватаюсь за щеки руками, она чудо! Я ее сейчас съем глазами, прямо через свои очки!
   — Знаете, Леночка, а у меня сейчас в высшей степени несчастная любовь. И я так сильно расстроена, что это стало отрицательно сказываться на работе. И мой руководитель - вот, делает все возможное, чтобы меня отвлечь. Он угощает меня водкой. Он такой внимательный!
   Она слушает, склонив головку набок, как недоверчивая птичка с острым клювиком. Клюнет? Я вся подаюсь ей навстречу:
   — Я не понимаю причины, но я чувствую сейчас...  Мне так хочется быть с вами откровенной!
   Я удивительно четко соображаю. Я плохо помню где у меня ноги, но в голове у меня тишина, простор и свеженько так...

   Фу, что-то я упустила… о чем это она сейчас? Я перевела взгляд на нахмуренные брови Андрея, и на его сердитые губы, и забыла о времени, и чуть было не забыла обо всем… выкрутимся! И я отвечаю на ее вопрос, который пропустила:
   — Здорово! Очень интересно, а знаете… я согласна – вот про все, я согласна любую тему поддержать сейчас! Только бы убежать от депрессняка, Леночка...
   — И была еще одна любопытная статья о смешанных браках, в которой автор привел несколько фактов об изменениях в брачном кодексе европейских стран, не всех, конечно… вот в некоторых американских штатах, например, с октября этого года можно зарегистрировать брак с любимым сторожевым псом. С быком, котом или кошкой, да хоть со своим мотоциклом! Правда, некоторые союзы невозможны, например с колюще-режущими предметами и соковыжималками, а вот с микроволновками почему-то брак легализирован. Забавно, да, Андрюша?
   — О, это так здорово! — радостно подхватываю я, и правда интересно, и очень в тему разговора. Молодец какая эта Леночка…
   — И, знаете, я хохотала первые пять минут, а потом задумалась. И честно говоря, думаю до сих пор, и приходят все новые забавные мысли…
   Я радостно танцую на стуле:
   — Леночка! Как у нас с вами мысли сходятся, просто чудо... просто родство душ какое-то!
   И дальше я не дам тебе вставить ни словечка… Леночка.
   — А меня тоже очень заинтересовала эта информация, и как раз только вчера я читала – случайно наткнулась на сайте об охране животных. Замуж за своего кота, вот же классно! А та женщина, что вышла сразу за двух своих мопсов, здорово, правда? А у нас – как вы думаете, в нашей стране возможны такие изменения в законодательстве? Чтобы дать женщинам возможность стать счастливыми в браке?
Интересно очень-очень, и такой пиар...
   Она спокойно улыбается. Я набираю воздуха:
   — Она на фото такая счастливая со своими мужьями. На диванчике лежат все вместе, такая прелесть... А как вы думаете, Леночка, а у нее с ними есть секс? Нет, я первая спросила, мне интересно, что вы думаете. Вы такая современная, такая креативная, Леночка.

   Ну наконец. Я уж почти уверилась, что кривляюсь в воздух. Вот оно!
Ее глаза блеснули. Вот... искорка злости и тяжелого интереса... Она поймалась. Приняла вызов. Сейчас меня размазывать будут...
   И я продолжаю с придыханием и уже крайним выпучиванием глаз.
   — Так чудесно выглядите! А я совсем не умею одеваться, и меня так это угнетает, знаете. Мне почему-то не стыдно признаваться в этом...  вам.
   — Я не понимаю ничего. Андрей, вы работаете в Модном Доме?
   Очко! Как папочка говорит! Я подпрыгиваю, смачно бухаюсь обратно на ягодицы, радостно обалдев от внимания, и тороплюсь все-все объяснить Леночке:
   — Да! Да, и мне уже пытались помочь... Но, видимо, я без-на-деж-на. Не в тон.
Не отсюда. Нездешняя, ненужная. Мое слизанное рэпперское paro...  висит перед ней в воздухе и дразнится... Il est paro, Леночка – и ее тонкая улыбочка, которую она не сдержала... Все-таки. Да, я уже пьяна и не соображаю, но я ее вижу... да, вот она. Я ясно увидела ее – эту улыбочку горьким уголочком накрашенных губ.
   — Нет... Понимаете, Леночка… на самом деле - я просто трушу. Я же не могу не понимать! Не моя игра, не по моим зубам, хоть они у меня и....  железные...
   Я открыто и широко улыбаюсь, повернувшись к своему шефу... О котором не забываю, черт побери, ни на секунду не забываю, я кривляюсь, я так стараюсь для тебя, любимый... Чтобы тебя повеселить немножко! А он чего-то веселиться не хочет, это почему же? Дергается как от чесотки, такой красивый и злой! ... Но ведь реагирует, а это уже плюс!

   И я радостно треплю дальше... все больше вдохновляясь своей изысканной откровенностью...
   — Я тоже могу поменять стиль одежды. Подчеркнуть и выделить свои эрогенные зоны, как это принято. Как диктуют модные тенденции. И что? Я же все равно останусь... Я же все время буду помнить, что конкуренцию на женском сексуальном рынке мне не выдержать! Такой, как я.
   Леночка не хочет присаживаться за наш столик, но ей приносят стульчик, и она, кивнув красивому официанту как своему знакомому, грациозно опускается. И смотрит - на меня.
   —  Да, такой как я....  без шансов. Потому что я лоб себе расшибу вместе с очками, но эту стенку не пробью. Я – о, ужас! стереотип порядочной девушки. А порядочная девушка синоним дуры.
   — Здесь нужно делать скидку на возрастную категорию, думаю. У тинэйджеров – да, дура, предмет насмешек. Следующая планка – скорее... Странная. Ориенталь. И, для некоторых – даже романтик... Недотрога, возможно.
   — Недотрога? — Я, сверкнув железом, откидываюсь на спинку своего стула, — ничего подобного, вы немного усложняете. Порядочная девушка попросту фригидна – это общее мнение. А все ведь не могут ошибаться?
   — Ну... И я и вы знаем, что могут – еще как...  да и что такое это ваше – все?
Те, с которыми вы общаетесь, что ли? Так смените круг общения, если он вас не устраивает.
   — Сменить работу? Но мне платят. Это вопрос выживания.
   — Общение не ограничивается... Работой. У большинства людей.
    — А вот я общаюсь только дома и на работе. На восемьдесят пять - девяносто процентов на работе, согласно статистики, с которой, кстати, я согласна.  А вы – у вас по-другому? Вы сами выбираете - с кем общаться все эти девяносто? Честно?
   — Честно – нет... Я тоже должна зарабатывать. Хорошо. Туше. Тогда следующий вопрос нашего интервью.
   Какая прелесть. Это у нас – интервью. Андрей Палыч, не смотрите так. Ваша пьяная секретарша вас не подставит. Она влюблена, влюблена... Дура.
   Но сначала... Ваше здоровье!

   И вернемся к теме интервью. Так о чем же может думать современная деловая девушка, у которой в приоритете карьерный рост, а уж потом саморазвитие, и уже на самом последнем месте такие мелочи как личная жизнь, внешность и тому подобные издержки отсталого романтизма?
   Да, и переключимся опять на секретаршу. Под видом разговора. Ой, у меня все сильнее кружится в голове… и я слышу свой потрясающе четкий голос: —  Вот так все и идет в один тоннель...  Из всех чудесных ролей – моя роль сексуального объекта будет — умный полишинель. Я клоун. А я же тоже хочу играть женщину-фаталь или Джульетту... Я не знаю кого хочу больше. Но я - только секси-клоун. И самое смешное – я привыкла и не хочу ничего менять! Я сделала вывод, что что-то изменить в себе в миллион раз труднее, чем кажется. Твое отношение к миру – и есть ты сама, нет?
   — Не все! Но наверно, это многое. — Она удивительно серьезна: — Да, а вот о перемене мировоззрения даже не стоит говорить, Катя. Знаете, я до восемнадцати лет считала философию гедонизма полностью ублюдочной. Нет, не шучу – абсолютно! Теперь... Я уже не так в этом уверена.
   — Вот как. Так что же – остается… тоннель в мировую задницу? Раз все так ужасно. Набраться храбрости, да и проскочить, а вдруг там, дальше, действительно новые горизонты? Да, Леночка? Там горизонты? Шведские семьи как идеал ячейки общества, полная свобода совести и мыслей, неформальное общение и…  да я даже в самых смелых своих устремлениях, похоже, малой части этих радужных перспектив не охватываю. А вы, Леночка?
   В ее глазах смешинки и… и кажется, интерес. И я понимаю, что она дразнит меня:

Тоннель свободен, выбор за вами.

   Не повелась на мой вопросик. Нет, я все-таки пьяная, по всей видимости… а дальше она говорит быстро и легко, и совершенно нормальным голосом, не тягучим и манерным, а обычным.
   — Не получилось. Не убедительно. Не хотите вы проскочить... Туда! А чего вы хотите, Катя, на самом деле? Интригует... Хотя я догадываюсь, конечно.
   Когда она засмеялась, то стала на удивление хорошенькой. Озорной и совсем... Она стала моложе...  наверно, лет на десять – гламурно-циничная красота прояснилась и на минутку... Умная обиженная десятиклассница, не поступившая на бюджетное в престижный вуз. Не хватило полбалла...
   Или немножко папиных связей.

   — Катенька... Я с удовольствием встречусь с вами еще! Если только... Вы согласитесь? Неплохо бы днем, в редакции. Возможно, мне удастся вас за-ин-тересова-а-ать...
   Матовая визитка с канареечным обрезом скользнула ко мне по льну скатерти так быстро, что я не заметила, откуда она ее выхватила. В ее клатче что, и диктофон включен...
   И глупенькая гламурная журналисточка упорхнула. Еще одним плюсиком было – она больше не взглянула на Андрея. Зато сощурилась на меня... Прищур, не боящийся морщин. Она их не боится. Я тоже...

   А вот он... он, похоже, в ужасе. Я смотрю опять, я не могу оторвать глаз от его лица. Брови, которые он слегка свел на переносице, мне хочется разгладить их, и эту задумчивую морщинку, и.... я соображаю, что чуть было…  не потянулась к нему рукой? Картинка кидает меня в сладкий ужас -  я бы протянула к нему свою глупую обезьянью лапку крокодила, затаив дыханье от сладости потрогать эти брови, прикоснуться, ощутить кончиками пальцев, взять с собой капельку его тепла….  Да, а он бы дернулся в испуге. Испугался, отстранился и пошутил что-нибудь, чтоб я не обижалась... да, он меня боится.
   Я не только противная, а еще и очень страшная. Что он говорит?
   — Катенька. Я не понимал раньше… знаешь, у меня все изменилось.
   У него изменилось, а у меня запуталось. То есть это он путается в словах, а не я. Я очень хорошо соображаю!
   — Изменилось – вокруг меня, все изменилось. Я раньше не видел, не понимал. До тебя. Ты не думай, тут ни при чем секс, и то, что я тебя так хочу, а ты … почему ты меня отталкиваешь, Катя? Я не верю, что ты меня обманывала. Ты не умеешь, Катя.
   У него в глазах страх, а слова он давит. Не хочет говорить. Они лезут, а он их давит. И смотрит на меня – со страхом.

   Он не понимает и боится. Боится меня - страшную. Умную. Он меня умной считает, и поэтому боится! Умной или страшной - ты какой меня боишься сильнее, любовь моя?
   Или ты боишься следующих атак желтенькой прессы? Зря. Мой папа учил меня: Катюшка, тот разведчик хорош, у которого язык теряет возможность шевелиться намного раньше, чем голова вспоминает о военных тайнах! А ты боишься меня… и не веришь. И врешь.
   — Андрей Палыч, поцелуйте меня.

   Спирт промыл мне мозг.
   — Ну вы же хотите меня. Так целуйте – я вот она. Я с вами.  Можете и даже больше, я вам разрешаю! Да все что захотите!
   Он с ужасом отстраняется от меня, и в глазах неверие – Катенька, что ты такое говоришь… как можно.
   Я же никогда его не любила – доходит до меня с холодком. Не любила я его никогда.
   Не жалела и не понимала… он чужой, красивый, от него у меня подгибаются колени и кружится голова. С ним я на обрыве в сладкую жуть…. Я могу ударить его. Я не хочу ему ничего хорошего, я не люблю его, и пусть он спасается от меня сам.
   Ударить раньше, чем заплакать!

   Он смотрит. Опять смотрит на меня!
   — Мне абсолютно наплевать, кто еще вас здесь увидит. Со мной. Мне вообще на вас наплевать, Андрей Палыч.
   Он вздрагивает, явно не понимая, Что Здесь Происходит. А я – я понимаю? Передо мной кружится скатерть, выделывает пируэты толстая свеча, тихим недоумением манит любимый голос… голос утверждает:
   — Ты ведь говорила, что любишь меня.
   Я с готовностью откликаюсь:
   — Я не люблю вас, Андрей Палыч.
   — Катенька… — шеф все еще в легком недоумении. У него что-то с восприятием, речевые сигналы не доходят. — Ккатенька… ты так легко об этом сказала…  почему сейчас? Катя?
   Я с готовностью откликаюсь: —  Потому-что раньше боялась. — И объясняю еще раз, попроще: — То есть мне было страшно, вот!
   Он смотрит на меня округляющимися глазами и тянется растопыренными пальцами, и забыл, кажется, что люди смотрят. И у него в глазах… я ничего не понимаю… 
   —  Катя, Катенька… девочка, что ты такое… да я зверь, что ли? Катя, я тебя не понимаю!

   Я рада, наконец что-то понятное. То, на что у меня есть конкретный ответ.
   — Я вас не люблю. Что вы еще не понимаете, —  язык слегка заплетается, и чтобы ему помочь, я больно кусаю нижнюю губу.
И мычу…  — Я вас…  вам…. Ням… ням…
   Мой шеф дергается как ужаленный, а потом глаза его странно яснеют. 
   — Катенька, давай я сок тебе… апельсиновый. Катя, а пирожное? Не грызи ж ты так…
   Он взирает на меня со смесью умиления и восторга в очках. В очах тоже… я что, совсем вольтанулась, какое умиление к чертям, он же меня счас…   

   Он меня прямо отсюда в юридическую…

   И папу своего вызовет и… 

   И всю семью, а мне рот шарфиком заткнет, руки свяжет и телефон отнимет, пока не подпишу все…

   Да какого дьявола я мямлю…? А, у меня у в зубах собственная губа. Раскатанная как в глупом старом анекдоте.
   Выпусти губу, Катька. Я отдаю себе холодный приказ и…  и мой голос звенит так, что наверно меня слышит весь зал.
   — Я не люблю тебя и не хочу твой сок дурацкий.
   Я проорала ему это в лицо, наконец-то!
   Ой, люди же кругом…

   Я оглядываюсь - странно, но нет, не слушают и не слышат они меня, никому я тут не нужна. И нигде я никому не нужна, кроме моего дома, где папа и мама видят меня. Тут никто не видит, тут шикарно, как в музыкальной шкатулке, которую забыли на парапете кафедрального собора в том, настоящем Лиссабоне… вокруг чужая речь, я ловлю из португальского обрывки смыслов, а в моей шкатулке бренчит претенциозная мелодийка – моя печаль всплывет со дна… А они все спокойно сидят. И танцуют. Смеются. Флиртуют. Понимают друг друга или презирают. Они не смотрят на меня, а те, кто смотрит в нашу сторону, смотрят только на него.
   Правильно, это потому что он красивый, а я страшила. Я понимаю.
   А еще - я ненавижу их всех. Чужих, незнакомых.
   Их? Нееет, я их не знаю и не вижу.
   Себя я ненавижу, вот что. Себя! Моя печаль придет опять, и буду я одна.

   — Андрей. Я ненавижу тебя.
   Он все еще не понимает. Смотрит на меня как на заболевшую, ну да, конечно, он не расслышал. Это шепелявое ломкое – был мой голос? Допилась алкашка бездарная из песчаного карьера. Мама, папа… я… Marcha dos Pescadores наслушалась, при этом наслаждаясь домашним уютом и вашими любящими взглядами на себя, умницу. Логика жалости к себе тоже многогранна, оказывается!
Папочка, мне стыдно.
   Я гордо откашливаюсь и стараюсь произнести максимально четко:
   — Андрей, не будь идиотом. Я сказала: Я. Тебя. Ненавижу.
   И добавляю.
   —И сделаю все, чтобы отжать у тебя твою фирму. Вернее, ее клочки. Что останется после процедуры банкротства - будет мое. Ничего, что мало, я скромно воспитана.
   — Прямо сейчас, Катенька? —  мягко спрашивает участливый шеф. — Прямо здесь отжимать начнешь?
   Я качаю перед ним непослушным указательным пальцем – нее-е-еттт, сейчас ночь. Объясняю:
   —Ночью нееет. А вот с утра займусь.
   — А не слишком напряжно будет вот так – брать, банкротить, отжимать? Справишься? Катенька?
   — Да в три хода. — икаю, но справляюсь с икотой, сглотнув слюну и помотав головой, — Коля мой, он же ас в этих делах – он финансовый аферист мирового класса! Мы с моим Колей… Коляном…
   Договорить не получается, опять эта икота. А напротив расширяются глаза, веселеют и смеются! Надо мной? Зря! 
   — С Колечкой моим мы сила.  Мы страшная сила! — я спокойно заканчиваю информировать глупого шефа. Я уже не икаю.
   — Уголовная ответственность, Катенька, да?
   А, он сомневается и отговорки ищет!
   — Юности своей тебе не жаль. Жизнь под откос… как же так, Катя?

   Издевается гад.

   – А наплевать. — я встряхиваюсь и быстро задумываюсь над перспективой полосатой одежды. В очередной раз. Уж столько раз я об этом думала, так передумала, что при одном намеке на УК у меня сразу в глазах мой будущий девайс - в широкую темно-синюю и серую полоску, как в итальянском кино про каторжников. Недавно по телевизору показывали, с песнями и красивым молодым Челентано.
   — Кать, тебя в тюрьму посадят. —Жмурится мой шеф, просто сияет как яичко. Лучится…  я протестую!
   — Нет, не посадят! — я едва сдерживаюсь, чтоб не ударить кулаком по столу, как папа делает, — Условно мне срок дадут! Я буду настаивать на моральном давлении!
   — Я давил на тебя, Катенька? — поспешно откликается шеф, — морально давил или физически?
   Я задумываюсь ненадолго. Давил же. А он что, сомневается в этом?
   — А…  ты – да, ты давил. Причем с особым цинизмом. И прекращай буть ... быв… быть дураком, Жданов.

   Сияние на наглой красивой физиономии взрывается смехом, а рука тянется к моему локтю и хватает.  — Давил, да мало, — он придвигается ко мне, ползет грудью по столу, как змей: — Тебе же нравилось вроде, Кать? Как я давлю.
   Ха, я взрослая и знаю, что такое double sens … я… и ты что, смутить меня хочешь, что ли. Ты же… у тебя не выйдет!
   Я уже знаю, каким бывает секс. Я скажу ему, сейчас… в голове у меня кружится туман, а когда он в ней появился?
   И я громко говорю: — Я знаю все про секс. — Потому что я действительно знаю. Я читала эссе Киньяра в оригинале, а ты, Жданов даже в переводе не читал!

   Мой шеф таращит глаза на меня, наверно завидует моей смелости и знаниям. А я ничего не боюсь. Думаете, мне слабо повторить? А вот и нет!  И еще раз гордо сообщив в зал о своей сексуальной компетентности, я шиплю ему в очки: — Тащи другого юриста. Понял? Своего тащи. Папе своему рассказывай и невесте, и юристов давай. Понял?
   — Катенька, давай горячее закажем. Что ты хочешь? Мяса, рыбку? Прошу тебя, Катя, ну не спорь сейчас!
   Ой какой же он лицемер подлый… он еще и так умеет врать? Не орет и покормить хочет?! никогда же не хотел меня кормить! ему плевать было, что я голодная все время! у меня зубы скрипят….
   У меня скрипят зубы, и скрипенье отдается в брекетном железе, когда я выдавливаю ему в рожу, сколько можно врать!  — Не ври мне. Не ври, ты…
   И уже спокойно договариваю:
   — Я тебя уже ненавижу, что тебе еще надо?!
   — Да пожалуй, пока достаточно… — слышу я задумчивый голос шефа. И удивляюсь его странному взгляду. Мягкому и вдумчивому. И глаза его ясные, как будто он меня увидел только что. А до этого не видел вообще…

   — Дурак я. Давно надо было напоить тебя.
   В моей голове сладкий звон. Звенит…  так хорошо мне не было давно, наверно с детства. Нет, было, один раз -  еще в универе, когда отлично мне поставил сам Чеботарев на первом экзамене по матану…  мне попался тогда любимый вопрос по преобразованиям Фурье….  И у меня был единственный пятак в группе, он никому, никому не ставил…
   Да, я трудолюбивая! И что, за все мое усердие я не заслужила даже, чтобы мне показали подробнее, что такое секс? Раз уж любви мне не будет.
   — Дайте сюда, это моя водка. Дай!
   Я размашисто наливаю себе в рюмочку и почти попадаю, а потом глотаю как огонь! Вот так! Видел?
   — Ох, как тебе будет стыдно завтра, Катя.
   — А я вам не тыкала...
   — Вам, Катенька, стыдно будет. Идемте на воздух, Катя.

   Мысль о воздухе, морозном, искристом, меня окрыляет. Да, я хочу на улицу. Хочу, и чуть не падаю, порывисто поднимаясь с неуклюжего, слишком маленького и шаткого стула, и не падаю! Правда, меня немножко поддерживают за локоть и талию. То есть за жакет. Потом все сливается в поющий туман: гардероб, мягкий сумрак, знакомые руки надевают на меня мое пальто. Мой шарфик я вырываю из этих рук, опомнясь, я совершенно трезвая и все понимаю! Просто ноги немножко не держатся на этом скользком полу. И еще не хватало – что он вообразил? он как маленькую меня будет укутывать?
   Затем чудесный глоток темного, морозного, искряшегося воздуха и хорошая, твердая, абсолютно не качающаяся стенка за моей спиной – замечательная стенка…  а напротив пристальный взгляд и вопрос, нет, требование:

   — Повтори. Что ненавидишь меня.

   Я с готовностью отзываюсь.

   — Ненавижу тебя, Андрей. Сделаю все, чтобы тебе было больно.

   — Еще…  скажи это еще раз. — это приказ. Команда, которой я противиться не способна. Не могу, не могу…

   — Ненавижу тебя. Я так тебя ненавижу…

   Его глаза жгут мои. Я в его зрачках связанной шахматной куколкой…  я вижу себя и падаю в его глаза. В ручей…
   Я согласна умереть сейчас.
   Увидев себя в его глазах, согласна. 
   Себя в глазах другого…
После этого взгляда поцелуй неважен - он всего лишь касанье тела, губ, рта на вдохе. Всего лишь соприкосновенье тела. Поцелуй – не взгляд. Выдох - вдох, я успеваю их сделать, и он ловит меня на вдохе и впивается в мой судорожно открытый рот. Целует, разжимая мне зубы, глубоко, грубо, неподвижно, как будто хочет съесть, а раньше хотел только попробовать сверху. Полакомиться осторожно, вдруг я отрава. Целует, как глотает…
   Огонь бежит в мою глубину и расцветает там.
   И делает в меня в животе что-то непонятное.
   И поднимается назад, лопнув с грохотом в голове, и я, ничего не соображая, с дикой силой рвусь из сжимающих меня рук, я не знаю зачем я делаю это, но все во мне вопит – отпусти…  я мычу и отталкиваю его ногами, руками, лбом…  и вырываюсь из его рук только для того, чтобы тут же сломаться.
Я ломаюсь пополам, мой позвоночник из ваты и ноги тоже, и пар подо мной на снегу... И странная дымящаяся ямка в этом снегу, куда меня вырвало. Жутко резко и страшно, с саднящей болью в горле, мерзкой толстой струей, до испуга обильно и.... горячая горечь во рту. Последнее, что я чувствую... это боль в горле... и как складываются мои коленки.

   Мне плохо... Мне очень плохо...

0

3

8.
Где я… 
Вверху перламутровые отблески… в глазах трепещет что-то медленно сияющее….
Солнышко на летящих облаках, высоко. Где очки? Нету.
А где я…

Немножко фокусируется зрение. Нет, это не облачка под солнышком. Потолок тут такой, переливчатый, жемчужно-белый. И это не краска из железной банки, однако, как у нас дома папа красил, - сосредоточенно размышляю я. Как атлас переливается, и звездочки…

Я прищуриваюсь, и звездочки на солнечных облаках превращаются в маленькие круглые лампочки. Красиво…

Постель огромная, причем во все стороны. Не жесткая и не мягкая, как мой диванчик, а такая, что я совершенно не чувствую и не могу представить, на чем может быть настолько хорошо. Мне очень хорошо тут лежать.  Что я натворила? Темно-синяя ткань под пальцами, синенькая с серыми крылышками или волнами, и мягкая, шелковая на ощупь…

Я подскакиваю в ужасе, сообразив где я нахожусь, я все вспомнила!

Ой, кажется я вспомнила еще не все… как он меня сюда втаскивал, я точно не помню. И раздевал.
Надо оценить обстановку. На мне мои трусики и большая рубашка с закатанными рукавами. У папы такие есть, в большую клетку, только папины жестче. Застегнутая. На все пуговички. А бюстгальтера под рубашкой нету…
Я здесь одна и могу на минутку спрятать лицо в подушку. Я в ужасе…

А где он?
Он – это я не про ужас. Это я про Андрея Палыча подумала.
Где он?

Испугаться, что я здесь одна, я не успеваю - голос Андрея доносится глухо.
   — Я сказал слабо минеральную. Ты чего притащил опять.
   — Ты сказал Боржоми. Как она? В смысле не вода, а Пушкарева. Еще не очнулась?
   — Спит. Вроде получше ей.
   — И? Ты рассказывать будешь наконец?
Это же Малиновский здесь… голоса не очень далеко, я слышу почти половину всего, что они бормочут…  Андрей говорит деловитым голосом. Довольный какой-то голос у него…  если и не довольный, то определенно не злой.
   — Третью ходку езжу, а от тебя толку никакого, Андрей.

Так подслушивать – это мой крест, что ли... Наказание за грехи. Почему я вечно слышу то, что предпочла бы не слышать? Очень острый слух компенсирует мне недостаток зрения...  Ужас.
   — Она напилась в Лиссабоне... так, это я уже понял. Она хохмила с Шестиковой? Что? О чем с Шестиковой?  Философии гедонизма? Какой-какой девальвации?
Шуршанье, бряканье и тихая ругань, и ...
   — Дала? А, по морде? Ну это нормально, неплохое начало.
   — Шрр бр брр... — это Андрей. Интонация задумчивая. Что-то жует? При мысли о еде меня слегка подташнивает...
   — Так дала или нет, говори нормально, чего застеснялся, юноша? По спецзаданиям и аптекам – шлем как друга, а проходную информацию – мы стесняемся?
   — Уйми свой интерес. Чего сам как подросток...  — повышает тон мой шеф, и я жадно слушаю дальше. — Она пьяная была, и не помнит. Это не считается.

Я сейчас умру. И это будет лучшим вариантом. Что он говорит? Он еще повысил голос...  он почти кричит, сдавленным, низким...
   — Она твою инструкцию мне наизусть читала, понял!! Пьяная! С такими комментами – до сих пор трясет!!
   — Вот же блин... — медленно охает друг-посыльный.

Я тоже охнула, когда дернула головой и внутри взорвался горячий мячик... И я падаю назад в подушку, сдавив руки на ушах... Их голоса продолжают что-то бубнить...а я не могу, не могу больше это слушать...

Я слышу только невнятный бубнеж, и изо всех сил вжимаюсь затылком в мягкое.
Но я уже приняла решение.
Как только я смогу передвигаться, я убью.
Их обоих.
С особой жестокостью.

На том месте рассуждений я, кажется, опять отключилась. Потому что когда открыла глаза... непонятно через сколько времени...
В окно уже светило солнышко... И разрывался мой телефон.
Папа…

У меня хриплый и ломкий голос, и язык у меня будто поцарапанный. Даже болит немного, что я им делала? Я откашливаюсь и рапортую на автомате:
   — Папа я буду дома через… примерно полтора часа. И все скажу тебе. Не кричи так, папа. Прости, я ….  у меня хорошо все. Вечеринка, я была в ресторане и выпила.
   Папа вдруг сбивается с крика на рев потише, и я спешу похвастаться: — Я водку пила, пап!
   Странно. При слове «водка» папин голос затихает, а прорвавшись в мой внутренний мир вновь, уже не сметает мне мысли таким ураганом.
   — Я в порядке, папа. Здорова. Ночевала у… у сотрудников. Вот.

   Ой.
   Сотрудник, предоставивший мне ночлег…. Он, оказывается, скромно стоит в дверях… своей собственной спальни, надо полагать. И рассматривает меня, причем… мне не показалось без очков? Он так склонил голову, будто любуется… а у меня в глазах все плывет. Нет, он и правда смотрит на меня, как будто всю жизнь мечтал, чтоб в его шикарной кровати под утро сидела растрепанная секретарша. В его рубашке, всклокоченная и с похмелья. Страшилище из ручья. Медуза. Он так на меня смотрит…  я поплотнее натягиваю рубашку на колени и прячусь под его шелковое одеяло.
   Он смотрит еще немного, а потом подходит и садится рядом. Ну да, это же его кровать.
   — А что последнее ты помнишь, Катя?
Последнее, что помню... снег и черные ботинки....  фу, не хочу...
   Я молчу, он немножко ждет и тихо говорит:
   — Последнее, что помню я – это то, что я зажал на выходе из ресторана пьяную девчонку. А после моего страстного поцелуя ее сразу вырвало, на снег. Дальше рассказывать?

   Ой…  Не надо…. Пожалуйста…

   — Тебя не тошнит больше, Кать? Может, еще водички?
Нет, пить больше не могу. На столике рядом литровая фигуристая бутылка, я выпила ее всю. Выхлестала целую бутылку дорогущей, по всей видимости, воды.
   — А яблоко хочешь? Кать?
Я надуваюсь, чтобы не показывать, до чего мне хорошо от теплого, чуть заискивающего и насмешливого... Кать, хочешь яблоко...
Яблоко я действительно хочу. Кисленькое...

   — Вы...

И замолкаю, не успев сформулировать и высказать... Огромное зеленое яблоко в моих руках. Но удивительно мягкое, а не твердое, каким кажется по глянцу зеленой шкурки. Холодное и сладкое. И тихий ласковый бархат голоса, говорящий ужасные гадости - мне... И говорит он эти гадости с таким счастьем, как, наверно, будет говорить любовные признания своей невесте в брачную ночь. Такой нежной и абсолютно невинной невесте, которую пугать нельзя, а то заплачет...
Разрыв смысла, полет в моей голове и сладкий холод в набитом яблочной мякотью железном рту...
   — Вы... я уйду сейчас, простите меня. Вы...
Он бормочет, глядя на меня снизу...
   — На «вы» хочешь, да? Я теперь не могу с тобой «на вы». Я тебя полночи в туалет водил к унитазу, а потом держал пока ты рот полоскала после рвоты. И мордашку тебе умывал. На «вы», главное, захотела!

Я не понимаю, почему я не давлюсь этим вкусным яблоком. Не давлюсь, и все.
   – Я тебе что, санитар в диспансере? У тебя столько зарплаты нет, чтоб со мной рассчитаться.
   И строго нахмурив брови над огоньками добавляет быстро-быстро:
   — Ты забыла, кто тебе деньги платит. Ты от меня зависишь. Захочу – оштрафую. За опоздание сегодня.
   Я подскакиваю и кашляю, поперхнувшись - я помню! Что за... — Вчера пятница была!
   — Вот и умница. Нет, умница-то какая... Вспомнила какой сегодня день недели. Да, суббота. Что, горлышко болит?
   — Песок... — Я вежливо откашливаюсь.
   — У тебя сушняк, — ласково объясняет мой начальник. — Ты налакалась вчера дармовой водки. Как последняя... поняла?
   Я молчу. Поняла вроде. Он смотрит очень нежно. А я последняя эта самая, а.... 

   — А я понял, что тебя обожаю. Люблю, Катюшка.
И мне приходится слушать дальше. Обмереть, внутри как мед горячий...  и терпеть. И еще терпеть мягкое поглаживание, потому что отодвинуться я не могу.
   — Я сдаюсь. Я согласен целовать тебя в ресторане.
И кладет голову мне на колени… ой…
   — Ты отравилась. Маленькая ты. И триста грамм тебе на пустой желудок – это...
Он со стоном прячется в моих коленях накрытых тонкой простынкой… лицо прячет. И резко поднимает голову ко мне, говоря:
   — Я кретин, малышка. Прости.
Его голос низкий и тихий, а взгляд в упор, в меня… Я не понимаю, что происходит... Я знаю одно: мне нужно бежать отсюда. От глаз, теплых как шоколад с ликером. От взгляда, который... Опьянеть снова?
   — Знаешь, я не очень-то люблю выставлять напоказ... Ну, чувства. Если они не игрушечные. Вот так обнимать при всех, целовать - не понимал никогда, как другие это запросто...
Это к чему он клонит?
   — Но тебя... Я чувствую, что смог бы там целовать, при всех. Да что там...  Могу даже оттрахать на столике. Как ты настаивала. Неудобно, конечно, будет.
Я не успеваю отреагировать, а виноватый смех и взгляд уже просят прощения. — Прости, шутка не смешная получилась.
А я не знаю, обиделась я или нет...
   — Но как ты вчера.... Как ты водку эту лихо заглатывала... Глазищи по пятаку, локоть отставит и - хлобысь!  Никогда не забуду.

Как неромантично... Тошнота и мятая рубашка. У меня губы распухли и потрескались, и язык опять шершавый... И мне надо в душ. И в туалет. И во рту кошки ночевали...
   — К черту романтику. Ты моя романтика и мое все.
Я же молчу... Почему он мне отвечает на то, что я не говорю, а всего лишь думаю?
   — Я не представлял... Не знал, что меня можно так любить.
И очень быстро говорит слова отрывистые из глубины такой что мне страшно даже к краешку подойти он говорит а я чуть не до обморока отключаюсь он говорит… что?
   — Катька, я счастлив. Я так давно не был счастливым, что забыл, как это бывает.
Меня с президентства попрут, а я счастлив. С ума ты меня свела, вот что. Свела - вот и возись теперь с сумасшедшим.
   — Андрей Палыч!
   — Слушаю вас. —  с готовностью откликается мой начальник. Слишком быстро. Я не успела вдохнуть воздуху.
   — Аннддрееей Паалыч!! А…

Не могу продолжать. Нелепая дура, старая дева. Какая к черту ориенталь-романтик, просто нелепая трусливая зацикленная фригидная уродка или хуже - озабоченная нимфоманка. Кто из этих отвратных дур я?
Все они! Взаимоисключающие тоже. Черта с два удалось отвлечься от вопроса – вопрос…
   — Нет, Екатерина Валерьевна.
Это …  он на вопрос ответил… ой.
   — Нет, нет и еще несколько раз нет. Я вас после алкогольного отравления реанимировал. Причем только медицинскими методами – очищение желудка, обильное питье и покой. И не более того.
Я выдыхаю со звоном в правом ухе… или нет, в обоих, а негодяй официальным тоном добавляет.
   — Секс не получился. Я пытался, но вы были как сонная рыбка, да еще с острыми коленками. Которыми меня пинали. Я оставил попытки овладеть вашим сравнительно невинным телом до утра. Кстати, утро уже наступило. Кать, водичку пей. Это боржоми, отлично с похмела.
Я послушно пью из протянутого мне большого стакана… лучше я сделаю вид что… я отвлеклась на свои мысли и не слышала что он тут… хотя бы половину не слышала.
   — Да, моя хорошая, — воркует шеф, пока я хлебаю прохладное, чудесно солоноватое, — да, маленькая, мы с тобой спали аки ангелочки. Два невинных ангелочка, ты и я. То есть когда спали.  Я-то почти нет, ты же стонала и крутилась, и я боялся, что задрыхну, а тебе поплохеет.  Зато много чего послушал интересного.
   — Я… — я заикаюсь. — Я…  говорила?  —  Осторожненько выяснить, что именно я, пьяная дура, ему выболтала!
   — Ты много чего говорила.
Он смеется мне в затылок теплым дыханием.
   — Некоторые твои рассуждения были весьма интересны. О твоей перманентной фрустрации... да, а кто тебе виноват? и еще... Катя... ты обсуждала со мной юмористический аспект служебной фелляции, чисто теоретически, конечно. Но так серьезно, радость моя!!

Я могу только вжаться в подушку мордой с мечтой умереть немедленно. Он не врет, я много о чем передумала за этот месяц, а читала все подряд. Я действительно думала, и об этом тоже - в очень-очень юмористическом аспекте, но с жуткой злобой. Сдохнуть сейчас от стыда...  А он тихонько и очень вежливо говорит, поглаживая мой затылок теплой ладонью.
   — Я и не представлял себе, насколько ты начитанна. Я пошутил. Я добросовестно тебя лечил, и не посягал на твою честь. Ты спала беспокойно, а я слушал как ты дышишь. Таблетки и аспирин я тебе решил не давать, подумал, что не надо, желудок и так раздраженный, правильно? Только водичку с лимоном, ты пила взахлеб и стонала, а потом падала и отключалась. Вот, лечил тебя, а легче стало самому, Кать. Как это получилось? Как будто второе дыхание открылось. А я и не знал, что не дышу…
Мне трудно все это слушать… я не предполагала, что у него может быть такой голос, и что он может так говорить со мной. Мне очень хочется повернуться к нему и обнять. Но я не сделаю это…
   — Отворачивайся сколько хочешь... Это уже неважно. Ты дала мне все права на себя. Ты моя.
Я боюсь дышать. Его ласковые пальцы теребят мои волосы, обводят щеку. Касаются зажмуренных ресниц.
И...  больно же! Я взвизгиваю и пинаюсь - зачем так дергать за мочку уха!
   — Не спи, — говорит он строго, — не выспалась, что ли. Двенадцать часов почти что продрыхла.
После долгой болезни, наверное, так чувствуют себя, еще не выздоровев, но с надеждой нового дня, с надежной жизни - это я. Неужели это я? Он говорит, и я уже понимаю, что услышу дальше... Понимаю по взгляду. Нельзя верить, нельзя, я не переживу, если все это опять вранье... Нет. Он больше не обманывает... Его глаза не лгут, как не лгали никогда.
А ведь так и есть, он же не врал мне, я сама себе врала больше, намного больше…
   — Если ты со мной. Если это правда... ты со мной, Кать? Мне ничего не страшно тогда. Да, будет скандалище, и отец меня пнет с должности. Скорей всего. Сашка уже лезгинку пляшет, я по голосу понял, нет, скорее по молчанию. Аллигатор улыбался мне в телефонную трубку, Кать. Довольный такой аллигатор. Но мелковатый.
Он опять придвигается ко мне поближе, но не трогает. Просто лежит рядом со мной и смотрит… и ничего не говорит больше.
Он молчит и ему хорошо молчать со мной рядом. Я это чувствую, так чувствую… И мне. Мне тоже хорошо, и губы сами ползут в виноватую улыбку. Он видит и придвигается еще ближе, теплый и спокойный, и улыбается в ответ, как будто я сделала ему что-то очень хорошее. Да, сделала - напилась, опозорила, наговорила гадостей, красиво блеванула ему на ботинки, или рядом... Не помню. Он тихонько вдумчиво говорит - мне, себе? Нам обоим?
   — Кать, все временно. И все, что делается, все в итоге к лучшему - я понял это. Раньше не понимал, до тебя.
Только будь со мной. Я справлюсь. Пусть не сразу, но все будет как я хочу, я знаю это!

Я не знала, что он может так улыбаться. Он никогда еще так не улыбался мне… у меня все внутри тает, а молчу я оттого, что не могу пошевелить языком, комок такой большой, в горле и во рту.
   — Я много думал ночью, Кать. Вот пару часов мне сейчас на сон, а то язык не работает… я был не прав. Катя, я неправ был. И я… Кать, я трусил. Страх не помощник в делах, и мой отец видит больше, чем я себя уговаривал. Нельзя медлить, я должен все выяснить с отцом – для начала. Поможешь?
    — Да. — железное «да» вырывается из меня раньше, чем я успеваю подумать и взвесить, и иезуитски поныть сама себе – а о чем это он спрашивает? Я знаю, о чем. Я же его правая рука. Хотя он думает, что я его мозги, ну да в этом – он частично прав. Моя цифровая часть тоже рада быть к нему как можно ближе. Я хихикаю себе в коленки, а он воодушевляется и тоже смеется мне в затылок, и говорит чуть смущенно:
   — Как это правильно – система из двух уравнений? А, Кать? Я не очень-то в алгебре - с трудом, на тройки. Вот, слушай. Не смейся, я думал очень долго! Слушай: первое уравнение. Я завел с тобой вялую интрижку - чтобы держать на поводке, потому что записал на тебя фирму. Второе уравнение: я записал на тебя фирму - чтобы держать тебя на поводке и завести с тобой интрижку. Будем решать, моя хорошая... вместе.
От этой последней нежности голоса мне уже запредельно, невозможно хорошо… я сейчас заплачу… а он тихонько говорит еще, с хулиганской усмешечкой:
   — Да, будет трудно. А как ты хотела.
И вдруг говорит быстро, как будто только что вспомнил:
   — Кать, я с Кирой поругался, вечером и ночью. Пока ты спала. Жутко разругались, и видимо окончательно. Сашка уже небось в раскопках весь, с новым азартом... Копаааеет... 
Он зевает, не скрываясь. Сладко, как ребенок.
   — Я так хочу спать, Катюшка. Я практически не спал, по разным причинам. Посиди рядом... а лучше полежи...
Я не успеваю выдохнуть, как замираю от резонанса следующих слов…
   — Кать… Катя… я уже не чувствую себя уродом рядом с тобой... Спасибо, малышка моя. Ты моя… не отдам. Слышишь меня… не отпущу…

У него глаза сонные. Больше мы не произносим ни слова, а он и вправду засыпает, неуверенно вытягиваясь рядом со мной на своей собственной постели, которую я нагло оккупировала. Он спит и дышит тихо, совсем неслышно, но я ловлю дыхание и вижу его... он спит, большой и сильный, и беззащитный, доверчиво спит рядом со мной. А я сижу рядом, натянув на колени его рубашку, мягкую огромную рубашку в синюю клеточку, сижу, смотрю и боюсь шевельнуться. Я даже смотреть на него боюсь...
Его лицо... он и правда устал.
Он спит с улыбкой, почти детской...  Мой плейбой. Циничный красавец-богач. Его улыбка - так улыбаются, наверное, после тяжелой болезни, еще не до конца поверив в счастье и будущее. Улыбка неуверенная и счастливая. И я с падением сердца соображаю, что улыбаюсь сейчас точно так же. Почти так же, как он, только с железным акцентом. Заплакать сейчас... Или тихонько засмеяться?
Ни то и ни другое. И целовать его спящего я тоже не буду. Пусть спит красавец, я только тихонько укрою его пледом, потому что на одеяле он развалился. Вот так, в домашнем мягком и уютном - в обтяжечку, мягоньком. Я отвожу глаза, и быстренько укрываю все пледом.
А Малиновского я все равно прибью, дыроколом. 

Мое пальто висит на вешалке, и шарфик тут же. И берет. Какой он аккуратный, оказывается… мой непредсказуемый шеф. А что, он правда поругался из-за меня со своей Кирой Юрьевной? Я роняю шарфик при этой мысли. Страшновато… ведь он не обманывал меня, когда сказал, что поругался с ней. Я знаю – не обманывал. Ой что будет… в понедельник мне придется просить политического убежища в туалете. И ходить по коридорам не одной, а с кем-нибудь из…  мой женсовет!! Как я могла забыть о них…  и как же я их люблю, оказывается, люблю их всех… при этом очередном откровении сумасшедшей у меня опять больно и сладко лопается что-то в груди. И со следующим вдохом я понимаю, что до этого мгновения все еще не дышала…  кажется, вот это и называют – дышать полной грудью?

Ольга Вячеславна и девчонки…
Их озорные физиономии, как же я соскучилась по моему женсовету! Я их люблю всякими, и радостными, и сварливыми, и говорящими потрясающе умные слова, и перемалывающими наши общие глупости. Я люблю все наши общие ошибки. Все загадки! и дневные нерешенные задачки, и уныние, и восторг, и нашу чудесную «Ромашку», со всем меню, включая острую закуску: новости и обеденные сплетни!
Ой, кажется, я впала в детство и опять люблю весь мир.

   И пью первый глоток утреннего воздуха.
   Гудящего от автомашин, звенящего городским ветром, и наверно, не такого уж чистого. Но мне этот глоток кажется пьяняще чистым и свежим, холодным как мороженое в заливе Мар де Палья, где я никогда не была… Лиссабон.
   Мне кажется, что в Лиссабоне говорят на всех языках, и на французском очень много. Да, французы там говорят на французском, немцы – на немецком… что может быть естественней – говорить на своем языке и понимать друг друга… и не бояться сказать то, что думаешь. Сказать – и не пожалеть об этом.

   Безмерно мною уважаемый месье Паскаль, вы во многом, во многом правы. Вы потрясающий, вы гениальный! Вы мой кумир. Но увы – вы ведь не были женщиной, когда писали о страхе.

   Я больше не боюсь.

   Я только что догадалась. Андрей, он рядом со мной дышит легко. А я просто дышу. А когда я без него, отдельно, далеко -  я живу на том кислороде, что вдохнула с ним рядом. Как аккумуляторная батарейка, наверное. И сейчас, после подзарядки, мне и головная боль не страшна. Хотя ее и нету…. А ведь даже аспирин не пила.
И всегда так было. Я с ним дышала, даже зная, что он мне врет и мучается рядом со мной…
   Он действительно стыдился того, что делает со мной! - взрывается следующая мысль в моей голове! я психбольная, точно, я сейчас это окончательно поняла. Поняла здесь - на хрустком снегу нечищеного тротуара перед остановкой – я сумасшедшаяя-а-а…  от мысли о том, что ему было стыдно делать со мной все это, что он из-за этого мучился – со мной происходит то, что надо называть сексуальным возбуждением, вот. Чокнулась!
   Ему не стыдно больше. Его и мой стыд - наш стыд убил друг друга, поглотил, стал пьетой. Мы вне рабства, мы свободны и….  мы вместе. Вместе, я чувствую это. Мы вместе. Я не могу ошибаться, это у меня внутри, в сердце, в душе, я и он - мы вместе. Тепло от этого понимания во мне, внутри меня - оно легкое и воздушное как небо. Седьмое? Я лечу…
Скользко немножко.

   Он спит сейчас, и ему хорошо. Я представляю, как он спит и какое у него лицо – тень улыбки в уголках губ, покой перед действием. Он – действие, но и ему нужен сон. Он уснул рядом со мной… Он верит мне. Он - моя жизнь настолько, насколько я в его жизни, и не больше, и ни один из нас теперь не утонет в ручье. Не страшны отраженья, если знаешь, что в глазах другого ты жива. Что ты есть.
   Мне больше не нужно спрашивать мир, кто я, что я и где я. Я знаю все это, и от этого знания счастье замирает во мне и растет, чтобы с болью вырваться назад в мир. Но эта боль и есть жизнь….  наверное. Мне так хорошо сейчас, я не знала, никогда не знала, что может быть так хорошо и свободно. Так было только в детстве. Андрей. Он еще не рассказывал мне о себе. Но теперь будет, я знаю, что он захочет рассказать мне многое. Знаю.
Я хочу увидеть его детские фотографии.

   Снег хрустит, я почти бегу. Я пропускаю первую остановку троллейбуса, потому что очень хочу идти и смотреть на эту улицу и дома – я давно изучила здесь все, по карте. Глупая мечтательная Катька, я ласкала глазами экранную карту, и все дома на одной широкой улице, название которой выпытала у него и сделала вид, что тут же забыла. На его улице я приближала и рассматривала на экране дома, красивые, с застекленными широкими входами вместо подъездных железных дверей. Дома, так отличающиеся от моей кирпичной пятиэтажки. И его дом. Тот прекрасный дом из камня моих снов, дом, где живет он - Андрей. Мой Андрей – чужой мне, думала я тогда. Он никогда не пригласит меня в гости, но я могу, пока никто не видит, пройти по его улице пальцами. Медленно провести подушечкой пальца по экрану, прочитать название маленького кафе на углу и посмотреть, далеко ли станция метро. Далековато… но зато номера троллейбусов – два из них мои счастливые номера! Я легко понимаю, как быстрее добраться домой, мне даже не нужно звонить или спрашивать…
   Мне хочется дышать февралем, почувствовать его утренний вкус, его страх весны, его жизнь. Я снова живая? А думала, что никогда уже не смогу радоваться. И думала, что не смогу любить людей, идущих рядом, любить просто так. Мне хочется прислушиваться к их разговорам и смеху, хочется смотреть на их лица – как раньше.

   Тоска умерла. Я снова слышу звуки... Вкус воздуха.
Злющий звонок мобильника из сумки… ой. Нет, тревожный и обиженный.
   — Папа! Я слушаю! Я на улице, пап! — папе нравится, когда я беру телефон быстро и отвечаю громко и четко, и по существу.
   — На чьей улице ты, дочка?
Ой, это же слова из испанской песни. Или португальской… я никогда не забуду Лиссабон. Слова из мобильника и дальше - тишина. Наверное, папа положил трубку на тумбочку и растерянно смотрит на маму. Голос моего отца, вдруг сказавший мне эти слова, странно значимые слова – папа чувствует меня издалека. Голос папы непонятный, растерянный, обескураженный даже, конечно, мой отец переживает за меня так, что может сейчас схватить отложенную трубочку и пару сильно хороших слов в нее сказать – для дочки. Мои каблуки хрустят по снегу… и звуки, все звуки вокруг делаются звонче. Радостнее. Радостные звуки, Катька? Нет, я не сошла с ума, вроде пока еще нет… просто мне хорошо.
   Отец может меня ругать, может кричать, от страха за меня.  А дома как бы про офицерский ремень не вспомнил. Ремня этого я почему-то с детства опасаюсь, хотя отец не тронул меня и пальцем, никогда… только грозился. Папочка.
Мой отец – он заслуживает правды, какой бы она ни была. Я просто постараюсь сказать ему эту правду как можно бережнее. Настолько, насколько хватит терпения – я же папина дочь…
   — Да, папа, я скоро буду, я иду на остановку. Я все скажу. Прости, папочка.
Я все, все расскажу, я не буду щадить ни себя, ни тебя, или все это не будет иметь никакого смысла.  Прости меня.

Прости меня, папа. Ты еще не представляешь, как сильно я тебя огорчу.
Сегодня.

25. 06. 2018

0


Вы здесь » Архив Фан-арта » dzhemma » Плохие девочки – 3 / Пригласите меня в ресторан!