Архив Фан-арта

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Архив Фан-арта » dzhemma » Поцелуй на троих


Поцелуй на троих

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

Абстиненция-4/0, или Треугольники

Поцелуй на троих
Безумная фуга без голоса и инструментов



Она не поняла, из чьих уст прозвучали эти слова. Их могла произнести любая из них, или они обе в унисон. Они обе молчали? Хорошо, пусть так.
Это мог прошептать и сам воздух. 

Две женщины стояли у вечернего окна, опершись ладонями о подоконник.
Большая комната с углами, погруженными в равнодушный мрак, середина ее в тенях дневных дел, стены резонируют эмоциями и отзвуками из тех, что принято называть деловым общением. Молчание этой комнаты серьезно и ответственно, и могло бы многое, и уж точно спрятало бы крики, рыданья, истерику и даже гибель – если б они случились. И тем не менее, это всего лишь комната, большая, но обычная. Это деловой кабинет энергичного президента Модного Дома, уверенного и экспансивного красавца, счастливого – про таких говорят, что они родились в рубашке, или – правильно выбрали родителей.
Президентский вечерний кабинет отдыхает, красиво темнея, мерцают уходящим светом лишь плоскости окна, изрезанные планочками светлых жалюзи. Этими полосочками пластика так приятно щелкать, проводя ноготком: и отвлекает, и шелестит конфетной оберткой…  эти женщины у окна - обе они красивы, каждая в своем роде. И обе они молчат.
Им некуда спешить, все время мира в их распоряжении.
И вот уже светлый сумрак сменяет туман зимней весны, и ранний вечер гаснет в тревожном закате. Багрец, чернота кромки улицы, минутное забытье. Нет, не может быть этого – она правда забудет? Забудет все?
— Д, Катюша. Все забудешь, и все у тебя будет прекрасно.
Это голос Виноградовой.
Вот теперь все ясно. Голос Виноградовой, ее нежная хрипотца и тягучая мелодия, а значит – и те слова, что заставили больно сглотнуть, тоже принадлежали ей.
Ей, а не Кате.

Так, с чего мы начали?
— Я помню только цвет. — Послушно отвечает Катя, как примерная ученица. — Белый был цвет. Кипенно белый, белее белого. Не молоко и не снег. Очень белый цвет!
— Да, и это первая наша тональность. Как положено – до мажор, Катя. 
— Кем положено…
— Я пошутила! — не выдержала Катиной школьной физиономии Юлиана. — Но это был он – его величество С-dur, Катенька. Белое торжество, помпезность и величие, и согласись – вот она, это именно она - воплощенная власть гармонии. С-dur.
—  Дур?
— Ну да. Ты имеешь что-то против?
— Против «дур»? Нет… —  загибалась Катя, — Как можно!
Катька хохотала, косички метались по красненькой кофточке в истерическом восторге, но круглые очки продолжали плотно и удобно держаться на Катькином аристократическом носике. Что нос у ней классический, такой, что любая натурщица позавидует – Катя прекрасно знала.

С-dur

Первое, что она сделала, поднявшись из своей эмбрионально-половой позы - она вытянула из косичек шнурки. Нет, сначала она запинала поглубже под президентский стол бумажки с инструкцией. Эту инструкцию она достала из розового пакета и прочитала как раз перед тем, как упасть в обморок. Да, она прочитала, осознала и упала, а потом…. Поднялась. И тогда уже мягко, с легкой сладкой болью выдрала из волос и скомкала свои веревочки. И даже сжала в ладони, изо всех сил. Словно желая причинить этим шнуркам боль, как будто это они были причиной ее страданий. А потом помотала головой, и пальцами взлохматила, вспушила свои тонкие, привыкшие к робкой стянутости волосы, и еще сильнее головой помотала, зажмурившись и придерживая очки, чтоб не свалились. И прыгнула к высокому зеркалу, которое президент держал рядом, чтобы наряжаться и восхищаться своей мужской неотразимостью. Прыгнула так, что чуть не пробила это надутое зеркало лбом - и изумилась своим пепельно-русым расплетенным косичкам! Оказалось, ее волосы - они могут быть такими легкими. Летящими, шелковыми, и вовсе даже не выглядят жидкими. Вот с чего она такое взяла? Нет, они живые, матово поблескивающие и вполне густые, их пряди нежные и чуть волнистые после тугого плена косичек. Ее волосы, радостно окутавшие ее головку, спускались ниже плеч покрывалом сонной принцессы из замка. Принцесса проснулась! Кружиться и хохотать...  Нет, потом. Очки? Да и пусть, это же не ее часть. Это всего лишь очки, забавные и милые, круглые детские очки – нотка задорной детскости, интрижка школьницы, первая влюбленность или ее предчувствие – вот что такое эти круглые стеклышки, а под ними смеющийся медовый янтарь, еще блескучее, еще опаснее! Самое страшное оружие держат в чехле. Она смотрела на себя и делала то, чего ей хотелось так давно: она вдыхала не зажатым своим животом, а грудью. И выпрямлялась - потому что не могла иначе, и тянула свою шейку туда, в тайну зеркала. И оживали ее глаза, мягче делалась кожа. Она прекрасно чувствовала эту мягкость и сладость дрожи, и уже смотрела в зеркало не с испугом, а с интересом, все более жадным, почти стыдясь этого интереса и тепла в животе, знакомого и такого нового…
С интересом, а потом - с вызовом. Опомнилась, улыбнулась, покрутила головой – я сошла с ума? Или в ум пришла, – вот, скорее второе.
И не слышала, как ее президент открыл дверь. Как вошел и остолбенел на пороге.
Без света…
— Катя, а вы почему без света…
— Выключила. — дружелюбно отчиталась Катя. — Только что. Вика ушла примерно час назад. А у меня были дела.
— Катя… — успел он поймать конец фразы, за хвостик. Придержать, как ее косичку. Ее волосы были туманом над колдовским озером, и так же беспокоили. Зачем расплела свои косички….  так и уйдет теперь…
— Я уже ухожу. Простите, я думала, что вы не приедете уже.
Он встрепенулся. — Отвезу!
— Нет, я хочу одна. — сказала так весело. И так дружелюбно блеснула в него глазами, что спорить и настаивать он не смог.
— Домой? — спросил он строго, успев удивиться собственной заторможенности. Все было как-то неправильно… — Катя, вы домой?
— Да, конечно, —  чуть удивленно ответила ему и выскользнула из темнеющей комнаты раньше, чем он успел закрыть рот. Он стоял в темнеющей пустоте своего кабинета, забыв о выключателе. Темнота пела в уши и издевалась – лопу-у-ух…. прошляпил… темнота взорвалась и опасно замерцала шелком, зеркало бросило в него янтарный блик – всего один. И в его темноте стало тихо и пусто.

«С ума сошла!»  -  подумала бы в этот вечер мама, если б увидела свою дочь, бледную от яростного фанатизма, дикую. С горящими щеками и губами, с безумием азарта. И то, как дочь, пританцовывая, выдергивает аккуратно занафталиненные мамочкой вещи из их обширного семейного гардероба.
Носить это невозможно – деловито игралась сумасшедшая Катя, - но для того чтобы определиться, самое то. А хотя… вот эта юбочка вполне классическая, пожалуй …  Отшвырнула ногой гору тряпок, скинула с себя все кроме трусиков, змейкой втиснулась в узкую юбочку.
С удовольствием оглядела себя в зеркале и без него…  куда-то враз исчезло все смущенье от голого тела, открытого воздуху. Дома же никого, а если щелкнет дверь, то она успеет накинуть на себя что-нибудь.
Юбка с заниженной талией удивительно подошла. Села точно по бедрам, удачная длина открывает стройные ножки, так невзначай. Туго и плотно сидит – а если в этой юбочке сесть, то будет еще интересней. Цвет вечернего асфальта, высокая шлица сзади. Для начала сойдет, и тонкий пуловер нашелся, бледно-персиковая пастель. Это уже что-то, а завтра она подумает, как ей приодеться по вкусу…  да она уже придумала! К Ольге Вячеславне подойти. А если не получится застать ее без ее голубого дракона, то второй вариант: договориться с девочками пробежаться по магазинам – они всегда рады поддержать, если хочешь потратить деньги на трусики. 
Пришли папа и мама, веселые и шумные. Из гостей. И вакханалию с бесстыдным рассматриванием себя в голом виде Катя продолжила в ванной, но начала ревизию все-таки с головы. Вот с чего она взяла, что ее глаза мутны и бесцветны, как и весь облик? Кожа сияла в темноте, и чем ближе к зеркалу придвигалась Катя, тем красивее становилось все вокруг, включая их древнее зеркало с черными пятнышками в левом углу. Чем больше она на себя смотрела, тем сильнее хотелось закружиться, подняв руки над головой…  вот только тесно здесь. Полочка у зеркала мешает. Всего одна полочка, мамина и Катина, и совсем пустая. Крем детский, ватные палочки да одеколон Шипр зачем-то. Мало, и все же свернуть эту полочку, танцуя тут, неохота.
— Катенька, ты поужинала?
— Да, мамочка! — с энтузиазмом соврала Катя, не успев даже подумать.
Веселье вечера провалилось в сон сразу же, как только она коснулась щекой своей мягкой подушки.

Отзвенели песни нашего полка! – чуточку испуганно веселилась Катя, прижав ладонь ко рту. Ей было жаль Малиновского, перекошенного и злого. Эта обида и злость на красивом лице лицемера сделала его почти человеческим, и удивительно искренним.
Малиновский делал вид, что ему не больно и плевал он на разбитую скулу. А если шрам останется?.. - жалостливо подумала Катя. Но тут же встрепенулась, – а за дело получил! Нет, не за нее.
— Катя, подождите у себя. — очень спокойно попросил ее шеф, когда она вошла в кабинет. Малиновский поднимался с пола. — Мы с Романом Дмитричем договорим, и я хочу с вами поговорить.
Андрей был утесом в бурном море. И ни один баклан не посмел бы оставить след на этом грозном и прекрасном утесе. Ни баклан, ни пингвин, ни каркающая чайка. Катя невольно залюбовалась Ждановым, она не знала, что он может быть таким… ой, ведь так бить, и убить же можно… и это она во всем виновата.
Она все поняла, как только увидела мятые исписанные листки на президентском столе, в центре которого гордо возвышался уже знакомый ей розовый пакет. Пакет сегодня явно воображал себя тортом, а извлеченная из него Катей инструкция, вся в увечьях от чьих-то жестоких пальцев, тихо тряслась у розового торта под боком. Нужно было их, эти листки, вчера в корзинку затолкать поглубже, - догадалась Катя в ужасе…  а она собой любовалась. Но она не подумала, нет, она просто предположить не могла, что такое может случиться, ведь Андрей Палыч раньше никогда не снисходил до самоличной уборки мусора из-под своего стола, наоборот, он разбрасывал свои бумаги вольнее и красивее, чем Бендеровский сеятель свои облигации!
Катя скромно прошла мимо их скорбной группы, тихонько пятилась к себе, оглядываясь… она не могла не смотреть на них обоих, ее шея сама поворачивалась, а глаза расширялись. Попробуй не смотри на такое… от них шли волны звериной экспрессии, завораживающим диссонансом с элегантной роскошью их дорогих костюмов, идеальных галстуков, всего их брутально-модного антуража…  Малиновский был бледен и смотрел на Андрея Палыча задумчиво. И опять показался Кате похожим на человека, с этим чистым детским выражением…  на этой мысли Катя закрыла свою дверь и забралась за свой стол, и отвлеклась, увидев свежую белую ромашку на клавиатуре. Одна белая ромашка. Катя знала как называется цветок – гербера. А в кабинете были тихие голоса, очень мало слов, потом… шаги и дверь. Она поняла все, что сейчас произошло, поняла испуганной интуицией маленькой дичи. Яблочком раздора, Еленой непрекрасной Троянской, поняла нисколько не радуясь. Нечему тут радоваться, Катя. И гордиться ей уж точно нечем. Ушел гордо и навсегда, ее обидчик…  да она и обидеться-то толком не успела. Жадно прочитала два листка четкого почерка, уплывая в спасительный обезболивающий туман, а потом очнулась…
Ладно, в конце концов, это их со Ждановым дела. И случившегося не вернуть и не исправить.
Короче говоря, маркитантка юная убита.

— Катя, я все знаю.

Он ждал ее в кабинете, за своим столом. И подскочил навстречу – Катя!
Она сама вышла к нему, растерянная и слегка испуганная. Высунула нос из своей каморки, как только за бывшим вице-президентом захлопнулась дверь кабинета. Выглянула – и увидела то, что ожидала: закрытая дверь, тишина, взгляд Андрея, от которого у нее сладко сжалось все внутри…
А Жданов смотрел на нее спокойно и задумчиво, как на свое личное, привычное зрелище. Смотрел, медленно осознавая забавный казус - его модус операнди выдал критический сбой благодаря сущей, как он думал, безделице - вот этой маленькой теплой девчонке. Немыслимо. Из-за вот этой умницы, из-за ее пухлых губ и глаз ручного олененка он, Жданов, сейчас рискнет всем. Все поставит на карту, разрушит и воздвигнет вновь. Он сыграет ва-банк!  И отчего-то он железно уверен и в точности своего расчета, и в итоговом выигрыше. Он выиграет!
Метроном стучит – нет, это его сердце. А она стоит напротив. И смотрит на него восхищенно, и все же совсем по-другому, не так, как смотрела вчера. И она вся другая.
Изумительная. Манящая, стыдливая и дерзкая, и не понять – она насмехается или всего лишь трепещет от его взгляда… приоделась? Всего лишь переоделась…  фигурка – статуэтка из старинного фарфора, само воплощение изящества и женской тайны. Облегающий, ласкающий ее тело тонкий трикотаж… 
Телефон на столе возмущенно завопил волчьей квинтой – что за сопли на работе, Жданов! И Жданов согласился – сопли отставить, и помотал головой, чтобы прийти в себя. Не время сейчас – день рабочий, дела и заботы дня. Но она!
Одежда… нет, главное было не это. Да если б даже на ней висело все ее вчерашнее тряпье - все равно нежность кожи, уходящая в треугольный вырез пуловера, тянула взгляд и звала проследить. Проследовать до победного конца. Там у нее линия груди, выражаясь языком закройщика, всего лишь заданная линия, всего лишь чашки и косточки, но ведь дышит…  И свет из ее глаз женский. Тоже дышит.  Русалочий свет, и она не знает, что так смотреть нельзя. Глаза ее блестящие и чуть выпуклые, да - это результат сильной близорукости. И давно ему понятно, что стоит только стащить с нее эти очки - и полыхнет в тебя влажным пламенем, властью неосознанной, испуганной. Утонуть можно в этаких глазищах чумовых, утонуть запросто, а выныривать сам не захочешь.
– Андрей… — она забыла, или не смогла добавить «Палыча». И ему стало полегче, а мысли прояснились окончательно. Он вежливо взял ее за плечи и подвел к окну, лаская глазами ее личико и предвкушая, как будет ласкать руками ее всю. Руками, губами, всем чем можно и нельзя, потому-что она будет принадлежать только ему. Потому, что она ему необходима, вся, в первую очередь ее тело и дыханье, ее голос и слова, а дальше - да он хочет все ее мысли, кажется…  он хочет ее и все, что у нее в головке - и при этом не считает себя сумасшедшим. 
— Андрей, а как же…
Он перебил ее. Не нужно, он сам все решит, еще не хватало продолжать ее мучить. Нет, достаточно с нее. Он сам!
— Не проблема, Катя. Все будет хорошо, только верь мне.
Его глаза мужественно смеялись, скрывая боль потери. Драму выбора. В глазах была любовь к ней и горечь по отношению ко всему остальному – все не проблема, Катя. Друг, невеста, родители, бизнес? мужественный утес не уступит свое счастье никому. Закроет грудью, защитит и будет любить ее, как утес. Гордо и сильно, мощно и радостно.
Маркетолог тоже не проблема, найдем другого. Их как собак нерезаных. Как плохих клоунов.

Их свадьба была волшебна, а семейная жизнь похожа на сказку.
Точнее, на чудесное продолжение сказки. Эти продолжения никто не пишет, поскольку никто в них не верит.
Их сказка продолжилась после медового месяца, пролетевшего как миг счастья в соленых волнах Адриатики, поцелуях и восторгах безнаказанной близости, доверяющей и исцеляющей. Вообще-то они съездили к морю всего лишь на недельку, ситуация на фирме была все еще очень сложной.
А еще через месяц Катя, пьяная от ужаса и счастья, выбросила свои последние подозрения. Самые тайные и мучительные – мысли о том, что…. Эти мысли сидели в ней занозами и не давали наслаждаться минутами любви, мысли жгли формулами, а Катя проклинала свою математическую логику – противоречивую, больную логику неуверенной женщины. Что-то было не так, не мог сон о счастье сбыться в ее жизни вот так – идеальная гармония тревожна. Что-то было неправильное во всей этой строгой лаконической сыгранности, и лучше было об этом не думать: эти мысли пугали ее до бледности. И все же она настроилась, и привыкла, и в конце концов поверила в то, что все это счастье действительно принадлежит ей. Почти поверила.
Окончательно она ожила, нет, воскресла в тот день, когда Андрей схватил ее на руки, и сияя бешеным восторгом заявил, что уж теперь он глаз с нее не спустит. Пусть так и знает – глаз не спустит всю их беременность. Он так и кричал в телефон отцу – папа, поздравь, мы беременны! И к черту руководство, они возьмут Кате двух замов. Нет, трех. Сколько надо столько и возьмут, а Кате он с этого момента позволяет работать два часа в сутки. А будет возмущаться, так он не посмотрит, что она лучший экономист столицы и окрестностей, и… дальше он хмурил на нее брови, а она смеялась. Сказать, что они были счастливы – это все равно, что попытаться сыграть марш одними квартами. Их счастье было разноцветным, а гармония пела самой жизнью, - поняла Катя, и поэтому изредка режущие ее диссонансы, неизбежный результат различий их строев, аддитивной логикой она поверять не будет! Просто жить и быть счастливой, пока счастлив он. Андрей…
Отношения с родителями тоже выстроились вполне себе гармонично. Да и как могло быть иначе? И куда им было деваться, отцам и матерям – единственная ж дочь, единственный сын.
Их близкие приняли все как есть. Пушкаревы любили всех, а что думали сами с собой, оставляли при себе же. Маргарита Рудольфовна нежно щурилась на Катю спокойным ожиданием красивых глаз, была с ней приветлива и откровенна. Так казалось, если не вглядываться и не задумываться, и не замечать колючей прохлады в безмятежной улыбке настоящей Ждановой. Уверенной, безмятежной и благозвучной, твердо знающей – сколько ни играй, а финал все равно будет. Пребывая в подобной гармонии с самой собой и со Вселенной, можно ждать очень долго. И дождаться.
Пустые замученные глаза Кирочки, ее бледная грация живой Жизели резали сердце Маргариты по живому. Кира, которой она так хотела заменить мать, но не сумела стать для девочки даже порядочной заботливой мачехой! Вина грызла, несмотря на все кажущееся умиротворение всех действующих лиц, несмотря на всю эту розовую пушистость всеми принятой фальши. Казалось бы, надо ей быть довольной - вполне приемлемое разрешение сложнейшей ситуации: сын несомненно счастлив с Катей, их дочка – маленькое умненькое чудо. Бизнес прибылен и подконтролен: после трудных и порой оскорбительных разборок, где почти все они показали себя не с лучшей стороны, все же возобладал разум. Ничего необычного - Павел в опасных переделках всегда действовал решительно и быстро, Марго ничего другого и не ожидала и на этот раз. Ее мужчины – ее муж и ее сын, они справились. Нашлись и средства, и способы нормализовать ситуацию и удержаться на грани – ничего не потеряно, а Андрей получил хороший урок. Он стал другим, он теперь такой серьезный и мужественный, ее честный, умный, прекрасный сын…  и ту, что рядом с ним, она потерпит. Хотя бы ради внучки – потерпит. Не такое ей терпеть приходилось…
А Кира уехала в Брюссель, опять занялась балетом. И она не одна. У Кирочки все хорошо, вот только Кирочки больше нет рядом. Нет для них с Павлом и никогда уже не будет. А Саша избегает и встреч, и разговоров. И Павел молча признает право детей Юры Воропаева на игнор Ждановых, на их холодный такт и модерато. И грусть, смешанная с виной, вполне может быть причиной его неладов со здоровьем. Сердце…  сердце нужно беречь. Всем им нужно беречь сердце.

Всякая любовь длится два года.
«Какая глупость! И неправда, это не может быть правдой!» – хотела возмутиться Катя, когда впервые услышала это – про время, отпущенное на любовь. Она тогда подслушивала у дверей кухни, как мама и соседка обсуждали разводы и остальных соседок. Да, они всего лишь обсуждали и нисколько не осуждали, скорее сочувствовали, а шестнадцатилетняя Катя подслушивала. Просто так, просто потому, что ей не с кем было поговорить на эти запретные и очень интересующие ее темы – как люди сходятся и как расходятся и еще много о чем… А любовь в Катином представлении была чем-то сияющим и вечным. И если подумать, то и нереальным. Реальными были учеба, книги, музыка. А любовь была из другого измерения. Мечтой, замиранием сердца, сладкой тоской по чудесному и несбыточному. Тем более сладкой, что ведь сбывается, Катя столько книг об этом прочла, в которых - сбывается, и чтобы в итоге два года!.. Всего два? Этот женский тезис свеже-разведенной соседки тети Любы очень Катю расстроил, и в итоге она очень много думала о времени и о точках отсчета.
Сколько времени длится любовь?
Нет конечно, не два года. Есть даже мнение, что любовь не зависит от времени, но проверить это сложно. Катя и Андрей развелись через одиннадцать лет.
Развелись дружески и доброжелательно, с минимально возможными в подобной ситуации грустью и маетой. Просто так было лучше, зачем превращать жизнь друг друга в голгофу, во имя чего? Ребенок все прекрасно видит, и лучше, если у ребенка будут двое отдельных любящих его веселых родителя, чем два замученных на кресте брачной морали существа, чей дуэт спелся до такой степени, что понял, чего хочет: молчания. А скорее, других мелодий. Особенно папа хотел других музыкальных тем: мамин чистый строй, благородная гармония и строго выверенные фиоритуры восхищали папу много лет, воодушевляли и зажигали, а спустя годы все еще вызывали огромное уважение, но – увы, больше не вызывая в папе резонанса. И смешная глупость – искать виноватых в том, что кантата завершилась мощным благозвучным аккордом. Тем более, что и Катя и Андрей всегда прекрасно друг к другу относились и не желали друг другу ничего, кроме счастья, он – ей, правда с изрядной долей ревности, а она – ему. Родной и близкий, он стал ей на одиннадцатом году их брака мучителен как хворь, как горькая обида, она теряла с ним силы. Слабела, затихала, уходила в себя… мысль о том, что им просто нужно расстаться, была как глоток ключевой воды, и этот ключ стал и ее и его спасением. Да и понятно, ведь подчиняться альтовому ключу, если ты сопрано – хаос и срыв голоса не только для тебя, но и для всех тех, чьи партитуры связаны с твоей. А если ты при этом не только инструмент, но и музыкальная тема…  иногда так хочется быть просто инструментом. 
Их необратимая дисгармония выявилась далеко не сразу, и они очень долго были счастливы, во всяком случае, они думали именно так – что счастливы, несмотря ни на что. Но не могли не видеть, оба, что бесконечные светские мероприятия, новый уровень жизни и особые отношения той среды, в которой привык крутиться Андрей, для Кати оказались непонятны и больно резали ей слух. Сбивали тонкий настрой, не поднимали, а наоборот, снисходили до нее – слишком простой, и были чужды, как хард-рок певучей классике. Нет, Катя – с ее-то умом и цепкостью! - вполне вписалась в круг общения мужа и давала ему поводы лишь для гордости. Умная, тонкая, ироничная, с только ей присущим острым шармом. Блестящие глаза, точеная роскошь тела и аура залюбленной, уверенной в верности мужа женщины - молодая жена президента известного Модельного Дома ни разу не дала повода для насмешек. Но снимая с усталых ног модельные туфли, а с лица дорогой визаж, она все чаще чувствовала только одно – раздражение.  И выхода из бесконечного круга не предвиделось: циклы подготовки новых коллекций, показов и сбыта продукции в нестабильном рекламно-маркетинговом темпе; контроль франчайзи и развитие сети - бизнес-метроном не давал возможности выйти из круга, остановиться и услышать себя и другого.
Все нарастало постепенно, и дошло до кульминации далеко не сразу, и были в их жизни разные периоды, как у всех пар. Через год после свадьбы Катина жизнь сделала поворот и сделалась другой, отдельной, тяжелой и прекрасной. В этой отдельной жизни Катя была занята лишь дочкой, в которой сконцентрировался для нее весь мир и все счастье. И она верила мужу, а сплетни, что долетали до Кати, все эти чужие завистливые отголоски, никчемные и малоинтересные, она отметала, не слушала и не слышала. Так ей казалось. И все же эти сплетни не могли не оставить в ней отзвука, может быть, благодаря редким, но метким словам Марго, сказанным так невзначай, так без задней мысли, так невинно…  о талиях и походках, о новых звездах подиумов, о светских успехах сына. Марго улыбалась и искренне, доброжелательно посматривала на Катину располневшую фигурку, ноготки, не знающие слов «спа-маникюр» и «педикюр», аккуратный хвостик, жидковатый вообще-то… ну уж точно не роскошный, как у гривастых моделей. Правда, набранную в тягости полноту Катя сбросила в момент, как только перестала кормить, но что было, то было – Андрей действительно целых два года видел ее то истекающей молоком, то опухшей и раздражительной, с женскими проблемами и что называется, «в халате». И при этом – и Катя прекрасно это знала! – он прекрасно видел и длинноногих улыбчивых красавиц, блеск соблазна с острыми зубками хищниц. Нет, Андрей был безупречен, и действительно любил ее, преданно и нежно, и не дал ей ни одного повода усомниться в нем! Вот так она и сомневалась, без всякого повода. И даже после того, как вернула себе свое стройное изящество, да добавила к нему новую пикантность облика, все равно сомневалась. Она слишком хорошо знала мужа, и понимала – мелкие интрижки в его кругу за измены не считаются. Всего лишь оттенок имиджа, и не имеет особого значения, были эти интрижки или все это грязноватая пена сплетен.
Они разные, разные… все чаще звучало в ней. Разные… их тяга друг к другу была модуляцией, но ни один из них не стал тоникой, один просто не стал, а второй застыл тянущей субдоминантой и не отпускает обоих, не дает взлететь. И этот второй – она. Не зря мама горестно головой качала – ты, Катенька, и этот красавец модный, до чего ж разные вы, аж оторопь берет… а Марго женским глазом сразу определила – временный союз, и только. Катя поняла уже на седьмом году их брака: созвучие ее и Андрея – лишь точка перехода, ведь одна доминанта может быть и у совершенно неродственных тональностей. Вот и они – отзвучали мощно, мажорно, а потом… нужно возвращаться в основную тональность, а она – разная у них… и как зазвучит эта чуждая ей основная, Катя ни думать, ни проверять не захотела. Это все равно что попробовать жить в горах без подготовки, может кислорода не хватить.
Развелись Ждановы официально, и десятилетняя дочка осталась с Катей, а папа часто забирал девочку на выходные, с общего радостного согласия. И не было во всем этом трагедии, и даже меланхолии не наблюдалось. Они даже повеселели после развода, оба – Катя вспомнила, чего не имела в юности, а хотелось очень – в джинсах носиться по парку с собакой, на коньках вволю покататься, о ужас – сделать на бедре крошечную татушку-фиалочку. Андрей тоже не особо переживал, отпущенный в райский сад, да поумневшим, повзрослевшим и с полным объективом восприятия. Помолодел, вспомнил былой азарт и в работе, и в развлечениях, постройнел даже.  Они с Катей остались в прекрасных отношениях, и Катя знала – Андрей с радостью сделает все для своего ребенка и для нее, и огорчен только одним: Катя поставила ему слишком скромную денежную планку. Так ее воспитали, что поделать – скромные запросы, простенькая деревенская дача по выходным, жизнь обычных людей. Но смирился, понимая Катину простую правоту – излишества ни к чему. У его дочери есть все, что необходимо для здоровой жизни, а следующим летом, возможно, Катя и отпустит дочку с отцом и бабушкой в турне по Европе, или в крайнем случае через год отпустит.
Катины родители тоже смирились с неизбежным, чтобы не травмировать ребенка. И спокойно переехали в большую квартиру, чтобы жить всем вместе, а не ездить в гости. А дочь… если захочет, устроит свою жизнь. Вон какая красивая да уверенная, и все за что ни возьмется – все у ней спорится. А внучка отличница и гордость школьного рок-ансамбля, да еще и самбо занимается! Дед периодически ходил смотреть занятия и разговаривать с тренером, а возвращался каждый раз сияя, как медный духовой инструмент, начищенный до блеска. Эх, девчонки!
— У половины нашего класса родители развелись и еще раз женились, — заявила однажды эта современная внучка, отлично знающая себе цену умница. И выдала эту реплику вполне уместно, тактично и по теме общего разговора. Действительно, вокруг было одно и то же – пары распадались и соединялись вновь, особо неудачливые дети росли в неполных семьях, но никто не спешил по этому поводу заламывать руки. Жизнь есть жизнь, идеальных людей и браков не существует. По статистике… — Да ну ее, статистику твою, – ворчал Катин отец. Он обожал свою внучку, делал все зависящее от него, чтобы защитить своих женщин от предполагаемых им угроз и трудностей, и стабильно любил жену – натуральный строй и благородное звучание старинного инструмента со всем его антуражем.

Партитура, найденная на скамейке в парке, стэндап

— Роман! — женский крик догнал его через улицу, и он обернулся резко, будто надеялся, и ждал, что она его окликнет. Он сразу узнал и ее голос, и озорные глаза. Женщина, что не заметила его, когда он проходил мимо нее по парковой аллее. Не заметила оттого, что следила, расширив глаза в ужасе, за рискованным роликовым паркуром голенастой девчонки. Эта женщина теперь кричала ему вслед и даже подпрыгнула на месте: — Роман!
Он не думал. Повернулся и пошел к ним по аллее, улыбаясь. Он узнал ее в тот же миг, как увидел, просто не хотел навязываться. Не знал, чего ожидать, если вот так просто подойдет и поздоровается с ней. 
— Добрый вечер, Катя. Рад вас видеть.

Они разговорились сразу, и так просто, как будто расстались в самых лучших отношениях, и единственно по какой-нибудь форс-мажорной причине: переезд очень далеко, например. Талка лихо подкатила к ним на новеньких роликах, и не спрашивая разрешения занялась бульдогом. Квадратная грудь, клыкастая улыбка и общий зверский вид животины девчонку не смутили.  Уморительная морда с выкаченными шоколадными глазищами, дружески поданная лапа и шелковая шкурка в складочку – хорошо, что они с мамой не взяли в парк свою Келли, вот бы она сейчас заревновала свою маленькую хозяйку к чужому кобелю!
— А как его зовут? — спросила Талка высокого мужчину, что не видел ничего вокруг, кроме ее матери.
— Чиф. Сокращенно от Чиффер.
— А у нас Келли. Сокращенно от Киллер! Она пекинес и жутко ревнивая.
Они очень быстро выяснили исходные данные: оба в разводе, у обоих небольшой бизнес. О Кате Роман знал, поскольку вращался в тех же кругах, что и Ждановы. Они встречались, сходились и расходились, ограничиваясь вежливыми кивками, изредка обменивались несколькими словами. Катя о Малиновском тоже знала достаточно – был женат два раза, второй раз развелся со скандалом, ребенок – сын от первого брака, живет с матерью.
Подобная информация больше скрывает, чем рассказывает о человеке – как жил, каким мужем и отцом был, отчего выгуливает собаку в пять часов вечера в будний день, отчего так спокоен и чему радуется, встретив ее, Катю… разговор продолжили вдвоем, через несколько часов в вечернем кафе. Просто очень захотелось поговорить, вспомнить события более чем десятилетней давности. — Двенадцать лет прошло, а как будто все было только вчера, — удивлялась Катя. Они говорили обо всем так свободно, будто за эти годы узнали друг о друге все, что только можно знать о другом человеке.
— Мы слишком давно знакомы. Перейдем на ты? — преувеличенно вежливо предложил Роман, и Катя чуть не подавилась своим коктейлем.  А отсмеявшись, вдруг сказала: — Знаешь, я все эти годы чувствую себя виноватой. Может быть, если бы я тогда сказала Андрею, что не обиделась, или что не стала читать твою инструкцию, ты бы так не ушел. Андрей очень мучился, хоть и скрывал от меня. Я не имела права ставить его перед выбором – я или ты… 
— Много о себе воображаешь, Ккатенька. — нахально и очень похоже передразнил Жданова Роман. — да еще и «все эти годы»?! А я вот ни о чем не жалею. Слишком долго я был тенью. Сателлитом великолепного Андрюшки. Все к лучшему, я благодарить тебя должен. Очень хорошая была идея накатать на тебя этот шаржик. Причем ведь ни слова неправды не сказал, заметила?
— На самом деле это было ужасно. Я не знала что думать, на меня мир тогда рухнул. Я упала, а когда очнулась…  мне жутко захотелось посмотреть на себя в зеркало, а потом…
— А потом?
Он смотрел серьезно, и не замечал, что стиснул бокал в руке. И будто заранее знал, что именно она сейчас ответит. И она вдруг сказала то, что знала всегда, хотя и не желала об этом думать. Вдруг взяла и сказала, так же просто, как говорят – я умираю, так хочу пить…
— А потом мне дико, до смерти захотелось… я решила стать красивой. И чтобы ты увидел и изгрыз себе все локти. А я была бы неприступной и гордой, и в упор бы тебя не видела.
У нее было чувство, что она опьянела. В голове кружились цветные искорки и вылетали вместе с ее дыханьем, а в смехе кружились и звенели. В теле была легкость, и томительно горела кожа, тесно и жарко было в легком открытом платье, и она вспомнила то, о чем не вспоминала весь последний месяц – о том, что не была с мужчиной давно, так давно…  перед ней был бокал с коктейлем, второй по счету. Коктейль, так же как и первый бокал, состоял из дольки апельсина, пломбира и сока манго. Она была пьяна.
Роман пил вино, белое. Все равно она уже пьяна, она протянула руку и он, поняв, чего она хочет, отдал ей свой бокал. Всего два глотка…
Всего два глотка, остальное они пили вместе, в его постели.
— Я никогда о тебе не думала. Не помнила и не вспоминала. Может, мне и было немного неловко, что ты поссорился с Андреем из-за меня…  но зато мне становилось очень весело, когда я вспоминала, как вы дрались в то утро в его кабинете. И я очень гордилась, что он оказался сильнее тебя.
Она повторяла это в разных вариантах, рассуждала наставительным тоном, занудная и высокомерная. Повторяла голая, сидя на нем верхом и уклоняясь, ныряя как рыбка, радостно ласкала его руки на своих бедрах, обманывая покорностью и ускользая. Пока у него не кончилось терпение и он не сбросил ее с себя и не прижал всем телом, уже покорную и ждущую.   
Ее свободная мелодия, его свободный жанр. Кто сказал, что классика не вполне приемлет фолк, рок или металл? Может быть, все наоборот, и сначала был классический свист ветра и удары грома, и смех ребенка, и женский плач, и музыка ветра и звезд, а уже потом кто-то взял да и придумал инструментальную музыку. И отдельные ноты, и интервалы, и лады. Дифференциальная цветовая акустика как среда обитания.   
И не нужно думать, кто ты – стройная мелодия, обязанная звучать в сиреневом миноре, потому что так написали ноты, или ты алое попурри из уличного варьете. Катя чувствовала себя так, будто ее жизнь только начинается, и у нее были на то все основания. У Романа было много друзей, у иных из этих друзей были совершенно экзотические – в ее понимании – профессии. И не нужно было ничего скрывать, и можно было встречаться совершенно открыто, и можно было, улыбаясь и смеясь, вдруг прощаться на вечеринке и уходить. Уходить на глазах у всех в разгар веселья всего лишь потому, что возникла настоятельная необходимость побыть вдвоем.

На веселой презентации эксклюзивных купальников они встретились лицом к лицу, все трое, как когда-то давно, и не было смысла делать вид, что встреча случайна. Естественно, это Роман привел Катю смотреть эпатаж из веревочек и перышек, и нисколько не скрывал, что знаком и с дизайнером, и с его моделями. Озорное зрелище и легкая музыка никого не оставили равнодушным, и Катя пребывала в завистливом восторге, и прикидывала возможность применить для августовского отдыха у моря хотя бы одну из шок-идей, демонстрируемых с подиума в блеске юной кожи и нереальной гладкости и стройности – голые мотыльки, а не девушки. Крылышки были не видны, и это могло значить только одно – крылышки этих бабочек слишком нежны и прозрачны для этого грубого телесного мира. Катя так и сказала, вернее – шепнула на ухо Роману, и закусила задрожавшие от смеха губы, услышав его краткий ответ, гениально раскрывающий тезис о преимуществах грубости и плотской телесности без всяких там невидимых крылышек – всего три тихих слова, аккорд желания. Невинное касание, мгновенный взгляд… 
Подошедший к ним и поприветствовавший Романа рукопожатьем, а Катю поцелуем в щеку Андрей Жданов был оживлен и радостно улыбался. Он-то уж точно не был анахоретом, и определенно был всеми руками и ногами за экономию в плане толщины меж-ягодичных веревочек.
Они весело обсуждали эту и другие интересные темы, поглядывая на подиум. Казалось, они никогда и не ссорились, или нет – они повздорили в молодости, было дело. Молодые, горячие, с кем не бывает! Но потом одумались, оба. Дружба – это серьезно. Встретились, выяснили, помирились. То есть один помирился, а второй смирился….
Контртема в фуге? Это невозможно… в обычной фуге. 
Нет, все осталось в прошлом. И все же, бросив еще пару быстрых взглядов на Катю и Романа, Андрей почему-то нахмурился. Потом еще раз взглянул на них коротко и резко, без улыбки. И попросил Катю о встрече – поговорить им нужно, спокойно и наедине. — Хорошо, — не удивилась Катя. — если тебе удобно завтра, то может быть, ты заедешь за мной? к шести, согласен?
Он кивнул и сухо попрощался, не глядя на Романа.

Андрей не искал подходов к теме и не тянул время. Быстро заказал ей сок и кофе-гляссе, и очень серьезно заговорил. Причем так, что ей трудно стало дышать, и она пожалела, что попросила холодный гляссе, а не горячего чая.
— Кать, у нас ребенок. Давай попробуем все вернуть. Клянусь, я готов! Ты не пожалеешь, Катя, поверь мне.
Она серьезно задумалась. Странно и незнакомо прозвучало это – «давай попробуем вернуть». Она и не думала, что что-то потеряла, бросила, оставила несыгранным. Совсем наоборот - у нее было прекрасное чувство лаконичного финала, немного грустной окраски, с легкой усталостью, но без тени надрыва и без малейшей фальши… или ей отказал ее слух? Или она все это время только воображала себя отдельной самостоятельной темой, побочной партией при ярком и выразительном, великолепном Андрее Жданове? Второй – что в этом унизительного, ведь все не могут быть первыми, но при этом каждый может быть характерным и колоритным…
А если она и правда все время их семейной жизни звучала совершенно отдельно, лишь в иллюзии общей гармонии, в отзвуках… Катя зябко повела плечами. Ей стало холодно, как будто она долго стояла перед открытой дверцей огромного холодильника, битком набитого белым-белым мороженым. 
— Я не уверена, что у нас получится все вернуть, Андрей. Вернее, я уверена в обратном. И Натали, она уже слишком много понимает. Она не обрадуется, что из-за нее мы решили сойтись, почти ничего друг к другу не испытывая. Она меня презирать будет… — Катя внутренне охнула, осознав, что сейчас сказала…
Но Андрей понял что-то свое и заговорил быстро, отрывисто, и тянулся схватить ее руку, а она машинально убирала руки подальше от него, пока не положила себе на колени, как школьница, и так и слушала дальше, замерев от… почти что от ужаса. До нее доходило медленно, возможно оттого, что она не хотела осознавать то, что он ей сейчас говорил.
— Ты никогда не говорила мне, как и откуда ты узнала. И не говори, и я не буду. А давай просто забудем? Давай начнем сначала, Кать? Я никогда не забывал о тебе. И не забываю сейчас. Я всю ночь крутился, как увидел тебя вчера с Малиновским, всю ночь спать не мог. Ну не знаю я, Кать, не понимаю, что я нашел в ней! Дурак был, Кать. Ты для меня… ты для меня все. И тогда и сейчас.
Он долго и сбивчиво говорил еще, и еще… говорил очень искренне, и верил себе. Она вежливо слушала, не прерывая. Ей было легко слушать молча, у нее просто отнялся язык и онемели губы.
Так вот оно что…  что я нашел в ней… в ком? О чем он, когда это было, давно ли? А она-то, наивная, ничего не замечала, не чувствовала… почему же, почему она не почувствовала? И не нашлось никого, кто бы открыл ей глаза. Без всякого сомнения, все нюансы знала ее свекровь, и общие знакомые – их с Андреем. Для них подобное в порядке вещей. Значит, Андрей решил, что и она, Катя, все знает, но продолжает жить с ним ради дочери… 
Она ушла бы в тот же день, если б узнала о другой женщине своего мужа. Забрала бы ребенка и ушла, не дожидаясь развода. Как он мог подумать о ней такое – что она смирится с его любовницей, она, Катя… но сейчас поздно и глупо было бы начинать истерить и требовать ответа на вопрос «как ты мог», и рыдать «я тебя ненавижу», и что там еще кричат в таких случаях…
Она потыкала изящной ложечкой горку сливочного мороженого – маленький айсберг на зябнущем кофейном бархате. Отпила горький глоточек и сделала вид, что не поняла, или не придала значения его словам. Она просто не знала, что ей делать сейчас и как реагировать, и пыталась быть спокойной, ведь так или иначе, все в прошлом. Она пыталась себя уговорить, что все это уже не имеет никакого значения, но боль не слушалась и вела свою мелодию, все громче и изысканней. А обида и стыд уже стыли внутри, лед резонировал и рассыпался острыми снежинками. Стук сердца – точный такт. Она не хотела этого знать, зачем он ей рассказал…  мысли кружились обморочной каруселью, она слушала, что говорит Андрей, и лихорадочно соображала: так вот отчего Андрей так легко согласился на развод, почти не удивившись ее словам и доводам. А она-то вообразила, что он так легко понял ее оттого, что они родные, близкие, просто жестокостью судьбы лишенные гармонии…  Вот почему он был так уступчив и предупредителен с ней. Вот почему ей было так холодно весь последний год их семейной жизни, как будто дверь их дома вечно оставалась открытой, и тепло уходило на улицу, и не было защиты и покоя, а лишь невнятица диссонансов в ее душе… он ушел раньше. Еще до развода – его уже не было с ней рядом, просто она об этом не знала. Он не счел нужным ей это сказать. Он просто ушел, ушел первый.
— Андрей, я подумаю. Ты прав, для ребенка лучше, если он растет в полной семье. И ты прав в том, что можно начать все сначала. И не бояться нового поражения в будущем, а жить настоящим. И будь что будет! Ты прав.

Она пришла к нему без предупреждения, без спросу и без повода. Пришла и позвонила в дверь. И через два часа оделась, аккуратно причесалась в его ванной и заявила на попытку поцеловать себя:
— Женись сначала.
— Кать, у меня уже было два брака.
— Твои проблемы. Я порядочная женщина. Только законный брак. И ни один плохой поступок не должен оставаться безнаказанным.
Он соглашался с идеей возмездия, гипотетически. И предлагал ей соблазны – один порочнее другого: мороженое в музыкальном кафе, или взять детей и рвануть в зоопарк кормить всех водоплавающих, скачущих и летающих, и еще несколько совершенно ужасных идей…
— Так что…  будем прощаться? – утвердительным тоном спросила Катя и гордо направилась к двери, ласково кивнув безутешно влюбленному в нее Чифферу. Коготки радостно застучали ей вслед, других шагов слышно не было… а впрочем, босиком по паркету… да, ее догнали они оба, и радостный черно-белый бульдог, и его непонятный хозяин – распахнутая рубашка, тревожная улыбка, теплота взгляда.
Прощаться?
Ну нет…
Прощаться никто не собирался.
— Ты страшно отомстила. Меня ждет карьера многоженца. А ведь знал, что хорошее дело браком не называют…
Мелодия может звучать отдельной темой, если хочет, а может слиться с другой мелодией. И презирая все диссонансы, создать что-то совершенно новое, чего никто и никогда еще не слышал. Причем создать легко и без напряжения, без ломки строя и подчинения чужому ключу. Может быть, оттого, что искренность чувств и обычный человеческий смех сильнее страха дисгармонии.

0

2

Треугольник забавнейший музыкальный инструмент – всего лишь изогнутый металлический прутик, и у него действительно три угла. Вот только один из этих трех углов – открыт.  Может быть, поэтому так звенеть, как треугольник, не может ни один ударный инструмент. Но бить нужно очень точно, и держать себя в руках: слишком сильный удар - и вместо звенящей колокольчиковой трели получишь пронзительный звон, в котором чей-то особенно чувствительный слух почувствует и стоны, и рыдания. Ой, лучше не надо. Никому не пожелаешь такую песенку.
Говорят, что звук, издаваемый одним отдельно взятым треугольником, не может иметь высоты. Она не определяется, эта высота. А вот блеску и задора более чем достаточно.
Они снова были в полутемном президентском кабинете, вдвоем. Сидели на подоконнике, Юлиана – в остроносых туфельках Феи, Катя -  в своих сапожках Золушки. Катя молча сравнивала свою юбку с матовым шелком, обтягивающим бедра ехидной феи, оценивала отзвучавшую тему, думала и слушала. И немножко злилась – вот так взять и оборвать, на самом интересном месте! И ведь не сыграешь заново. Еще раз…
… Если я скажу тебе, что смогу это повторить, Катрин, не верь. Ничто не повторяется, невозможно отыграть тему в точности после того, как она отзвучала впервые. Всегда будет новый оттенок.
Один и тот же тон – до диез и ре бемоль. Ты ведь не думаешь, что этот один и тот же тон зазвучит одинаково? Даже в одной октаве? На одном инструменте, клавише, струне? 
… Нет…
Кажется, она поняла. Нельзя войти в реку дважды, да, Юль?
Та, что попросила называть себя Юлианой Виноградовой, нежно улыбнулась. Нежно и грустно. Да… нельзя, невозможно ничего повторить. Если б было можно, то возможно, не было бы в этом мире музыки и речи, они стали бы не нужны.
… Энгармонические тональности безумно разные. Безумно.
— Идем дальше, или ты испугалась?
— Нет! — Катя возмутилась. Не испугалась она. Ничего она теперь не боится! Да и что тут страшного - всего лишь модуляции, безболезненные и точные. И кажется, она кое-что начинает понимать.
… Хорошо, тогда играем дальше. Плюс четверть тона к камертону, всего лишь четверть тона, Катюша, но разница будет кардинальная – яркое сумасшествие, розовый тон капли крови в молоке. Всего лишь резонаторы, а ими может стать любой сосуд: каверна, пещера, эркер – причуда случая, игра пространства и волн.  Как звали композитора, который чуть не сошел с ума… или даже сошел? Ты знаешь? Помнишь его имя? Он не перестал играть, но испугался и может быть, временно помутился рассудком, когда сквозь комнату, где он играл свою новую мазурку…  или то был полонез?..  он играл, а сквозь него и его фортепьяно вдруг помчались беззвучные пары в старинных платьях, полупрозрачные, томные, мрачные… как его звали, того милого злополучного гения? Как же хороши его вальсы… и этюды.
Катя назвала имя композитора. Она была эрудированна сверх всякой меры.
Виноградова кивнула и безмятежно поинтересовалась:
—Как ты думаешь, я изменила твою исходную тему?
Еще и спрашивает! Катя надулась и попыталась бросить на собеседницу негодующий взор, но не выдержала и фыркнула.
— О, да я ее извратила! Ужас. — правильно поняла Виноградова или та, что прикинулась ею. И размышляла дальше:
— А может, все дело в темпе, Катрин? Представляешь, ускоренный хорал звучит вполне пикантной шансонеткой. А замедленная «Мурка» по степени трагизма превзойдет самый душераздирающий реквием. Ты мне не веришь?
Катя молчала.
… Хорошо, играем дальше.
Белый и торжественный мажорный, первый, чинный – мы лишь добавим к нему капельку крови. Одну, крошечную… ре минор!

d-moll
Она успела произнести только его имя. Ромка…
Он мгновенно откликнулся. — Проще пить, чем трезвым быть, Катенька.
И еще повторил быстро и беззаботно: — проще! Проще всех подряд любить.
Беззаботная улыбка и больной вихрь мыслей в глазах.
— Я провожу тебя. Нет, нет, уже поздно, как можно. Я провожу, идем.
И выволок ее из комнаты. Чуть ли не за шкирку, как паршивого котенка. Она успела только лишь шаг к нему сделать, один шаг, и подняла руки – обнять, а в следующую секунду он уже волок ее к выходу, бережно обхватив талию, вместе с ее прижатой рукой. Ее ноги в туфельках с перепонкой не касались пола.
Он бегом усадил ее в машину, преувеличенно вежливо открыв перед ней дверь. В дороге они молчали, а он еще и улыбался, и проводил ее до подъезда бодрой походкой, и ей вяло подумалось, что если она сейчас поблагодарит его, то он начнет расшаркиваться. С недалекой лавочки горели в их сторону глаза и папиросные точки, и доносился равнодушный мат. Обсуждали вчерашний футбольный проигрыш. Да, папа тоже не в себе второй вечер.
У железа подъездной двери она уперлась, как маленькая. Она не хотела ни отрываться от него, ни оглядываться на него, но не выдержала. Голова сама дернулась, а плечи опрокинулись на его ладонь – зачем? Как ты можешь так со мной! за что…
Он тоже задохнулся, ладонь дрогнула, зубы сжались, а глаза…
Нет, ничего подобного, никаких поцелуев не воспоследовало. — Катя, спокойнее. На ногах держись. И всего тебе самого лучшего! Ну, вперед. Помочь вход найти? — он чуть помолчал, ласково заправляя ей завиток за ушко, — и знаешь, давай сделаем так, чтоб друг друга больше не видеть.
На лавке всхохотнули и матюкнулись, как будто прислушались и поняли, отчего это такой разговор у двоих, да в прижимку. И одобрили мужика – а так ее, шалаву. Так их, мокрохвосток. А в ее голове закружилось заново – песенка веселая, та самая: эх, лучше пить, чем так любить…
Проще пить? Он не был пьян. Он был хмелен и болен, и взъерошен. И ему абсолютно точно было плевать на то, как он выглядит.
И на нее тоже плевать. Он мягко подтолкнул ее в серую пасть раскрытой подъездной двери, удивленно взглянула на них вышедшая соседка, и чуть не загремела, запнувшись о ступеньку.   
Железо двери выстрелило приговором в спину. Бах-звяк… вечерний звон.

Зато дверь Катиной квартиры радушно скрипнула родным голосом – пришла, вот и хорошо… родители услышали из кухни и напряженный разговор смолк. О ней опять говорили, значит. На папином лице, обращенном к ней, болело все – задумчивый взгляд, морщины, обиженные жесткие губы. Папа жалел ее, и наверно, немного презирал. От хороших баб мужья не гуляют ведь. А тут… радость за счастьем бежит, дожили.
Дочка из замужа вернулась, не прошло и года. Накрывай на стол, мать.
— Все бывает. — Примирительно буркнул в вечер ее возвращения потемневший отец, и добавил, пряча глаза. — Может помиритесь еще.
Мама свела светлые брови – хватит! Оставь ее. И даже кулачок с зажатым ножиком сжала -  резала шарлотку. Катя видела, но ей было все равно. Она помешивала ложечкой теплый компот, вытаскивала кусочки коричневатых яблок. Ей было не очень вкусно, но она их ела, чтобы можно было ничего не говорить.
Папа вторую неделю уверенно думал, что Катя гордо ушла от мужа-изменщика. Коварного, аморального, беззаботного бабника, привыкшего гулять. Могила исправит. Ну что ж, не то пережили. Держаться, Катюха!
Держаться.
Она и держалась. Лежала одна в темной комнате, слушала тиканье любимого старого будильника и трогала мизинцем губы. Обводила, прикусывала палец, чтобы не заплакать, и вспоминала поцелуи, которых сегодня этим губам не перепало. Она пришла к нему, а он ее выставил. Сам, лично, и плевать ему было и на ее слова, и на ее объяснения, и вообще на все слова, тела, процессы. Он взрослый, он мужчина, ему тридцать лет. Все так же, как было год назад! 

Год назад

Год назад она очнулась из мертвого забытья в темной комнате и в тепле. Нет, к теплой стенке он ее не прислонял, просто подержал немного в руках. И принесли же его черти вместе с его руками, вот с чего он приперся на работу в тот вечер! перед тем, как улететь к этим самым чертям в Прагу, в Осло, на Марс, он зачем-то заехал на работу! И ввалился в президентский кабинет, где скромно валялась в темноте начитавшаяся его элегий Катя. Никого не трогала, прилегла смирненько на полу, скрючившись в погибельном экстазе понимания: она, Катя – монстрище отвратное, но это не страшно. Это она и сама знает. А вот от того, что она, оказывается, вынудила Андрея заниматься с ней сексом, когда он-то хотел только сохранить за собой контроль за движением родимых денежных средств! вот от этой информации она сейчас тихо умрет.
И все.
И пусть эту инструкцию положат ей на гроб в качестве эпитафии.
Она лежала и тихонько думала о том, что жить дальше не надо. Просто это не имеет никакого смысла – жить. Тихо уйти, раствориться в музыке, что поет в ней так безмятежно… чтоб не болело, и не думалось ни о чем. Уйти… и если бы ее голова кружилась не так резво, то она подскочила б, как только поняла, что уже не одна в этом кабинете! А потом попыталась бы сделать что-нибудь гордое и красивое, как в кино. Дать ему пощечину, а лучше две или три. И сказать, что он подлец и пусть они со Ждановым забирают свою фирму. А о ней забудут, не было ее никогда! Нет, у нее слишком сильно вихрилось в голове. И еще там плавали картинки с какими-то нотами. И все, что она смогла, это прошелестеть – «не надо скорую. Отстаньте от меня…»
Но он уже тряс в руках свое произведение, подняв листки с пола, а затем схватил и затряс ее. У нее болтались руки, голова, и болтались очки на одном ухе, а у него был очень злой голос. 
— Катя, очнись. Посмотри на меня, живо! Глаза открой, Катя, я кому говорю?
Глаза она открыла и посмотрела. Подчинилась команде чисто машинально, потому что привыкла папу слушаться.
Часть Катиного сознания не отключалась никогда, а если и отключалась, то ненадолго. И этой своей логичной частью она сейчас отметила, что чокнутый здесь он, а вовсе не она. Потому что дальше он сделал совершенно идиотскую вещь.
Сгреб ее вялое тельце, сгруппировавшееся, чтобы мирно умирать, и рванул на себя. Прижал к груди и начал гладить по голове. И по спине. Псих. И допрашивал:
— Кто еще видел эту инструкцию? Кто тебе дал пакет? Шура?
— Да… нет. Я сама взяла. То есть да. Шура принесла.
Он шумно выдохнул и успокоился, но сжал ее еще сильнее. Она попыталась вытащить руку, чтобы поправить очки, но не смогла. Зато у нее появился голос.
— Зачем… столько писать было…
Он с готовностью откликнулся:
— Позавидовал Андрею. Ты так смотришь на него, если бы ты себя видела.
— Я же чучело. Крокодил. — спокойно и вежливо удивилась Катя.
—Да, — быстро согласился тискающий ее честный парень, — если сравнивать с нашими моделями. Хочешь, я тебе помогу?
Тут они наконец заметили, что оба стоят на коленях, обнимаясь, а Катя еще и пристраивает ладошки у него на груди. Но это было неважно, сейчас важнее было понять:
— Андрей пьет, чтобы не видеть, какая я некрасивая?
Чуть погодя она сообразила, почему ей так хорошо. Он ее целует. Потихоньку, очень нежно. И держит так, что она вполне может вырваться. Только ей не хочется. И думать не хочется тоже. Но она все-таки подумала и решила выяснить главное, а заодно перевести дух. Замычала протестующе и оторвалась от него:
— Но ты написал, что я жуткий монстр и со мной… — она зажмурилась и в ужасе от самой себя договорила, — можно… только с виски?
— Это ничего не значит.
— Как это…
Вместо ответа он опять целовал ее, и ей это казалось совершенно естественным ответом на ее вопрос. И понятным, а безумную мысль, что надо бы ей оторваться от его губ, оттолкнуться и уползти куда-нибудь, под стол, например…  эту свою мысль Катя сразу же признала кретинской. Очки по-прежнему болтались на ее ухе, зацепившись дужкой. Нет, она не отползала, и не собиралась – ей все жарче становилось. Она плавилась в его руках, из головы вылетели все мысли, и она уже чуть ли не мурлыкала, жутко довольная тем, что его язык делает у нее во рту. Нежно кружит, гладит ее язычок, а губы так медленно…  она не поняла, сколько прошло времени до того, как он, шумно вздохнув, оторвался от ее губ и поднял ее на ноги. А потом наклонился и подал ей ее очки.
Очки, оказывается, лежали чуть дальше на полу, аккуратно сложенные и стеклышками вверх. И она не смогла вспомнить, как они туда попали. Нет, так целовать монстра не-воз-мож-но – робкое стаккато смеялось и ликовало в ритме сердца. Или возможно? Все решает численное значение под знаком доллара? Да это даже не смешно! Катины разум и чувства вдруг зазвучали в унисон…  фантастика. Что он сделал с ней?

— Андрей затеял со мной роман, чтобы на поводке держать? —  Требовательно спросила Катя, когда он уже вез ее домой. Роман легко пожал плечами и подмигнул ей в зеркальце.
— А я откуда знаю. Вот и спроси его, завтра же и спроси. Трусишь, да? Это я писал, а не Жданов. Я, Катя. Зачем? Да настроение налетело. Бывает – вот подумал, что жизнь летит как птица. Женщин -как на птичьем базаре. Не ку-ку, так куд-ку-дах. Бесконечно. И все на руки смотрят, чтоб насыпал чего-нибудь. Отношения «ты мне, я тебе», Катя. А чтоб так смотреть, дыхание затаив, как ты делаешь… —  он опять засмеялся, быстро глянув на Катю, —  вот не припомню, чтоб на меня…
— А может, ты не замечал. Не видел.
Он покладисто кивнул.
— Ну теперь как увижу, сразу пойму.
И еще чуть помолчав, тихо сказал: — Мы с Андреем вместе всю жизнь. Такая дружба, Катя, не продается. И девушку друга трогать нельзя.
— А зачем целовать было? — резонно указала на промах Катя. — Сказал бы словами, я бы поняла.
Она ждала, что он засмеется, но он только посмотрел с улыбкой.
— Ну не выдержал. Ты миленькая и цветами пахнешь. И еще… конфетами, что ли? Непривычно. — и укоризненно добавил: — Всего лишь поцелуй, Катя. Ты что, не целовалась в школе? а в университете?
Она хотела сказать, чтоб не финтил. Он о ней, похоже, все знает. Почему-то ей было не стыдно дурачиться и очень хотелось спеть. Что-то вроде частушек, как папа поет - по деревне мы пойдем, шороху наделаем, где окошко разобьем, где ребенка сделаем! Или: мене милый изменил, а я и не опешила, в огороде догнала, оплеух навешала. Папа применял вместо «оплеух» другое слово, но было смешно, особенно потому, что мама уже ждала с полотенцем.
Он сделал пару звонков по дороге, говорил что-то про билет. И Андрею – что опоздал на самолет, поэтому сейчас спокойно едет в Шереметьево, и полетит первым доступным рейсом. Был очень занят. И смеялся, а Жданов орал в трубку плохие слова о сексе не вовремя и плохих последствиях. Роман прижимал телефон к уху ладонью, и смеялся погромче – она догадалась, зачем. И косился на Катю, а она сделала вид, что не слышно. А сама удивлялась, она думала, что Андрей никогда не говорит таких слов. Папа, когда нашим забивали гол, применял выражения того же плана, но не в пример более мягкие. 
— Я чувствую себя странно. — тихо призналась она, когда прекратился крик в телефоне, — у меня от Андрея тайна теперь. Причем... — она замолчала, а он спокойно продолжил.
— Причем наша общая. Я виноват. Ты об этом не думай, забудь и все. И если бы ты свой нос не сунула куда не надо, ничего б и не было. Андрей целыми днями о тебе говорит.
Дальше он тихонько рассказывал ей то, о чем она и сама прекрасно знала. Но говорил он об этом как-то по-другому. И все становилось проще, дальше… обычнее. Понятнее.
— Ситуация у него - не позавидуешь. Со всех сторон жмут, и Воропаевы, и мать с отцом, а про дела на фирме ты лучше меня знаешь. Вот и нервничает. Да кто б на его месте не психовал. А я малость насмешить его хотел, отвлечь. Перед отъездом.  Он бы понял правильно. Это ты …   не поняла.
И посмотрел нежно и с грустью. — Прости, я не хотел тебе ничего плохого. 
С тем она и вышла из машины. И поскакала домой в темноте – опять лампочку у подъезда разбили. Вслед весело мигнули фары, желтый свет подмигнул, блеснув на двери, но шума мотора не было. Он ждал, пока она в подъезд зайдет…  ну вот и все.
Дома было тихо, все спали. То есть притворялись, что спят. Катя не стала ужинать, а поскорее сходила в душ и легла на расстеленную мамой свежую постель. Ей было грустно и странно легко, так легко она себя не чувствовала очень давно…
Он и правда ее успокоил. Нет, он ее перевернул, просто взял и перевернул все ее ощущения и мысли. То тянущее мученье, что она забивала как можно глубже в себя, запрещала себе даже думать о причинах этого разлада, ушло. Растворилось в мелодии. До этого странного вечера, те - запретные мысли, мучающие и обидные, были о том, что Андрей не просто не хочет проблем с Воропаевой и семьей, а еще и стесняется ее, Кати. Стыдится ее внешности, и простоты, и манер. Поведения… Кира Юрьевна так изысканна и держится с королевским достоинством.  А она, Катя, стесняется в ресторане есть. После деловых обедов она всегда голодная. И еще много чего… но ведь она может всему научиться.
Она сомневалась в себе всегда – некрасивая, робкая, несовременная. И она никогда не верила Андрею – вот единственная причина, вот отчего она с первого же слова поверила этой инструкции. Она поверила своему собственному ужасу, но она ошиблась…  будущее возможно, а значит, есть надежда – была следующая мысль, от которой сладко замерло ее сердечко. Андрей, ее волшебство, ее сон и сказка, он был для нее притягателен, как невозможная мечта, а когда нереальные сказки начинают сбываться, то неизбежно задаешь себе вопрос: поскольку все это не может быть правдой, то что тогда происходит с тобой? И как смогла ты заиграться своими фантазиями, этой фугой безумной готики?
Да, это был ее ужас, только ее. И этот ужас выплеснулся сегодня вечером, и растворился, исчез. И все ее страхи, возможно, лишь фальшивые отзвуки чужих напевов…
Да, она спросит Андрея, что она значит для него! И сделает это завтра же, завтра утром. И пусть он ответит ей. Он не сможет не ответить ей честно!
Губы слегка болели, и эта приятная боль не позволяла забыть о собственной кристальной честности. Включая девичью честь. Вот как смогла она? вот так, после того как прочитала эту инструкцию, позволить себя целовать? И как целовать…  а и правда, морали без фальши не бывает… и правда, что поцелуй… всего лишь поцелуй, так мало… 
Да, он и правда ее успокоил, хотя и не совсем стандартным способом.
А он по-другому девушек успокаивать не умеет – затрясся злорадный смешок внутри, да так, что Катя пнула жаркое одеяло и немножко покаталась по постели. Нет, не умеет - только болтать языком и…  и… тоже языком. Дальше она хихикнула еще злораднее, слегка содрогнувшись от идеи о способе успокоения девушек, кардинально более надежном по сравнению с поцелуями. А дальше она абсолютно бесстыдно подумала, что не получила полную релакс-дозу от Малиновского, возможно, лишь оттого, что…  если б он был с ней не в кабинете Андрея, а в своем…  а еще - ей не стыдно такое думать. Последняя мысль была совершенно дикой с точки зрения логики: она, Катя, имеет право думать что угодно. И представлять. И…  хотеть. Имеет – потому что не умерла сегодня.
Нет, она умерла и воскресла в один вечер.

Первоначально мелодия излагалась одноголосно…

Она подошла к нему просто чтобы выяснить пару вопросов, и все. Она именно для этого и ждала его возвращения из Праги, но он после Праги еще шлялся по регионам победным франшиз-маршем. И вернулся, слепя медью духового оркестра, сияющий и упрямый.
— Катя, мои тридцать лет – это и есть тридцать. А твои без малого двадцать пять – это пятнадцать, скорей всего. Не воображай только романтических историй, ладно? Не влюблен я в тебя. Я хорошо к тебе отношусь, вот и все. Да если бы даже и увлекся… мне тридцать, Катя, ну как тебе объяснить, только не вздумай обижаться…  если коротко, то: женщин много, а такой друг, как Жданов - один на всю жизнь. Поняла?
Тел ваших девичьих что голых рыбок – плясали издевательские огоньки в его глазах. Или бабочек.
Она вспыхнула. И пробурчав что-то маловразумительное о том, что не надо выдавать свои фантазии за действительность, дернулась, чтобы убежать. Но приостановилась, чтобы пояснить ему, что ей никакого дела нет до него, и если она спросила, кто купил ей куклу на день рождения, то только лишь потому, что ей интересно – кто, черт возьми, купил ей эту куклу – Андрей или Малиновский?! И все!
В голове стучали кастаньеты - конечно! Тел, что рыбок, на выбор, а мозги ему не надо! И все у них, этих рыб, лучше, чем у нее - гибкость, чешуя наверно вся ухоженная, крем там…  и веселье организмов. Скользких хвостов! Умелое, опытное. А уж… да ладно, перед собой-то чего зажиматься - в постели с ней, неумелой, их точно не сравнить. Все, что умеет она, это вцепиться в мужчину и обмирать в восторге. И… ну разве что прикоснуться и руку отдернуть. И какого дьявола она это все думает? Андрей сегодня не мог выйти из ее каморки, целовал, бежал от нее, врывался назад и опять целовал, пока все телефоны не завопили на них обоих!
Да, какого лешего она думает о нем? Она заставила себя заняться делами и отлично отвлеклась от глупостей и ей было хорошо – целый день. Но вечером дома, чистая после теплого душа, в своей постели она вспомнила. Вспомнила насмешку и нотки с флажками восьмушек и шестнадцатых. Нотки-смешинки в его глазах, что вытанцовывали ей польку-бабочку, а потом… вообще ламбаду какую-то! Как дурочке! Ну все, хватит. Достаточно глупостей, Катя!
Она разозлилась и приказала себе прекратить о нем думать. И прекратила!
На следующий же день – вот взяла себя в руки и покончила со всеми глупостями. Зачем ей этот клоун?
Рядом был Андрей… его голос, смех и шутки, и взгляды – все ласковей и горячей. Все быстрее и темпераментнее.
К Андрею тянуло мучительно и больно, как будто в ней был крючок, а у него в кармане леска. Нет, струна, ее струна, и вибрировала эта тянущая струна сладкой болью. Страхом обрыва и диким желанием, совершенно определенным женским желанием, стыдные приметы которого были ей ясны. Тело однозначно требовало власти над собой, замирало, трепетало, влажнело и пылало. Голова была отдельно – четко мыслила и излагала, а тело знало свое.
А сознание требовало реванша.
Она станет женой Андрея Жданова. Станет!
И тогда все, все… вот тогда и посмотрим, кто здесь чего стоит!

Далее тема развивалась классически. Катин экономический талант развернулся вольно и мощно, подпитываемый общим уважением. Усердие, полная отдача делу и потрясающее везение – мажорный лад и бурный темп в строжайшем ритме. В результате долги компании были погашены в течении трех месяцев столичной весны, последняя коллекция произвела фурор и дала первую скромную прибыль, а уже в начале лета фирма была юридически возвращена законному владельцу.
А Катя получила кольцо и предложение руки и сердца.
Катя вела себя как настоящая леди – она так думала. В любом случае, она начала понимать, как действует на Жданова ее новая женская гордость, приправленная роскошью редких тайных свиданий. Каждое свидание он вымогал у нее ценой километров своих издерганных нервов, вымаливал и добивался, и завладевал ею как в последний раз. Она вела себя с достоинством и была счастлива. Впрочем, Катя была чужда всякой меркантильности, и уж если отдавала, то…  короче говоря, несмотря на то, что и рука, и все остальное трепетное тело уже были ею отданы Андрею Жданову, он, тем не менее, сделал ей официальное предложение на следующий же день после завершения их юридических формальностей. Ника-мода осталась у Кати, как маленький презент, Катя подставила палец, и Андрей надел ей колечко. Подошло идеально. Следующим будет обручальное, и носить драгоценности он ее научит. И всему научит. 
– Если бы я сделал тебе предложение до подписания акта передачи компании, — пошутил Андрей, — ты бы, чего доброго, решила, что я тебя контролирую. А я тебя люблю.
Любит… В ней запели скрипки, которых не могло быть в фуге…  эти скрипки явно были с волчками. Она не стала слушать скрипки, потому что поцелуй был светлым и радостным как свобода. Она – невеста! Не любовница, теневой аспект темной страсти, не маленькая смешная макиавелли при своем избраннике, а невеста! И станет женой. И никаких долгих подготовок свадьбы – это их свадьба, а не увеселение для родни и маминых знакомых!
Имелась в виду, конечно, мама Андрея.
Поцелуй скрепил согласие, данное ею с обрывом всех струн – в радость, в упоение, в пропасть. Катя наслаждалась этим поцелуем, как обезболивающим дурманом. Упивалась победой и падением, звенела триумфальным стоном…  и испуганно отпрянула от Андрея, почувствовав, кто именно вошел в кабинет.
Вернее, она попыталась отпрянуть, но Жданов ее не отпустил, и спокойно кивнул Роману. Мол, все в порядке, можешь поприсутствовать. Еще раз поцеловал помертвевшую от непонятной тоски Катю и отпустил, светясь улыбкой.

Он поджидал ее за углом коридора.
— Катя, на минуточку.
В этом углу был очень удачный пластмассовый фикус, развесистый как пальма. Из-под фикуса торчали декоративные окурки – этот угол был курилкой нелегалов, гоняемых всеми уборщицами. Сейчас за фикусом было пусто, и именно туда ее и затащил Малиновский, радостный как налогоплательщик, ухитрившийся честно увильнуть от налогов. 
И огорошил.
—Надеюсь, ты не вообразила, что я ревную?
Она опешила. Что?
Он издевался, весело ей улыбаясь. Ласково подмигивал, как девочке маленькой, только что посмотревшей сказку про Ромео и Джульетту.
—Ты так посмотрела, когда я вошел. Катя, я вам с Андреем счастья желаю. Не выдумывай глупостей, пожалуйста. Я тебе последний раз говорю. Ну что мне, увольняться что ли?
Она фыркнула и сказала, что много он о себе воображает. Хочет – пусть увольняется. Ей не жарко и не холодно.
Он кивнул, ласково глядя на нее и на пыльный фикус. Нет, на фикус ласковее, чем на нее.
—Я очень рад за Андрея и за тебя. Чувствовал всегда, что он ни с одной не будет счастлив. А с тобой, скорее всего…  будет. Вы как небо и земля. Ну все, пока.
И все последующие месяцы, наполненные их общим трудовым азартом, коммерческими успехами и личными удачами – им везло во всех начинаниях! Он ни единой ноткой не сфальшивил. И все было замечательно! Натуральный мажор звучал для них, франчайзинг маршировал бравурно и надежно, банковский метроном был благожелателен и не гнал, как зайцев, а только помогал держать ритм. Дизайнерские арабески поражали намеками на существование где-то за пределами их фуги совершенно немыслимых тональностей, завлекали изяществом и нахальством, и пиар резонировал вовсю, дразнил и обманывал: пастушьи рожки и трембиты, черные фраки и смычки, ехидный фагот и нежная виолончель – обещано было все, без стыда и совести. Совесть и реклама несовместимы в любых вибрациях, и кроме того, звон золота нравится всем -  и любителям классики, и экстра-неформалам.
Катя была счастлива. Она была красива, она была модной, раскованной, она привлекала взгляды. Андрей бурно ревновал. Его бывшая невеста исчезла в один миг, словно провалилась в оркестровую яму, брат бывшей невесты презрительно выбрал «пирог» - реалист и здоровый циник! Не позу же выбирать, всякому ясно - реальные потребности важнее. На голодный желудок не шибко-то заиграешь.
Роман высказался насчет финала Воропаевской оратории уважительно и на удивление корректно. Он сказал, что всеми руками и ногами поддерживает именно такой настрой –  поскольку духовой оркестр может играть любой марш, так какого черта заказывать похоронный? Он-то уж точно себя хоронить не собирался: был весел и остроумен, искрил мелизмами, фонтанировал и звенел, и стабильно расплывался в улыбке, когда видел Катю, неважно – одну или с Андреем. Он расцветал при виде их обоих. Стабильность музыкальной формы и Малиновский? Что-то было не так, но это уже было неважно, общая музыка гремела триумфом и уже чувствовалась будущая шквальная кульминация. Роман все радостнее улыбался и больше не паясничал, и, что еще более странно, не пытался высмеять дирижера. Он занимался своими делами и был совершенно доволен.
И на их свадьбе был активнее, чем тамада. Веселился сам и зажигал всех в радиусе десяти метров. А может и больше, не видно было за стенами, роскошными стенами сверкающего ресторана, где было много музыки, не-отечественного шампанского и криков «горько». Атлас и дорогущее кружево Катиного платья, всеобщее восхищение, туш и Мендельсон, слегка стушевавшийся женсовет и Катины родители, нарядные и старательно радующиеся, вдруг показались ей…  да, они казались гостями на дочкиной богатой свадьбе. Крошечный диссонанс, забитый большим мажорным септаккордом, чистота тона в общей фальши… Катин испуг длился одно мгновение. Короче по длительности, чем одна тридцать вторая в размере и темпе свадебного вальса. Вальс был несомненно хорош, и жених с невестой показали себя с самой лучшей стороны.

После того как идиотка сбыла мечту, идиотка должна быть счастлива. Почему она не испытывает счастья? она не знает, чем оно отличается от удовольствия или удовлетворенности? Все радости узаконенного секса догнали ее, маленькую и неуверенную, и обрушились на нее лавиной: муж был неутомим. Бережно нежен и дико неистов, причем все это одновременно – благородные доминанты и запредельная фантазия малых нон обрушивались на ее чувства, регулярно уносили то ли в облака, то ли в ад, взрывали и срывали; тонкие струны ее были на пределе обрыва. А затем, вернувшись в горячее тело, вместе с жаром и потом затихающих гармоник плоти, с его насмешливой благодарностью и восторгами по поводу своей неопытности она слышала… триоли. Неправильные и легкие. И еще некоторые пульсации, невозможные в их священной полифонии. Да, одноголосной темы ее классической фуги больше не существовало… или она подчинилась, слилась и спряталась в другие, яркие и мощные? Или просто не слышит из заданного диапазона своей единственной октавы других голосов?
Ничего подобного, она счастлива. Она счастлива, счастлива, и без всякого сомнения, Андрей ей верен! Великолепный Андрей Жданов – ее муж, и смотрит только на нее, разве этого недостаточно для полного счастья?  Да, и если посмотреть с точки зрения музыкальной практики, то неимоверное количество экзерсисов – лучшее доказательство и старательности музыканта, и его верности своему делу.
Счастливый брак, чудесная семья и всеобщее удовлетворение. Их с Андреем брак действительно удовлетворил всех, и естественно, их тоже. Новая Катина красота, расцветшая из невзрачного бутона, причем не без его участия – есть чем гордиться! эта дикая роза превзошла все известные Жданову элитные сорта.
Он действительно любил ее.

0

3

А музыка звучит, музыка поет…
Говорят, музыкальный слух можно развить. Катя вернулась от родителей, которых навещала по субботам, и встала как вкопанная, в тревожных мерцаниях багрового, желтого и синего, в какофоническом озарении – они же о ней говорят…  ее муж и ее свекровь. Там, за дверью их гостиной. Марго заглянула. Без звонка.
Уйти? Нет… к этой злополучной двери Катю притянуло как рыбку леской, и она крабиком подгребла к белому глянцу чуть приоткрытых створок… на секунду, и сразу уйдет…
— А что Катя, что Катя! — вдруг заорал Андрей. Так резко и гортанно, что она вздрогнула и стукнулась виском о резную накладку двери, больно… а Андрей продолжал кричать, уже не сдерживаясь, — ну не научил ее никто! Откуда ей знать, как вести себя! Вот ты бы и показала, чем…. Все Кирюшеньку свою…
Он зашипел и не договорил. Но Катя поняла – он сказал о том, что Марго не может простить им Киру. Им обоим, и Андрею и ей, Кате. И это правильно.
— Мне бы хотелось, чтобы ты взял себя в руки, Андрюша. Мозги включил, если так понятней. И мы смогли бы наконец спокойно все обсудить.
—Да вы мне мозги эти вынесли, задолбали до…  до последней степени! Мама, я тебя прошу…
Дальше он заговорил тихо и как будто с отчаяньем. Тихо, слова и интонации скользили, приглушенные белой дверью… но и смысл, и настроение темы Кате были ясны хуже некуда. 
И что, интересно, она обсуждать хочет…  что еще? Голос свекрови окреп, сухой и звонкий, и поставил точку:
— Не нужно больше ультиматумов, Андрюша. Целый год прошел, Андрей!
Они оба немного помолчали, и Маргарита завершила коду энергичным:
— Но я постараюсь. Я попробую еще, Андрюша. Катя умная женщина и старательная. Я сделаю все, что от меня зависит.

Катя убежала на цыпочках и соображала, пристраивая в холодильник мамины кулинарные шедевры. Впрочем, в этом доме никто, кроме Кати и ее мамы, котлетки из кальмара и ватрушки с брынзой шедеврами не назвал бы.
Вчера был семейный прием у родителей Андрея. Был ужин с гостями! Конечно, без Катиных родителей, но зато к ее свекрови пришли очень приветливые люди, и слушать их разговоры было очень интересно. Они говорили о театре, и о новой выставке американских художников, а потом Катя заслушалась, открыв рот, как подруга Маргариты Рудольфовны рассказывает о поездке в Грецию. Они с мужем были у его дальних родственников, в настоящем замке в горах, как представилось Кате из описания. Огромный дом из камня, терраса вокруг всего дома и розы, и необыкновенная крыша волнами, как пагода, и теплый каменный пол днем и ночью, а еще птицы в лесу и море буквально под окнами. И спускаться к морю нужно было по каменной лестнице, очень древней. Такой дом она назвала бы замком… она так и назвала. Когда, забывшись от восторга, спросила подругу свекрови о цвете моря там, на том волшебном острове…  и та охотно ответила, а определение «замок» назвала очень подходящим. А Андрей сказал, ласково сжимая Катину ладошку, что в Грецию они могут поехать и сами. И куда угодно, вот только дела на фирме уладят, чтобы спокойно отдыхать и не дергаться на звонки. И когда Катя машинально поднялась с места, чтобы помочь Верочке убрать со стола к чаю, Андрей ласково улыбнулся и попросил – нет, посиди со мной рядом. А гости если и заметили, то явно ничего особенного не подумали. Кате и в голову не пришло, что она вела себя как-то особенно ужасно. Ей даже показалось, что знакомые ей гости Марго и те, которым свекровь представила ее сегодня, общаются с ней немного удивленно, но с явным удовольствием.
Оказывается, она сплоховала. Опять! Опять делала все не так. Вела себя, говорила, или наоборот, молчала – не так. Андрею плохо из-за нее. Он мучается, и виновата она.
Как же тяжело, оказывается, быть виноватой…

Зачем она к нему поехала? Да, поехала. По старому адресу, но не к старым воспоминаниям. И поняла это, уже аккуратненько паркуя свою белую камри у свежей разметки. Дом, облицованный серыми с искоркой плитами подъезд… при чем тут – безрассудство!? Всего лишь…
Она хотела просто поговорить с ним. Снова войти в лад с собой, как в тот темный вечер. Это вполне возможно, ну что ему, трудно поговорить с ней? Посмеяться, вспомнить? Их маленькая тайна согревала и смешила вот уже почти год.
Год прошел… инструкция, от которой она чуть не уплыла на тот свет, сейчас казалась невинной шуткой, забавной репризой бродячего театра, флажолетом в самой строгой теме их общей фуги…  Да, Катя приехала к нему сама. Она знала, где он живет, и попросила вежливую консьержку позвонить и узнать, принимает ли хозяин или занят другими гостями.
Он не был занят и весело принял ее. Но ей не хотелось ни кофе, ни конфет. Она начала с того, что разревелась. Ей было так плохо, что даже подташнивало. И не хотелось уходить из этой нахальной квартиры, где эпатажный поп-арт соседствовал с классическими мелодиями простой кухни, озорно подмигивающей огромной кровати и цветных каскадов журналов и книг, как ни странно, на разных языках. Она побледнела при взгляде на эту смешную круглую кровать.
— Может, ты просто беременна? — по-деловому осведомился хозяин.
Она заорала, чуть не срывая голос – не беременная я! У семьи Ждановых все под контролем, и рождаемость тоже!!
Он пытался ее успокоить посторонними шутками и разными интересными фактами из жизни дизайнеров, змей, птиц и насекомых. Она смотрела на него как на врага, исподлобья, хмуро, презрительно. И достала. Он сорвался, дернулся от нее и закончил свой концерт улыбок.
… Зачем ты пришла? Зачем тебе все это? Катя, зачем ты хочешь все разрушить?!!
… Зачем!! затем, что ему плохо со мной…  уже скоро год, как мы вместе. И ничего. Ничего не изменилось, я им всем чужая. Он из-за меня с родителями ссорится. Ему плохо со мной!
А мне плохо с ним. А я не хочу, чтобы ему было плохо.
Он неопределенно пожал плечами. А я при чем? Лезть в чужую семью с советами – совсем меня за клоуна держишь?
Она сказала «спасибо» за сок, к которому не притронулась и встала, чтобы гордо уйти.
— Куда ты сейчас?
— Топиться.
И чуть не упала, слепо рванувшись к двери, сжав зубы, отчаянно желая лишь одного - уйти с достоинством!... нет, ей показалось, что она падает. Ее всего лишь развернули, схватив за плечи. Голос его был спокоен. Почти... топиться, значит?
— Нельзя отказывать женщине…
Он утопил ее в любви.

…. Ты… сможешь завтра… чтобы Андрей ничего не понял…
Она презирала себя, когда говорила это – тоном просьбы, вызова и болезненной, тайной надежды. Сможешь? Скрыть, спрятать, обсмеять – как в инструкции? 
— Я – запросто. — легко соврал Роман, помогая ей застегнуть молнию на спинке коллекционного платьица.
— Ой, а я, кажется, не смогу…
И схватилась за него в ужасе: что мы наделали… что мы наделали.
… Нашли или потеряли…
… А что мы наделали?
… Пропустили терцию…
— Он не узнает. — твердила очень спокойная Катя, в очередной раз оторвавшись от Романа. Твердила уверенно, с видом роковой женщины, которой не впервой вот так, взять и соблазнить, а потом еще раз, и еще! А потом еще. Она вдруг стала румяной, смелой и очень уверенной в себе. И провожать ее не нужно.  —  Андрей ничего не должен узнать!
— Ты же соврать не сумеешь, Катя.
— Ха, я смогу. Еще как смогу. Если ты можешь, то и я смогу!

Запросто смогу! Сказала себе Катя еще раз. И еще раз повторила, и еще. И еще.
И через полчаса, лишь только увидев встревоженное лицо ждущего ее мужа, сказала ему все. Сказала прямо в прихожей, обессиленно прислонясь к только что закрытой ею входной двери.
— Я должна уйти. Андрей, я тебе изменила.
Окаменевший муж очень спокойно спросил, как будто встревожился Катиной тряской и бледностью, а причины не имели особого значения:
— Катя, он тебя обидел? Катя, кто он? Скажи мне, и ничего не бойся. Катя?
Он подошел к ней и обнял плохо сгибающимися руками, как раз в момент, когда ее коленки подогнулись и она стала сползать по двери. Обнял, и ее тряска послушно перешла в истерику.
— Андрей, меня никто не обидел! Я здорова и прекрасно себя чувствую, я всего лишь переспала с другим мужчиной! Несколько раз! Нет, ты его не знаешь!
Он схватил ее и удерживал до тех пор, пока она не перестала рыдать и биться.
Он был бледен и казался не совсем живым.
— Никуда ты не пойдешь. Ночь на дворе. Завтра уйдешь.
Она легла в другой комнате, и под утро смогла уснуть. Из его комнаты не доносилось ни звука.

На работу она пришла вовремя, аккуратно причесанная, подкрашенная и в новых туфельках. И в любимом платьице из матового итальянского шелка. В голове тихонько пела одна из папиных любимых песен: Положено в чистом на дно уходить морякам…
Остальные члены команды явились с хорошим опозданием. Андрей был стоек, держался твердо и смотрел вокруг очень гордо. Его поддерживал Малиновский, бледный от переживаний за состояние здоровья и психики друга.
Стабильность всегда настраивает на позитивный лад.
Рабочий процесс был у них оптимизирован, и казалось, что все совершается само собой, как в заведенном точном механизме. Только текущие дела, подписи и звонки. И нет ничего, что нельзя было бы отложить на завтра. Жданов сам выбрал время для разговора, взял жену под руку и увел в свой кабинет. И запер дверь. У них уже год были разные кабинеты, зато каждый с удобной обстановкой и минимальным интерьером, включающим диван и кресла для необходимой релаксации в рабочее время.
Они разговаривали, стоя посреди кабинета.
— Андрей, клянусь, я не буду с ним встречаться. Ни мне, ни ему это совершенно не нужно. Я поживу у родителей и подумаю. Мне необходимо все обдумать и понять, как это могло со мной случиться.
— Катя, я ни о чем не буду спрашивать. Обещай не делать глупостей. И я не буду.
Она, уже не скрывая слез, бросилась ему на грудь. — Я запуталась, прости. Или нет, лучше не прощай. Я тебя недостойна, Андрей.
Он обнимал ее так, будто уже и не надеялся когда-нибудь еще прижать ее к себе. Как будто со вчерашнего вечера прошел еще один год, в который они были порознь.
— Хорошо, я тебе верю. Я тебе и без всяких клятв верю, Катенька.
И не выдержал, кляня себя за слабость. – Катя, это было один раз? только один? это твой… знакомый со студенчества?
Она молча мотала головой – да, да, да, да…
— Так нет или да? — И быстро заговорил, гладя ее волосы. —  Катя, я сам не ангел. Нет, в браке я тебе никогда не изменял. Но раньше… эти наши с тобой полгода, это расплата мне за те полгода, Катя. Я это так принимаю, как расплату.
Она молча плакала.
— Катя, клянусь, ни словом не напомню. Все забудем. Я не могу без тебя. Это я тебя недостоин, Катенька.

Вечером она приехала домой с маленькой сумкой и с порога сказала убитым горем родителям, что с мужем она рассталась из-за супружеской неверности. Она сказала так, потому что папа предпочитал четкие определения. И папа сразу же все понял. И все понял правильно – его дочь никогда не смирится с обманом и не сможет жить во лжи.
Дома было тихо. Тишина перед бурей. Катя, не раздеваясь, прошла в свою комнату и схватила телефон.
Он ответил в ту же секунду, как будто держал свой мобильник в руке. Доносился стук, звяканье, бодрые голоса и танцевальные ритмы. И еще – совершенно пьяный хрип Андрея, утверждавший, что: она не могла так поступить; Катя его и только его; он вернет себе Катю или сдохнет; хватит его уговаривать, он не маленький; да, все бабы стервы; его Катенька не могла этого сделать, а того гада Жданов придушит. Нет, он разорвет того гада на мелкие части.
Катя нажала отбой, спокойно разделась и легла спать. Папа кричал на маму в кухне, но это совершенно не помешало Кате провалиться в сон и улыбаться в этом сне. Ей снилась песня.
Неспетая песня
Она. Дерзкая и капризная. Ироничная и испуганная.
Невозможная.
Ни руку протянуть, ни глаз оторвать, и все труднее дышать с ней рядом.
У нее дрожали губы и ресницы. То, что было внутри нее, невидимое и неощутимое, они прекрасно чувствовали. То, что металось между ними пламенными сполохами, заставляя замереть без права вдоха.
Первым сбросил наваждение второй.
Он просто улыбнулся и ушел – третий лишний, ребята.

Третий лишний
Клянусь, я не буду с ним встречаться – твердила себе Катя. Клянусь, я буду сидеть дома, думать и разговаривать с мамой. Пока не пойму, что со мной происходит. Я не буду с ним видеться. Только на работе, и у меня железная выдержка. И сама я железная.
Через полчаса железная Катя сидела на круглой кровати и говорила то, что выстрадала долгими аскетическими бдениями в родительском доме. Безмерно долгими, в которых еле выжила – целых два часа:
— Я должна ему все рассказать. Он выдержит, он очень сильный. Он самый лучший. Он вылечится от меня и у него все будет хорошо.
Роман слегка ошарашенно сказал, казалось, совсем не в тему разговора.
— Ну вот, единственный раз в жизни хотел, как лучше. Получилось хуже, чем всегда.
И тихонько обнял ее, как взрослый маленькую, глупенькую, наплакавшуюся из-за какой-то ерунды.
— Подумай еще, Катя. Не ставь свою жизнь на карту. Ты можешь все проиграть.
—Тогда давай… пусть все как есть. До тех пор, пока мы не поймем все, что происходит.
— Совсем с ума сошла. Не сможешь ты обманывать. А я не смогу тебя делить.
Она вдохнула и прижалась к нему. Она услышала все, что ей было нужно, но он зачем-то продолжал.
— Да и не получится у меня обманывать Жданова, не получится. Кого угодно, но не его. Я тогда все сам скажу, и это будет конец. Что ж, судьба, значит.
Он укачивал ее в руках, как ребенка.
—  Но ты… я не хочу тебе плохого. Не хочу. Подумай еще, прошу тебя.
— А я не хочу думать.
И обняла его так, что разжать ее руки он не смог.

Когда все решено, и ты свободна, становится очень жалко другого. Того, кто все еще не свободен от тебя. Один взгляд Андрея, строгого и собранного, беспокоящегося о ней и только о ней, сбил ее грусть решенной неизбежности. Аккорд задрожал, и вместо тоники разрешился в совершенно невозможную тональность. Рожденный отзвук заставил замереть на месте, чуть не в обморок кинул… да что она, с ума сошла… Это же Андрей. Андрей!
Ее Андрей, ее мечта, сбывшаяся так полно, так прекрасно. Чистая гармония их доверия. Их чувств, их тел и мыслей. Они не смогут жить друг без друга, ведь у них все общее – и работа и дом, и вся жизнь, они не просто так вместе всегда, вместе везде – потрясенно поняла она. Она вместе с ним даже тогда, когда его нет рядом, потому что он всегда в ее мыслях. И так будет всегда.
И для чего ей ломать все, разбивать так тонко и любовно настроенное? Выстраданное одинокими ночами, вымечтанное и сладкое, такое сладкое? Причем разбивать из-за того, кому она и не нужна вовсе. Если б была нужна, он бы удержал ее. А он даже не пытается.
Разбить легко, а вот слить души и энергии в одну гармонию еще раз – возможно ли?
А мама говорила один раз соседке – стерпится, слюбится. Женщина уступать должна. Мама знает, о чем говорит. И дети – вот будут у них дети и все будет по-другому. Они оба хотят ребенка, и Андрей уже почти уговорил ее. Жить с ним и отбросить все нелепые капризы. Поддаться, раствориться, и звучать с ним вместе. Легко, рядом, вместе, в ладу и согласии…
Андрей, он ведь на все готов ради нее.
Она соскучилась по мужу. И просто пошла к нему в кабинет, где он был один. И подошла, и обняла. И обомлела – его мелодия была чужой. Она не знала такого Андрея Жданова… и вот она обнимает его, ставшего чужим и незнакомым. А он тянется к ней и просит, и требует…
Я навсегда подчиню свою мелодию твоей, только не уходи – кричат его глаза, и она дрожит от безысходности… биться в клетке чужой гармонии до конца жизни.
Только позволь быть рядом с тобой, только позволь мне. Мои струны я настрою только на твой лад – говорит он ей, и она впервые в жизни пугается по-настоящему.
Сломаю свой звукоряд, и мне никто не нужен, кроме тебя, никто…
Где-то со стоном захлопывается дверь. Очень знакомый звук, напоминает усмешку.

Дома у мамы были гости. К ней часто приходят подруги, а вот у Кати подруг нет. Она слишком умная, чтоб серьезно дружить с теми, кто не такой умный как она. Катя больше для виду в коллективе общается. А мама просто дружит, и вот сейчас они очень увлеченно разговаривают в кухне. Вечерний чай с вареньем и сладкие сплетенки вместо сдобы – неплохой способ сохранить стройность.
Катя подошла поближе.
Да, они опять обсуждали кого-то, взволнованно и негромко, периодически переходя на шепот. Похоже, они кого-то жалели, из близких знакомых маминой подруги. Первое же слово заставило Катю остолбенеть у полуприкрытой кухонной двери. Слово было про веселых и неунывающих, и ни малейшего отношения не имело ни к одному из Катиных знакомых. Просто слова, ну какой в них смысл, и зачем слушать чужие глупости?
Она застыла сусликом с поднятыми лапками у этой двери. Кого-то ругали мерзавкой.
— Да, был у ней один веселый. — говорила соседка, прихлебывая чай. — Вот так же смеялся, смеялся, да и повесился в ванной. Запил по-черному, а потом… Она приходит от любовника, а он висит, качается, синенький-спокойненький… все как положено.
Ужасная смерть…
Нет.
Как так…
Она соседей разбудила, срезали бедолагу с петли. Да скорую вызвали, а те удивительно приехали быстро. Рядом были, с ложного вызова возвращались. А прикол весь был наутро. Жена ни обрадоваться, ни ужаснуться толком не успела – позвонили: регистратура, приезжайте. Забирайте.
— Труп... —  прошелестела несчастная в трубку…
— Какой труп, женщина?! —  повысила голос трубка, —  мужа своего забирайте.
Врач объяснил ей просто: мышцы шейные у вашего мужа в таком гипертонусе были, как и все… гм… остальные…. В таком, что шнур бельевой и следа почти что не оставил, не то чтоб хрящи раздавить. А кислороду парню хватило клеточного, не дышал он болтаясь в петле, да в спячку разумно и впал. Интоксикация подшутила. Организм, сам себе предоставленный, так распорядился – кислорода мало, значит надо спать и не тратить. Вот и выключился пациент, сам собой проспиртованный, а как проснулся в реанимации - встал, огляделся спокойно, да и пошел воду искать. Персонал? Удивились конечно, но не так уж сильно. Такое бывало уже, это не первый случай, хотя и не частый, простите….  А воспитывать не наше дело – светилось сожаление в добрых усталых глазах лысоватого доктора. Не наше дело воспитывать…
Она дослушала этот никчемный бабский разговор и выскочила из дома, не предупредив маму, что уходит. Она чуть не разбила машину по дороге. Она звонила ему до тех пор, пока он не взял трубку и не сказал, что согласен. На разговор. На нее. Согласен, черт бы ее побрал.
И она с порога потребовала финала – она не хочет больше этой лжи. И сегодня – он все неправильно понял, она всего лишь хотела сказать Андрею правду, но боялась и не знала, как начать, а Андрей…  он обнял ее, и не отталкивать же…  он измучен.
Роман обескураженно слушал молча, а потом… согнулся от смеха, немножко напоминающего вой. 
Он выл, хохотал и вытирал слезы: — Катя, развеселила до конца жизни. Вот серьезно, в гробу вспомню - ржать буду. Хотя я туда и не собираюсь, как минимум следующие полста лет. Тем смешнее будет, Катя.
Он отсмеялся и уже спокойно сказал: — Сказать Андрею. Вот так вот взять и сказать ему. После того, как три ночи с ним пил и утешал, да?
Она взглянула, и он понял правильно.
— Я не боюсь, что Андрей со мной сделает. Я боюсь того, что он сделает с собой.
— Тогда я скажу. Пусть лучше со мной делает.
— Это ничего не изменит. Ты всегда будешь возвращаться к нему.
А для нее звучало - он твоя родная тональность.
Ты не выйдешь из плена.
… Тогда я порву струны.

Он ей не верил, никогда не верил. Он привык не верить. Он не верил и ничего не ждал от нее, но он делал все для нее, и только для нее.
Все получалось само собой, все было так, как хочет она - непонятной, насмешливой магией их общей мелодии.
Она хотела Андрея Жданова – она его получила. Она хотела уважения и восхищения – и имела этого добра столько, что простую ревность и комплексы матери мужа посчитала для себя жутким, непереносимым оскорблением!
Она хотела, хотела, хотела. Бесконечно. Сначала белое платье невесты, потом независимости при абсолютной честности в отношениях.
А потом она захотела свободы. И любить так, как хочется, а не так, как нужно.

Держаться, Катерина.
Она и держалась. Лежала одна в темной комнате, слушала тиканье любимого старого будильника и трогала мизинцем губы. Обводила, прикусывала палец, чтобы не заплакать, и вспоминала поцелуи, которых сегодня этим губам не перепало. Она пришла к нему, а он ее выставил. Сам, лично, и плевать ему было и на ее слова, и на ее объяснения, и вообще на все слова, тела, процессы. Он взрослый, он мужчина, ему тридцать лет. Все так же, как было год назад! 
Он сказал - проще пить, чем трезвым быть, Катенька.
Проще всех подряд любить.
Беззаботная улыбка и больной вихрь мыслей в глазах – и давай сделаем так, Катя, чтобы больше друг дружку не видеть. Дескать, отстань ты уже от меня. Чего тебе еще нужно? Шкуру охотника?
Нет, она не отстанет.
Она пристанет - вот что она сделает! Она Андрею про инструкцию расскажет.
И про все расскажет, с самого начала. С того самого вечера, как читала то, что писали не для нее, а потом целовалась со своим обидчиком, не сойдя с того же самого места целовалась, а потом объясняла все себе… стрессом! И оправдала себя, полностью, как невинную жертву. Бедная овечка.
Нет, начинать рассказ надо раньше, намного раньше! Ведь все началось намного раньше. Андрей - он сильный, он справится. Она расскажет ему честно про свои мечты о нем и о красивой жизни с ним. Она все скажет, и уйдет - насовсем. И будь что будет.
Андрей поймет, что виновата она и только она, и ему не будет так больно. 

Три голоса слились в один, насмешкой гармонии – такая музыка не для тебя, Катя…
Один голос звал – я подчиню свою мелодию твоей…  я люблю тебя, ты мне необходима…
Другой уходил молча. Стихал, растворялся… а был ли он, этот третий голос? Или это только ее мечты, не гордые мечты о самореализации и красивой жизни с самым лучшим в мире мужчиной, а просто мечты. Просто мечты о любви. Любви, которая не выбирает внешность и ум, не слушает доводов рассудка и смеется над человеческими представлениями о морали, чести, дружбе и достоинстве.
Он уходил, улыбаясь.
Содрав последнюю маску с кожей, поверил – ей…
Но уж больше дураком не будет, нет.

Три голоса слились в один, и тогда она наконец заплакала.

0

4

Время в темном кабинете было тем же самым. Катины косички ничуточки не растрепались, а улыбка Юлианы не потеряла ни капельки своей безмятежной, милой грусти. И легкий ее вопрос слегка охладил горячку Катиного негодования: развлеклась?! Погорячее захотелось, да?
— Разве было так уж горячо? — спокойно парировала Виноградова, — Ты не думаешь, что холодное воображение может обжечь намного больнее? Или ты сомневаешься в том, что воображение может быть холодным? Ты все еще мне не веришь.
— Верю. Как не верить. Ты ведь моя фея, акустический интеграл и к тому же любительница треугольных музыкальных инструментов. Очень тебе благодарна, что… не четырехугольных! И прочих многоугольников.
Язвительной быть очень хотелось.
Виноградова хохотала, запрокинув голову на черное стекло - Катька была уморительна! Вся насупленная, с возмущенно выпученными глазищами, с надутыми губами! трясущаяся и злющая.
И сама она прекрасно понимала, что смешная сейчас. Ее мышиные косички потрескивали от искр, нос сопел.
А умные ехидные слова все никак не приходили на язык. Заявить сейчас этой фальшивой фее – о, то, что ты делаешь… о, это бесчеловечно! И она ответит…
— Я не человек и никогда им не была. Ты ведь давно поняла это.


… Я даже не здесь сейчас, вернее – я с тобой и где-то еще. Я везде и нигде. Как тот джинн… я вообще ничто, нету меня…  можешь так считать, если тебе так понятнее. Да, интегральная акустика, зовут Юлиана. Йоала, Яна, Йенна, и еще много-много имен –  иные я могу пропеть тебе, но твой слуховой аппарат не воспримет. В лучшем случае.
Катя не заметила, как уже хлюпала, прижавшись лбом к плечу своего акустического джинна. И слушала дальше, поглаживаемая нежной узкой ладонью по головке, по спинке… ее ласкали как любимую домашнюю кошку.
— Меня не имеет смысла стесняться, и обманывать тоже, я ведь играю тобой! Ты мой инструмент, моя мелодия и тема фуги. Я твой строй, лад и тональность. Я чувствую все то же, что и ты, только в отличие от тебя, чувствую все это не аурой и нервными процессами, а… ну если очень-очень просто, то метафизикой акустики.
… Тебе понравилось до дрожи. До безобразия, до спазма. Этот треугольный перезвон – тебе понравился, так понравился…
Ее дразнили, откровенно и издевательски, но Катя слушала как музыку. А может, это и была музыка. Нет, это оркестр настраивал инструменты, а дирижер вот-вот появится – волшебные секунды… рвущие дыхание острые секунды гармонических интервалов, взрывной экстаз мрачного диссонанса и отблески небесной гармонии, красота и ужас… вибрации жизни.
…. Музыкант знает свой инструмент. Дека и струны… клавиши… твоя юность слишком долго молчала. А теперь ты будешь звучать, наверстывая упущенное время. Ты зазвучишь…
— Ты обманула. Ты сказала, что будешь… ну, одноголосную простую фугу. А сама…
Виноградова хмыкнула.
— И что же тогда полифония в вашем понимании? Вуайеристическая сказка? Для бедняг, порабощенных своим половым морфизмом. А если подумать отстраненно - два пола, три, десять – какая разница?
— Для тебя. — Обиженно буркнула Катя. Ей уже хотелось смеяться, особенно при мысли о развитии определенной ситуации – ее личной житейской ситуации, - в среде бесполого морфизма. Или еще смешнее – в среде трех или четырехполого! Нет, пожалуй, вообще вне пола все-таки было бы уморительней, но к сожалению, это невозможно.
Разве что если сойти с ума?
— Сойти с ума – нужно. — легко подтвердила Юлиана. — Пока ты находишься на нотной линеечке своего ума, ты заперта.
— Призываешь свихнуться, да?
— Ну хочешь, оставайся в нем. В своем уме.
— Нет, возьми меня с собой. — Она повернулась так порывисто, что чуть не улетела, сорвавшись с подоконника. — Я хочу еще раз… я хочу…  я должна узнать.
— Идеальных партий не жди. И, как ты верно заметила, в контексте твоего звучания я намерена и далее развивать тематику… треугольных инструментов.
— Чтобы я опять почувствовала себя мерзавкой. — буркнула Катя.
— А, ты догадалась? Как это бывает?
— Что как бывает…
— Как иные мужчины любят мерзавок. Именно, именно мерзавок, а не порядочных скромниц, о, как они их любят, Катрин! Как любят…  хочешь, покажу?
— Только не в этот раз, ладно? — Испугалась Катя, и приоткрыла губы во вдохе, сообразив, чего на самом деле испугалась. Что… что не покажет.
… Все-все, не волнуйся так. Ты сплошная вибрация.
— А ты сплошная акустика, холоднючая как… зимой провода так же стонут. Я с детства помню, у нас недалеко от окна были провода на столбах.
… Холод, жар… это смотря от чего играть. Точка зрения. Или вернее, пространство зрения.
— Притворство зрения? — Катя сделала вид, будто не расслышала. Хотелось петь, свистеть и дурачиться, накопленная энергия рвалась из веселого тела, было здорово…  здорово!
Они все еще сидели рядом на узком подоконнике и болтали ногами.  — Зрительное притворство! Да еще в твоем притворном пространстве.
— Да!
Хохотать можно очень долго, но не бесконечно. — Пространстве…  — задумчиво протянула одна, блестя слезами смеха, — этих пространств…
— Бесконечно много. – подтвердила вторая.
— А у тебя? — чуть испуганно спросила первая.
— Сколько я могу воспринять? Я очень простое существо, низкая организация. Шестнадцать – примерно так же естественно, как ты свои пять. — ответила вторая.
— Пять. —  возмутилась первая.
— Ну да. Три пространственных, одно временное и одно энергетическое.
Катя немного подумала и согласилась. Пять, действительно. Вот сейчас столько в ней энергии, что не признать, что живешь и в этом измерении тоже, будет просто нечестно, по отношению к этой благодати - энергии. Хотя она и не уверена, что воспринимает ее полностью - как измерение, конечно!
—Ты все еще думаешь, что мы с тобой шутим. — утвердительным тоном сказала Юлиана.

А мы…  разве мы не шутим?
Нет. Мы играем. Это не одно и то же.

Катя спрыгнула с подоконника и зябко повела плечами. Красная кофточка была тепленькой, шерстяная и мягкая, и телу не было холодно.  Дрожь ее шла изнутри, тревожная и жаждущая, нервическая и опасная. Хотелось действия…  Да, ее дрожь была не от холода, скорее это был трепет восторга, а страх – был пьяным, как на качелях.
Я иду дальше. Я должна. Я хочу!!
Хорошо. Ля-минор? И мелодический причем…  вперед!


a-moll. Цвета – белый и алый.
Пощечина взлетела и упала. Зазвенела, обожгла, выданная с разворота маленькой крепкой рукой. Кто сказал, что у девушек «ручки»? Так врезать можно было и армейским сапогом, наверно…
Он не получал пощечин никогда.
С шестнадцати лет не получал, и то он тогда уклонился.

Она долго молчала, дыша рядом с ним, но глаза не разрешали притронуться. Нет – звенело янтарное зеркало. Не смей. Не подходи…
Смешной вопрос – «за что», он все-таки задал его! Он спросил ее, ошарашенный болью и вихрем. 
За что же это прилетело, а…?
Он признался ей в том, что она прекрасно знала и сама. И он знал – она ждет этих слов от него, обмирая от стыда и желания. Выпалил сбивчиво, горячо дыша, бережно стискивая в объятиях - он влюблен в нее. Нет, он любит, давно, мучительно, не понимая и не анализируя больше, к черту все анализы – он истерзан этой любовью, выпит и пьян. Быстро объяснил ей, гладя ее волосы, объяснил -  он боролся, слово чести, боролся с собой, он…  не хотел рушить дружбу. Но чувство оказалось сильнее. Он уже тогда понял, что дошел до предела. Что настигло его то самое, неотвратимое и непрошенное, безжалостное счастье, что называют любовью, он понял. Но отступил, ушел с их дороги, он взял себя в руки и решил, что честнее будет наступить себе на горло и дать ей время. И выбор. Чтобы она решила сама – сможет ли она после всего случившегося остаться с Андреем, смогут ли они вместе вернуть все, воскресить свои чувства? И решатся ли на эту попытку?  Вот так, честно, без лжи и лукавства – дать ей время понять и простить. И чтобы она сама поняла, что к прошлому возврата нет, и если она придет к нему, то чтобы потом никогда не жалела, и никогда не вспоминала. Он думал о ней, только о ней, впервые в своей жизни он не думал о себе.  Он делал все лишь для нее, он играл со своей болью и душил свою ревность, один - играл с самим собой, играл лишь для нее…
Он выпалил ей все, быстро и сразу. Сказал, задыхаясь от счастья чувствовать, держать у груди, вдыхать ее темнеющий аромат и дрожь. Сказал…  и она вырвалась из его рук. Рванулась, будто не соображая, что делает, глядя по-прежнему зачарованно, приоткрыв влажные губы….  а потом вывернулась гибкой змейкой, и ожог пощечины заставил мотнуться его голову, да так, что чуть с плеч не слетела.  Не слабо врезала хрупкая женщина…  или девушка. Кто она, и не понять уже…
— Не ожидал. — сказал удивительно спокойно, покрутив головой и пытаясь найти юмор в ситуации. Как будто каждый день по морде получал и привык. Женщина бьет – это значит, что, любит? Или…  — Не ожидал, Катя.
— Я тоже. Тоже не ожидала.
У нее горели губы на бледном лице. Так пылали, будто она позволила себя целовать не меньше чем полчаса без отрыва. Причем только целовать, что само по себе уже фантастика…  и она дрожала.
— Не ожидала? Ты…
— Знаешь, ты…  удивил меня. Еще раз удивил.
— Объясни…
— Ты превзошел сам себя. И всех себе подобных подлецов. Это похлеще, чем твоя инструкция.
— Катя, что ты… при чем тут инструкция? — он никогда еще не терялся с женщиной. Никогда, у него всегда были наготове и слова, и смех. И подходящая маска. — Катя, ведь я все тебе сказал, про инструкцию, про себя! При чем…
Она смотрела без слез, без горячки и без ненависти. Чуть ли не с жалостью.
— Да, Рома, почти что ни при чем. Твоя инструкция, от которой я чуть не умерла, это ж была такая ерунда…  всего лишь торопливо спетая частушка рядом…  с органной фугой. Органист был пьян, Рома?
Он молчал. Он не хотел понимать, не хотел признавать этого, но ее правда звучала без малейшей фальши. И она говорила так спокойно, будто заледенев, и это после всей горячки поцелуев и признаний. Она говорила торопливо, пятясь от него, к выходу, подальше…
— Я помню каждое словечко из твоей инструкции. Очень удивилась, когда поняла это – что помню, и как помню. И не потому, что гадости были в каждой твой фразе. Ты писал все это, потому что не хотел думать обо мне? Обсмеять и меня и себя?
— Можно и так сказать, а скорее дурак был. Но я не жалею ни о чем, Катя. Всему причины были.
— Да? Ну раз причины… то…
Дальше она кричала, не сдерживаясь.
—  … иди-ка ты, дорогая, попробуй сначала, проживи-прочувствуй? Посмотрим на деле, проверим на теле, твоем! Так просто! На теле да на душе, твоей душе? — она перевела дух, больно глотая воздух после своей скомканной тирады, отвернулась, но не смогла замолчать, — эмпирически, Рома? Ах, да. Ведь чувства - это чистая эмпирика, тут рассуждениям нет места. Согласна.
Она задохнулась и замолчала, а он рванулся к ней - еще раз объяснить, оправдаться… возмутиться! Исправить, сказать… схватить снова и уже не отпускать никогда. Рванулся и застыл. Ее глаза…
Глаза не пустили дальше. Глаза кричали - не подходи. Ненавижу.
Нет, не кричали, а холодно предупреждали, без горячки и без страсти. Ненависть не оборотная сторона любви и не в шаге от нее, ненависть – это состояние нелюбви.
Холодно и навсегда. Стряхнула его с себя как слизь медузью, брезгливо. «Я никогда не увижу под оболочкой этого человеческого существа мужчину. Только слизняка. Предателя.»
— Не звони мне. Я не хочу тебя видеть, никогда.

Она ушла так, как уходят навсегда. Она ушла, а он остался.
Спокойно пошел в кухню, плеснул коньяку в бокал. Посмотрел, вылил в раковину. Усмехнулся и заварил чаю. Тишина была мертвой, и болела скула. Хороший удар. Темперамент у ней – прелесть что такое, он еще в первый раз обалдел. Что произошло-то полчаса назад? Что на нее нашло?
Доходило медленно. Правоты и истины, общей для всех, быть не может, у каждого своя.
Что она слышала все это время, и что услышала теперь?
Что ее так резануло? Его сдержанность? Выдержка, самопожертвование? Он хотел для нее самого лучшего. Впервые в жизни ему было не все равно – навредить ей, испортить жизнь было бы полным гадством.
Он и жертвовал собой. Так, как он это понимал.
Точно, он собой жертвовал. Дико страдая при этом, и причем страдая с сигаретами и спиртным – точно, это и есть верх самопожертвования. Страдания в дыму и коньяке, да на все готовых телах, о да, вот так отрекаться от любви запретной возможно лишь в результате безмерности благородства! что и было доказано. Благородство. Или еще не все проверено – а вдруг…


Бритва тонкая нежна,
Пули сладок свист,
Ветра стон, горячка сна,
Пьяный органист…

Она убежала от него, отшвырнув его руки, как гадюк. И спокойно поужинала с родителями, и правильно отвечала на папины шутки.
А потом поцеловала родителей на ночь, как ласковая дочка, и пошла в постельку. Спряталась под одеяло. Уткнулась в холодную подушку и наконец разрыдалась.
Мерзавец… соловушкой разливался да в друзья набивался – а легко! Что стоило ему в друзья к ней отметиться, когда ей с ним легко оказалось дышать. Она опешила, когда поняла – ей с ним хорошо… впервые в жизни…. Она не знала, что так может быть! Возможной стала улыбка, забытый вкус слов и смеха, ее легкие, не веря счастью, открывались чтоб вдохнуть жизни. И лишь страх не дал открыться себе, ему… страх стыда. Непорядочно, безумно – нехорошо… из одних мужских рук да в другие, ах, не прошло и года! Пара месяцев всего лишь.
Она послушалась. Она сделала все так, как он ей советовал, ведь она ему поверила.
Теперь ей нужно вновь собирать себя по кусочкам. Она уже была раздавлена. Ей не привыкать выживать, и пусть болит внутри. Болит – значит, она еще живая.
Над ней провели еще один эксперимент. Спели вторую частушку.
И теперь она говорит с ним, сидя у себя в комнате, сжавшись комочек на подоконнике. В постели оказалось слишком жарко, а здесь прохладное стекло, к которому можно прислониться горячим лбом. И она свернулась клубочком на подоконнике и… и говорит с ним. Так, как будто он здесь, в ее комнате, например, сидит тут на диване. Нет, он скорее бы развалился на этом диване, нахал. Она говорит, как будто он смотрит на нее и слушает. Так, будто он с ней рядом.
… Твоя ужасная, мерзкая инструкция. Заносчивость и страх чувств. Ты писал это потому, что думал обо мне – вот все, что я помню и знаю! Думал и отдал другу. Как вещь. Куклу.
А теперь я должна заломить руки в диком восторге от твоих признаний. Рухнуть в твои объятья, трепеща от свалившегося на меня счастья.
Упаду и буду петь в терцию с тобой! чистую, увеличенную терцию, фальшивое благозвучие!
Катя вздохнула и прыгнула с подоконника в постель. Она устала сидеть. День был очень длинный, а вечер бурный. Ее ожидание, признания, и, как пишут в ее любимых романах – трепетные объятья и жаркие поцелуи. А потом еще и пощечина. Ой, зачем она его ударила… так сильно. Она тихонько подносит ладонь к губам и дышит на нее. А потом опять плачет и крутится в постели. И вспоминает, вспоминает… все, что случилось с ней в эти два месяца. Два коротких и безумных весенних месяца, что изменили ее жизнь навсегда.
Ей не уснуть сегодня. И завтра она будет как вареная селедка. Зато у нее красивая прическа и очки. И легкий костюм, и новые туфельки. А всего лишь два месяца назад она была… монстром.

Всего лишь два месяца назад.
Два месяца назад, тихим вечером ранней весны, маленький монстр Катя Пушкарева тихо очнулась от обморока в президентском кабинете. Встала, отряхнула юбку. Собрала с пола листки с мелким почерком и остатки своей размазанной самооценки. Внутри жгло и стучало, пульсировало – Андрей ее не любит. И не любил никогда. Она же знала это, знала… он просто ее использовал. Мерзко, гнусно использовал.   
Потом она ехала домой, радуясь, что в троллейбусе много людей. Их молчание и дыхания, их чужие, такие разные и такие одинаковые лица, их ожидание конца поездки – все странным образом настраивало ее на новый оптимизм - горький, как крепкий чай без сахара. Что-то изменилось в ней, и она уже никогда не будет такой, как была раньше. Мечтать, читать по ночам стихи, плакать от любимых мелодий в наушниках – она не будет уже никогда. Да, нужно перевернуть лист партитуры. Скорее перевернуть.
Она уснула в тот вечер как мертвая. Мама не успела испугаться, а Кольку она выгнала. А потом легла и провалилась в сон, и ей снились маленькие черные птицы с хвостиками, поющие на проводах. Пять линеечек и ненавистные ей перегородки, слишком частые. Если б не было этих палочек, птички улетели бы в небо и эта тянущая боль мелодия наконец стихла бы…  Катя спала, и в своем сне она ненавидела все эти такты вместе с размерами, и ей очень хотелось сбросить их с тоненьких линий, на которых резвились птицы-драже. Отсутствие такта, без тактов, бестактно... бестактность? Она им всем покажет… что такое бестактность! Завтра же! Она монстр? Отлично.
Ночь была долгой, как смерть, и промчалась в одно мгновение. Катя даже не была уверена, что спала. Возможно, она лишь бредила – сном, предательством, опаловым лунным кругом в перекрестье рам, черными квинтолями стреноженных птиц, что пели мажорный реквием ее любви и надеждам… и наглой полькой-бабочкой сбивали ее ритмичные аккорды, ее четкие планы, ее холодную логику мести и ложь. Тревожили ее второе «я», игру с самой собой. Она видела во сне и себя тоже, мечущуюся на постели, видела, как ее глаза пытались открыться и не могли, околдованные луной, а припухшие губы шептали – нет, нет… я не хочу… это не я, вовсе не я играю… я не знаю этой музыки, остановите ее…
Будильник поставил точку, и она проснулась, чтобы лгать дальше. Этот день прояснит многое. А планы – она ведь может их и скорректировать, если сочтет нужным… ведь в любом плане главное не процесс, а финальный аккорд. Экспонента ее личной гармонии.
Утром она сообразила – Андрей ничего не знает о том, что она видела их инструкцию. Не знает, и ведет себя с ней как обычно. Кричит, потом улыбается и извиняется, ласково называет Катенькой и смотрит. И обходит ее не касаясь. И косится на дверь, если она оказывается к нему на расстоянии ближе, чем полметра. У нее было странное ощущение, что вокруг нее поет воздух. Возможно, так сходят с ума. Безумие… ей казалось, что ничего со вчерашнего вечера в ее жизни не стало другим, и она говорила себе – конечно, так и есть. Ведь Андрей ведет себя точно так же, как всегда. Через миг она понимала, что она уже не она, а совершенно другое существо, холодное и жестокое. И что хочет она только одного – мести этому красивому, подлому человеку. Она хочет ему отомстить, но намного сильнее она хочет, чтобы он подошел и сказал ей: «Катенька, а я все знаю. Теперь я все о вас знаю – вы любопытны. И я люблю вас. А вы, Катя, вы - меня любите?»
Еще через двадцать минут тихих терзаний задумчивую Катю, несущуюся по коридору с видом налогового инспектора, поймал Малиновский. Она не заметила его, погруженная в себя, и вздрогнула, а он отставил ее в сторонку и отпустил. И брезгливая его физиономия ясно говорила о том, что он сдерживается, чтобы не отряхнуть руки, а лучше вытереть носовым платком с последующей утилизацией заразы. Надо же, она чуть не сбила его с ног, и жаль, что не сбила, она бы этим не удовлетворилась, а попинала бы хорошенько куда следует! От представленной картины залихватских пинков, да с разворота… она замерла, ощущая, как раздуваются ее ноздри, и уже отставила ногу, чтобы набрать новую скорость, как услышала…
— Вы так на меня посмотрели, Катя, что я все понял. Но поймите, чувство должно быть взаимным. Я не могу ответить на ваши чувства, дражайшая Екатерин Валерьна.
Клоун. Картина пинков и скорченного стонущего клоуна на полу воспрянула и сладко поплыла перед Катиными очками! но вот язык злобно одеревенел и не шевелился.
— У меня очень тонкий вкус. Утонченный, Катя, а вы… извините, конечно….
— Еще слово и я вас ударю. — опомнилась гордая Катя.
— А пройдемте ко мне в кабинет, там вам будет удобнее размахивать руками, — подлетел к ней предупредительный вице-президент. — И сжигать меня взором. Нет, простите, взорами – вы так щедры!
Она растерялась так, что начала соображать: его кабинет за углом, Шурку она только что встретила возле туалета с сигаретой и зажигалкой в зубах. Она успела подумать еще о том, что сейчас же пойдет и напишет заявление на увольнение… а ее уже подхватили одной рукой, как тючок с бельем и втащили в дверь. И прикрыли эту дверь поплотнее.
Ну все, с нее достаточно!
Она бросилась его убивать.
Как в детстве Кольку, когда тот дразнился. И через секунду сидела бочком на ручке кресла, в котором он развалился, притянув ее за собой. И она могла только глупо размахивать ногами, потому что руки были прижаты, а орать - ниже ее достоинства!
Она сидела боком на этом мерзком кресле и ненавидела. Страстно, бешено, как никогда в жизни. Ни одного клоуна она еще так не ненавидела. Да она вообще-то любила клоунов! В цирке! Она изловчилась и хотела боднуть его головой, и оказалась зажата вся. Он вольготно устроился в мягком кожаном кресле, она в глупейшей позе валялась на нем, задрав ноги на ручку его кресла и думала: хорошо, что он дверь закрыл, а орать сейчас не надо, он отпустит ее и она уволится, и такого им с Никамодой цирка устроит! Они ее на коленях умолять будут переписать Никамоду! Ползать!
А хотя…  вряд ли это возможно – просто переоформить не получится, поздно, досудебное урегулирование под бо-о-ольшим вопросом…
— Вы соображаете, что вы делаете? Я же…  я на вас в суд подам! Вы маньяк!
— У вас свидетелей нет. —  обрадовался ее маньяк, — к тому же у меня безупречная репутация. И я вице-президент.
— Вы вице-клоун. И маньяк! Отпустите меня!
— Достаточно грубых шуток. И не дергайтесь, я уже оценил ваши достоинства. Впечатлен. Хотя, если вы хотите… — и покровительственно шлепнул ее по бедру. Все. Это был финал…
Она хохотала. Это невозможно… невозможно! Это бред, она уснула, она умерла, она опять в обморок грохнулась! Это бред, бред, бред!!!
Она смеялась, и это не была истерика. Смех рвался из нее, летел свободно, сжигая на своем пути все – черноту мыслей, крах ее молодой жизни, презрительные взгляды и ложь поцелуев, освещенных лживой луной...
Она выдавила вместе со смехом: — А вы не боитесь, что я сегодня же исчезну? С документами залога. И дальше… ну вы понимаете. А когда вы увидите меня в следующий раз… вы будете собирать окурки на бульваре, а я буду проезжать в мерседесе.
— А у меня еще есть доходы, кроме зималеттовских дивидендов и оклада. Я не пропаду. Вот для Палыча будет финал, и не только карьеры президента, а и вообще жизни. Он уже не оправится от такого. Он любит свою работу, Катя, он с детства обожал обмерять, пришивать, знаете ли…
— Я знаю. —  серьезно ответила она. Она уже не смеялась. — Он очень увлеченный. Я очень уважаю в нем это качество.
Обсуждает Андрея с этим… сидит у него в кабинете и обсуждает.
— Вы боитесь. И не врите, что не боитесь.
— Нет, не вру. И не боюсь. Вы не способны на противоправные действия. Тот ваш поступок с откатом очень много сказал о вас, Катя. Едем после работы? Я вам покажу, где продают одежду для женщин.
Брезгливо двумя пальцами пощупал ткань Катиной юбки, и брезгливо сбросил ее с колен. И руки отряхнул.
— Да, Андрей Палыч ответственный руководитель. Пожалуй, я слегка расслабился сегодня. Знаете, Катя… а давайте с вами договорчик небольшой… я вам быстренько с одеждой помогу, а вы Андрею Палычу не расскажете?
— Что именно я не расскажу Андрею… Палычу? – насторожилась Катя. Ее интуиция испуганно дернулась и выбросила красную карточку. Догадался или нет? Она вчера эту инструкцию скопировала, а скотч на пакете приклеила на место. Не надо, чтобы они знали. Не надо…
— Не расскажете о том, что я маньяк. Мне бы не хотелось. Я и без того чрезмерно популярен, просто устал от известности. Так что решили, Катя?
Катя слегка задумалась. Замечательное продолжение бредового дня, вернее вчерашнего бредового вечера. И ночи, в которую она не сомкнула глаз. У нее шумело в голове, а внутри рождалось странное, азартное…  А что, если… у нее получится? И Андрей увидит ее… не монстром, а…
— Смелее, не бойтесь. Помогу вам определиться с выбором. Одежды, естественно. У меня опыт. Заодно присмотрю, чтобы вы не исчезли с документами, как вы планируете.
Она подумала еще немножко. И уже дружелюбнее спросила: — правда? Поможете? а у меня получится? Я бы хотела, конечно.
— Да запросто.
Катя улыбалась, идя по коридору в свой кабинет. Улыбалась, хотя и понимала, что очень похожа сейчас на дурочку.  Понимала, и все равно улыбалась. И еще она подумала – а что она теряет? И у нее в сумочке газовый баллончик, папа положил.

Он привез ее в огромный магазин с пугающим количеством цвета, света, хрома, стеклянных стен и длинных рядов платьев, костюмов, блузок, юбок… и расхаживал там по-свойски, кивнув приветливым девушкам с бейджиками. И одновременно болтал не умолкая, в телефон и в Катину сторону. И наблюдал за Катей, растерянно перебирающей яркие вещи. Она и правда растерялась так, что даже в голове зашумело. И цены были выше, чем она ожидала… 
—Она вздохнула и сказала, что согласилась посмотреть, а не покупать. Он кивнул и сказал, что Андрей Палыч согласен ее премировать за хорошую работу, и поручил ему определиться с суммой.
— Я очень экономный. Да и не в коня корм. Толку на вас тратиться, когда вы сутулитесь. Вы голову сначала поднимите, Катя. На полу все самое интересное, я понимаю. Кстати, у вас красивые глаза, особенно когда вы ими смотрите. Головку можно поднять, а плечи не мешает опустить слегка. Расслабьтесь. Я вам книжку про осанку принесу. Вам полезно будет. Там для младших классов, скелет изогнутый – туды, сюды. А, читали уже?  Я думал, у вас только по математике успехи, а анатомию вы открыть боялись, там голые люди. И походочку заодно смените, у вас же при всей вашей некрасивости две ноги? Не врите, что протез, я все внимательно прощупал. А полиартрита нету?
Катя отобрала несколько вещей и направилась в примерочную.
Малиновский вальяжно раскинулся поодаль в удобном кресле, изображая ценителя. Или папу, одевающего дочурку на выпускной бал.
Платьица были очень миленькие, и первым она примерила желтое. И жутко стесняясь вышла из кабинки.

— Сойдет. На огороде картошку окучивать.

Зелененькое с юбкой в клетку и красивым рукавом реглан!

— Домохозяйка принарядилась для похода на рынок.

Чудесная широкая юбка и серенькая кофточка с застежкой спереди.

— Рыбачка Соня как-то в мае. Причалив к берегу баркас.

Бордовый костюмчик с узкой юбкой.

— Знойная женщина - мечта поэтов. От таких подальше.

Трикотажная юбочка в мелкое плиссе и пуловер! Чудесные, мягонькие и удобные!

— Секс в парке на скамейке. — оценил эксперт. — Удобно очень. Никогда не пробовали?

Юбка была длинная, ровная, черная и красивая. Катя гордо вышла из кабинки и уже привычно покрутилась.
— Это уже проституция, Катя. —  очень радостно сказал Малиновский. — Вы сзади видели?
Она побежала смотреть в зеркало и покраснела.
Разрез заканчивался между ягодиц. Белые трусики сияли невинностью юной развратницы.
— Вещи кончились. — расстроенно буркнула Катя, выйдя в своей одежде. Родная юбка теперь казалась неуклюжей, а жакет колючим.
— Ну, тогда…
Эксперт поднялся из удобного кресла. Походил, посмотрел, снял со штанги несколько вещей. Что-то легкое и яркое. И еще серенькое что-то.
Серый костюмчик напоминал кошечку. Юбка на кокетке и мягкий жакетик с воротником – фантазийной шалькой. Довольно крупные пуговицы… нет, очень даже крупные, а вместо ниток – тоненькие атласные ленточки. Жакетик в талию… Катя покружилась у зеркала и не захотела снимать «кошечку». Она уже имя одежке дала, надо же! Было строго и кокетливо, и… она впервые стеснялась выйти. Нет, очень хотела выйти…
— Катя, вы уснули там? Я-то точно сегодня не усну. Ужасов насмотрелся.
Она задрала подбородок и вышла.
— Можете не крутиться. Подходит. Достаточно, влазьте в свой скафандр – это вам наказание за мое измученное терпение. Уходим, еще много дел.

— Не стройте иллюзий, в красавицу вы вряд ли превратитесь. Исходные данные у вас простенькие. Волосы так себе. — он еще раз быстро посмотрел на нее, перестраиваясь в плотном потоке. — Не парик же на вас напяливать. Просто придется вас остричь…. Покороче.
— Нет!! — возмутилась Катя.
— Вы прически делать не умеете. Я, что ли, буду…
Посмотрел еще, склонив голову, прищурился.
— Нет, я мог бы конечно…  — и решил. — По утрам - в мой кабинет, как на планерку. Малиновский лучший дамский куафер. Рассчитываться, я надеюсь, натурой будете?
— Пирожками с повидлом. —  правильно поняла Катя. Ей было наплевать, что он болтает. У нее на коленях были пакеты с сереньким костюмом «кошечкой» и коробкой с туфельками. А с «премией» она завтра разберется, так разберется…
— С повидлом? Идет. — Обрадовался парикмахер-любитель. — Но мой совет: лучше соглашайтесь на стрижку.

0

5

Конечно, она обошлась без парикмахера. Всего лишь собрала волосы в хвост и забрала у мамы свою плойку. Маме так понравились Катины обновки – Катю крутили и вертели у трельяжного зеркала, восхищались, сомневались в том, что под этот жакетик – ах, какой вырез! - не обязательна глухая водолазка… кончилось все тем, что Катя вырвалась от мамы, смеясь, и решила рисковать дальше, раз уж так хорошо пошло: новая прическа и новые очки, вот что ей нужно. Эти круглые стеклышки она оставит на память, читать перед сном, а ее дневной облик станет отныне мягким и льдистым, неярким, насмешливым – наплевать на чужое мнение, если ты сама посмеиваешься над собой и регулярно получаешь от этого удовольствие! Причем окружающие прекрасно это видят. И нет у нее больше ни сил, ни времени жизни на слезы - о том, что обманули, предали, насмеялись… да что оно такое, это мужское предательство? Если убрать их альтерацию, как это сделает она… сделает! Потому, что ей, похоже, уже нечего бояться, ну что еще может с ней случиться? И теперь ее очередь. Ее модуляция. Ее игра. 
Да, возможно, она решится и на стрижку. Она подумает! И она не боится перемен, она их хочет, она их жаждет – звенели внутри колокольчики, звенели, смеялись…
Она поняла в этот вечер, что счастлива. Просто так, без причины. И еще – что никогда, оказывается, не понимала, что можно быть счастливой просто так – всего лишь оттого, что ты молода, легка и внутри у тебя тайна. И много-много вопросов: к жизни, к себе и еще кое к кому. К тому, кто так легко смеется над вещами, которые ты привыкла считать важными и строгими.  Например – как важно быть красивой и модной, чтобы тебя уважали. И любили тоже.

Ей было хорошо вечером, и ночью тоже. Опять луна-белошвейка пришила ей веки к алеющим стыдом щекам, пришила стежками ресниц, и пусть – то, что под ресницами, было новым. Она не видела такого прежде. Эти новые Сны были тягучими как ириски, сладкими и невозможными, совершенно невозможными – в этих снах она носила бледную кисею и алый бархат, танцевала при свечах и улыбалась уголками губ - как те, давно жившие обольстительницы королей из французской истории. Всего лишь воспоминания одного аббата, и еще одного осужденного за растрату. И еще одного офицера, расстрелянного за саботаж. Всего лишь книжки, книжки – утешение умной некрасивой девочки, порханье страничек, замиранье сердца, мечты о нереальностях… и звонок такого реального, такого строгого будильника. На работу, Катя!
На работу она неслась. Одеваясь утром, она сообразила – лучшая одежда та, о которой не помнишь. Твоя вторая кожа, один из оттенков твоей сути. Сегодня она была… кошкой. Очень умной и ехидной кошечкой, лицемерно скромной, искусственно нежной. Коготки с удовольствием пустят кровь, а преданный взгляд и не заметит… а голосок будет уважителен – я вся ваша, шеф…
На нее смотрели утром. Впервые в жизни – на нее смотрели. На улице, в троллейбусе и на входе в ее башню Моды и Издевательства. Смотрели, смотрели… и внутри оживало озорство. И отчего-то страх. Что-то изменилось – в ней самой и в ее музыке. Перемена лада или смена тональности?

Она пришла как обычно, первой. Сняла пальто, сменила сапоги на новые туфельки и осталась в своем сереньком обличье гибкой и озорной кошечки. И не поверила, увидев себя в шикарном узком зеркале кабинета. Вот это бархатное, с усмешкой женщины, с гордо поднятой головкой в нахальных неумелых кудряшках – она? всегдашняя серенькая Катя? Недаром сказано, что кошки видят дикий мир только в серых оттенках, богаче, чем люди. Жемчуга и дым, опаловые туманы, ночная вода, соленый вкус жизни… тут кстати зазвенел телефон, и она рассмеялась. Фантазерка! Всего лишь изящно и модно одетая офисная девушка. И надо срочно менять очки и подумать о новой прическе! Немного смешно c этими локонами, да и жаль тратить полчаса на завивку каждое утро. Она стояла у зеркала и мечтательно смотрела на себя – новую, живую. В ее голове отдавали честь хозяйке плановые списки дел, числа послушно строились в ряды, варианты поспешно показывали свои лучшие стороны, а она – была счастлива… еще несколько минут. Скоро он придет, и увидит ее…

Но едва почувствовав на себе взгляд Андрея, она вновь сжалась, а мир вокруг перестал сверкать. Счастье – оно испугалось, ее трусливое счастье, и предпочло растаять дымкой, да еще намекнуло о будущих слезах. Серый цвет стал просто серым, и ей осталось только обругать себя - глупой. Мечтательницей, старой девой, оторвавшейся от реальности неудовлетворенной неопытной школьницей. И все ее непонятное, невесть откуда налетевшее волнение закончилось.
Андрей, он посмотрел на нее, приветствуя обычным: — Доброе утро, Катенька…
И замер, и изумление на его лице ясно говорило – и зачем это все? Почему она такая? Это же проблемы… проблемы это. Эта. И уже темнел глазами, оглядывая ее, а она поняла, что бледнеет под этим взглядом. Теряет себя, становится прежней – неуверенной, робкой, загнавшей себя в тесную клетку из своих планов и грез, от которых больно. 
Она поздоровалась, убежала к себе и в тесноте своей каморки еще раз подумала о том, что эта парочка - ее шеф и его остроумный друг - работают сообща. И она правильно сделала, что стерпела и скрыла, что теперь ей понятны все их игры, от начала и до конца. И еще немножко подумав, решила не спрашивать у Андрея – ничего! В том числе и о «премии», или это была субсидия на дресс-код? Пусть сам ей объясняет, если ему надо! И самое лучшее будет сделать вид, что все происходящее обыденно, ну что тут такого, если ей помогли с имиджем, затратив каких-то пару часов и ничего не значащую для них денежную сумму? Эти двое - они договорились обо всем, это же понятно. Катина дикая внешность достала тут всех, и ее шефу стало окончательно стыдно перед деловыми партнерами за свою дрессированную обезьянку. И перед другом стыдно, вот они и приняли меры.
И воображают, что это они здесь дирижируют, а может быть, они всего лишь подобрали пару веточек в пыли, как сорванцы в первый день каникул?.. пару палочек – фехтовать, изображая мушкетеров. А потом посоревноваться, кто здесь лучший дирижер.
Вот и пусть развлекаются. Немножко презрения и быть настороже – вот все, что от нее требуется. Она ведь успела все обдумать еще до первого взгляда Андрея. Всю линию своего поведения в пределах разумной тактики. Она умела думать быстро и ошибалась не так уж часто. Она обдумала все, пока ждала его – о, как она его ждала… И он наконец появился, а потом он на нее посмотрел. И не очень удивился – да, значит предполагал… она все правильно поняла. И все-таки он замер. Увидел – сладкий вкус ночной ириски обернулся горечью, и музыка в ней запела и застонала, от счастья, или от тоски – увидел… что?
Ее фигурку - фарфоровые песочные часики, как мама говорит? Конечно, ее новенький серый костюмчик, о котором она забыла, как забывают о своей коже – эта одежка сама скромность. И тайна. Кошачья.
А в легких туфельках невозможно не танцевать, а она думала, что не умеет.
И ходить ей хочется мягко и легко, а привычное свое тело стало вдруг таким гибким.
— Андрей Палыч, вас устроит время обеда для встречи с австрийским дилером? Подтверждать?
— Да, Катенька. Спасибо.
Смотреть, оборачиваясь из-за плеча, намного забавнее, чем пялиться на своего красивого шефа в упор, да еще и открыв рот. Ее рот теперь улыбается одними уголками, совсем незаметно. Он видит ее улыбку?
Когда она закрывает дверь, выходя из кабинета, то оборачивается к нему. Последний взгляд – что, он тоже смотрит на нее? Причем так, как будто привык это делать. Она и не предполагала, что Андрей смотрит на нее, когда она не видит…

И когда Андрей, оглядываясь на приемную, тихо приглашает Катю на свидание, она соглашается. Сразу.
И через два часа, входя в лифт, натыкается на задумчивый взгляд. Снисходительный, рассеянный…  они в этом лифте втроем, очень корректные и спокойные. Спускаются, перебрасываясь легкими ничего не значащими фразами, а затем по-деловому прощаются на выходе из здания, и Катя садится в машину шефа, а Малиновский озабоченно смотрит на часы и отъезжает первый. У них у всех дела, дела. Что касается Кати и Жданова, то у них сейчас будет деловая встреча за ужином в «Mme Рекамье», с четко спланированной легендой, и Андрей заранее заручился поддержкой несуществующего партнера.
Вот и вся твоя гордость, Катерина. И вся твоя новая красота, и что изменилось?
Снова чужая квартира в незнакомом районе, и торопливые поцелуи, пока с тебя стягивают пальто в чужой прихожей, и чужие запахи в ванной - все режуще незнакомое и до слез обычное. И тряска обиды не хочет стихать, когда Андрей, не скрывая нетерпения, ведет ее туда, где ее ждет ее предназначение – огромная горделивая кровать. Ведет, явно зная дорогу, и сноровисто раздевает ее, радуясь ее дрожи, и раздевается сам, и первое их объятие на чужой постели – ее притяжение к нему в сласти стыда, и первые слова после разрядки – с горчинкой краденой любви, в глухих отзвуках будущей расплаты.
Музыка ее удовольствия, стонов и благодарности. И ее слезы, смытые в чужой ванной комнате, блестящей черно-белыми плитками и презрением. И ее несчастные глаза – в чужом зеркале. Всего лишь его ласковое: «Катенька, времени мало… ты готова?»

Эту ночь и сны она не помнила и была этому рада. И не хотелось прихода утра, но оно все-таки пришло, режущее лучами ненужного солнца. Бьющее наотмашь. Кто ты теперь, Катенька? …
Она не хотела никого видеть, но у ресепшн ее схватили, оглушили воробьиным гвалтом, закружили, восхищаясь и насмешничая – о, неужели? Наша девочка влюбилась, свершилось, понеслось… оказывается, ее подруги отлично разбираются во всем, и в прическах тоже, и в ценах, и у каждой есть любимый мастер, недорогой и стильный, а чего же раньше-то молчали…   она трещала и смеялась с ними, довольная - можно сделать вид, что не замечаешь выходящих из лифта сотрудников. Увлеклась разговором! Впрочем, видеть она не хотела, как ей пришлось себе признаться, только одного. Противно до дрожи становилось от одного лишь воспоминания о звуках его голоса, да об этих вкрадчивых интонациях знатока и памфлетиста.
Она попыталась избежать ехидного приветствия, взгляда, случайной встречи – как можно дольше с ним не встречаться. О Жданове, как это ни странно, она не думала – вчерашнее свидание еще отзывалось в теле, приятной, теплой болью внутри. Эти остатки боли ощущались ею и стыдом, и гордостью, и после вчерашнего полубезумного рандеву несколько смешной казалась собственная железная уверенность в том, что ее тут мерзко используют, подхлестывая, как сучку, минимальным сексом. Необычно было и то, что Андрей был уже в кабинете и ждал ее. И посмотрел на нее тепло и долго, с непроницаемым выражением делового человека, вдруг интуитивно заподозрившего партнеров в обмане. Шеф был странно спокоен, казалось -  очень доволен, и быстро поцеловал ее в щеку. Даже не оглянувшись на дверь в приемную. Она видела, что он хотел поцеловать в губы, но лишь хулигански усмехнулся, едва коснувшись светло-ягодного блеска – хороша…  Обсуждая с ним планы на сегодня, она думала - и отлично, что сегодня не о чем совещаться и нет общих вопросов. Она успокоилась, расслабилась в суете дел… и через двадцать минут попалась как дурочка, в том же коридоре! Лицом к лицу с тем, кого видеть не хотела – как можно дольше, а в идеале никогда, да вот жаль, что это невозможно!
Увидела – безмятежного, нахального, знающего…  да еще и плюющего на предрассудки в виде деловых костюмов – это таких, как она, нужно держать тут в дресс-коде, а свободным парням удобнее в потертых джинсах, впрочем, наверняка брендовых и бешено дорогих! Увидела. И сама от себя не ожидая такой ярости, взорвалась, как комета, злостью и ядом – уже обсудили?
Удовлетворились оба, каждый в своем стиле! этой облагороженной и подконтрольной мелочью рабочего процесса – ею? Довольны?
— Хочу вас поблагодарить. — объявила она ему тоном принцессы, задрав подбородок и изо всех сил цинично уставившись в эту спокойную физиономию шулера. — Очень довольна моим новым имиджем, и столько комплиментов! Половина – вам, Роман Дмитрич. Ловите!
И рассмеялась, как последний чистый хрусталь об каменный пол звезданула: — И Андрей Палыч доволен. Очень!
Замер, уже уходя, медленно обернулся к ней…  и как назло, пусто в этом коридоре.
Откликнулся доброжелательно и торопливо.
— Рад душевно. За вас и за Андрей Палыча.
Она, кажется, покраснела. И застыла на месте, хотя собиралась быстро уйти. Просто загорелось лицо, и она отвела глаза, первая. А он легко сказал, подойдя и небрежно дотронувшись до ее локтя: 
— Знаете, не доверяю я ангелам. Подозрительно это – когда по-херувимски снисходят до нас, грешных. Вот так и думаешь – потерпят, потерпят, да и костры разведут. Какие-нибудь. И еще хуже, если ангелы умные, Катя, вы не согласны?
Все, что она смогла, это неопределенно пожать плечом. Голова у нее начинала вращаться – по часовой стрелке, потом против… поставить его на место тремя словами, и гордо уйти! Да что он возомнил о себе, дуэнью изображает? А Роман еще что-то говорил, глядя дружескими, ласковыми….   да у него всегда такой взгляд, ласковый! На все вокруг, без разницы - на тела или на мебель!
— Савонарола тоже был интеллектуал, вот в исторических книгах об этом много пишут. Забыл, как называются. Но вы же знаете все, Катя?
Она поняла только одно - он ее заговорил. Заболтал, весело глядя. И обидная растерянность от этой вежливой пренебрежительной наглости, такой равнодушной и уверенной, сменила короткую ярость, и обернулась горькой слюной во рту. Сглотнуть. И все! Она современная девушка, она смеется над глупой стеснительностью барышень-крестьянок. Смеется…  а может, ей курить научиться? И тогда она сможет независимо стоять у входа в здание и дымить, эффектно держа длинную сигарету кончиками пальцев. Фу, мерзость. Научиться курить, как Шурка и все девчонки – и тогда она сможет с ним болтать по-свойски, стоя рядом с сигаретой! Как недавно одна из Милкиных моделей. Только Катя будет говорить с ним …  она будет говорить про исторические книги, интеллекты и инквизицию, и про тесты на походку, и цвета весны, и про… и про любовь.
Нет, про любовь она с ним говорить не будет! Про только что перефразированный ею закон Мэрфи она ему расскажет, с небрежным смехом, и он посмотрит восхищенно, прежде чем рассмеяться в ответ…
Она промямлила что-то небрежное и удрала от него подальше. Знает. А что, в этом можно было сомневаться? Ну и ладно. Даже к лучшему, в случае чего от Киры прикроет и Андрея, и ее, Катю. Не плакать. Гадость, горечь, спазм непонятной тоски внутри. Если бы Андрей обнял сейчас и утешил… хотя бы просто постоять с ним рядом.
Она убежала к себе и старательно отвлекалась работой, и было противно, как от плохих слов в спину. Когда оскорбляющий тебя знает, что ты побоишься ответить – их много, и они только и ждут твоей реакции, чтобы напасть. Мерзко, как от пыльного порыва ветра в лицо, как от обиды. Как будто за ней подсматривали… она один раз слышала, еще в школе, как мальчишки говорили о девчонках возле раздевалки спортзала. И потом плакала под одеялом, так противно было. Хотя и поняла уже тогда, еще не целовавшись ни разу, поняла – они все врут. Все врут друг другу и хвалятся, потому что боятся думать о себе, каждый из них боится - что он хуже остальных.

Назавтра случился небольшой эксцесс с поставками – эксклюзивные стразовые пуговицы пришли в изумрудном оттенке вместо бирюзы, и через десять минут артистических воплей художественного директора Катя прокляла всю зеленую гамму. Дальше рабочие процессы закружили ее всерьез, и она забыла о своем обидном срыве, и о Малиновском забыла тоже. А через два дня равнодушно и легко приняла еще одно его дружеское предложение – помочь с визажистом. Она ждала чего-то в этом роде и не ошиблась. К тому же это предложение было как раз ко времени, и сделано вежливо и невзначай, и кроме того, собственный горький опыт ее канареечного «Нового Стиля» помнился Кате слишком хорошо. А девчонкам доверять после всего – это надо дурой быть.
Поэтому - пусть он ее возит, пусть доводит процесс ее преображения до конца, ему зачтется. От друга-соратника.
А ее бесплатный консультант время тянуть не стал, однако… и утащил ее этим же вечером, на два часа раньше с работы, после прохладного согласия ее шефа. Катя воздержалась от реплик, лишь злобненько прищурившись на этих двоих – у нее в этой игре своя партия, и пусть воображают себе что угодно. Она их презирает, обоих, и… и еще она очень боится.
Скоро ее будут разглядывать со скукой и неприязнью, и в их глазах будет – вот же проблема, и что, скажите, из этакой серости вообще сделать можно? Вся ее неуверенность проснулась, и Катя первым делом споткнулась, как только Малиновский за локоть вытащил ее из машины – ой, выходить ей не хотелось…  Впереди был извилистый фасад с магазинами и кафе, и какими-то офисами, и чьими-то филиалами, и еще с розовато-серебристой надписью – «Шелк и Сакура». Ну и названьице, глупость какая… и именно в эту сакуру он ее и поволок, насмехаясь: — Катенька, больно не будет. Потерпите немножко, и все, я вам мороженое потом куплю.
Она встрепенулась и попыталась разозлиться, но вместо этого еще раз споткнулась и услышала: — Катя, все девушки проходят через это, ну что вы как ребенок, в самом деле.
Впереди хрустально звякнул колокольчик, а мерзавец закончил внушение: — Всего лишь интимная эпиляция, Катенька, прекратите упираться. – И подло втолкнул ее в дверь. Она все-таки успела незаметно заехать ему в живот локтем, прежде чем оказаться внутри этой сакуры… 

И оказалось, что все, что ей нужно, чтобы вдохнуть и унять бешеный стук сердца, это - несколько слов от незнакомых людей. Молодых и симпатичных, как на подбор, стилистов и визажистов в оживленном небольшом салоне, где играла легкая музыка. И пахло чем-то лиственным и еще ей показалось, что здесь пахнет земляничным мылом, и засверкали в ее растерянные глаза неритмичные блики высоких зеркал...  свободны были две девушки ее возраста, и им было явно очень удобно порхать тут в легких плетеных босоножках и коротких халатиках, белых с голубым. Еще был мужчина постарше, нет – первое впечатление о молодости обмануло, он был намного старше, седоватый, с прищуром незлого Мефистофеля. Кате улыбнулись, посмотрели с интересом, усадили, завертели… и было страшно в первые минуты, и она старалась смотреть на ряды зеркал и на зеленые вьющиеся плети по стенам – живые? кажется, да, и здесь столько солнца, зачем-то смешанного с искусственным светом маленьких ламп на кронштейнах. Она не успела удивиться, уловив несколько слов о себе от не знающих, кто она такая, и похоже, понятия не имеющих о том, что она монстр. Несколько понятных слов из их обсуждения она уловила – «чистая классика, цвет не трогать». Прозвучало так, будто они сказали - красоту не испортишь. И вроде бы сошлись на том, что лучше всего будет «асимметричное каре, простую линию и лоб прикрыть». Они спорили над ней недолго, всего пару минут, а потом ею занялась белокурая девушка. Мыла ей голову, весело щелкала ножницами, щебетала про пенки, гели, раздельные прядки, плетенки и обязательную коррекцию длинной линии раз в два месяца!
Простая прическа Катю удивила – ну что она, сама не могла догадаться… или вот это простое и есть гениальное? Ой, наверное…  Несносный Малиновский, который исчез, как Катя надеялась, совсем – появился, как чертик из коробочки. И подскочил с комплиментами, и конечно, не к ней, а к девушке, что ее стригла – волшебница, гениально! Золотые ручки. Катя уже сопела, ожидая, что сейчас он заявит что-нибудь вроде «надо же, из такого чучела человека сделала». Но он только попросил: — Катя, если вы немного поторопитесь, то мы успеем еще заехать в вашу Оптику. Или вы хотите одна? — И подло добавил: — А, вы меня стесняетесь. Забыл, простите. Очки – это же так интимно.
А потом осведомился, не слишком ли она обидится, если он высадит ее, например, у троллейбусной остановки: «У меня встреча назначена, и мне бы не хотелось опаздывать.»
По всей видимости, он ни на что не опоздал. Был довольный и благодушный и остаток вечера, и весь следующий день. Впрочем, это обычное его настроение – «о, как прекрасен этот мир, потому что у этого мира есть я».
Что касается Кати, в тот вечер она пришла домой, чувствуя себя настоящей принцессой. И на этот раз действительно удивила и родителей, и Кольку, и уж точно удивила сама себя. Все получалось у нее само собой: она в момент сообразила, как одним движением нового фена делать и волну, и пышный объем, и одну прядку вдоль щеки. Ее тонкие волосы оказались послушны и радостно повторяли все, что она хотела, а ей хотелось плакать от счастья и от обиды – столько времени ее юности прошло, как ей казалось, зря – в насмешках и косых взглядах. Теперь-то на нее по-другому смотрят!
Но она, как всегда, обдумала ситуацию с разных сторон и успокоилась, решив - все к лучшему.
А потом закружили дела, понеслись дни…  двойной бухгалтерии было уже недостаточно, и ей пришлось реорганизовать весь документооборот и частично учет: теперь все финансовые документы без исключения контролировала она. Голова ее была занята, Андрей смотрел на нее как на седьмое чудо света, женсовет потихоньку отдалялся, недоумевая – наша Катя изменилась. Деловая, уважаемая и серьезная, и сама решает – когда ей шутить с ними, а когда покровительственно кивнуть красивой головкой – я помню о вас, девочки, но дела, дела! Руководство.
Малиновский сделал все, что от него, по-видимому, хотели, потому что больше не отвлекал ее от работы пустопорожними разговорами и шуточками с двойными смыслами. Почти не отвлекал. И она привыкла к новому своему облику, и давно уже успокоилась.
А потом подумала – и решила, что пора заканчивать все неделовое общение с этим сердечным другом Андрея Палыча – абсолютно. И больше никаких шуточек и панибратства. Пошутили, и достаточно! У нее с вице-президентом был «договорчик»? стороны свои обязательства выполнили. Андрей ничего не знает о том, что она видела и слышала то, что ей не предназначалось. Не знает, и доволен, и пусть они оба гордятся собой. Как те мальчики в ее седьмом классе, что пренебрежительно называли девочек по фамилиям и хвастались своими победами. Хватит глупостей. Теперь все, только деловые разговоры. Она взрослая.
И наученная горьким опытом.

Все шло согласно Катиным планам целую неделю, а потом всего один весенний день все испортил.
Это правды всегда мало, а ошибаться можно бесконечно… кажется, она зря считала себя взрослой. Вот и сегодня - кинулась к Жданову, как будто век не видела и соскучилась. Но она правда тосковала по нему, он так давно не говорил с ней, не дотрагивался… вот и обрадовалась, и разлетелась к нему под предлогом, что он попросил у нее информацию по прогнозам изменений цен. Ждала, и выскочила к нему, и разулыбалась как дурочка, любуясь… он посмотрел в бумаги, на нее…
И рявкнул так, что она вздрогнула.
— Катя, вы меня с ума сведете. Я просил подготовить данные не по всем нашим поставщикам за год, а конкретно по Техно-Дизайну!!! Катя, нельзя быть такой рассеянной!
И ушел, швырнув бумаги в корзинку… но от двери оглянулся на нее… и странно зло прищурился на ее красивую прическу.
Она сказала себе – нечего обижаться! И надо быть внимательней, действительно. Она провинилась и получила замечание, всего лишь. Все нормально - он наорал и через минуту уже смотрел на нее извиняющимся взглядом, как обычно. И подошел бы, но из приемной несся смех Вики, и смеялась она не одна, а с Кирой Юрьевной. Катя ушла, твердя себе – не обижаться. Не обижаться! Не надо, обиды – глупость! она не ребенок, чтобы обижаться! Она шла от него, отдалялась. И было пусто, звонко и прозрачно. Встречи два раза в неделю, поцелуи в кабинете - вот и вся ее гармония…  и очень хотелось сжаться, уменьшиться, и опустить плечи, как раньше, и смотреть на свои туфельки, и больше ни на что. И ни на кого не смотреть, взгляды обманывают так же, как слова и планеты. Венера и Луна – две вруньи.
Она не глядя кивнула Малиновскому, пробегая мимо него, и дернулась, почувствовав удар по лопаткам. Ребром ладони – он стукнул ее мимоходом и остановился полюбоваться на взрыв ее возмущения. И опять она успела только рот открыть!
— Горбок, горбок, дай медку. А по хребту? Еще раз увижу – получите тренинг.
— Какой тренинг? – немножко растерялась Катя.
— Нет, Катя, лучше вам не знать, как учат моделей. Ваши розовые очочки такая прелесть.
Она раскрыла рот, но не успела.
— Достаточно с вас ужасов современного бизнеса, должно же остаться в вас хоть что-то свеженькое и невинное. Например, иллюзии о модельном мире легкости и природной красоты. Катя, прекращайте сутулиться! Последнее предупреждение.
И ушел, смеясь, оставив ее стоять, замершую веселым столбиком. И с открытым ртом.

Ветра стон, горячка сна…
Горячая подушка, холодное окно. Не хочется правды, противна ложь - музыка отчаянья маленькой девочки. Большие девочки, наверное, плачут по-другому. По-взрослому и от взрослых причин. А у нее – маленькая комнатка с диваном и окном, книги и мысли в голове. И воспоминания. Она была умной и начитанной только сама с собой, а с теми, кто ей нравился, всегда терялась.
Что было дальше? Ничего особенного. Рабочие процессы и немножко истерики.

Она забежала отдать ему его проспекты по магазинным интерьерам, просто по дороге. Захватила на ресепшн вместе с предложениями новых поставщиков. Он благодарно кивнул, но не взглянул на буклеты. Потому что смотрел на нее. Вскинул голову от ноута, как только она открыла дверь.
— Чему обязан? Оставьте предлоги, Катя, я понял. Пришли показаться.
Она не успела возмутиться, как он поблагодарил ее, почти официально:
— Очень приятно. В том числе и то, что мое мнение вы все еще цените. Правда, Катя, мне очень приятно.
И склонил голову, рассматривая ее. И она видела, что он видит все, сразу. Одним взглядом – и тоненькую цепочку с каплей агатового кулона, убегающую в вырез ее блузки, и матовый карамельный блеск на ее губах, и ее дыхание.
—  Все в порядке. Теперь вы похожи на женщину.
Прищурился по-деловому, откинувшись на спинку своего кресла, и даже малость покатался, все еще разглядывая ее… и выдал заключение.
— Нет, вы похожи на красивую женщину. И что еще опаснее, обворожительную. Доказательства? – да легко.
– И что же это за доказательства такие? — не подумав, ляпнула она, довольная комплиментом. Как отличница на выпускном балу, которую вдруг пригласил на последний школьный вальс новый учитель физики, предмет воздыханий всех девчонок класса… что еще за доказательства…
– Катя, я бы доказал. Одна только заминка…  понимаете, у нас с вашим шефом императивный договор. Девушка друга неприкосновенна.
Она не успела ни разозлиться, ни засмеяться, как он добавил с видом провинциального трагика: — Я понимаю, что разочаровал вас, Катя. Но придется вам смириться. И не настаивайте, не надо. Я не хочу, чтобы вы унижались передо мной. Тем более, что это бессмысленно -  моя моральная стойкость непоколебима.
Она застыла, прикусив губу и быстро размышляя: приближаться на расстояние удара нельзя, опять будет издеваться. А вот запустить чем-нибудь!
А на столе было пусто…   только ноутбук, который он поспешно придвинул к себе… все предусмотрел!
Катя зафыркала как паровоз, развернулась, крутнув юбкой, и умчалась. И пока бежала к себе, вся дрожала от злости и смеха. Сама виновата! Чего она лезет к нему? Она ведь решила, очень твердо и разумно решила – прекратить все эти глупые разговоры с ним! Свои упражнения в кокетстве – поздно, она давно опоздала на все уроки и нечего выставлять себя дурой, и он прав, что подсмеивается над ней, и он еще не зло смеется, а мог бы так высмеять, что…

Ее музыка вновь пела в ней. Пела, невзирая на все трезвые решения и расчетный круг правильных аккордов, которые должны разрешаться по установленным законам. Тогда она впервые осознала, что весь антагонизм и его причины могут быть скрыты всего лишь в противостоянии доминанты и субдоминанты. В одной – в их общей тональности. И еще – что и тоника может стать куклой, поскольку разрешенность и кода слабее бури кульминаций. И каким бы мажорным и утверждающим не был финал, он боится субдоминантного аккорда – из тех, что несут в себе революцию и мириады атональных инверсий: от хаоса до вселенской гармонии сфер. Когда в одном звуке тебе позволят услышать музыку вселенной и не сойти с ума.

0

6

***
Она все знала. Это было на поверхности, и он клял себя самоуверенным идиотом и страусом, засунувшим башку в песок до задницы. Подставился как дурак, и теперь она издевалась в открытую. Она все это время знала – и об их с Андрюхой сомнениях насчет нее, и об их сомнительных играх, и о попытках контролировать ее. И об инструкции знала тоже – вот же черт его дернул…
Она преспокойно заявила ему на его вопрос о том, какие конфеты ей нравятся: «Все, отстаньте с глупостями. Только деловые вопросы! И хватит врать, вы мои вкусы лучше меня знаете, и какие игрушки мне нравятся, тоже.» Он малость одурел от детского наезда, стоял и слушал, разглядывая невинную физиономию скромницы. Она улыбнулась и пояснила насчет игрушек: «Я действительно люблю маленькие и мягонькие, чтобы можно было на подушку рядом положить. Только ваши не буду. И я все прекрасно поняла, не воображайте -  Андрею Палычу некогда за сувенирами бегать, он делом занят, в отличие от вас.»
Он медленно приблизился с выражением – вот ты и попалась… «и давно вы, Катя, догадались?»
Она преспокойно ответила, что может предъявить ему копию его эссе в стиле О. Уайльда. Великолепная стилизация под дешевую гомосексуальную ревность. И достаточно, ее подобное не интересует. Она любит настоящего мужчину.
И нахально щерилась брекетами, и была при этом очаровательна. Язва с розовыми щеками – и вряд ли от стеснительности, это было - удовольствие. От его растерянности. Редкие способности, ничего не скажешь…
И цветет-то, цветет-то как… с каждым днем…  а как только его увидит, прямо танцевать готова, подпрыгивая от ехидства. Подойти к ней поближе -  так, чего доброго, по щеке потреплет, как смирного сторожевого пса. Верный дружок ее начальника-любовника, вот кто он такой. Верный и послушный.
Он любовался молча. Зубы не крошились, физиономия была веселой, уйти первому? Не дождешься, Катенька. Играем дальше.

Стон гитары весел,
Да свистит оплетка.
Семь твоих аккордов -
Жалкая находка.

Она оживала, как только оказывалась с ним рядом. Расцветала и доверялась, смотрела в упор своими янтарными озерами, сводя с ума. Дразнилась, будто бы не соображая, что вот это и называется кокетством -  самым отъявленным женским кокетством, пьяным неосознанным желанием.  Эти ее взгляды, горячий смех, от которого кровь бросается в голову, и сдержаться становится трудно…  Он стискивал зубы, застывал и затаивал дыхание - не выдать себя, не испугать. Не испортить.  А лучше… лучше – проще.
Чай остыл. Он выплеснул заварник и заварил свежего, покрепче. Крепче – лучше, а ночь черна и бесконечна. И где тот рассвет?
Да, намного практичнее, да и проще было раз за разом отправлять поверившую тебе женщину в постель к другу. На ее законное место. Предоставлять ее, любезно расшаркиваясь, оправдывая предательство себя и ее – формулой дружбы и чести. Нравоученьями ограничить чувства, загнать их в лимит, в клеточку, под решетку, в прокрустову бордельную койку - эсперанто робота. Или юмор инопланетянина, существующего в своем метаморфизме пола, отличном от местного земного. Другой половой морфизм; диморфизм, цикл – мужской, цикл - женский. Определенная структура психики, норма для нечеловеческого сознания и бредовое помешательство для земного: эта структура вправе и вполне может диктовать подобное – отдай женщину, которую испугался любить, отдай ее другу, он имеет на нее больше прав, поскольку застолбил территорию первым.

Она металась и смеялась во сне. Сон был легким и матовым, струился диссонансами расстроенных струн, и вдруг начинал петь слаженно, как детский хор. Во сне он убеждал ее, серьезно глядя, а она делала вид, что этой серьезности верит: «Катя, да разве важно, как все у вас начиналось? И не то бывает. Ну как ты себе представляешь, букет роз и джентльмен на одном колене, что ли.» — И предложение руки и сердца при папе, — подхватывает Катька, —  и в церкви первый поцелуй. Под строгим взглядом священника. А потом рубашка до пяток, тьма-тьмущая и чтоб тихо было.
Он жалобно констатирует - мрак же. Где ты начиталась таких ужасов? В истории пуритан? Она хохочет – нет, конечно! Да здравствует современность -  ученый монстр с железной улыбкой! и трясущийся от ужаса предприниматель – вот уж где сладкая парочка! Доктор Джекил между двумя ужасами: целовать монстра и потерять капиталы.
Он смотрит. «Ты на редкость завлекательный монстр. Я б сам не отказался от такого, но теперь уже ничего не поделаешь – прошляпил. Придется ждать, когда еще кто-нибудь подходящий подвернется, и теперь уже я не ошибусь.»

Сон, всего лишь глупая мимолетность под утро. А слезы могут появиться и от смеха.

Браво, девушка - твое право,
Раз до кровушки добралась.
По прозрачной льдистой корке
Заклинанья кружит вязь.
И не нужно быть колдуньей,
Это музыкальный такт -
По сердечной льдистой корке
Алы капельки стучат.

Ладонь помнила выданную пощечину, кололась иголочками, губы горели, а у ночи была своя музыка. Ночь крепла и стучалась в ее душу, ломилась в сознание безысходностью. Темная, темная, весенняя, и в форточку пахнет водой и ветром. Стекло, запотевшее от ее горячего дыханья, кажется то близким, то далеким, как будто это вибрирует время и ее память. Струны ее памяти дрожат – они знают, с чего все началось. Это все он. Он ей спел, он виноват. Она не просила, но не слушать не смогла!
Спел ей ее страхи тремя аккордами. Как дворовый хулиган металлом струн, таких же дешевых – за тридцать копеек, папа рассказывал про старые деньги и гитары. Про дешевые стальные струны, что звенели во дворах его юности азартом, слезами и смехом, и первой любовью, и первой бедой.
Спел и подмигнул – что, поверила? Ну и дурочка. Какова сама, такая и музыка твоя – любой двоечник знает. И зачем тебе были все твои годы учебы и саморазвития, если ты сама себе не веришь?
Она и правда поверила. Ему. Посмотрела на ехидную ухмылочку и блеск глаз, задрала головку, губу закусила на секундочку – вот так, да? Он молча щурился, приклеив себе улыбку – понаглее, поравнодушнее. Пацан дворовый, хулиган, все девчонки стонут – только он! А он им поет, а на нее смотрит.  А она взяла да и поверила – где три аккорда, там, дальше - их бесконечно много! Для тех, кто не боится боли истерзанных струнами-ножами пальцев, для тех, кто играет - дальше! выше! Три раза слезет кожа с пальцев, а четвертая останется. Так чего бояться?
Она поверила, и уверенность ее становилась звонче и беспечней с каждым часом, минуткой, с каждым удивленным взглядом Жданова. Удивленным, потом ошарашенным, потом откровенно горячим. Требовательным, жадным. Жаждущим. Она таяла от этих взглядов, а внутри все никак не оттаивал ледяной стерженек – увидел, да? Серенькую шерстку и блеск кошачьей грации, дышащее молоко ее девичьей кожи – увидел? Выиграл в детской игре – найди семь отличий! Она не гамма. Но несмотря на обиду, внутри нее росла гордая уверенность, росла, и все сильнее кружила ей голову.
Да, она гордилась собой. И еще мучительней трепетала от его рук и взглядов, и поцелуев украдкой. Она выпрямляла спину и уже догадывалась о власти своих глаз и безрассудства – всего три движения, один оборот, один взмах ресниц, достаточно. Она уходила, смеясь, а он оставался беседовать с Кирой Юрьевной о подготовке свадьбы, общих знакомых и драйве тусовочных побед, оставался, зверея от безысходности.

Пел бы ей романсы,
Да охрипла глотка.

Судьба клоуна быть освистанным, всего лишь вопрос времени. Пока ты весел, бешен и нагл, тебе рукоплещут. Одна твоя слеза, одна капля твоей крови - и в тебя полетят камни. Твоя ложь больше не восхищает, и не вызывает корчи смеха.
Так скажи, экс-клоун, в чем был твой секрет? В том, что тебе никто не нужен? ты был настолько туп и нагл, скрытый пролетарий, лакированный сноб? – ах, именно из пролетариев и выходят самые изумительные, самые роскошные снобы! А может, все проще - ты самовлюблен настолько, что потерял способность слышать чужую гармонию? Атональность твоя суть, и это прекрасно. Если так, то вопросов к себе больше нет.
Идти по жизни легко можно, но при этом тебе придется перепрыгивать препятствия – мелкое неудобство. Или пинать. И походя разрушать: чужая боль не волнует, когда не нужна чужая мелодия. Ты просто ее не услышишь.
Чернота за окном, задавленный облом во вдохновившемся на секс организме плюс черный горячий чай - эта музыка стремится удивить. Или удавить, но уж это фигушки.
Сегодня ночь откровений. Началось, впрочем, еще с вечера – с того момента, как обцелованная им Катька, жарко дыша, врезала ему же по морде. Врезала, несмотря на то, что поцелуи ей явно нравились, просто влипла в него, бери меня всю – называется. Вот и надо было брать, а не языком трепать про любовь - щас бы и щека не болела, и девушка, как ей и положено, постель грела. Эх, и какая девушка… вожделенная, измучившая. Единственная.
Но любовь, как выяснилось, лишает разума – свежайшая, уникальная мысль! Если бы да кабы…   
А между прочим…. Ведь это… да, то была, если хорошенько надуться пафосом, сдерживая колючий смех – выданная Катькой пощечина, где научилась так, интересно? это же… да это ж была ини-ци-а-ция! Ритуальное сакральное действо под видом штампа. Штамп поставила -  созрел. Пора, пора, Малиновский, самое время тебе терять девственные иллюзии, а то так и молодость твоя пройдет - в невинности. И цирковая вероятность - гармонический итог, через много-много лет: старый-старый старичок, впервые влюбившийся – эх и жалкое же произведение! Старый граф трясущейся от подагры иноходью преследует юную внучку садовника - юная невинность с соломинками в кудряшках, сладкое дыхание, плутовская рожица в золотистых веснушках и – о, удача! не зашнурованный корсаж. Девочка только что спрыгнула с сеновала, где вволю побарахталась с кучером, но это мелочи. Наш седой граф, орел еще хоть куда, страдая от желания отдать малышке всего себя и свое состояние, почти что догоняет дивное создание… догоняет… почти. И вот он рядом, но один лишь взгляд в тайну ее тугого корсажа, в молочные яблочки и дерзко высунувшийся из батиста краешек алого соска, и…  наверное, на этом месте нужно что-то романтическое. Что? О, идея! апоплексический удар! – вот что оканчивает сию романтическую любовную… драму? Возможно, определение жанра зависит всего лишь от того, успел ли графский нотариус заверить завещание.
Ну нет, этот фарс бродячего театра пусть едет мимо!
Спасибо, Катенька, открыла горизонты… и сегодня ночь откровений.
Он хлещет горький чай вместо виски, это… слегка необычно.
И думает, а раньше воображал, что мыслит. Нет, он всего лишь обдумывает, и время у него еще есть – до утра. Утром невозможная Катенька может отчудить следующую модуляцию, например – смоется в Питер. А что, Андрей ей верит. И он прав - в главном она не предаст. Только не надо, конечно, приплетать сюда высокие нравственные ценности: Катенька не просто честная девочка-математик, она еще и считать умеет. Одна против жестких дельцов, зубы сломавших на честном частном бизнесе? ей без шансов уцелеть, маленькой, и защиты у ней нету – что ее родители, смех, а не защита. Этих родителей девочке самой защищать придется.
Простачком присвоить фиктивно-банкротную фирму - нет, Катенька никогда не рассматривала ситуацию столь поверхностно, наверняка ее игра милее и тоньше, например - алгоритмизирован прекрасный дивертисмент с логичным финалом: Золушка, Принц от модельного бизнеса, и триумфальная девочкина самореализация с роскошной компенсацией всего недополученного милой девочкой в юности.

Уличать Катюшку в меркантильной расчетливости приятно, мстительно, и отвлекает, и не так дергает побитую морду. И пора заваривать следующую порцию английского чая. А еще говорят, что чай не виски - много не выпьешь. Предрассудки.
Он отработанными движениями выплескивает остатки заварки, споласкивает заварник кипяточком. Сосредоточенно ждет белых пузырьков.
Странная мысль смешит и неприятно царапает: а если вспомнить, с чего начался этот цирк - а увидел бы он Катьку, если б не Андрей? Вернее, если бы рядом с ней не было Андрея, то заметил бы он Катьку - вне их трио? Похоже, ревность дружеская их тандема влюбленных в себя и друг в друга натуралов действительно осознала себя именно тогда, когда появилась она. Раньше-то не было причин ревновать – гуттаперчевые девушки, целлулоидные женщины, к чему тут ревновать-то?  И вот, нате вам, явилась. Катенька зовут. Чудо природное, открытость таинственная. Детская развернутость вовне. Невинная и наглая, дышащая желанием и страхом секса половозрелая Лолита. Да еще и отсутствие боевого раскраса с парфюмно-феромонным манком – вот где оно пряталось, самое жестокое искушение, вот оно где скрывалось, оказывается!
Эта Катька, эта умненькая мелочь, она заявилась к ним не просто зарплату зарабатывать верной службой, э нет! и не затем, чтоб поссорить двух веселых друзей, нет, она намного опаснее. Она здесь с тайной целью, эта тихоня-ведьмочка, и цель ее -  сломать святые стереотипы огромной толпы, толпы – которую они со Ждановым и другие умные бизнесмены умело доят, как муравьи молочных жирных тлей. Толпу тлей, ценящих упакованность тел и чувств. Милко не зря трясся в ужасе, гениальное дитя первым осознало явленный им кошмар! Да, она – кошмар. Да еще и дерется.
Девочка, получившая строгое воспитание? Пуританка-фарисейка, обманщица.
Дальше простая мысль о том, что пуританство – это футляр, прячущий отыгравший и замерший, сдохший стереотип. Когда система ценностей становится вечной, она нуждается исключительно в футляре, который проще называть гробом. Любая система ценностей - и тонально-музыкальная не исключение, и музыканты всегда это знали. Знали композиторы, сказавшие своей музыкой – всем, кто слышит - вечное не нуждается в развитии, оно нуждается лишь в футляре! Композиторы и поэты всегда все знали – истинно вечно лишь развитие, и музыка это доказывает, каждый день и час, новая музыка, новые мелодии и новое звучание! Традиции классики и их развитие – и что нас ждет дальше, если представить, дух захватывает…
Вот и она, она тоже звучит не так, как привыкли все, нахалка – эти и другие неожиданные и ненужные мысли он усердно давил с того самого дня, как впервые увидел Катьку. В косыночке юной комсомолки двадцатых годов – еще бы красненькую надела. Чем больше он смотрел на нее, тем сильнее уверялся в точности своего первого впечатления … и ржать можно было хоть до колик, это ничего не меняло; да, она сюда приперлась и нагло сияет здесь, своей кожей, звучаньем чистых ароматов и всей своей сутью. И круговое развитие музыкальной темы: вот и она, элементная биологическая истина, непреложная как смех: искусственные раздражители перед натуральными пасуют! Ее кожа знает только воду, следовательно, вся эта Катька перед ними нагло обнажена: да она постоянно голая тут ходит, целыми рабочими днями, лицемерка - хотя и наглухо запрятана в послойные шершавые текстили из бабкина комода. Упаковочку, естественно, охота содрать. Руки чешутся, ноздри дрожат. Сначала это лишь интерес – по крайней мере, им так весело кажется.
Обмануть себя можно, даже нужно, но правда все равно всплывет - они оба тогда повели носом. Задергали носами, почуяв свежак, причем явный деликатес из разряда никогда не пробованных. Застыли в стойке, принюхиваясь, а потом и рванули за добычей, оба, каждый по-своему. И была ли это закономерность или случайность, уже не интересно. Кабы знать, где упасть, туда б соломки подкинул.

Он хлещет горький чай вместо виски, это… слегка необычно.
Если дать слово женщине – она тут, пожалуй, напишет – потрясающе! Бред! Дебил какой-то! Нестандартно!! А впрочем, эти мужчины, понять их не-воз-мож-но!!!… особенно тех, в ком эти мужские черты проявлены, наряду с неизбежными женскими, ведь все мы по сути смесь – пример может привести любая. Ах, зачем далеко ходить, вот у моей подруги муж не знает, каким концом держать молоток, чтобы вбить гвоздь. Тем не менее, я ей завидую – в ее семье деньги зарабатывает он, а не «они оба вместе». Причем хорошие деньги, и ей не нужно вкалывать на двух работах!
Да, и очень много восклицаний. Говорят, что женщины любят восклицательные знаки, просто жить без них не могут!!! а может, если их убрать, эти восклицания, станет понятно, зачем они понадобились, все эти энгармонизмы?
Что людям нужно друг от друга… мужчины, женщины – их ведь вокруг очень много. Каким волшебством, какой насмешкой судьбы вдруг оказываются нужны друг другу двое совершенно неподходящих? Все вокруг знают, знают точно – данный союз вздор! Абсурден и нелеп, и принесет этим двоим одни проблемы. И еще более нелеп пишущий о таких вот нелепых союзах – больше писать не о чем, что ли? Ведь сыгранная реальность в подобных метаморфозах обречена на непонимание: она, эта реальность, или обувается в догматические котурны и рыдает со сцены слезами Джульетты - если за дело берется Шекспир, или рано или поздно сливается в стеб -  если за дело берутся милые посредственности. К счастью, гениев исчезающе мало.

Горький чай вместо виски? Предрассветный сумрак за окнами яснеет, рисует ветви, гонит тьму и облака. И все горше и светлее в голове. Целительная бессонница, если бы еще понять…
Катя. Ведь она изменилась не только внешне. А может, эта девушка просто перестала играть в куклы? Поплакала, вытерла слезки, да и сменила тактику?
Растерялась, наверно, глупышка. И скорее всего она рыдала, начитавшись чего не надо было. Конечно, она скрывала и обиду, и растерянность, а вернее – оплакивала убитые свои финансово-романтические мечты. Свой прерванный каданс, маленькая воображала. Мучилась, он это увидел, и не мог ошибиться в причине – она была сама не своя на следующий день после того, как злополучный пакет с инструкцией, по всей видимости, оказался в ее любопытных ручках. Какая же женщина устоит и не откроет упаковку с картинкой-сердечком?
Однако все его дешевые провокации отмела сразу. Нежный стиль «провокасьон» неискушенная девушка поняла чистой интуицией? И не повелась. И пока сама не решила, не призналась в том, что все знает. Глупышка все поняла по-своему. А может быть, она все поняла правильно – слепец искал наугад. Они оба с Андреем были слепцами, причем самодовольно воображающими себя чуть ли не гениальными провидцами. Они не просто знатоки женской любви в ее оттенках, о нет, это всего лишь мелкий, хотя и очень приятный, бонус. Они просто знают, как надо жить, и все. Элементарно!
Он понял, что влип, когда она впервые приснилась ему. И все же он боролся, с ней и с самим собой. Он смеялся над собой, клял себя идиотом и старался о ней не думать.
Не думать о ней – это надо было себя заставлять… снилась, чудилась, звенела насмешкой и слезами. Нежная, легкая, слабенькая, одно слово насмешливое -  и сразу обида и слезы, которых он не видел ни разу, но чувствовал на своих пальцах. Будто утешал и убирал с ее лица эти слезы, а ведь не прикасался же ни разу. Колдунья, что ли? Нежное создание, легкие вздохи, глаза с поволокой. Русалочка с нежными ножками, которые, впрочем, не прочь раскинуть - а как это будет не в книжке? С ножками да с красивой головкой, набитой амбициями. Карьеристка. Прекрасно уживаются в ней ее амбиции с романтизмом – и страсти ей хочется, да чтоб без боли, и любовных признаний хотелось бы, да чтоб папа не узнал. Жизни красивой – это жуть как охота, но чтоб муж не гулял. Умница, все в головке увязала. Математик и теоретик.
И слишком умная, чтобы не сообразить, отчего это вице-президент вдруг резко активизировался в ее направлении. Она и сообразила. И заиграла, ломая всю его спокойную интерлюдию. Спокойную, приятную, что исполнял он исключительно для развлечения самого себя. А если бы не нелепая случайность, и не увидела бы Катюшка его инструкцию, заметила бы она его? или так и ходила бы мимо пустого места с фамилией «Малиновский» и маркером – преданный друг ее кумира? Веселенький. Безотказный. Ручной.

Он все-таки поддел ее на слове и выпытал все – как узнала про их со Ждановым игры, и про инструкцию тоже. Затащил ее в шикарное кафе в обед, ему-то не нужно опасаться, что невеста бросит. Это слово – не-вес-та -  ему напоминает название заболевания, то ли психического, то ли кожного, и у него их нету – ни невест, ни болезней. А Катя слишком умна, чтобы не понимать – Андрей в цейтноте. И нужно только немного такта, и скоро все у них наладится. Она ведь понимает, что Андрей ни при чем, что вся эта мерзкая инсинуация, которую она называет «инструкцией», дело его и только его рук. И он не собирается перед ней оправдываться – она хоть помнит, как она выглядела? И если хочет, пусть запустит в него вазочкой с мороженым.
— Еще чего.  — сказала Катя, лакомясь абрикосовым десертом с крошечными звездочками безе. Что-то он разболтался. —  Закажите мне еще порцию с клубникой, будьте так любезны. И я понятия не имею, о чем вы толкуете. Какая инсинуация? я ничего такого не видела.
Он понимающе улыбнулся и подозвал официанта. Катя чувствовала, что объелась и вряд ли захочет мороженого раньше, чем через неделю. И еще ей было очень хорошо и немного грустно от того, что Андрей не может вот так запросто посмеяться с ней в кафе. Здесь была даже маленькая эстрада, а между столиками танцевали. — Может, потанцевать меня пригласите? — нагло заявила Катя, покосившись на парочку в тесном объятии. — Вы так стараетесь ради дружбы, я растрогана.
— Не приглашу. —  мгновенно вернул себе бесцеремонность Малиновский. – вы не умеете. Не люблю, когда партнерша ноги оттаптывает.
Она засияла улыбкой.
— Может, еще мороженого, Катенька? Или теперь вы на меня разозлитесь за отказ таскать вас по залу под эту слащавую песенку?
Играли медленное танго, опьяняюще красивое.  Дружба мужская, – злилась улыбающаяся Катя. Конечно, что такое дружба женская по сравнению с незыблемой и гордой дружбой мужской – одна лишь болтовня да зависть.
На что еще пойдет друг ради друга?
В данный момент этот друг смешил ее и закармливал дорогущим мороженым с невиданными фруктами. Она впервые в жизни попробовала личи и маракуйю и запоминала вкус, чтобы рассказать маме. Подумаешь, тропические деликатесы… все равно абрикосы и клубника нравятся ей больше всей этой кисловатой экзотики. Неспелые, наверно! А этот верный друг умеет рассмешить и занять разговором, ничего не скажешь. Тихое танго ночи нежно мучило, солнце искрило гранями стекла на кремовой скатерти, холодная абрикосовая сладость обморочно напоминала о другой сладости… озорство пело внутри нее, пело не танго, но что-то не менее ревнивое. Коварное, черно-бархатное и искрящее. Она злится на него? Он так в этом уверен?
— Я не могу на вас злиться. Я летаю. Я жить заново начинаю, ну как я могу на вас злиться? — хохотала она ему в лицо. —  Да пишите вы что хотите, а можете и говорить! Я монстр, да! Железная пасть, тиристорный мозг.
— Вы прелесть, Катя. Вы сама свежесть. Весна. С зубками. Кстати, а долго вам еще ваши железки носить? 
— До свадьбы, Роман Дмитрич. Я намерена быть ослепительно красивой невестой. В смысле – на свадьбе, а не в качестве симптома чьего-то психоза.
Улыбнулся еще шире.

Но не отстал, буквально на следующий же день сделал вторую попытку выяснить все до последней точки. Под предлогом анализа динамики продаж залучил ее к себе в кабинет:
— Катя, один раз честно скажите, и покончим с этим. Вы все еще обижаетесь на меня? За мою инструкцию?
Посмотрела на него, подумала… 
Ах, ладно, не парьтесь вы. Donner sa langue au chat, - так и заявила, да с невинным выражением. Острый у нее язычок, хотя в этом он никогда и не сомневался. Отдайте язык кошке, Роман Дмитрич. Или по-простому – не заморачивайтесь, все равно никогда не догадаетесь. — Хорошо, Катя, — поддразнил, — я нисколько не против. Чтобы кошке. — и еще раз оглядел ее фигурку в сереньком костюмчике, аккуратную головку и невинную рожицу. И даже не покраснела?

Je jette ma langue au chat, Катенька. Я не знаю, что мне делать. Я не в силах разгадать.
Он тогда думал ей вслед именно это – не знаю, что мне делать. А потом встряхнулся, отряхнулся от печали, да и сказал себе в очередной раз: молчать. Раз не знаешь – не делай ничего.

Эта ночь не закончится никогда.
Ночь не закончится, пока он не поймет, что натворил. И не придумает, как ему теперь со всем этим разбираться.
Да, он тогда опять выкрутился по-своему, по подлому. Не знаешь, что тебе делать? Тогда просто спроси ее: а чего хочет она? Вот в этот момент – чего хочет женщина, вот эта - потерявшаяся, потянувшаяся к тебе, изумленная предчувствием тепла? Задохнувшаяся в своем замерзшем мире, трепещущая внезапным осознаньем - возможности любви? В шоке от открытия дыхания, другого измеренья? Нет, закрой ей рот. Ты должен, ведь ее испуганный глоток воздуха - он неправомочен, он вне правил твоей морали и дружеского кодекса… это ты так решил – что неправомочен.
Если бы решил по-другому, она по-другому бы ответила.
Она всегда была честнее их обоих, и его, и Андрея.
Нет, но ведь так же нельзя, ведь дружба, мужская порядочность, да и здравый смысл, в конце-то концов – не игрушки! Поэтому ты не спеши, ты лучше спроси ее. Да, ты ее спроси, немедленно, вот такую растерянную, спроси - в какой грязи еще хочет она изваляться. И благородно отведи к этой луже сам, джентельменски поддерживая под локоток. Чтоб не упала раньше, чем дойдет до означенной лужи. А потом сбивай градус техническими раздражителями, и гордо считай себя мужчиной. И можно слегка пофилософствовать, как привык – когда никто не услышит: ревность – для идиотов. А ревновать женщину, которой никогда не касался – это уже идиотизм с маркером эксгибиционизма. И не обязательно травиться алкоголем до отказа печенки и прочего ливера, сойдет и типовой релакс, качественный профессиональный массаж с минетом, например. Заказать можно по телефону, отличная идея!  Причем в теме его собственного обертонного ряда.

И еще был один вечер. Эх, вечер-вечерок...
Как они встретились в тот вечер в том же самом коридоре! эх, надо будет ему в этом коридоре на стенке мемориальную досочку повесить, когда все закончится: «тут был Рома, когда его накрыло вконец». Небольшую такую прямоугольную доску со своим тупым профилем. Он шел, она проходила мимо и отстраненно кивнула ему – добрый вечер, мол. Вежливо так – привет, Роман Дмитрич. И вдруг ее шатнуло. К нему. Коридор очень узкий, ее можно понять.
Оглох и ослеп на секунду, когда она качнулась и прижалась к нему. Случайное касание, секунда помутнения рассудка. Катя, головка закружилась? Ты сегодня обедала? Шоколадка не еда.
Надо же, какая забота, - полыхнуло в Катькиных мятежных глазах. С чего бы это. Я сама о себе позабочусь, и мне никто не нужен. То есть – я ни от кого не завишу, а от вас уж точно.
Он молча согласился, тихонько отставив ее в сторонку, и медленно убрав от нее бунтующие свои руки – конечно, только не ты. Ты уж точно никогда не будешь зависеть от милости незнакомца, Катенька, со всеми твоими желаниями, ошибками и метаниями. Слишком уж гордая, хотя и не слишком сильная. Воинствующая нежность в современном мире доллара, но, однако, все Ковальски тихо стоят в сторонке, не смея протянуть к тебе лапы – куда им, тупоумным, до тебя.
Замученные твои комплексы, амбиции, эмоции, ледяная корка музтеорий и мозги математички – слушай, останься моей мечтой, а? сильно дорого хочешь за себя…
Смех помогает даже в патовых ситуациях. Посмейся над тем, как сам загнал себя в тупик.
Дальше был вечер и тишина. На этаже никого, секретари дружно снялись с места ровно в шесть вечера, Шурочку он отпустил еще раньше. Андрей уехал еще два часа назад, и уезжать не хотел – но не смог справиться с родительским и Кириным строенным давлением. Они как раз были все вместе в кабинете Андрея, и Роман наблюдал, как Жданов оглянулся на Катю и тоскливо дал себя увести. Правильно, всему есть предел, и бесконечно испытывать терпение Воропаевой, все еще числящейся в официальных невестах, неразумно. Все правильно.
Ушел Андрей, и он тоже ушел к себе, сразу же. Ему оставаться наедине с Катенькой еще менее разумно, чем Андрюхе дразнить свою официальную невесту. Он ушел и сидел у себя, потихоньку заливаясь коньяком и пытаясь наслаждаться процессом. Пятница, и скорее всего, Катя уже ушла домой. Уговаривал себя – ушла, ушла она. А сам знал, что не ушла. Чувствовал, что она где-то рядом – через восемь стен, четыре кабинета и коридор. Чуял, усмехаясь своей глупости, но не уходил, сидел и чего-то ждал. И дождался.
Он закончил дела и отпустил секретаря, а еще через час Катя вошла в его кабинет, тихо, без стука, и с видом потерявшейся маленькой девочки – а что я тут забыла? И посмотрела на него, серьезно сведя брови – но ведь зачем-то я сюда пришла… надо только вспомнить. И пошла к окну – смотреть в тихий двор и играть красными планками шторки.
— Катя, могу предложить только рюмочку. Без закуски – конфеты закончились.
Он чувствовал, что стремительно пьянеет, но коньяк был ни при чем. Одно ее присутствие в сжатом пространстве этих стен, ее дыханье в этом воздухе, и то, как она прошла к окну мимо него, уже включило привычный контроль. Он тупо повторил: — Так как насчет коньячку, Катя? Один глоточек – хотите?
Она будто не слышала. И ответила не ему, а сама себе. Тихо и без выражения, и явно не о коньяке: — Я уже ничего не понимаю.
И еще пожаловалась: — Я так запуталась…
Он сжал себя в кулак – сидеть. Фу. И сидел за своим столом, впившись взглядом в ее затылок и светлую блузку на фоне красного окна своего кабинета. Поглядел, собрал себя в кучу, да и выдавил слова, как булыжники, весь из себя честный как последний подонок:
— Катя, но ведь вы любите Андрея. Вы же его любите?
Подонок, да еще и кретин.
Она резко повернулась к нему, оставив в покое красные планки шторы. И уставилась. Щеки ее загорались алым, глаза блестели паникой – слезы вот-вот прольются.
— Люблю.
Уронила камнем в воду.
И ушла не оглянувшись, а он опять глядел вслед.
И отлично знал, что она сейчас плачет, и знал, почему плачет. Но не побежал за ней. Догонять и утешать ее – такого права у него нету. А догонять, чтобы предлагать отвезти домой… она откажется, и при этом прекрасно знает, что он ничего другого от нее и не ждет. Достаточно фальши.
А чего ждал? что она обернется и скажет – я не могу любить его, потому что люблю тебя?
А не много ли ты хочешь от нежной, маленькой, запутавшейся девчонки? Нежной и слабой со всеми ее амбициями и мозгами. Оглушенной звоном несущегося трамвая, из которого на ходу выпрыгнуть - значит сломать себе шею. Или жизнь. Если твой трамвай Желание набрал ход, тебе уже не соскочить.

Presto
— Андрей. Я не хочу ждать вечера.
— Катенька, я счастлив. Но… — он не смог договорить под ее взглядом. Мятеж, темное пламя, боль и вызов – откажешь сейчас женщине, и пеняй на себя…  и она подтвердила:
— Нет. Сейчас.
Он побледнел и склонил голову. Едем, Катя.
Мстила и разрушала – что… сама себя, свое непрожитое и непонятое? И уже невозможное. Потому что теперь она разрушала сама. Окончательно все убивала, бросаясь к Андрею вот так, без всякого стыда.
Он не смог ей отказать, он рискнул на этот раз не так уж и малым - из-за короткого свидания рискнул миром с родителями, и разоблачением, которого так боялся. Они ушли на глазах у всех, и странно стихали разговоры им вслед, но может, ей это только казалось. И показалась его минутная бледность и острота скул, и темень глаз. Но не показалась другая бледность – женская…  Воропаева побледнела, увидев, как ее жених усаживает Пушкареву в свою машину – о, да это же абсолютно естественно, что тут необычного! И она, Кира Юрьевна, сможет в любое время позвонить и убедиться, и ей вежливо скажут точное время переговоров, место, результаты! Подтвердят незнакомые люди, удивленно и добродушно. Позор черными каплями стекает по коже, невидимый, жгущий как никчемные слезы. Жданов с ней, Кирой, как с давно привычной женой, возможно, это после многих лет законного брака мужчина так спокойно спит с тобой, практически не прекращая душевного разговора о здоровом питании, общей работе, евроремонте или планах на отпуск? Или нет? Кате казалось, что мысли Воропаевой звучат в воздухе, играют на ее лице, бессильных кистях рук, хлещут тенями эту фальшиво гордую, стройную женскую фигуру, звенят…  и свистят между ней и Кирой хлыстами унижения – издевкой над ними обеими.
Катя видела бледность на лице Воропаевой, но почувствовала только злость. И никакой жалости, и никакого раскаяния – что, эта опытная и холеная не может удержать своего мужчину? Нечем, что ли? Уж кажется, все женщины ниже талии одинаковы, если отбросить предрассудки! И не было бы проблем, если бы эта высокомерная статуя держала бы своего жениха получше!
И ни одна мысль не помешала Кате. Хватит лицемерия. Она женщина, которая хочет мужчину. Этого мужчину. И ей наплевать, с кем он был прошлой ночью и будет сегодня, у нее те же права, что и у другой – права страсти, убитого стыда и уже близкого, такого близкого отчаянья…
… Здесь они уже были – уютная квартирка. Мило, мягко, везде задернутые шторки и шаги, их шаги, и без малейшего стеснения расстегивая свой серенький жакет и блузку, аккуратно вешая на кресло юбку и чулки, она не прекращает разговор. Она весело стягивает перед Ждановым трусики, щелкает застежкой бюстгальтера, четко, быстро скидывает, радуясь свободе, с которой вздрагивает и дышит ее грудь – вся робость осталась там, в снегу ее счастливой зимы, вместе с ее постыдной невинностью мечтавшей дурочки. А теперь она разденется сама, не сводя глаз с его пальцев, рвущих ремень из пряжки; не глядеть ему в глаза, смотреть только на его пальцы, и обхватив его шею, упасть вместе на постель, притянув его на себя – не надо ничего ей говорить, и ласкать не надо тоже, ей нужно только одно – его мужская сила, чтобы он заполнил ее собой, она не позволяет ему сдерживаться, и пусть не смеет оставлять в ее теле место для мыслей… телесных мыслей, воспоминаний, картин и мелодий. Может он взять ее целиком, или нет?! Ведь она помнит все, помнит, ритмично и резко двигаясь ему навстречу… а вот в какой из моментов она бездумно овладела нехитрой наукой, этой игрой в поддавки с четкой амплитудой бедер - она забыла, да, и никаких пальцев, она помнит и о своих когтях, помнит, этими пальцами она вцепится в простыню, она не подведет его… горячо виску от стекающих слез. Она отворачивается, глотая сладкое свое унижение, до чего же сладкое…  и она выпьет его до последней капельки, стона, судороги, звука… до последнего. 
Он сказал: «Катя, но вы ведь любите Андрея. Вы его любите?»
… Да.
Она ненавидит. Его и себя. И закрывает глаза не от усталости и слез. Ей стыдно перед Андреем, ласкающем губами всю ее влажную после любви кожу, бормочущем ей слова благодарности, слова… любви. Слова любви, которые ей уже не нужны. 

Трубы медные, экстаз,
Вальса сладкий яд…

Она мечется в бессонной постели, и все страннее мелодии ее аналогий, все резче ритмы… неожиданней. Вот, например… те, кого называли инкубами. Обаяние инкуба, вампирный шарм, клыки под улыбкой.
Вина? Кого? Перед кем.
Что за глупости - обвинять...
Вампир ведь не может без крови, без энергии, которую сам взять не может. Да и что плохого в вампирах - они душки, они убивают лишь в выдуманных ужастиках. Они среди нас, они – это мы сами. И они в итоге лишь на пользу – ведь в тандеме вампира и жертвы выигрывает жертва, это ее, жертву, вампир толкает жить в открытом поле бесконечной энергии мира! Высасывает и заставляет открываться космосу добра и щедрости и брать – еще, еще, брать из источника любви и силы – брать для себя и для того вампира, что нежно подсасывает. Пьет тебя лелея, а отнюдь не убивая.
Да, та последняя неделя была ужасна.
Он измучил ее, нагло лез в ее сны, вспоминался в самые неподходящие моменты. В редкие романтические моменты со Ждановым вспоминался тоже, и это заставляло прикусывать язык и изо всех сил жмурить свои бесстыжие глаза, лживые, растерянные, горячие от ручейков слез. Андрей чувствовал ее, и сразу же что-то шептал, властно, нежно, счастливый ее слезами и замираньем, ее нежными стонами. Она послушно трепетала в его руках, соединенная с ним плотью и общим их желанием, а стон был ее экстазом, и этот же стон был ее стыдом. И крик тоже был стыдом, и чем слаще были судороги, тем звонче пел стыд – что, сладко тебе, фальшивая золушка?
И уже очень хотелось уйти от них обоих, исчезнуть, никогда не видеть больше, сбежать на край света. Или хотя бы в другой город. Вот только как это сделать, когда и без ее трелей их общая мелодия уже звенит диким обрывом, когда все на грани – на грани раскрытия их тайны. Изобличение их заговора и провал всех усилий Андрея слишком реальны, а заодно и обличение Катиной деловой нечестности. Да с крахом всей ее любовно спланированной карьеры. Карьеры, на которую она имеет все права – она, цепкая и умная, образованная и талантливая, отдавшая годы своей юности овладению профессией, и так глупо подставившая свое будущее под удар! Аферистка, что поддается простейшим эмоциям, глупость несусветная… сама себя переиграла - из-за любви, которую… придумала? Или скорее спланировала, просчитала казуистической полифонией, в неопытной игре с самой собой?  Или все же и то, и другое… она играла в любовь, и играла в эту игру со всей страстью, с замиранием сердца…  Играла, уже влюбившись по-настоящему, и только поэтому обманулась…  а может быть, это вовсе не Катя, а любовь выбрала ее, выбрала с самого начала, да и решила поиграть ею, самонадеянной? Музыкой вопросов, на которые нет ответов - их нет и не будет, пока ты не выйдешь из заданной тебе, статичной музыкальной формы. Поскольку форма в музыке – это еще и время, и вне времени твоя гармония существовать не может, это невозможно - таков закон природы. Ты ведь математик, Катенька, и тебе ли не понимать сущности экспоненты? Затухание колебаний, всего лишь аспект звуковой системы. Гармония – это экспонента, и вне развития ее существование невозможно. 
Теория ее музыки была для нее легкой песенкой, всего лишь алгеброй – так она думала раньше, гордая собой. Она – с легкостью воспринявшая данную ей высшую математику и почувствовавшая, что способна и на большее, намного большее, чем эта несложная вузовская вышка. Но вот музыка чувств, посмеявшись над ее математикой, увела ее в другие сферы, где она потерялась. И растерянно слушала дальше, не понимая уже – играет ли она, или играют ею… она ощущала только одно – бессилие и стыд. И сумасшедшее притяжение, беззаконное, атональное и непобедимое. Процентный доход и его предельная величина – и затухание колебаний, жизнь и смерть ее музыки: и то и другое лишь экспонента, и определяется одинаково, то есть экспоненциально! Вот умора… и что же ей остается, сдаться и обессиленно слушать, как рушится, затихает ее гармония?

0

7

Время шло, бежало, летело, звучало. Финансовая ситуация медленно, но верно стабилизировалась, и им везло – удача им сопутствовала. Информация о залоге все еще не вышла на свет, и это было не просто везением, а шансом выиграть. Сорвать банк. Еще одна, только одна удачная коллекция, и – победителей не судят! Еще два, максимум три месяца продержаться…
Андрей тем временем медленно, но верно подводил дело к расставанию с невестой: умудрялся балансировать на краю, презирая себя и не видя другого выхода. Форсировать было нельзя, выход из кризиса его фирмы был не ближе, чем его честность с женщинами. Кира тихо сходила с ума, пытаясь понять, что-здесь-происходит. «Кровь с нее пью» – один раз буркнул Андрей в разговоре с Малиновским, а тот лишь хохотнул с издевкой – Кира же добровольный донор, так чего ты-то страдаешь? Катя услышала этот обмен фразами случайно и ей стало очень плохо.
Она все чаще ловила себя на злости. Растерянной, вспыхивающей непонятно от чего.
— Да, господин Ковальски. — Ответила она ему на вопрос, возможно ли перечисление акционерам. — Банки подождут.
Он посмотрел с дурашливым ужасом, а внутри екнуло – созвучие, однако. Вот и он, твой трамвай Желание, Катенька. Мимо катит.
— Катя, это…  кого-то более отвратительного, чем дружище Стэнли, представить трудно! С чего вам в головку такое… Катя. Чем я вас так обидел? Только скажите, я все исправлю!
— Вы так гордитесь собой. Если я вам сейчас скажу, что о вас отзываются как о личности неординарной, то вы, в отличие от Ковальски, примете все за чистую монету!
— Катя, а я предлагаю перейти на «ты». Сможешь? С дружищем Стэнли не нужно столько официоза, поверь. У нас, простых парней, все просто.
И шагнул к ней. Знал, что не позволит сближения, что испугается первая, и блефовал. Конечно, так и вышло, она в очередной раз вспыхнула и убежала, а он мстительно сощурился вслед – ножки-туфельки…  не споткнись, Золушка.

Он тогда впервые разозлился. Он бьется башкой об стенку, как дурак в самолично выстроенном лабиринте, а ей наплевать – развлекается. Проверяет его на прочность, коготки точит. Она играется, как кошечка с ненужным ей зубастым бульдогом, а послушный кобель только сопит, цепь таская. Да, он держит себя в руках, чтоб не создавать проблем дорогим ему людям. Друг и женщина друга. И уйти от этой музыки цепной некуда, потому что беги не беги - от себя не уйдешь.
Она убежала, а он смотрел вслед. И катал тоску внутри, в лохмотья, в хлам – все бред. В хлам, в идиомы твои заумные, вундеркинд в чулочках – катись, Катенька. Как тебе звоночки, школьница? Ты сама прыгнула в свой трамвай Желание, вот и катись. Счастливой поездки.
Он злился и не мог не любоваться ею, хватало одного случайно брошенного, ворованного взгляда - до чего ж свеженькая девчонка. Светящаяся. Губки нежные, глаза сияют, да еще беззащитность эта. И ведь знаешь, что испуги этой умницы – еще одна ее иллюзия. Всего лишь от близорукости этот ее взгляд. Этот нежный, испуганный взгляд. Знаешь, но шибает так, что аж пот по шкуре. И руки дергает, злой тяжестью. Завистью. Обвить, обнять, прижать… чужое. Нельзя. Нельзя.
Умчалась, кинув его в тоску зависти, его несчастье… когда коридор пуст, можно смотреть ей вслед. Она никогда не оглядывается.
Мамочкина дочка, папочкина принцесса. Здесь она все еще слегка зажата и стесняется, а дома, наверное, веселая. Хрустит яблоками. Сидит с ногами в своей постели вечерами, и читает. Или мечтает. Не о нем. А потом падает сонная в подушку и засыпает, едва стащив свои очки. И не сметь представлять себе, выбросить из головы все остальное. Нет - значит нет. И неважно, что она тянется к нему так, что не видно только слепому. Надо – он ослепнет. Оглохнет. Все пройдет, она забудет его. Забудет то, чего никогда не было.
Не испорченная, наивная, робкая – все против тебя, Катенька. Хотя ты и считаешь себя смелой и расчетливой, тебе далеко до твоих современниц. Современные девушки, лишь почуяв оттенок интереса, начинают свою игру, а ты дыхание затаиваешь – ой, а я не слишком глупо выгляжу? Я не слишком беспечна? и почему мне не хочется делать то, что я делаю… Мне хочется совсем другого. Ужасно, до слез хочется другого.

Вместо цезуры:
Столетиями спорят музыканты - имеют ли тональности лица? Цвета и оттенки, характеры, голоса, запахи? Или все эти вибрации отличаются всего лишь высотой лада?
В безумной фуге можно все. Интермеццо или…? Ладно, дело не в названии – пусть будет каденция. Неповторяющаяся и незавершенная, вторгающаяся – она завершится лишь в следующем такте. Она сама себя не понимает.
Да, если Катька – каденция, то Роман скорее интермеццо. Он сам по себе, в любой пьесе – неважно, в ноктюрне или цирковом скетче. Он может удивить мнимой репризой, да и вообще… если он и реприза, то как минимум динамическая. И вообще плевал на простые контрапункты. 
У нее…

Cadenza
Ледяной короткий взгляд Ждановой. Злой, как ножевое острие, взгляд с приветливой доброй улыбкой. Этакая двухъярусная мимика, умелая игра с прямым вызовом – кого обмануть пытаешься? Не доросла еще, девочка…  И очень похожий, чуть меньше злости, чуть больше недоверия, немного дольше по длительности и оценивающий - особенной, мужской, сравнительной оценкой - задумчивый взгляд отца Андрея. Старший Жданов опытен, и читать отношения для него забавно и ничуть не сложнее, чем для Марго. А Кира? А с ней еще проще - она не может не понимать происходящего, но она не может это происходящее принять, не может, не может…  судорожно хватаясь за паутинки своего самообмана, мучительно цепляется за отзвучавшую мелодию своего так и несыгранного счастья…  эта болезненная судорога на красивом лице Киры Юрьевны. Ее склоненная голова, тонкие пальцы, скользящие по светлому лицу, гламурная платина с ромашковой наивностью – бледный диссонанс отчаянья почему-то горчит в горле у нее, у Кати. Хотя Катина горечь совершенно не отменяет и другой горечи – вот этой, что стынет в светлых глазах женщины Андрея. Да, Кира - женщина ее любимого, и это данность, это было и никуда не денется. Любовница-невеста, которую Жданов водит за нос, почему? Вопрос – как он это делает, задавать не нужно. Катя уже не наивная девочка, чтобы не понимать – Андрей Жданов держит свою невесту все тем же безошибочным способом – минимальным сексом. Это так, иначе Кира давно бы бросила его, причем со скандалом.
Катя пыталась отбрасывать эти мысли и думать о хорошем, как учат правильные психологические практики. Думать о хорошем удавалось пару минуточек, а затем… да глупо же отмахиваться от реальной ситуации! это не для нее, совсем не для нее - ей ближе логика, а это значит… нет, ничего у нее не получалось.
Факты были слишком упрямы, и никакие розовые очки не смогут сделать алый цвет белым…
Кира все еще не взбунтовалась – какие еще нужны факты…  ведь словечки и цветочки не аргумент для такой, как Воропаева, да и смешны после нескольких лет связи. Букетики и шоколадки с открытками смешны и Кате, и наверное, поэтому Андрей больше не пишет ей открыток. Он все чувствует и понимает, и еще… и еще Андрей сейчас не в той ситуации, когда можно быть верным одной женщине – это уравнение, и даже если не менять коэффициенты: да он вообще на верность одной-единственной не способен, кому как секретарше этого не знать? И он сам создал эту ситуацию. Тогда зачем ей, Кате, вся эта чушь о верности мужчине? Кому верной-то быть? Тому, кто преспокойно делит себя на двоих, и не факт, что у него нет еще и третьей! Свидания два раза в неделю – ему явно недостаточно. Считаем, мы ведь умеем: одно свидание в два-три дня – это новое Катино расписание; это график новой, красивой, изящной Катеньки, с которой уже не стыдно войти в ресторанный зал. На которую смотрят – мужчины, женщины. Смотрят, смотрят…
И все чаще - горячая ревность в глазах Андрея. Его стиснутые зубы – пока еще без повода и причины. Ее мгновенный ужас, головокружение. Страх себя самой. Она цепляется за осколки самой себя, но уже знает - удержаться на скользком льду ей не хватит сил. Она завралась, она падает… ей плохо, мутно, и ночные слезы не спасают, они лишь прибавляют ей бледности, роковой, нездешней – она бы смеялась над этими глупостями о роковых бледностях, но зеркало ей больше не врет, нет – оно ее пугает и заставляет ее врать дальше, выбирая облик попроще, и одно из ее обличий сейчас – всего лишь уверенная в себе женщина. Ладно – добавим: эффектная и непростая. Прячущая тайну, издевку под шармом свеженькой интрижки - дразнящая улыбка, совершенно ненужная ей улыбка, блеск глаз, мгновенный обман и ее скользящая тропинка - такая знакомая. Аккуратное, нежное, точное легато ее отчаянья.                                           

Интермеццо
Ревность? К женщине, которая никогда не была твоей. Это что-то Вертеровское, над чем он всегда посмеивался и презирал. Ему ближе простые алгоритмы: намахнулся – бей, уходишь – не оглядывайся. Дружишь – не предавай.
С ней полетели к черту все алгоритмы. Рассыпались насмешкой, стоило ей замереть рядом, забыв о нем: «Он очень увлеченный. Я очень уважаю в нем это качество.»
Она говорила о Жданове, забыв, что сидит рядом с ним на ручке кресла, куда он притянул ее за собой, неуместно разыгравшись. Точно, дух Ковальски напал на него тогда, и не иначе для того, чтоб поиздеваться над фальшивой своей противоположностью. Она сидела близко, рядом, на ручке мягкого кресла и практически у него на коленях. Задумалась, и сразу же затрепетала, забыв, где находится. Как только замечтала об Андрюхе – забыла все. Засияла глазами, задышала диким медом… И зависть добила пониманием – а ведь он ревнует.
Причем ревнует ту, к которой и притрагиваться-то нельзя - женщину друга. Вот эту – странную, дышащую ровно, чисто; ровно – в пяти сантиметрах от него.
Вечером он поступил просто – напился. И какая только чушь не лезет в голову спьяну… вот, например: взять да и пообщаться с ней по-дружески, мягко флиртануть да заодно рассмотреть поближе. И сказать себе – можешь. Вперед. Разрешить – и может, тогда действительно расхочется. Когда можно – это ж другой коленкор. Привыкнуть к ней, здороваться и задерживать для разговора, видеть ее улыбку. Обмениваться шутками, смущать и поддразнивать невзначай. Чтоб краснела.
Вот так и попался. Окончательно пропал от этих смущенных улыбок, и как она теряется и прячет глаза. И избегает, боится – его… себя?
Сам себя перехитрил, циркач?
Она дразнилась – Ковальски…  Ковальски.
Твердолобый самовлюбленный любитель балагана. Вот и добился, чего хотел.
Пощечина взлетела и упала. Каданс.

Катя-Катерина, маков цвет… 
Нет! К черту все каденции, потому что она не сможет жить так, как жила раньше!
Призрак рассвета за ее окном – неуверенная тень правды. Горькой, болезненной правды.
И эту правду ей придется признать, потому что невозможно лгать после бессонной ночи, в алых лучах рассвета – первого в жизни. Потому что каждый твой рассвет – первый и последний, и другого такого не будет уже никогда.
Роман… он ведь ее не гнал к Андрею. Она сама побежала. Рванулась в ярости и в слезах, и в надежде все понять, и вернуть - то прежнее их с Андреем, придуманное ею созвучие, вернуть, как только он обнимет ее, как только возьмет ее дрожащий аккорд, и возьмет ее - слабую, дрожащую, уже ни в чем не уверенную. Доминанта – это она, тоника – он. Ее ми-минор плюс четверть тона и их общий резонанс, и ее полет вверх, равный падению. Стон ее измученного собственной фальшью сопрано и его изысканные басовые вибрации, честные, прямые отброшенной им подлостью, да просто ведь вожделение – оно честное! Оно само по себе. Похоть грубо зовется, но она чиста, пока не требует платы, честная похоть не врет, пытаясь присвоить другое имя… Это она, Катя – лгунья. С того самого момента лгала она, и только она. Лгала себе, лгала Андрею. И еще одному. Но тому, другому – все равно не нужны были ни ее фальшь, ни ее правда. Не нужны?..  зачем она лжет, лжет опять…  и улыбается, поднося к губам свою ладонь, согрешившую против истины ладонь. Она ударила его, а больно стало ей…  боль – призрак будущего наслаждения, вот же волшебный вздор, вообразить подобное можно только после бессонной ночи! и метаний, и раскаянья, и мечты – увидеть… утро придет, и она увидит его. Скорее приходи, утро…
Любой диссонанс завтра может превратиться в благозвучие. Восприятие относительно! И он это знает, знал давно, а она поняла только сейчас.
Утро…

Последнее интермеццо
Сыграл тремя аккордами. Сбацал как пацан в подъезде на подоконнике, когда во дворе льет дождь и деться некуда. Отлично получилось, бабуськи двери пооткрывали, грозя милицией, а девочки в восторге – от длинных пальцев гитариста, да хрипловатого смешка и наглых намеков: про чужие там корабли в гавани, про страсти, измены и рыданья. И про тот берег, где Грей нашел свою Ассоль.
Девочки в восторге от песен и от приблатненных оттенков студентика, мамочкиного сынка. Папина защита, престижный вуз, брендовая джинсовая рванина – полный отпад. Ясно, что фальшиво, но ведь девочкам нравится.
Его долгоиграющее лицемерное лицедейство - это был невероятно умный ход и довесок к имиджу. Девочки любят плохих мальчиков. Но на самом деле они любят не по-настоящему плохих, а косящих под плохишей. Достаточно наглых и смелых, чтобы играть в плохие игрушки. Что такое настоящее страшное «плохо», каждая девочка чует мясом, и не поведется, а вот поиграть они любят, очень любят.
Но это прошлое.
Он опоздал. Все, что он может ей сказать – это прошлое. Еще раз извиниться за причиненные слезы, ведь она плакала из-за него? Из-за него – тоже. Как будто ей мало было своих бед, еще и он со своими подростковыми комплексами – влюбился как мальчишка, и вел себя так же. Треп, пакости за спиной, подарок купить и не отдать, за косичку дернуть, в портфель лягушку сунуть. Кому сказать, не поверят же – ни одна женщина таких выкрутасов от него не видела.
Он опоздал – она потянулась к нему и испугалась. Очередной насмешки? Или себя самой… И больше уже не верила и ничего от него не ждала.

И решила все сама.
Еще раз – как это было? еще раз проиграть ту мелодию, и попытаться понять.
— Катя? А она меня не любит. — Холодно и спокойно сказал Андрей. — Она ошиблась. Не поняла, что с ней происходит. В ее жизни такого не было, вот и закружило. Кинулась, как в пропасть, как будто время ее вот-вот закончится. Да опомнилась. Она мной восхищается, дескать, но продолжать сейчас наши с ней личные отношения – страшная и грязная ошибка. Так и сказала – грязная ошибка.
— А ты… —  тупо спросил он.
— Я? а я и сам не знаю. Думал, что она для меня – как что-то постоянное. Никуда не денется. Это же Катя, она просто есть. Как воздух. Да, дышать стало скучнее. Оказывается, она была… была мне нужна. Даже необходима.
И будто расслабившись, махнул рукой – а чего уже скрывать. И заговорил быстро, отрывисто, выбрасывая слова, как будто они жгли ему горло.
— Сказала, что между нами все закончилось. Сказала, что она любит другого, хотя и без всякой надежды. Откуда еще другой этот взялся, ведь все время у меня на глазах была. Сказала - долго боролась с собой, и ей это казалось ужасным, а она сама себе омерзительной. И она не верила в происходящее, считала мороком, чуть ли не сном, стрессом и следствием своей ненормальности или позднего развития. Пришлось признать. И со мной она больше быть не может. Мы закончим деловые отношения и расстанемся, потому что нам всегда будет тяжело и больно смотреть друг на друга. Так и сказала, не спрашивая меня – как мне будет без нее. И правильно все сказала. И самый-то прикол…
Жданов обхватил голову, глядя весело, в больном шоке округляя глаза: — Это она виновата передо мной! Она – ты это представляешь? Она – передо мной!
И засмеялся. Надорванным, прерывистым смехом. Засмеялся над собой.
— Она целую неделю меня избегала – но все под предлогами. То у мамы давление, то у подружки день рождения. Я ж тебе рассказывал. А вчера вечером попросила поговорить с ней. И поговорили. Я сразу пошел домой и спать лег. И тебе звонить не стал. Не знаю, почему – вот не хотелось ныть, наверно.
Он ничего не почувствовал. Кроме ощущения полета – и размаха крыл черной летучей мыши. Не птица, но тоже летает. Было странно и страшно, как над обрывом, и нужно было решаться. Или уходить, не видеть ее больше никогда, или... он выбрал второе.

Он скомкал разговор с Андреем и помчался искать ее, совершенно не удивляясь своей подлости. Привык уже, видимо. Побежал и нашел, и самодовольно отметил ее задрожавший голос и опущенные ресницы. Она была у ресепшн, мило общалась с народом. Он отвел ее в сторонку и сказал – хочешь, поговорим? Поговорим спокойно и все выясним. И она сказала - да.
И пришла к нему в тот же вечер. Она знала его адрес, знала слишком хорошо.
Пришла в его квартиру, где ждали воспоминания. И не делала вид, что ей легко - нельзя отбросить сыгранную музыку твоей жизни, как будто ее не было. Она отзвучала, и скажи по совести – если бы можно было все вернуть, что бы ты сделала? зажала бы уши руками и закричала – остановите? Остановите эту музыку!? Не знаешь…
И менять обстановку – лишь фальшь лицемерия, ненужная им фальшь. И они оба знают это, и хотя об этом не сказано ни слова – все понятно по взгляду. Она рассеянно окинула взглядом комнату и задержала взгляд на двери в спальню, чуть испуганно. И сразу же посмотрела ему в глаза – чисто, прозрачно - нет, это не имеет никакого значения, то, что было – то прошло. И пусть все здесь остается как было. Так, как привык он, ведь это его дом. Не нужно лицемерия и фальши, достаточно они обманывали сами себя и друг друга – светилось в ее глазах. И пусть здесь ничего не изменилось за эти месяцы…  это не главное.
Потому что изменилась она, Катя.

Она изменилась, а он остался прежним.
И теперь стоит у окна, зачем-то разглядывая ночной блеск асфальта, дымку фонарей – желтый, голубой, желтый… последний черный мрак перед рассветом. Перед рассветом тьма сгущается. Тьма в его окне, тьма хочет остаться с ним навечно. А он, похоже, и в самом деле подлец.
Подлец… нет, Малиновский, ты - щука. Пей свой чаек, пей. Чай не виски, спать не уложит. А тебе думать надо, думать, а не дрыхнуть. Хватит, выспался в жизни, тупое ты создание. Рыба, вообразившая себя ловцом. Рыбаком. Солнце может отразиться в грязи, и та будет вполне себе сиять, если маслянистая и жидкая. Но не станет от этого светлей и чище. Напустив умной важности, запеть фальшивые арии про черно-белый максимализм, да про негибкость твердолобого «да и нет» – а поможет? Сколько людей, столько и мнений? а может, все проще – это не мнения и гибкость, это твоя трусость, освоенный выпендреж трусливого демагога? Нет уж, не пролезет, ведь все просто!  если да – то да, в огороде лебеда. Снявши голову по волосам не плачут, да ведь и девкой по второму разу тоже не бывают.
В безумной фуге можно все. Тогда почему ты не сделал это - в безумной и единственной своей фуге, которую некоторые называют жизнью.
Сто раз отмерь, потом режь – хорошая тактика в любви, и умная. А подлец тоже может быть умным. И несчастным тоже может, но при этом он остается подлецом, суть его такая, и живет он так. И нечего накручивать выдуманное на простое лишь оттого, что подлец так мил. Душка.
В последнем разговоре, что был у них целую жизнь назад – накануне этой ночи, его бессонной ночи с чаем и темнотой окна, в том последнем разговоре он был с ней честным. Впервые он был с ней честным, не пытался выпрямить то, что начал с фальши и вранья – ей, себе. Андрею. Но и она ведь не обманывала. И не скрывала, что сама только и делала, что отмеряла и просчитывала. И, рационально предпочтя метроном здорового пульса, пела свое анданте одна, одна… но не справилась с ударами сердца. Почему? Она не знает. Это он виноват – стоило ей оказаться с ним рядом, разозлиться от его шуточек, испугаться легкости, с которой он слышит ее, она пугалась еще сильнее. И навязанный себе темп начинал казаться ей клеткой, и хотелось на волю – туда, где ее адажио наконец потеряет над ней власть…
Она не справилась, зато он, как выяснилось – справлялся запросто? И еще хвалится. И сказала – разочарована, презирает, с нее хватит мерзости, и она никогда больше не увидит в нем мужчину – он сотрудник. Она не кукла, чтобы позволять собой играть и передавать друг другу по взаимной договоренности. И только при условии сохранения святой мужской дружбы и доверия, которые намного более важны, чем она.
И что у женщины должна быть гордость…

Она не вспоминала про гордость, пока верила ему.
Она пришла сама, и горела, и смеялась между поцелуями – легко, как будто нет и не было ничего естественней его губ на ее губах, – нет, тебе вовсе не нужно менять эту квартиру на другую. И не в мебели дело… и смешно было бы говорить «фи», посмотрев на кровать. Да, она помнит – она была здесь с Андреем. Она все помнит.
И она пришла сюда сама, по доброй воле. Пришла к нему, потому что не смогла не прийти. 
Пришла в своей боли диссонансов, измучившаяся, пылающая. Пришла к нему первая, а он не верил своему счастью. Не верил, даже целуя ее, с зажатым внутри холодом рассудочности – сначала все выяснить. Отмерить, не рвать мелодию, пока не сыграна, они трое над обрывом – и теперь придется решать, и назад дороги не будет. Он считал удары метронома, а она плакала, доверчиво прижавшись к нему, горячая, измученная.
Плакала и мстительно говорила, как она наверняка воображала, ужасные гадости.
— Побыть твоей временной любовницей – у тебя ведь только временные, зачем мне это. Я достойна большего. Да я всего достойна. Андрей женится на мне. Я захочу – и он женится! Теперь мне надо взять себя в руки и захотеть, и все будет замечательно. 
Он гладил ее по голове, а она тихонько плакала.
— Что с тобой. Перестань… все не так.
Он хотел сказать, что она просто запуталась, и это пройдет. Они оба запутались. Нет, все трое – запутались, и путаница началась тогда же, когда началась их общая мелодия. Это всего лишь обертоны, оттенки - тень налетела, и все. Ведь без теней не бывает, светлая любовь и полная гармония – самые смешные иллюзии.
— Я отвратительна. Я завралась. Андрей и я… мы… он же верил мне. Он мне верил, а я все время думала не о нем. О чем угодно – о работе и престиже, о компенсации за все годы насмешек. За ошибки, сделанные в юности. И наверно, я просто боялась все потерять. И проблем я очень боялась, очень. Родителей расстроить, и что разом все потеряю, и работу, и репутацию. Да, и мужчину, конечно. И какого мужчину! Все это было внутри меня, пряталось и пело, а я пыталась уговаривать себя, что влюбилась, что это любовь такая у меня трудная, и я мучаюсь оттого, что он несвободен. И ничего не могу с собой поделать.
Засмеялась.
— Потерять репутацию. Если бы просто репутацию! В наше-то время. Только вот деловая репутация для девушки, причем именно в наше время - это может быть серьезно. Это же не глупости, вроде буколических картинок всяких – скромности там, да девичьей чести. Да?
Вместо ответа он сжал ее в руках еще сильнее, думая о том, что их общая вертикаль сейчас ненужный пафос, и сколько можно быть дураком, когда вот она, рядом, в двух шагах за дверью горизонтальная плоскость; постель священная, где моментально решаются все вопросы, в том числе и незаданные. Обнял, и получил жаркий шепот, от которого пересохли губы и внутри пошло взрываться вполне определенное, неуместное, невзрослое, а она потребовала:
— Рома, ну посмейся же со мной! Надо мной. Я столько глупостей, столько гадостей наделала. И что мне теперь делать?
Смеяться. Вот захотела. У него дыханье остановилось и открылось новое, стоило ей только подойти и прильнуть к нему. Она так просто и привычно прижалась щекой к его груди, будто бы делала это много-много раз. Или будто бы она спит и не понимает, что делает. Ее движения и слова лились одной музыкой, колдовской, безумной и безумно точной. Но ему безумие было не страшно, с ума он сошел не сегодня. Он сошел от нее с ума давным-давно.
— Я виноват. Не ты, а я.
Вскинула голову и уставилась на него. В глаза, жадно, требовательно – говори! Скажи мне наконец, скажи, пожалуйста, скажи…
— Не хотел мешать вам.
Да, молчание закончилось, и от ее взгляда и дрожи рухнула последняя стенка его обороны. И он сдался, и признался ей в том, что она прекрасно знала и сама. И он знал – она ждет этих слов от него, именно этих, ждет, обмирая от стыда и желания. Выпалил сбивчиво, горячо дыша, бережно стискивая в объятиях - он влюблен в нее. Любит, давно, мучительно, он истерзан этой любовью. Быстро объяснил ей, гладя ее волосы, объяснил -  он боролся, слово чести, боролся с собой, он…  не хотел рушить дружбу. Он уже тогда понял, что дошел до предела. Что настигло его то самое, неотвратимое и непрошенное, безжалостное счастье, что называют любовью, он понял. Но отступил, ушел с их дороги, он взял себя в руки и решил, что честнее будет наступить себе на горло и дать ей время. И выбор. Чтобы она решила сама – сможет ли она остаться с Андреем? И чтобы она сама поняла, что к прошлому возврата нет, и если она придет к нему, то чтобы потом никогда не жалела, и никогда не вспоминала. Он думал о ней, только о ней, впервые в своей жизни он не думал о себе.  Он делал все лишь для нее, он играл со своей болью и душил свою ревность, один - играл с самим собой, играл лишь для нее…
Пощечина взлетела и упала.

Глупый ангел, падший ангел,
Пепел розы, свет слепой,
Ты не знаешь, кукла-ангел,
Грязной жадности людской.
Как заманят и обманут
И окружат – ангел, дай.
Нам скажи, нелепый ангел,
Где ты прячешь ключик в рай?

Падший ангел - звучит так мило… но романтике грош цена, когда тебя растоптали и не заметили. Когда это коснется тебя, ты поймешь. Сильные страсти, что бушуют, обжигая до кости - да минуй нас они, дай нам господи, чтоб не было их в нашей жизни, чтоб все мирно текло, чистой рекой, чинно-благородно, в доме и в работе, и в постели и в застолье…
Не идеальны падшие ангелы. Не случайно она вспомнила их, сказочных и несуществующих, но зачем-то придуманных, и еще – ей не нужна хроматическая идеальность механического строя! Только искусственный слух оценит ноль-обертонные вибрации, и ангел ей тоже не нужен, даже бывший. И учитель жизни, если ей будет позволено встретить такого в своей жизни, пусть будет для нее только учителем, а святых гуру она очень уважает и даже немного побаивается. Рома, Ромка, Роман, такой взрослый, такой проницательный и умный…  и такой мальчишка - он не учитель, и не святой, и не идеальный, какое счастье…  он такой же как она, живой и ошибающийся. Способный творить глупости. Запутаться так, что не отличить благородство от подлости. А она? всегда была честной? И ведь это она, по-детски влюбившись, видела его сильным и умным. И все-все понимающим, да просто знающим все наперед! Она, привыкшая смотреть на людей через очки – то розовые, то черные, то опять розовые. Сильный, умный, самый-самый… а если не самый? И даже если не всегда сильный?
Это ж голем всегда сильный, да и то пока не развалился… смех выдавил слезы, и беззвучие стало солью и водой. Она зажмурилась, сердясь сама на себя, и затрясла головой, чтобы эта непонятная щекочущая вода улетела с ресниц и не мешала думать дальше…
Где сила человеческая, там и слабость, просто оборотная сторона? Тогда где страсть, там и смирение. Где любовь - там прощение, да и за что прощать-то? Друг друга за ошибки, вот за что. И как же хорошо, что он тоже живой и неидеальный, как и она. Они оба натворили столько ошибок. Оба боялись и не верили себе и друг другу. Оба лицемерили и фальшивили. Просто они оба живые. И это она, а не он… она все испортила. Испортила с самого начала. Трусливая карьеристка, нелепая Золушка, не знающая сама себя, ну как ей было понять другого?
И острый луч алого света кольнул расширенные зрачки, заставив ее зажмуриться. Она облизнула вдруг пересохшие губы. Луч… утро. Финал ее глупой трагедии. Сама виновата.
Чего она злится-то… и не спит всю ночь, долгую и бархатную весеннюю ночь. И ненавидит его.
Всего лишь по одной причине.
Финал засветился рассветным алым лучом в белизне ее девичьих занавесок. Мамочка постирала и повесила, а она тут чуть ли не сморкается в них. И уже вампиром Ромку тут рисует, разобиженная вся, сидит и рисует дыханьем на стекле, воображеньем и слезой…  а сама она, кто в таком случае она сама? упасть и плакать тихо… тихо… от смеха… коленки сжать, ладони ложечкой между ног и покачаться в жарких простынях, давя смех. А смех отомстил, загоревшись в животе маленьким, очень маленьким намеком, так что коленки твои сжатые дрогнули. Намек, крошечная разрядка и еще сильнее жар, довела себя, ненормальная. Скоро от одного лишь смеха и воспоминаний трястись будешь…  а нечего было вскипать прокисшим молоком, нужно было остаться с ним! Ругаться и драться, и нести чушь! Он не старался казаться ни лучше, ни умнее, он был сам собой. Нет, он был перед ней открытым, он никогда еще таким не был. И без вечной своей насмешечки он красивый, как принц, притворившийся шутом - он с ней такой, каким наверно, он был ребенком. За что он полюбил ее, за что ей так повезло?
И теперь все пропало, все… он больше и смотреть на нее не захочет. Он тоже умеет считать! И не надо было дергаться, да еще рукоприкладство это! …. Ух, папа, удружил своим воспитанием! Кинулась драться, а потом сбежала как последняя трусиха. Сдачи не надо! А не струсила бы, осталась с ним… и пусть бы хватал, целовал и доказывал. Он ведь не стал оправдываться. Вампирище…  бессовестный. Она же тут всю ночь мучается от жара, до спазма, до боли, но хочет только одного - скорее его увидеть. Простила? Нет!
Прощение – удел смиренных. Ни за что!
Рассвет стекал соком алых ягод по хрусталю простого оконного стекла, а старенькая подсиненная мамой тюль загоралась алмазами. Ее спальня принцессы-фарисейки играла с рассветом. Нет, этот алый рассвет играл с ней, лицемерной праведницей, поддельной золушкой… она поняла, все поняла.
Поняла, почему не может его простить, и слезы просохли от тепла, смеха и горячего стыда. Слезы высохли, а горечи осталось совсем немножко. Ровно столько, сколько нужно для поцелуя. 
Она сходит с ума всего лишь оттого, что он легко, так легко ее отпустил.
Нет, это…

Байрона правдив рассказ,
Нет пути назад.
Церковь за углом пуста,
Луч кровавый ал,
Горек нежности оскал.
Если б Байрон знал...

Да, его любили женщины. Почему…  а черт их знает. У них же пунктик – бросает первый? значит, уверен. Уверенность та же сила. Любили, страдали, вежливо брошенные. Тихо-тихо, невзначай, и придраться им, бедняжкам, было не к чему: не обещал, не говорил и не позволял приблизиться. Только простые ритмы. Играем гаммы.
Те, ненужные, за редкими исключениями - уходили тихо. А она врезала от души. Горячо, не испугалась.
И сказала – разочарована, презирает, с нее хватит мерзости, и она никогда больше не увидит в нем мужчину – он сотрудник. Она не кукла, чтобы позволять собой играть и передавать друг другу по взаимной договоренности. И только при условии сохранения святой мужской дружбы и доверия, которые намного более важны, чем она.
И с чего он теперь решил, что имеет право строить из себя арлекина, брошенного негодяйкой Коломбиной? милого обиженного арлекина - сияя отраженным солнышком. Умного и несчастного. Подлец тоже может быть умным. И несчастным тоже может, но при этом остается подлецом, суть его такая, и живет он так. И нечего накручивать выдуманное на простое.
А он точно подлец?
Или все ж таки ищущий да ни черта не обретающий, и в целом вполне симпатичный средне-статический сингл? Сурово и честно, раз за разом отправлял растерявшуюся девчонку саму ставить точки над е - ну и что? Да что здесь такого, это же так благородно было - ставить душевное выше телесного, а дружбу мужскую воздымать хоругвью, что в разы святее Катькиного грешного тела!
Да, намучалась Катюшка, так и он же тоже переживал. А временами – даже страдал и мучился. Заперся, курил и пил, бросал и начинал заново – просто жизнь кому-то спас. Герой. 
А может, ты всего лишь выгадывал, герой: как рыбку съесть и…  что там пело в доминанту. Какие обертоны трепетали? Подсознание: океан под зеркалом сознания. Что ты играл себе сам, паяц, пока тобой играли другие? Что ты играл, и кем играл, прячась в очарование плохого мальчика…
Кого насмешить пытался…
Сохранить дружбу, уведя женщину друга?  если такое возможно – значит, это не была женщина. Или это не была дружба, а так, общенье по интересам. Определенным интересам – выпить, поиграть в игры разные, парные или коллективные. Игр ведь очень много. 
Вишневый рассветный луч кольнул остро и заставил зажмуриться. Утреннее окно засмеялось – чего, орел, прищурился? …  дурень. Зачем отпустил женщину. Когда так бьют, это ж серьезно.
Растерялся просто – улыбался он лучу, и оправдывался перед разгорающимся рассветом. Перед ягодным соком на стекле. Растерялся!  Ошибся, ошибся ты – насмешливо звенел рассвет, соглашаясь. Пел, разгораясь на оконном стекле - ошибся. Ты совсем ее не знаешь. Все ее нотки и оттенки…
Удивите вы друг дружку еще, и не раз удивите. Ошибся.
Ошибся раз, а потом еще раз…  эх, раз, да еще раз, да…
Еще много-много раз…
Он отошел от загоревшегося алым окна, все еще улыбаясь. Она не простила? Ничего, утро только начинается. И что такое ошибки…
Вот сколько потребуется, столько и будут ошибаться. Без труда не вытащишь и рыбку… да. А беглость пальцев и чувство ритма сразу не даются. Пусть спит революционерка, все равно никуда от него не денется. Она смотрела на него, как с баррикады, и пылала праведным гневом, а губы ее уже припухли от его поцелуев. Мало, надо было не слушать ее, а доказывать свою правоту дальше, в этой постели. Или извиняться. Да, нормальный вариант – это просить прощения, а потом доказывать. А потом опять просить, и брать, не дожидаясь согласия. Дожить бы еще до утра… в этой весенней свистопляске. Горячо от одних мыслей. О ней. Пусть спит спокойно.
Ошибся он не вчера, а давно, с первой же нотой своего номера липового фокусника. Нет, он не просто ошибся, он еще и струсил, не желая признавать правду – что попал в переплет, и выхода из этого пата без жертв не будет. Иногда нельзя получить все сразу, нельзя. А иногда невозможно сохранить все то, что тебе жизненно необходимо. И ничего, все как-то выживают.
Она ушла от него вчера, все потеряв. И не испугалась. Маленькая девочка оказалась смелее и честнее его. Честней, несмотря на все свои поломанные расчеты.

Утро.
Жданов был у себя в кабинете. На час раньше. И не удивился почему-то, увидев его. Казался старше и строже, и даже, казалось, похудел за одну ночь. Скулы стали острее, а глаза светлее. Нет, это игра света. Отблески. Это просто рассветный луч в окно, луч сквозь облака.
Он вошел в кабинет и закрыл за собой дверь.
— Андрей, поговорить надо.
— Говори, Ром. О чем?
— О Кате.
Жданов не удивился.
— Знаешь же, что мы с Катей расстались. А если проще, она меня бросила. Кинула меня Катенька. Катя – меня. Вот же парадокс какой, а…
— Не парадокс, Андрей. Закономерность, похоже. Ошибочная закономерность.
И во рту пересохло окончательно. Слова пропали, мысли дергались, как трусливые зайцы. Андрей смотрел задумчиво, и глаза его яснели, а кривоватая улыбка стерлась, оставив серьезное:
—Ты.
Друг смотрел и понимал. Говорить ничего больше было не нужно, да он бы и не смог.
— Вот оно что…
Жданов смотрел, машинально нажав отбой зазвонившему телефону. Смотрел, и из глаз уходило тепло. Просто смотрел, расслабившись и чуть склонив голову, и заговорил тоже спокойно. И вдумчиво, и даже дружелюбно. Вот эта доброжелательность оказалась хуже всего. Драться бы полез, морду бить - ладно. Нормально. Но только не это мертвое спокойствие финала.
— Что называется, у себя под носом ничего не видел. Далекие горизонты ослепили, видать. Что ж, наука на всю жизнь.
Непонятные секунды длилось молчание, горы, океаны молчания. И опять заговорил Андрей.
— Слушай, а ты ведь не просто так с Катей дружбу захороводил. И не помочь хотел, и не ситуацию ты контролировал, как меня убеждал. Ты сам втихую клинья к Катюшке бил, да, Ром?
Да.
— Понимаю. И если б не я с Катей был, а другой -  ты чикаться б не стал, а пошел напролом. Я тебе помешал, да?
Он молчал, но Андрею и не надо было его ответов. Андрей и сам все знал, и понимал больше, чем было сказано.
— Помешал, знаю. И если б только тебе, я плевал бы. Я же, выходит, и Кате помешал. Думал, что она со мной, и мучается только из-за Киры и родителей. Воображал, что я ей нужен, а был для нее цепью. С гирей. Самодовольная такая гиря, маслянистая, черная – узнаешь? Это я.
Больно было так, что не хотелось дышать. А Андрюха еще подумал и тихо добил.
— А ты, Ром, все знал. Про нас обоих. И не ушел, и не сознался. Ты ждал?
Крыть было нечем.

… Мой идеальный друг. Кристальный, верный. Преданный. Кто из нас предан – ты, я? Оба?

… Ну что ты, предательство – оно где-то в стороне, у других. Мы о таком вообще понятия не имеем.

... А Катюшке спасибо, выручила, по гроб жизни благодарен. Из такой ямы помогла вылезти, фирму сохранить. Вот к кому-кому, а к Катеньке одна благодарность, и навязываться да нервы мотать своей ревностью после всего – это последним мерзавцем надо быть. Дело-то житейское – любила, разлюбила. Разлюбила? Значит - не ее вина, а его. И счастье еще, что не узнала Катюшка, с чего он начал с ней свой уродский менуэт… метрически аналогичный маршу. Штурм унд дранг, Андрей Палыч.
Все справедливо, все… и нечего строить из себя обиженного. Уйдет Катенька с лучшими рекомендациями, и все у нее будет замечательно.
Без него.
А Жданов… да не пропадет Жданов, не на того напали.
И достаточно тянуть паузу.
Жданов надел пальто и ответил вежливо. Спокойный. Выдержанный и повзрослевший на десяток лет:

— Мне подумать надо. Сейчас, прости, я не в состоянии. Уйди с дороги. Ром, уйди с дороги.
—Ты куда, Андрей? — Тупо спросил он, уже не имея права советовать, шутить, да и спрашивать тоже. Просто не смог промолчать.
— Куда. — Странно весело хмыкнул Жданов. — На кудыкину гору. Дела есть, а ты что думал.
И ответил на незаданный вопрос.
— Тебя спросить забыл. Думаешь, глупости попер творить, горе заливать и куролесить.  Не дождетесь. С мной мое дело, моя жизнь. А тебя, похоже, в этой жизни больше нет.

Нет друга, нет любимой.
А у него?
Да тоже отличный вариант – друг им предан, а любимая врезала по морде за все хорошее и убежала. Все отлично.
Жданов еще раз проглядел документы, щелкнул замочком дипломата. Готов, собран и целеустремлен. И еще сказал, не глядя на бывшего лучшего друга: — Переживу. А тебе удачи желаю. Тебе понадобится.
— Я уйду, Андрей. Раз ты уверен, что простить не сможешь, я уйду из твоей жизни.
— Да как хочешь.
И пошел на выход, уже не видя его, выбросив из себя, из своей жизни и будущего. И оставалось только тихо уступить Жданову дорогу.
И все же он не уступил. Остановил Андрея, чтобы попытаться сказать ему… не оправдаться, это было бы бессмысленно – оправдываться. Просто сказать, объяснить, не расставаться в молчании. Если выхода нет и приходиться расставаться, то нужно попытаться сказать – ведь одно слово может изменить все. Или остаться в памяти навсегда – струной грусти, совести, былого. Попытаться сказать – потому что больше такой возможности у тебя не будет.
Нету выхода и не было его.
Так и пришлось сказать – с самого начала облизывался на Катьку сам, да струсил. Неловко как-то было, особенно после того как сам толкал тебя к ней. Неважно, что ты того же хотел, это уже другая тема. Почему отступил, когда еще не поздно было – да думал, обойдется как-нибудь, рассосется само. Ерунда же, всего лишь женщина очередная, да еще и странная такая – не поймут ведь, засмеют. Да, на чужое мнение ему плевать, он никогда на других не оглядывался. Не в том дело было. И рассуждал всегда по трезвому, без соплей – и насчет нее тоже.  Вот и рассудил: да стоит ли поступаться моральным кодексом, дружбу пятнать – ведь эта трещинка из тех, что не зарастают никогда.  Да мелочи жизни – уговаривал себя - привыкнется-отвыкнется. Отвлечься надо и все – все будет как раньше.
А теперь…

А что теперь, ерунда – заживет. Капля крови или несколько – разницы никакой. Когда вот так теряешь все, становится легко. Перо в одно место - и взлетишь.
Андрей уехал по своим делам, а ему надо свои здесь заканчивать. И тоже уходить.
Он и пошел, для начала по коридору. Опять этот же коридор? Порой удивляет, до чего же все тональные события твоей жизни бывают привязаны к какому-то определенному месту, совершенно будничному месту… он опять шел по знакомому коридору, где ходил до этого тысячи раз. Шел довольный, светящийся разрешением мучительной субдоминанты, долгой и тягучей.
Тоника. Новое дыхание. Счастье идиота. Будь что будет – это музыка.

Он почувствовал ее, еще не увидев, и остановился подождать за поворотом коридора. Считал весеннее стаккато ее каблучков, и испуганно спросил ее, вздрогнувшую при виде него, не дожидаясь ее первого слова: — Бить будешь?
Рассвет продолжался, невидимый – алый и серебристый, струнный, странный. И было легко, так легко, как будто это был первый и лучший рассвет в его жизни.
Она замерла стрункой, и не видно было, как дышала. Поняла. И смотрела на него большущими глазами - и что, сейчас будет продолжать? исполнять гордую женщину?
Он протянул ей открытые ладони.

Да. Она гордая и гордой останется. Она не сдастся так легко!
Она очень гордо вошла в круг его рук, и подняла свои, глупые. И ударила его кулачками в грудь. Изо всех сил, что остались от плача и ночного жара.
— Зачем. Как ты мог…
Ее слезы брызнули весенним дождиком. Она смеялась и плакала.
Шаги, знакомые голоса, стук каблуков, и неохотно оторваться друг от друга, чтобы отойти на приличное расстояние – нужно. Каблуки и утренние разговоры стихли, не дойдя до них, и мысли удивленно запорхали в воздухе, запели тихонько – а чего это смеется так странно Малиновский, а Катя… она плачет, что ли? щеки в капельках и ее тихий удивленный смех – Катька всегда так смеется, будто колокольчики звенят. И он смеется, чуть растерянно, совершенно не похожий на себя. И их смех – одинаковый какой-то, и удивленный у обоих, как будто они не верят в то, что им можно, разрешено вот так смеяться рядом.
— Как ты мог…  отпустить меня?
Девушки переглянулись, задумались, посмотрели еще разок… и решили, что лучше всего сейчас деликатно удалиться, а еще лучше, чтобы их при этом не заметили. Эти странные двое… да, тихонько пятясь, сдать назад, и неслышно прикрыть за собой двери…
Чтобы обсудить все эти странные заморочки без посторонних, да побыстрее!
Двое стояли друг напротив друга и неуверенно смеялись, а женщина еще и плакала. Колокольчики звенели в воздухе, но возможно, это были удивленные отзвуки смеха.
Тени тишины, оттенки сыгранных мелодий - когда слова больше не нужны.

0

8

… … … … … … …
Здесь тактовая черта – двойная; тонкая первая и вторая, очень черная, очень жирная – рядом с первой. Но это, увы, еще не конец.

Бритва тонкая нежна,
Пули сладок свист.
Ветра стон, горячка сна,
Пьяный органист,
Трубы медные, экстаз,
Вальса сладкий яд…
Байрона правдив рассказ -
Нет пути назад.
Церковь за углом пуста,
Луч кровавый ал.
Горек нежности оскал.
Если б Байрон знал...

Завершилась третья часть цветной фуги в a-moll – алое и белое, горячее и яркое, хотя, если по правде, то классики-синопсисты видят a-moll холодноватым: если роза - то вмерзшая в белый снег, а если кровь, то всего лишь капелька. Но в жанре псевдоготического постромантизма кровищи можно было бы и побольше, да, Катя? Ведь тебя так сильно обидели…
И нужно быть по меньшей мере инопланетянином, чтобы смеяться над этим.
Юлиана?

Пауза в кабинете президента.

… Нет, быть инопланетянином вовсе не преступление. Главное, чтобы тут не поняли - кто ты есть. И никаких обид, вас вполне можно понять, ведь ваша ксенофобия спасительна - это ваша защитная реакция от чужого. Защитная реакция, питаемая страхом. Мы начеку, ты только расслабься, чужой, только приоткройся… 
И тебя растерзают раньше, чем задумаются, что же на самом деле ими движет.
Из-за чего так переживать-то было, Катенька…
Из-за чего так мучиться…
… И правда, не из-за чего.
Романтические глупости, жизнь в несуществующих идеалах. Живые люди несовершенны, и поэтому они живые, нет? Ты все понимаешь, и все же ты в отчаянии.
Катя уже была в объятиях, и тихонько плакала в легких, прохладных, баюкающих ее руках. И на подоконнике им обеим было вполне удобно, и так хорошо было сидеть рядышком, и плакать в тонких поющих руках, и слышать не слова, а мелодию – грустную, насмешливую… атональную. Чужой строй кажется поначалу диссонансным, но он всего лишь непривычен тебе. Когда ты вслушиваешься, то начинаешь понимать – все диссонансы исчезают, как только твой слух оказывается способным воспринять следующую музыкальную систему. Но сначала тебе придется прозвучать в твоей заданной, пройти ее до последнего интервала и звуковой серии – и будут в ней не только радость и надежда. В этой музыке сменят друг друга и разрешатся твоя неуверенность, страх, боль, отчаянье… 
… Кто поймет твое отчаяние умной девочки, мечтавшей о любви. Образование и амбиции не обязательно лишают потребности в любви, и уж точно не защитят от боли и отчаяния, ты ведь и сама уже догадалась. Отчаянье – оно приходит к тебе неизбежное, как модуляция, и окончательное, как утрата. Потеря последнего тепла. Кто оценит обман, страшней которого ты не знала – крушение последней, единственной мечты. Взгляд в пропасть. В тьму, куда придется падать.
Обвал, облом, падение, насмешка твоих последних иллюзий, насмешка над самой собой - твой соловей закаркал вороном. Отыграл и улыбнулся тебе, гордый своими перьями, фирменным смычком и стойкостью павлиньей расцветки…
Кто поймет…  возможно, смог бы понять тот, кто хоть раз в своей жизни ужаснулся брачной сорочке корсиканской невесты. Одеянию с рукавами, сжимающими запястья, и тугим воротником под горлышко. Эта сорочка сшита из полотна, стоящего не хуже добротной парусины, и такого же жесткого. Белого и чистого. И вот их первая брачная ночь, и скромница-невеста, которую новоиспеченный муж имеет право и должен сделать женой - она стоит перед ним с опущенными глазами в футляре из этой белой парусины, и голого тела в полумраке запертой спальни - всего лишь ее лицо, кисти рук да небольшой вырезанный круг, вырезанный в парусине там, где сходятся ее бедра. Что он подумал и что мог он сделать, увидев этот символ чистоты и невинности… возможно, только пробормотать вслух или про себя – вот это да… гнусней разврата не видал я ни в одном портовом борделе… 
Кто же написал это…
Конечно, ты знаешь. Ты прекрасно образованна.
… Знаю...
Катя уверенно назвала имя писателя. Она его читала, правда, в переводе. Она очень много прочла настоящих книг в своей жизни, и не остановилась еще, о нет! Всю сокровищницу мировой литературы Катя постановила себе прочесть, и с удовольствием осуществляла свои планы. Но лишь на трех языках она наслаждалась чтением и задыхалась от силы мыслей, сыгранных словами, сыгранных совершенно, живо и свободно. Пока только на трех языках, но у нее, как она помнила - были планы.
— При чем тут твоя музыка! Ни при чем, прекрати морочить мне голову!
— Нет? Нет…
Листы с линейками, флажками и черным драже нот не возникли из воздуха, они были здесь всегда. Просто Катя их не замечала. Они были и чистыми листами, и другими документами одновременно и…  они и были фугой.
— Взгляни, на твоей и его партитурах был указан темп. Слишком быстрый, да!
Престо.
Катя взглянула и застыла с открытым ртом… невозможно, немыслимо, абсурдно…  фол постмодернизма, симфонический оркестр исполняет «одесский кичман», «мурка, ты мой муреночек» – выводит колоратурное сопрано…
— Зачем ты это… Юля…
Та, что отзывалась на это имя, смотрела на Катю, и в ее глазах не было ни единой нотки раскаяния. Одно лишь веселое ехидство. Катя молча кусала губы, окончательно приходя в себя.
— Я пошутила! Прости. — нагло добавила та, что все меньше напоминала Юлиану Виноградову. И озорно добавила: — Тебе не понравилась игра? Или наоборот, слишком понравилась твоя партия? Что, испугалась?
… Хорошо, тогда давай переиграем. Хочешь?
Я могу растянуть тебя в длительности целых нот и проиграть в классике, сначала в до мажоре, затем сделать модуляцию в параллельный минор, но не оставлю тебя тоникой. Пока ты жива, ни одна модуляция не станет бесповоротной. Я переведу твою тему снова в мажорную тональность. Я сделаю это с тобой долго, ласково, и очень постепенно – не спеша…   ведь мелодию нужно прочувствовать, как женщину…  или мужчину, но это лишь эвфемизм. Не смеши меня….  Да, аллегро – аллегретто… модерато, анданте и наконец пьяно, пьяно… адажио.
… И ты поверишь. Для вас ведь темп – главное, поскольку вы существа временные, а ваш пульс и дыхание, да и все ваши циклы – всего лишь ритмы. Задать верный темп – я могла бы сделать это сразу… но ведь тебе понравилось? очень понравилось, ты не умеешь обманывать…
Так ты хочешь? Я сыграю заново. На тебе, конечно, ведь ты мой инструмент, мой голос и моя фуга. Медленно отыграю в нужном темпе, и сделаю все необходимые модуляции, я проведу тебя по параллельным тональностям и верну в основную – но другой! Ты и не заметишь, как в тебе изменится – все.
Все дело в темпе, Катрин! Темп! Послушай вальс скал длительностью в тысячелетия, прослушай его за четыре минуты, и ты будешь поражена красотой и силой танца. А может быть, ты даже узнаешь эту музыку, и назовешь имя композитора! Но это пели скалы – пели много тысяч лет, пока сминалась земная кора и расходились материки, чтобы вновь сойтись. Сблизиться и обняться в кружении, лишь только вулканы выбросят огонь, и океаны успокоятся. Океаны, они ведь не высыхают никогда, знаешь?
Темпо! Послушай мессу в семикратном ускорении и тебя вывернет от гадости ведьминского шабаша.
Темп и ритм! До чего ж торжественным и благородным может стать номер из порно-кабаре! Всего лишь растянуть его во времени, подать по тактам, в каждом из которых – надежду сменит эмоция, эмоцию – болевой порог, и к концу такта все придет к завершению и все действующие лица так или иначе придут в объятия друг друга. И захочется вздохнуть в умилении – ах, как мило, нет - ну до чего же прекрасно, чудно все закончилось! Тернии ссыпались в грязь, звезды сияют. И не надо, не смотри на грязную изнанку зеркала, ведь оно отразило звездный свет – вот и хорошо, вот и славно.
Они ведь действительно где-то существуют, звезды.

Да, ты в конце концов поверишь. Вы все поверите.
И ты примешь все, что я тобой сыграла - дело лишь в длительности, ко всему человек привыкает – сказали мудрые очень мудро, поняв власть длительности. Власть времени. Мы с тобой порепетируем, да? Не бойся, это не больно. Репетиция - это всего лишь повтор, я повторю тебя трижды –резонансом твоих нервов моему трезвучию… я повторю, и ты примешь сказанное и подчинишься власти аккорда. Примешь, всего лишь с сомнением обертонов, крошечным сомнением, которое покажется тебе чудно романтичным, и слегка запретным, а оттого еще слаще – старый трюк.
Ты примешь эту истину трусов, сентиментальное и лживое благозвучие: забудь о гордости и будь счастлива, всего лишь прости. Прости того, кто любит тебя сейчас, в этот миг, рядом с тобой, прости - ведь прошлое мгновение ушло навсегда, а жизнь так коротка. Прости его за прошлое, ведь оно не имеет силы в пространстве вашего нотного стана. Только вперед, ведь все, что ты можешь – это или движение, или смерть. Ты ведь не хочешь умереть?

… Нет. Я иду дальше.
… Твой выбор. Хорошо, тогда… b-moll.

Си бемоль минор, потому что я хочу добавить немного магии. Это не я, это вы так называете. 
Те высшие игры, партии следующих уровней – они отражаются в ваших низших реальностях, как звезды порой отражаются в маслянистой грязи ваших улиц. В зеркалах ваших глаз, затуманенных вечными желаниями. Они отражаются, и вы ощущаете их как фатум. Вы чувствуете их микроскопические чешуйки, ловите на язык, и рождаете свои безумные саги; и при этом думаете, что все эти фантастические миры родились в вашем сознании.
Но на самом деле вы лишь уловили отблеск. Преломили его в своих зеркалах, сломали и изуродовали, и напыщенно принимаете за истину. А некоторые еще и глаголют эту истину.  Истины нет.
… Ты злая, Юля…  но я тебе верю. Я так тебе верю… Дальше!

… Ты никогда не задумывалась о том, что может чувствовать женщина, когда не может выбрать… из двоих? что в ее голове, если она запуталась со своими мужчинами? И запутала их, вот уж это можно сделать запросто, это она сумела легко…  для женщины запутать себя и мужчину отнюдь не проблема. И так ли важно, ей ли заморочили голову, или она заморочила, если в итоге это она бьется в паутине чужой морали и желаний? Терзается в осколках себя, мучая других и мучаясь сама невозможностью разорвать этот круг?
Хотя, если требуется уточнение, то данную фигуру принято называть треугольником. Любить двоих – в этом не может быть любви вообще, да? Если первая ступень аккорда -  диссонансный интервал, из этого следует…
Ты так думаешь?

Достаточно вопросов. Все равно все они не отражают ни капли сути. И не имеют смысла, куколка моя. Говорить словами о музыке – это все равно что танцевать теорию чисел!
Бесконечное пространство игры. Ты моя куколка, любимая куколка, и я ни за что не сделаю тебе больно. Я помогу тебе.
Но кто при этом дергает за мои собственные ниточки – вопрос, ответа на который я не узнаю никогда…
Я точно знаю, что дергает. Кто-то. Ведь если играешь, знай – тобой играют тоже.
А зачем все это…  не спрашивай. Я играю тобой с твоего согласия, но целесообразность игры мною мне понимать не дано.
Как бы там ни было, игра закачивается. Осталась последняя часть, последняя тональность нашей фуги.


Цвет – чернота неба перед рассветом, и немного серебра. И знание – самый первый луч будет алым. Примерно такого оттенка, как вишневый сок на ее смеющихся губах – под грозовым небом.
b-moll
— Я ухожу. Нет, не к нему. Я ухожу от тебя, Андрей.

Она солгала.

Она запуталась.

— Катя, остановись.

Он все-таки наплевал на свою гордость.
И сейчас будет повторять ей все заново, говорить все бесполезные слова, мучить, тянуть и без того звенящие фальшью надрыва струны…
… Не уходи. Мы все исправим, вот увидишь. Я ни в чем тебя не упрекну, только останься. Я сам виноват во всем, и приму от тебя все!

В его голосе нет больше мелодии, только надтреснутый шум. И жалость – к ней. Ведь это она запуталась.

Ее и нужно жалеть, и беречь. Ведь это она мучается.
А чтобы мучиться, нужны силы, а за силу нужно заплатить. Вот она и платила.
Платила светом его глаз. Становились пустыми, выпитые ложью. Не ревностью – в ревности есть своя жестокая гармония, тогда как в пустоте, оставшейся от лжи, возможен только хаос. В ней уже никогда не родится гармония.

Она остановилась, слушая взрыв тишины… и подтверждая ее мысли, поднялась разноголосица. Крепла, росла адом акустики и цвета.
В какофонии лопались тонкие струны и надтреснуто резонировали басовые, мерзко сипели духовые, рояль претенциозно квакал, а скрипки визжали. Вопили, истерически лаясь, срывая голоса…

0

9

Из первой части: «Ты любишь грозу? Или только боишься?»
— Твои тональные истоки! — фыркнула она. Гроза кололась иголочками, сухой гром злил незавершенностью, и себя было очень жалко. Очень-очень. — Да ты с самого начала был нерационален. Ты и нужен-то был только для того, чтобы от тебя отказаться! Ты – импровизация, самая легонькая – лишний блюз! И зачем ты в полифонической музыкальной форме, пусть даже и безумной? Я – классика постмодерна, а не плебейская народная сказка про золушку! 
— Это почему?!  — Возмутился до глубины Старков: — А вот, к примеру, присказка для детишек, не слыхала такую? Катя-Катя, Катюха! Оседлала петуха. Петух заржал, на базар побежал. Чистая народность, Екатерина!

Он любил ее имя. Королевское, царское имя, и еще он любил ее. Когда она позволяла, конечно. Вот и сейчас взъерепенилась. — Чего тебе надо от меня?!!
Он знал ее не первый год. Если точно, то он знал ее пять лет, пять месяцев и одиннадцать дней.
— Перестань изображать сильную женщину. — Ответил как обычно. Как обычный медведь – не цирковой, а обычный, из тайги, лишь слегка обозленный въедливым гнусом. Терпенья что снегу в горных распадках – он выдержит, все равно все будет так, как хочет он.
Дальше все повторялось, повторялось… и как он до сих пор не плюнул на ее заморочки и не уехал? Ведь тянул столичное и свое живое время, оставался в Москве лишь ради нее. Второй месяц терпел ее страдания и обещания. Кадансы ее прерванные. И ни единого разу не выслушав ее патетические фиоритуры, знал, что именно может она выдать на простое предложение – «Катя, едем со мной». И дальше просто и логично, без выкрутасов: «Вот увидишь, все будет здорово. Мать опять о тебе спрашивала, и сказала, чтоб без тебя не возвращался. Я ответил, что и не собирался».
Он знал все, что думала она по этому поводу – взять да и бросить все… всех. И уехать с ним.

…. Ты не понимаешь! Я нужна ему. Нужна.

А она знала, что он мог бы ответить…
… Ты или твое милосердие? С сопереживанием в постель идти – это извращение, милая моя.
Щурился на нее, изображая безмятежную до патологии неревнивость.
А она? она не знала, чего боится больше – что он плюнет наконец на нее и уедет, или…
Что останется.
Потому что пока он рядом, она забывает о том, что такое быть порядочной девушкой.
Она вообще обо всем забывает, как только оказывается рядом с ним. Рядом с его спрашивающим взглядом, медленной улыбкой охотника – пришла все-таки? И ведь пальцем не пошевелит – она сама бросается к нему, цепляется как за спасение, за выход из духоты своих этажей, клеток, синтетических мелодий. Она цепляется за него и не хочет отпускать, каждый раз как в последний. Так нельзя, это неправильно, неправильно! Но…
Пока не попробуешь сама, теория останется для тебя лишь теорией.

Пять месяцев и одиннадцать дней назад
Слепо поднявшись с пола президентского кабинета, она побрела в каморку. Серое, все вокруг было серое, ненужное, потому что ненужной стала жизнь. И если бы не равнодушие и смертельная усталость…  если бы… ничего не хотелось, даже пытаться прекратить это ненужное серое существование, даже думать об этом. Что делают жестоко обманутые женщины, над которыми грязно надругались - выбрасываются из окна?
Глупо.
Да и вряд ли она сумеет открыть это окно, или вообще какое-нибудь окно. У нее просто не хватит на это сил.

На ресепшн был Федя и странно на нее посмотрел, как на привидение. Она – привидение. В лифте она прислонилась к равнодушной стенке и поняла, что хочет домой и лечь. Жить не хочется, а попить и полежать хочется. 
Обморочное состояние догнало ее через сорок минут, на выходе из троллейбуса. Рядом соболезнующе ахнула женщина, но Катя не рухнула на заснеженный асфальт остановки. Она повисла в чьих-то руках. Эти вежливые руки подхватили ее и поставили на ноги. А потом еще придержали за плечо и воротник, и она сказала хрипловатое механическое «спасибо». Без ритма.
— Пушкарева?! Это ты? — беззаботно прилетело откуда-то сверху, странно волнительно – что такое… знакомый?
Ну да. Знакомый голос. Она стояла и думала. Это парень в серой куртке и джинсах пропустил троллейбус, чтобы спросить, Пушкарева она или не Пушкарева. А она тут стоит, набычившись вязаной шапкой в грудь чужой серой куртки. И думает, что ответить.
Да и надо ли уже отвечать… нет, не надо.
Потому что все, что было ей нужно для того, чтобы крыша съехала и больше не вернулась, это – вот это.
Именно это.
— Катя, ты не узнаешь меня? Я Денис. Старков Денис, мы учились с тобой полгода вместе.
Он тормошил ее как куклу, сам веселый как Буратино. 
— Отцепись. — Хрипнула она и хотела повторить погрубее. Как только сможет.
Но он не слушал.
— Да брось, Катя. Столько лет, столько зим. А ты совсем не изменилась.

0


Вы здесь » Архив Фан-арта » dzhemma » Поцелуй на троих